Read the book: «Кто ты, человек?»

Кто ты, человек?

Мы источник веселья – и скорби рудник.

Мы вместилище скверны – и чистый родник.

Человек, словно в зеркале мир – многолик.

Он ничтожен – и он же безмерно велик!

Омар Хайям

Командировка

– Да, хорошо. Я обещаю… А вы точно дадите четыре полных комплекта? Нет, сможет приехать только на неделю. И так все майские потеряли… Ну десять дней, дольше никак, он мне самому тут нужон … Да понял, я, по-онял. Горшков не обманет. Тогда будет вам спец, он и заберет… Да, точно будет… Да говорю вам: лучший мой инженер-механик!

– Да твою ж дивизию! – председатель со злостью швырнул эбонитовую трубку, аппарат звякнул напоследок, и Горшков отвернулся к окну. На шум приоткрылась дверь кабинета, секретарша робко заглянула в щель, ожидая указаний. Горшков резко махнул рукой вниз – дверь тут же затворилась.

Анатолий Сахаров заерзал на потертом венском стуле. «А, вот зачем вызывал. В командировку пошлет» – догадался он.

Председатель колхоза нервно выхаживал по кабинету.

– Короче, Толя, тебе в Ярославль поехать придется. Там у них машинно-тракторная на запуске, проблемы на автозаводе с новыми гусеничными тягачами. Вообще вопросов тьма тьмущая, понимаете ли… Совнархоз требует отрядить лучшего спеца с «места», так сказать, на неделю-другую. Ну ты и сам все слышал.

Горшков остановился у окна, два раза постучал ку́ркой¹ папиросы о подоконник. Со стены неулыбчивый портрет Хрущева с родинкой на щеке буравил спину и словно требовал: «смотри у меня, председатель, не подведи!» Вдруг родинка зашевелилась, со щеки вождя на председательский стол спикировала муха. Родинка на портрете осталась. Горшков закурил.

– Да едрить их в качель. Нет, Толя, как будто эт я придумал садить кукурузу заместо ржи. А то, что я второй год прошу в области хоть какие-то запчасти для техники, и что теперь с такой зимой под угрозой план по зерновым – разбирайся как хошь. Пишу, звоню, езжу, выпрашиваю, а область в ответ требует послать еще и специалиста в Ярославль…

Анатолий открыл было рот, но Горшков, повысив голос, продолжил:

– Однако запчасти тогда у нас будут даже раньше, чем у соседей. Поедешь, – отрезал. – Привезешь самолично, все под твою роспись выдадут! И никаких гвоздей. Ну, что хотел сказать-то?

– Я это самое, поеду, конечно. Не волнуйтесь, Михал Васильч. Все сделаю… А можно через Москву? – выпалил давно заготовленную просьбу Анатолий.

– Чего «через Москву»? – резко повернулся Горшков.

– Ну мне бы день-другой в Москве… Это самое… Лекция там в обществе «Знание» как раз вроде по субботам. Приглашения который год шлют, а я все никак в отпуск не уйду. Дай пару дней, Васильч, а-а? – попросил Сахаров.

– Да растудыть твою через коромысло! Торговаться вздумал, Анатолий, а-а..?! – передразнивая Толю, Горшков скривил рот. – Ну что будешь делать – и ты туда же. Москва – значится время терять да кругаля давать в Ярославль через столицу. Здо-орово придумал.

Из мутного графина председатель налил в стакан остатки кипяченой воды – уже с осадком – выпив залпом, чуть успокоился. Тыльной стороной ладони обтер уголки рта.

– Я быстро, тем более на выходные же приходится. Заодно в Ярославле им и лекцию по механике могу прочитать, – не унимался Сахаров, – наладим же связь. Запчасти сам привезу. А? Не подведу, Васильч!

– Наш пострел везде поспел? – примирительно откликнулся Горшков. Пустил сизый клуб дыма в открытую свежевыкрашенную фортку. Закашлялся… – Черт с тобой. За свой счет в Москву – даю два дня. Как хошь, но чтоб в понедельник восемнадцатого был у них на автозаводе как штык. Все там порешаешь, запчасти заберешь и числа двадцать седьмого, ну к двадцать девятому самый край, обратно. Уразумел? Сейчас телеграмму отправим, чтобы встречали. Собирайся. Завтра едешь.

Уже у самого выхода из кабинета Горшков окликнул Анатолия:

– Да, Толь, ты в Москве поезжай в общежитие обувной фабрики Капранова, что на Пресне. Скажешь, от меня, всего на ночку.

Анатолий, улыбаясь, бодро вышел из кабинета. Радостный, даже приобнял оторопевшую от неожиданности, секретаршу. Прижимая к себе охапку картонных папок, Зинаида пробурчала в сторону:

– То телефонами стучат, руками машут да цыкают, то обниматься лезут, как на праздниках. Не поймешь это начальство малохольное.

Майский вечер никак не отпускал с горизонта рыжее солнышко. На душе было легко, как-то празднично. Сахаров достал из шкафа выходную сорочку, поставил греться на электроплитку чугунный утюг. Он открепил от стены пришлепнутые кнопками приглашения на лекции общества «Знание». По книжке мероприятий на 1959 год сверил даты их проведения и довольный полез на чердак за старым отцовским чемоданом.

Толя Сахаров

Так уж вышло, что его, детдомовца без роду и племени, усыновил ныне покойный Петр Ильич Сахаров. Случилось так: молодой Петя Сахаров и его невеста Настя студентами Нижегородского народного университета приехали по разнарядке на комсомольскую стройку в Ижевск. Однажды заглянули в один из местных детских домов, организованный Советской Властью – вместо ею же закрытого царского Ольгинского приюта. Там Петя увидел кареглазого малыша лет пяти. Он увез мальчика с собой, и Толя навсегда поселился у бездетной четы Сахаровых. Вскоре Настя начала учительствовать в сельской школе, вела и уроки музыки. Она стала для Толи хорошей матерью. Было это в далеком 1922-м году.

Толик хорошо учился, в неполные шестнадцать освоил трактор «Форзон», а уж когда папку назначили директором колхоза – одним из первых вступил в комсомол. Сахаровы не просто пригрели сироту, они полюбили Тольку и смогли стать для него настоящими родителями. Молодые родители привили сыну интерес к книгам и музыке. В семье был патефон, а к нему всего одна, но совершенно замечательная грампластинка – американская, дореволюционная, фирмы Amour Gramophone Record с записью песен в исполнении Федора Шаляпина. Семья любила ее слушать субботними вечерами.

Читал Толя много, жадно и почти без разбору. Школьная библиотека стала его любимым местом. Ее основу составляли книги, вывезенные из старой барской усадьбы инженера Перфильева. В старших классах парень всерьез заинтересовался наукой.

В тридцать пятом году он упросил отца отпустить его учиться и за тысячу верст поехал поступать в Ленинградский Краснознаменный химико-технологический институт. С учебой все поначалу складывалось хорошо… Второй раз Толик лишился родителей в тридцать восьмом, вот из-за этих самых библиотечных – читай «контрреволюционных» – книг. По анонимному доносу виновными определили председателя колхоза и его жену.

Толю Сахарова, как сына врагов народа, моментально отчислили с третьего курса института. Хорошо – не посадили, но только потому, что тот три года домой не приезжал, и еще стране нужны были образованные специалисты. Толя Сахаров, тракторист по первой своей специальности, стал работать в родном колхозе. Потом началась война. Танкист, конечно, а куда же еще.

Вернулся домой только в сорок шестом после тяжелой контузии. С личным как-то не сложилось. Все в жизни стало другим, сломалось что ли, и уже было не до учебы. Хотя временами очень хотелось, но было, как ему казалось, уже слишком поздно. Так Толя и остался в трактористах. Однако выполняя работу механизатора, Анатолий вместо главного инженера фактически руководил работой механиков.

Любовь к книгам и наукам осталась единственной страстью Анатолия Петровича Сахарова. Для взрослых и для детворы вел технические кружки в местном клубе. Даже иногда читал собственные лекции на самые разнообразные темы: от механики до медицины.

Вообще мужиком он слыл хорошим, но чуток, как говорили, «трехнутым» чудаком-Кулибиным. Но чем больше он читал о естественнонаучном, тем сильнее задумывался о совершенно иных вещах. Его начали волновать вопросы, которые в Стране Советов уже давно и однозначно были решены в пользу диалектического материализма. После важных новостей о неизмеримой военной мощи Советской державы² Толя почему-то не чувствовал никакой радости. Скорее наоборот: ему становилось тревожно.

Москва

Поезд из Нижнего прибывал в столицу ранним утром. В эти выходные лекцию «О глубоководных погружениях первых советских батискафов» проводили в знаменитом ДК им. Серафимовича³. До начала много времени. Устроившись в общежитии на Большом Тишинском переулке – до ДК «рукой подать» – Толя решил прогуляться по городу.

Москва встретила его еще цветущими яблонями, а кое-где по дворам цвела и сирень. Отгуляв майские праздники, город с некоторым смущением встречал раннее утро первых послепраздничных выходных. Было тихо, лишь короткий скрежет вагонов, выходящих на линию из трамвайного депо, разрезал тишину Пресненских улочек и переулков. Анатолий с улыбкой вспомнил, как пару недель назад на праздничном концерте семилетний соседский Гришка смешно декламировал «Веревочку» Агнии Барто. Мальчишка очень старался. Читая стишок, он качался из стороны в сторону и после каждых двух строк делал паузу, вытирая ладошкой вечно текущий носик. Продолжал читать Гришка только тогда, когда его раскрасневшаяся от волнения мамка кивала ему из зала…

Весна, весна на улице,

Весенние деньки!

Как птицы, заливаются

Трамвайные звонки.

Шумная, веселая,

Весенняя Москва.

Еще не запыленная,

Зеленая листва…

Ах, эта весенняя Москва! По улице Красная Пресня, от «Мосторга» в сторону зоопарка чинно двигались ряды поливальных машин. В радуге водяной пыли растворялся запах сирени, воздух счастья и свежести раннего утра. Все это казалось Анатолию нереальным, прекрасным сном.

Сначала посетить Зоопарк – мечта с самого детства. Сахаров вспомнил призыв Маяковского: «Пролетарий, пролетарка, приходите в планетарий». Да, конечно, он решил еще по дороге – потом обязательно в планетарий! Это же рядом совсем. Там можно поподробнее расспросить про первую в мире Советскую станцию, недавно пролетевшую мимо Луны!⁴ Эх, не опоздать бы на лекцию.

Анатолий ускорил шаг.

Вопреки ожиданиям, зоопарк не произвел на Сахарова особого впечатления. «Любопытно, не более того». Анатолию невольно вспоминался и Берлинский зоопарк сорок пятого года⁵. Сахаров решил не грустить и через час уже стоял в очереди у билетной кассы планетария. На удивление ждать пришлось не очень долго. Новый проекционный аппарат «Планетарий» притягивал Анатолия как магнит, а после посещения астрономической площадки Толя долго наблюдал за маятником Фуко⁶. В итоге в планетарии Анатолий провел несколько часов, чуть не позабыв о скором начале лекции в ДК. По дороге на лекцию Анатолий думал о том, что маятник Фуко совсем не сложно построить самостоятельно.

«Наша старая водокачка вполне сгодится. И это будет, пожалуй, второй маятник Фуко во всем СССР. Только представить себе – в нашем родном поселке!»

Миновав Тишинский рынок, Анатолий дошел до Дома Культуры им. Серафимовича. Зал был забит буквально до отказа. Ну что тут поделаешь? По билетам общества «Знание», казалось, пришло пол-Москвы. Лекцию Толя слушал, стоя в проходе у самого выхода. Однако было настолько интересно, что Анатолий пожалел лишь о том, что не взял с собой блокнот и карандаш.

На Ярославском вокзале

Суббота пролетела на одном дыхании. Следующим утром Сахаров оказался на Ярославском вокзале. К девяти утра у билетных касс собралась внушительная очередь. Заранее купленные билеты лежали у Толи в нагрудном кармане рубашки. Торопиться было некуда, предстояло лишь узнать о том, как получить по командировочному удостоверению обратные билеты в Ярославле. Для этого все равно пришлось занимать место в самом хвосте очереди. Усевшись на чемодан, Толя не спеша ощипывал скорлупу с вареного яйца, стеснительно убирая ее в боковой карман пиджака.

На привокзальной площади постепенно нарастало оживление. Часть перрона почему-то была оцеплена милицией, и это вызывало любопытство у некоторых граждан. Милиционер не спеша прогуливался у выхода из метро вдоль очереди и далее – по перрону. Павильон «Соки и воды» открывал свою витрину. Граждане, организованно ожидавшие открытия билетных касс, зорко следили за привокзальными часами. Через несколько секунд после того, как большая стрелка прыгнула на цифру двенадцать, окошко со стуком отворилось. Все оживились, очередь подобралась и приосанилась. Закапризничал ребенок, и Сахаров заметил, как симпатичная невысокая девушка пропустила вперед себя семью с малышом. Широкие скулы, уложенные набок волнистым начесом русые волосы, элегантные туфельки на каблучке, юбка в клетку, сине-зеленый блузон. Чемодан в ее руках не казался тяжелым. Они на секунду встретились глазами. Сахаров смутился. В этот момент он жевал, и часть желтка как назло прилипла к верхней губе. Девушка улыбнулась как-то в сторону и почему-то снова пропустила вперед себя пожилую пару. «Ждет кого-то», – подумал Толя.

Утомительно-медленно прошли еще два часа. Сахаров было задремал на лавке в зале ожидания, еще через полчаса из-за громкого объявления он проснулся, решил доесть второе яйцо и купить в дорогу пирожков. По станции объявили: «Внимание-внимание! Поезд №34 Москва – Ярославль – Омск подается на второй путь третьей платформы…» Одновременно донесся редкий перестук подаваемого к перрону состава, потянуло паровозным дымком.

Приятная компания

В 13:30 паровоз стоял под парами. Пассажиры с чемоданами и поклажей в поисках своих мест протискивались друг мимо друга в узком коридоре одиннадцатого вагона.

Толя сидел у окна, на столике лежал последний номер журнала «Наука и жизнь». Хотелось пить. «Не бежать же обратно к павильону», – подумал он, не отрывая взгляда от происходящего за окном. По перрону семенили озабоченные пассажиры и участливые провожающие. Натужно катил телегу с целым ворохом чемоданов носильщик. Вдоль вагонов не спеша, иногда значительно кивая проводникам, прогуливался все тот же милиционер. Строем на посадку размашисто прошагали курсанты морского училища. Целое отделение. Мимо прошел молодой человек – похоже, ровесник Сахарова. В очках, сером джемпере и сером костюме. На голове светлая шляпа с широкими полями. Улыбаясь и высматривая номера вагонов, придерживая под мышкой фотоаппарат, он с усилием тащил два чемодана. Рядом, иногда забегая вперед, перепрыгивая через трещинки на асфальте, – та, из очереди. «Вот и дождалась», – отвлеченно, почти без сожаления подумал Толя. Тут он вспомнил: его никто не ждет, и он сможет выкроить минутку, чтобы зайти в Ярославское областное издательство. Туда Толя отправлял свою рукопись, но получил отказ.

– Здравствуйте, можно? А мы тут… тоже поедем, – на пороге стояла улыбающаяся парочка. Молодой человек в сером костюме без промедления стал укладывать небольшой чемодан под полку.

– Спасибо большое, а то я немного растерялась, в купе вот билеты пришлось брать. В общий и плацкартный все места раскуплены на два месяца вперед!.. Ой, простите, не успела спросить, как вас величать? – девушка дотронулась до рукава своего спутника.

– Стас. Стас Толчинский. Разрешите представиться: корреспондент газеты «Известия», еду в Ярославль по редакционному заданию, – отрапортовал тот, поправляя окончательно съехавший набок фотоаппарат. – Я тут в восьмом вагоне, вероятно…

«Вот тебе и дождалась… чужие они», – подумал Анатолий.

– Проходите, конечно, пожалуйста. А я – Анатолий Петрович Сахаров, можно просто Анатолий.

– Очень приятно. Шура, студентка первого «Меда», еду в Ярославль к своей родненькой тетке на несколько дней. Еще раз спасибо вам, Стас, за помощь.

Девушка потянулась к столику и несколько свежих незабудок упали в стакан, стоявший у самого окна.

– До Ярославля часов десять, так вы заходите, Стас, на чай, поболтаем. А вы не против? – Шура подняла бровки и вопросительно посмотрела на Сахарова.

«Зеленоглазка» – подумал Толя.

– Я? Нет, не против. Только вот еще соседи, вероятно, ожидаются. – Сахаров не успел договорить, вагон качнулся, и в эту самую секунду в проеме, отодвинув Стаса, выросла фигура. Остроносому гражданину немногим более пятидесяти и крепкого телосложения морская форма, безусловно, шла.

– Здравия желаю! Петропавлов я. Замнач по строевой «Рижского мореходного». Мои ребятушки в восьмом вагоне, а меня, по ошибке или по умыслу злому кого из курсантов – надо же! – на восьмое место, но в ваш вагон закинули. Поменяемся, а? Ну, выручайте, славяне… Я тут услышал, вы как раз из восьмого. Молодой человек, а? А то эти оглоеды полпоезда до Ярославля разнесут.

Проводник в шерстяной безрукавке (почему-то поверх кителя) решительно наводил порядок на подотчетной ему территории:

– Това-ри-щи провожающие! Пора, пора уже. А вы проходите, про-хо-ди-те в купе, вы мне тут не создавайте затор и вечный сквозняк. Вам говорю, товарищ моряк. И к вам, гражданин с фотоаппаратом, это относится. Занимайте места. Проходите, милая, проходите в купе. Чай-шмай и прочее печенье – это сколько угодно: и у меня, и в ресторане. А сейчас – по купе. Занимайте места согласно купленным билетам.

– А можно нам поменяться местами? – с хитрым прищуром доставая билеты и по-приятельски обхватив рукой проводника за плечи, спросил моряк.

– Да я тоже, собственно, не против, даже «за», – корреспондент протянул проводнику свой билет.

– Это, товарищи мои дорогие, не положено… – отвечал проводник, высвобождаясь.

Однако билеты взял.

– Ну хорошо, только если без претензий, и – да… сами подойдите к проводнику восьмого вагона, скажите, что я… ну, что Воскобойников Игнатий Федорович из одиннадцатого не против.

Словно опасаясь, что тот передумает, моряк рванул к выходу:

– Спасибо, товарищи дорогие, я разом, то есть мигом. Потом еще заскочу, с меня причитается.

Огромный чемодан Стаса не помещался внизу, решили поднять на верхнюю полку. Даже Анатолий взялся помогать, настолько чемодан оказался тяжелым.

– Господи, да что у вас в нем такое? – спросила Шура.

– В основном книги, целое собрание сочинений везу. Вы удивитесь: почти весь Достоевский, пятнадцать томов. Я в Ярославль уже во второй раз за месяц. Дописывать, так сказать, материал. Вот меня и попросили привезти что-то для души. Я сразу подумал, что Достоевский – в самый раз. Сначала взял только «Карамазовых», потом «Бесов», а уж позже я так рассудил – что собрание сочинений по частям дробить? Я и другую книгу прихватил, смешное дело: люблю разнообразные справочники читать. Вот, «Определитель насекомых» – сотни видов букашек разных, иллюстрированный…

В вагоне-ресторане

Как обустроились, Сахаров отправился в соседний вагон-ресторан «попить минералочки». Он предложил было попутчикам составить ему компанию, но те отказались, сказав, что позже попросят у проводника чай.

Первый посетитель сел за столик и заказал бутылку минеральной воды. За буфетной стойкой стоял худощавый человек небольшого роста и механически протирал стакан белоснежным вафельным полотенцем. В глаза бросилось объявление за его спиной: «Вас обслуживает победитель конкурса работников общепита 1957 г. МПС СССР, тов…» Далее почему-то уверенно зачеркнуто имя Ф.М. Леонтьев и размашисто, с виньетками и цветочками, написано: «Я Левон Лонгурян». Лет тридцати пяти, чернявый, с шапкой смоляных волос – буфетчик больше походил на циркового артиста, а не на сотрудника общепита. Левон принял заказ. Заглянув за угол стойки что-то сказал, и тут же к Сахарову вышел очень большой и очень толстый официант – совсем молодой парень. Во всей его фигуре было что-то разлапистое, таких еще называют «увалень», один из тех людей, огромная природная сила которых поначалу не видна, поскольку никак не сочетается с безобидным, совершенно детским лицом. Сахаров подумал, что если этот детина сядет, то его брюки обязательно разойдутся по шву. Осторожно неся поднос, сжимая его обеими руками, он не слишком дружелюбно смотрел на Анатолия. Неуклюже поставил на столик темно-зеленую бутылку «Нарзана». Неожиданно гигант произнес почти фальцетом:

– Вот, пжлста, минеральная.

Он собирался было уйти, но чернявый за стойкой крикнул:

– Юрка-аа! Рыбальченко-о! Стакан забыл, да!

– Ой, извините, товарищ… – щеки официанта приобрели пунцовый цвет, он тихо добавил: – Спасибо, Левон-джан.

– Мы тут не по смене, не наш это состав, – пробовал оправдаться великан. Теперь он забыл открыть бутылку… Из-за прилавка уже вышел верткий Левон, справился с задачей и налил воды в стакан.

Ситуация была неловкая, и Сахаров, желая показать свое расположение, неуклюже завел беседу. Спросил о том, сколько вагонов в поезде, но ответа не получил.

– А что, много народу бывает у вас, маршрут-то до Ярославля короткий? – еще раз попытался начать беседу Анатолий.

– Больше к в-вечеру… – кряхтя, откликнулся откуда-то из-за стойки Юра.

«Этому здоровяку, должно быть, совсем неудобно работать в тесном вагоне… Не то, что его худощавому напарнику…» – подумал Толя и почему-то вспомнил о попутчице.

«Вот Шура – она такая стройная…»

– Да, народу много в поезде. Мне билеты от организации покупали и то… Там до девятого вагона все плацкарты и общие забиты под завязку. Пришлось взять место в купе, в одиннадцатый вагон. Одно хорошо – с попутчиками повезло.

Юркина голова вдруг вынырнула из-под прилавка. Левон аккуратно положил полотенце на край стола.

– А-а… Вы, уважаемый, командированный, значит, да?

– Вроде того. Ну, не совсем. И в краткосрочный отпуск, и в командировку – считайте, все разом.

– Ну тогда, – Левон повернулся, чуть потянувшись, достал с полки бутылку, – это имэнно то, что нам нужно.

С лукавым прищуром победитель конкурса работников общепита сообщил:

– Это, дорогой, лучший в подлунном мире коньяк… Ар-мян-ский! Ну… чуть-чуть?..

– Дорогой?

– Ара, нет, уважаемый. Это вы – дорогой, а коньяк этот – он просто лу-чший!

Левон собрал пальцы в щепоть и послал воздушный поцелуй полке, на которой, играя янтарными отсветами в солнечных лучах, красовались еще три бутылки.

– Э, Толя-джан, от меня, да! Несколько капель. На пробу… Да?

Толя вежливо, но решительно отказался. Пошутил, сказав, что его работа подразумевает «ясный ум и твердую руку». Тем более что ему только до Ярославля, хотя поезд, кажется, далее проследует «аж до самого Омска»… Анатолий поинтересовался, едут ли Левон и Юрий до конечной станции или их смена тоже только до Ярославля?

Сахаров, казалось, окончательно разговорил обоих собеседников, и они сами начали расспрашивать Анатолия о его работе, о поездке. Юра утверждал, что Ярославль, конечно, замечательный город, но Омск – жемчужина Сибири. А был ли когда Толя в Омске? Потом разговор опять вернулся к коньяку. И Толя отказался теперь от «рюмочки за встречу». Левон понимающе с важным видом сообщил, что и он любит коньяк, но «истинной, платонической любовью, как произведение искусства». Не то, что его пьющий дядька, которого по странному стечению обстоятельств тоже зовут Платон. Но главное, что Левон не употребляет еще и потому, что с юности увлекается мотоциклами. Как и Анатолий, он тоже любит технику, неплохо в ней разбирается. «Может на спор с Толей-джаном с закрытыми глазами собрать и разобрать движок любого немецкого мотоцикла»

Ребята оказались общительные и веселые. Поговорив о технике, они задавали Анатолию еще много других вопросов, которые Сахаров никак не ожидал услышать от обычных официантов вагона-ресторана. Толя успел рассказать им и о долгожданном путешествии в Москву, и о командировке в Ярославль. Так прошло более получаса, и Анатолий, заказав бутылку Дюшеса, попросил принести ее в третье купе одиннадцатого вагона часа через два. Возвращаясь к себе, он неожиданно понял, почему захотел угостить Шуру лимонадом.

Осенью 1957-го

Протарахтел, гремя пустыми молочными бидонами, «студебеккер», прошла почтальонша. Соседская корова Горка почему-то остановилась у забора. Горка положила голову поверх забора, засунув влажную морду в промежуток между обломанных досок, и продолжила жевать. Часть старого забора закачалась в такт.

– Ну, пошла, дуреха! Сейчас повалишь все! Пошла! – Анатолий махнул рукой.

Воскресное сентябрьское утро, слышно, как по дворам собирается народ, переговариваются о своем. С крыльца видать вдалеке блестящий изгиб Волги. Многие отправятся на пристань – сегодня приходит пароход. Сахаров тоже пойдёт: на пароходе привезут и заказанные книги и журналы.

Почтальонша прошелестела назад, еле кивнула из-под платка. «Вот и месяц, как за сорок, кажись так и помру бобылем», – подумал Толя.

В этот солнечный денек в самом начале осени 1957 года уже битый час Сахаров сидит на скрипучих ступеньках крыльца. В старой школьной тетрадке в клеточку что-то старательно выводит химическим карандашом. Ого! Да там… Ну-ка, посмотрим.

«Жизнь – это чудная короткая тропинка где-то посередине пространства космической бездны… Однако сегодня мы поговорим о более приземленном, но не менее значимом для любого советского (зачеркнуто) человека…»

Неторопливо продолжалось сентябрьское воскресенье. Деревенские мужики с утра были уже навеселе. Нет у Сахарова этой беды, почти не употреблял «беленькую», даже и ни капли вот уже целый месяц: ни в праздники, ни в будни.

С шести утра к трактору, а вечером – занятия кружка или сразу домой… к книгам. Так шел год за годом. И в этот самый день, глядя в небо на собирающийся журавлиный клин, Сахаров осознал, что хочет и может, и обязательно напишет свой первый рассказ. Это будет пусть маленький, но правдивый рассказ о том, «что есть жизнь». Хотел он только написать так, чтобы получилось не сладковато-тягостно, как писали во всех известных ему журналах.

Ботинки на босу ногу. Горячий чайник на ступеньках крыльца. Да, вот таким светлым, прозрачным и теплым выдалось это сентябрьское воскресное утро. Механик колхоза «20 лет Октября» Анатолий Сахаров, сидя на ступеньках своей хибары, накинув на майку старый пиджак с дырками от медалей, писал свой первый в жизни рассказ.

«Наша жизнь в любое ее мгновение, в любом месте нашего проживания – не важно, город ли это или малая деревенька, скит отшельника или дворец хана – всегда много сложнее, чем это кажется. Жизнь – отнюдь не только то, что происходит с самим человеком. Главное всегда вокруг человека и происходит с его осознанным или невольным участием или, что особенно всем нравится, под его влиянием. А уж как мы воспринимаем происходящее – ничего в реальности и не меняет. Замечательно, что изначально почти всегда есть выбор. Жизнь или смерть, борьба или дружба, жертвенность или равнодушие. В чем затруднение? Кто ты, человек? Нас окружает сложный, тонкий мир, который мы разучились замечать или считаем малозначимым. Мы видим только самые огромные конструкции. Мы разучились хотеть напрягать зрение, рассматривать детали, ведь гораздо легче обозревать общую картину. Люди – особенная, но лишь крохотная часть чего-то (зачеркнуто дважды) безмерно более важного».

Толя подумал и, послюнявив карандаш, еще раз уверенно зачеркнул это самое «чего-то». Не любил он эти прозрачные намеки на религию. Так уж был воспитан. Хотя…

«Человек с большим удовольствием заслонил своим «Я» все вокруг, но заслонил только в собственном сознании. Такое пренебрежение приводит к фатальному упрощению понимания того, что называется «мирозданием». Огрубевший взгляд стирает краски, убивает смысл и целостность отведенного нам отрезка пути, но никак не делает великое ничтожным».

На мгновение Толя задумался, машинально сковырнул башмаком камень, давно лежащий у самого порога. Под камнем оказалась пара жирных червей: они завертелись, пытаясь уползти. Глядя на них, Толя машинально отхлебнул кипяток, подвинул камень обратно и попытался закончить мысль.

«Нам словно отшибло память. Мы будто ослепли. Так почти все мы и живем – величайшие божьи (зачеркнуто) создания матери-природы, но составляющие собой часть почему-то совершенно жалкого человечества. Мой небольшой рассказ о простом человеке, который один раз смог увидеть наш удивительный мир другими глазами».

Толя перечитал последний абзац. Попытался критически оценить свои высокопарно-наивные рассуждения, и… ему стало не по себе. «За такое могут и привлечь», – подумал новоиспеченный философ и литератор.

– Ай, Толя, а? Дома ты. Что сидишь-то так? – у калитки переминался с ноги на ногу Андреич. Седой, как лунь, хромой мужичонка лет пятидесяти в кургузом пиджачке что-то бережно держал под мышкой.

– Того-этого, а я на пристань. Пароход приходит, сам знаешь. Потом пивка можно, того-этого, на площади. А? Я вот рыбку тут приготовил. Са-ам коптил, – скобля щетину, продолжал Андреич.

– Я – не. Занят. Хотя на пристани буду. Мне посылка приплывет из Ярославля.

– Ну… Да. Как знаешь. Ну так я пошел.

Андреич, видя, что Толя даже и головы почти не поднял, засеменил прочь на своих «рубль двадцать».

«Вот человек, – подумал Толя. – Фронтовик, герой, можно сказать, а как живет? От рыбки до пивка и обратно – не нужны мы никому. Уж шестой год протез заменить добивается, все без толку. Перевернуло нас как с ног на голову, придавило, но не до смерти. Вот он куда-то все спрятаться пытается от жизни такой».

Наверное, поэтому вспомнилось о червях. Они были на месте, под камнем. Куда уж им деваться, дрожащим тварям?

Мы едем, едем, едем

Вагон был почти заполнен. В одном из купе капризничал ребенок, мамаша то ласково пыталась его успокоить, то, теряя терпение, срывалась на шиканье. Кто-то вслух читал статью из журнала о пользе молочных продуктов и кулинарных рецептах Федеративной Народной Республики Югославии. В тамбуре постоянно курили, а по коридору в направлении вагона-ресторана периодически сновали отдельные пассажиры. Уже на подходе к купе Толя услышал заливистый девичий смех.

Четвертый попутчик так и не появился, и вся компания с удобством расположила часть вещей на свободной второй полке. На столе лежали справочник «Определитель насекомых» и Толин журнал. Стас рассказывал веселую историю о своем прошлогоднем репортаже из Московского зоопарка. О том, как его блокнот с записями утащил детеныш шимпанзе, а директор зоопарка на глазах у посетителей собственноручно пытался его отобрать. Обхватив руками коленки, Шурочка увлеченно слушала и смеялась.

Москва кончилась, за окнами столетние сосны уже отсчитывали первые километры от платформы «Челюскинская». И тут, как водится, проснулся дорожный аппетит, и все решили, что уже давным-давно пора обедать. На столе выросла горка вареного картофеля, булка с маком, бутерброды, даже маленькая миска с жареной рыбой, нарезанная луковица да серый пакет с какими-то сладостями. Внимание Сахарова привлекла трофейная немецкая медицинская фляга с кружкой поверх горлышка.

– Ого, это самое, давно не виделись, – заметил Сахаров, – откуда у вас, Шурочка?

– Так это я сейчас, наконец, студентка «Меда», а во время войны… – Шура опустила глаза.

– Вы? Простите, но вы же такая молодая… почти девочка.

– Да что уж там, – Шура смущенно улыбнулась, – в июле стукнет тридцать три, и с конца сорок третьего санинструктором в полевом госпитале. Четвертый Украинский фронт. Так что фляга эта – подарок. На память от ребят.

– Ну и дела! – воскликнул Стас. – Значит, во фляге этой должно быть что? – он потер руки.

– Да то-ма-тный сок там, – улыбнулась девушка, – который я очень люблю, правда, меньше чем Дюшес. Моя Фамилия хоть и Стременная⁷, сама казачка, но к горячительным напиткам отношусь стро-ого отрицательно, – и Шура начала отвинчивать крышку. – Угощайтесь!

Через несколько минут разговор вернулся к войне.

– Ребята, а вы где воевали? – поинтересовалась Шура.

– Считайте, почти по соседству с вами, – улыбнулся Толя, – Второй Украинский, шестая Гвардейская танковая армия, командир танка. Так по сей день, можно сказать, и воюю… это самое, с гусеничной техникой в родном колхозе. Из Нижнего Новгорода я. В Москве днями был – проездом в Ярославль, на местный автозавод, командированный, считайте.

– Так и мне надо на автозавод, – жуя и макая картошку в соль, откликнулся Стас. – Я к ним, как уже говорил, по редакционному заданию. Мы собираем материал для большой серии статей о тружениках тыла. Но сначала по плану – начальник станции. У меня с ним большое интервью. С прошлого раза «хвосты» остались. Он меня встречать будет, обещал устроить на ночлег. Ой, соль просыпал – поссоримся с ним что ли?..

Все засмеялись.

– А я вот с техникой всю жизнь на «вы», – продолжал Стас. Танки только под откос… Знаете, к сорок третьему году в нашем партизанском осталось человек двадцать. Считай, каждый десятый. Потом лагеря… Сначала немецкий. Однако повезло: наверное, какой-то талант выживать.

Лицо Стаса посерело, картофелина в его пальцах развалилась на части. Секунду спустя он спокойно продолжил:

– А на счет вашей профессии, Шурочка, так это какое дело тяжелое, – Стас поднял глаза вверх и, тыча указательным пальцем в потолок, благоговейно произнес: – Ме-ди-ци-на.

– Да талантов особых у меня не наблюдается, – заметила Шура. – Теперь, на пятом курсе, я понимаю, как ошибалась. Это мне там, на фронте, казалось, что хирургия – дело совершенно определенное. Я вытаскиваю раненных, а хирург Великанов их «режет» и «режет». Сестры только и успевали выносить ампутированные конечности. Санинструктору⁸ думать особо некогда, что я там видела? Чик – и готово.

В купе на мгновение наступила тишина. Каждый вспоминал о своем.

– Что там говорить, – вступился за Шуру Сахаров, – на фронте все виделось иначе. Что жизнь одного человека стоила в масштабах страны – да ничего. Вам ли не знать? Другое дело – вся страна, задачи и приказы. Да и сейчас, думаю, это главное. Изначально выше, чем жизнь человеческая. Вот под Новочеркасском живет у меня знакомый, фронтовой товарищ Ваня Щепенцев. Это самое, все в гости зовет. А познакомились-то под Дебреценом. Венгрия это. Бои там были упорные в сорок четвертом, «бутерброд» на «бутерброде», не разберешь, где свои, а где фрицы.

Так вот, вышли мы несколькими тридцатьчетверками на шоссе у глухой деревеньки, уже в нашем тылу… Батюшки святы, а там бой идет к концу. Несколько немецких танков с мадьярской пехотой, видать, неожиданно к нам в тыл прорвались. Часть танков уже горит, пара домов на самой окраине – в труху. Артиллерийские расчеты подавлены, народу побило, как потом выяснилось, и служивого, и жителей местных – страсть. Пехота почти вся рассеяна, и только одно орудие на хитрой позиции – на высотке еще редко отплевывается, не дает фрицам покою. И назад не могут уйти – техника горит – и сквозняком никак.

Тут Толя для полноты картины, прямо как в фильме «Чапаев», расставил на столе остававшиеся картофелины и надкушенное яблоко.

– На позиции два артиллериста и пулеметчик оставались полуживые. Ваня этот как раз командиром орудия был. Оказалось потом, что из штаба поступил приказ не сдавать деревню. Защищать любой ценой. Только смысла в этом не было никакого, потому как за деревенькой через несколько километров начинались сплошные болота, топи да леса дремучие. Нашим бы отойти на фланги, никуда фрицы бы не делись из котла. Только нет возможности… молотили друг-дружку часов шесть. А почему так вышло? Да кто-то там с проверкой в штаб дивизии нагрянул, надо было рапортовать да на карте стрелки с флажками рисовать. Вот вам – цена жизни человеческой. Годы прошли, и думаю теперь: из-за безжалостной инерции войны сколько жизней тогда оборвалось. А до этого боя, а после? Почему так? Объяснимо, но… страшно от объяснений этих. Ну ясное дело, мы-то Родину защищали, но сколько детишек опосля не родилось во всем мире. Это все сейчас очевидным кажется, а тогда за такие речи я бы мигом под трибунал пошел.

Не было в размышлениях Сахарова привычной всем стройности и определенности, скорее одни противоречия, однако попутчики не перебивали. Анатолий почувствовал, что мысль как-то не совсем сложилась, и закончил:

– Это я к тому, что вы, Шура, как медик, хоть с талантом или без оного, но жизни спасать будете. Вот то-то…

– Товарищ Воскобойников Игнатий Федорович, кажется? Дорогой! – Стас буквально поймал за рукав проходившего мимо купе проводника. – Можно, уважаемый, попросить чайку?

Проводник кивнул и сменил было направление движения на обратное, но вдруг остановился и сообщил:

– Товарищи, хочу предупредить, что получено особое предписание: не покидать вагонов до самого Ярославля. Исключение – пассажиры с билетами до промежуточных станций назначения. Но среди вас, как я помню, таковых не имеется.

– А в чем, собственно, дело? – поинтересовался журналист.

– Не знаю, не сообщили. Но проход в вагоны через вагон-ресторан номер двенадцать, далее в хвост поезда – закрыт. До особого распоряжения начальника поезда. Так что, если кто из знакомых едет в шестнадцатом, уж потерпите с общением до Ярославля.

Шура очнулась, словно ото сна:

– Жаль, а я хотела мороженое купить на станции. Ну не покидать, так не покидать. Хорошо, что до вагона ресторана еще можно… А чай будет?

– Да, конечно! Значит, все будут чаек? Минуточку, тут титан барахлит, – Воскобойников, шаркая, суетливо отправился исполнять заказ.

– А вообще, я не вполне согласен с вами, Анатолий, – вдруг вернулся к разговору Стас. – Вы считаете логичной незначительность жизни отдельно взятого человека в сравнении с задачами всей страны. А мне кажется, что это не совсем так. Не всегда. Несправедливо это, что ли…

– Не уверен, что правильно вас понимаю, – переспросил Анатолий.

– Вероятно, я сам еще не готов пояснить. Так вот, – продолжил Стас, – я про таланты. Я об этом думал раньше, и есть у меня наметочка одна. Для статейки это не подойдет, а вот если для книги какой, – он мечтательно улыбнулся. – Сейчас вкратце расскажу, что условно назвал для себя «эффектом клапана».

Представьте себе, где-то там, в далеком космосе, преогромные чаны. Вокруг них трубы, гидранты, какие-то вентили. Среди мириадов звезд в торжественной тишине в этих огромных емкостях хранится то, что зовется «божьим даром». Поймите правильно, я это исключительно иносказательно, в качестве литературной, так сказать, гиперболы, не более того. Так вот, эта субстанция через некий клапан подается весьма дозировано и только избранным людям. Кто такие избранные – гении, таланты, и даже… безумцы. Последним дар подается неудержимым потоком. Такое количество блокирует разум, делает невозможными формализацию увиденного и, как бы это сказать, прочувствованного знания, его перевод на обычный язык. Гениям дар дается по капле, но постоянно. И в этой капле запросто можно утонуть, захлебнуться! Талантам – исключительно эфирными испарениями, но лишь изредка. Им, чтоб воспользоваться подарком судьбы, надо много трудиться.

– А обычным людям как? – нетерпеливо перебила рассказчика Шура.

– Обычным людям не достается вообще ничего, может иногда или раз в жизни, всего на мгновение, чуть уловимая толика, отсвет, что и называют «озарением». Это запоминается навсегда. Если не пропустить и умело воспользоваться данным шансом, то даже сами воспоминания об этом придают надежду, силы и веру в себя. Вот такая, считайте, сказка.

– Очень антинаучная теория-сказка у вас получилась, товарищ советский журналист Толчинский, – шутливо нахмурив бровки, отозвалась Шура. Сахаров промолчал. – Только не говорите, что вы не верите в человека, – продолжала девушка.

– Отчего же не верю, очень даже верю. Но… не всегда. Вот вам еще история, если позволите. Ехал я как-то в детстве с бабушкой моей, царствие ей небесное, из Москвы в Ленинград на поезде. Помнится, мне было всего-то лет шесть или семь. Сижу себе у окошка, свои любимые марки рассматриваю, от деда моего достались. Старые, некоторые еще прошлого века. Ехал в том вагоне общем и дядечка такой, бородатый и общительный. Рыжеволосый, как лис. Так он все истории веселые рассказывал да на балалаечке играл. Марками моими как-то поинтересовался, но не особо. Потом книжку достал, почитал мне «Мифы Древней Греции». Бабушка в восторге была. А он меня все нахваливал да нахваливал. Мол, какой я мальчонка смышленый расту. Даже по головке гладил, яблочками угощал. Приехали мы домой. И тут-то мальчик смышленый обнаружил, что марки – «тю-тю». Исчезли мои марки, а в коробке лишь два яблочных листочка сморщенных лежат. Так что и не знаю, что ответить вам, Шурочка, о моей вере в людей. Думаю, многие в вагоне том свои вещи в тот день оставили. Верю, конечно, но… – он обратил ладонь в сторону собеседников, как бы отталкивая их, – Про случай тот забыть никак не могу.

В купе постучали:

– Анатолий, приветствую еще раз. Ваш Дюшес прибыл! Стаканчики вот, – между сидящими протиснулась внушительная фигура Рыбальченко. Он откупорил бутылку, разлил по стаканам.

– Девушкам нравится особенно, – как-то неуместно добавил официант.

На мгновение Сахарову показалось, что Шура с Юрой переглянулись так, как это могут делать только давно знакомые люди. Юра тут же удалился, предварительно пожелав приятного аппетита. Стас отказался от лимонада, и Шура, на удивление Сахарову, не возражая, спокойно осушила и второй стакан сладкого напитка. С Дюшесом Толя явно угадал, и он решил, что по прибытии в Ярославль попытается пригласить Шуру в кафе-мороженое.

Над линиями электропередач сквозь деревья мелькало розоватое солнышко, день клонился к вечеру. После чаепития вспомнилось о книгах, которые вез, как теперь в шутку заметила Шура, «советский журналист, месье Толчинский». Потом даже состоялся короткий диспут о творчестве Достоевского. Сахаров с интересом наблюдал, как из обмена мнениями разговор перерос почти в спор о смысле рассуждения Раскольникова: «тварь ли я дрожащая или право имею?» Сахаров залез на верхнюю полку и под мерный стук колес, казалось, задремал.

Я червь

Червяки извивались, темно-розовые, будто лаком облитые. К Толе пришла странная, даже почти идиотическая, как ему самому показалось, мысль, и он пробурчал под нос:

– Что они видят? Чего хотят? Да зачем вообще живут? Должно быть, когда они в земле, все вокруг кажется таким жирным, прохладным… Вот это уже мои спинные поры, поясок. Мне хорошо. Видно, как подбираются одна к другой блестяще-лакированные идеальные дольки.

«Мы все рано или поздно становимся добычей себе подобным. В итоге превращаемся в тлен. Да на крючок», – подумал Толя. Тут он представил, вернее, вспомнил, как это должно быть безумно страшно, а уже потом больно, когда брюхо вспарывает металлическая скоба. Он представил, нет – он увидел, почувствовал, как его беззащитное червячье тельце летит в реку. Вокруг промелькнули берега, небо перевернулось два или три раза, и вот уже поверх тебя смыкается вода. Ее потоки не дают дышать.

– У-ми-ира-аю! – огромный глаз словно упал на Толю откуда-то сверху, кто-то ткнулся в бок. – Вижу огромный зев. Вот и рыба. Я же сам таких ловлю. Батюшки. Как же это такое может быть?

«А стану тогда лучше рыбой», – подумал Толя.

Я рыба

Ого, теперь я сам съем этого червяка. О-о-о-п. Так вот. Вокруг пузырьки, рачки, теперь поплыву глубже, где потише. Вот здесь, под корягой, будет хорошо. Интересно посмотреть. Что-то тянет меня вбок, какая-то красная пуговица рванула мимо меня. Поплавок. Я же позабыл о нем. Попался сам.

Лечу-у-у! Вижу длинное удилище, на конце маленький человечек. Зеленый брезентовый купол на голове. Откинул прочь – так это же Андреич! Батюшки, я что же теперь, в коптильню, а только потом в порт? А как же моя посылка с книгами? Так не пойдет…

Бью хвостом вправо, влево и опять вправо. Больно! Оборвав губу, шлепаюсь обратно в реку. Глухой удар, но острая тень проносится над самой водой.

Опять лечу!

Дышать не могу, хочу обратно в воду. Мутно все – воздух режет глаза. Где-то внизу, кажется, труба хлебозавода, вот вдалеке прямоугольники знакомых полей. Седая чайка, должно быть, схватила меня у самой воды. Вот незадача.

Да что ж такое? Я – Толя Сахаров, я – человек, такого не бывает. Врешь, не возьмешь просто так Сахарова!

Стану-ка я чайкой.

Литерный 14 «А»

Странная нумерация вагона не требовала объяснений для его обитателей. Он шел сразу после вагона-ресторана, минуя несуществующий тринадцатый. Доступ пассажиров к четырнадцатому «А» был строго воспрещен. Далее пятнадцатый – почтовый, тоже без пассажиров. В шестнадцатом, последнем вагоне состава, ехали пассажиры с билетами из Москвы до Омска. На каждой станции, начиная с самой Москвы, у четырнадцатого вагона выставлялась внешняя охрана из двух сотрудников милиции.

Поскольку окна были закрыты и зашторены, а внутреннее освещение было весьма тусклым, в литерном царил полумрак. В вагоне находились три человека.

На стене привычно белело «Постановление Совета Министров СССР от 13 сентября 1951 г. № 3476-1616 Положение о военизированной охране первой категории».

На зеленом металлическом ящике сидел старший по возрасту и по званию охранник. Глядя в одну точку, он напряженно жевал бутерброд. Фуражка тарелочкой лежала на коленях. Проплешина и чуть примятые по окружности его головы седые волосы говорили о долгих годах, проведенных на казенной службе. Поочередно приподнимая желтые от табака то левый, то правый ус, он старался, чтобы ни одна крошка не попала мимо рта. Юный рядовой крепко спал, примостившись на железном ящике внизу, у наглухо зашторенного окна. Он громко сопел. Третий парень весьма крепкого телосложения уже пятнадцать минут кряду то отжимался от пола, то подтягивался под выступающим краем багажной полки.

– Товарищ командир, разрешите обратиться? – пыхтя от натуги, начал было спортсмен.

Через пару минут он повторил попытку:

– А что, Акимыч, молчишь? Не дернуть ли нам… так сказать… по маленькой?

– Да Господь с тобой, сержант Вяткин, все бы тебе дернуть, а еще физкультурник.

– Да шучу я, Акимыч. Вон, Федька-то наш храпака давить готов сутками напролет. А что я-то? Я… чайку имел в виду. Меня тоже вне смены в исподнем подняли в ночи. Езжай, говорят, стрелок Вяткин, на особо ответственное задание… Слушай, Акимыч, позвоним по внутренней, пусть проводник из ближайшего вагона принесет. Все ведь строго по инструкции.

Старик все молчал. Прошло еще минут пятнадцать. Федор все так же спал. Акимыч доел, коротко перекрестился и, аккуратно свернув газетку от бутербродов, положил ее в нагрудный карман гимнастерки. Закурил.

– О чем думаешь, Акимыч? Вот каждый раз, как в одной с тобой смене, за тобой наблюдаю.

– А ты не наблюдай, родимый. Чай я не девка красная, чтобы ты наблюдал за мной исподтишка.

Вяткин замолчал и перешел на приседания. Вдруг старик продолжил:

– Я, Вяткин, как ем досыта, все про моих вспоминаю. Я ведь даже могилок их не нашел, когда вернулся в сорок шестом. Пропали – и все тут. Как и не было. Ни весточки, ни даже самого дома. Ровное место одно – после бомбежки площадь расчищенная. Куда только ни писал. Может, утонули в Неве, а может самих… голод-то какой был, страшно даже подумать… – он осекся. – И вот так всегда, как ем, так их вспоминаю. Думаю, а только вот представь, Вяткин, как лет через шестьдесят заживут наши внуки и праправнуки! Какая жизнь в России-матушке, ну, в СССР во всем будет! Все по справедливости, всем, как говорят, по потребностям. Ни одного жулика и вора, наверное, не останется. Тюрем не будет. Пенсии большущие, всего вдосталь, бери – не хочу. Этим правительство наше и партия родная ох как заняты! Ну а если и останутся хмыри всякие разные, то совсем немного, и жизни целой страны они испортить не смогут. Во всем мире деньги отменят, не будет их, бумажек-то окаянных, от которых зло все… Что-то другое нужно – заместо их. И, значит, нужда в работе нашей с тобой отпадет совсем. Да и Бог с ней! Сам посуди, к примеру, ежели все люди записывали бы цифирь – ну, одновременно и по цепочке – кто да кому и сколько чего передал или как поменялся. Только тогда было бы все без обмана. Шила в мешке не утаишь и все записки эти не исправишь по желанию своему.

– Я, Акимыч, гляжу, ты фантазер большой. Куришь и куришь, куришь и куришь, а я вот только чаю хочу, лучше даже с сахаром, – никак не поддержал философские размышления начальника стрелок Вяткин. – Между прочим, я норму ГТО на золотой значок⁹ месяц назад сдал и не курю, а тут табачищем, уж простите, несет.

– Горе луковое, стрелок Вяткин, да будет тебе чай. Давай уж попозже, а там, глядишь, и Ярославль. Я вот что думаю, сынок: сдадим в Ярославле наличность, доедем с тобою и соней нашим до Омска, там сдадим золото и уж отдохнем до пересменки. Аж цельных три денька, полагаю. У меня сестра там, кровинушка родная. Заночуем, примут хорошо. Да может, и на рыбалку успеем. Эх-ма, душно что-то, окна не открываем до станции. Если только самую щелку. Никак гроза собирается, кость со вчерашнего ломит. Да и это самое, полотенечком-то чуток оботрись. Воняешь как сукунца – животное такое есть в Америке. Вонючая, говорят, страсть. Запашок похуже табачного уж точно. Нам с тобой еще несколько часов трястися в этой клетке. Давай-давай, вытирайся! Не приведи Господь, соня наш и не проснется от запахов твоих, – старик загоготал во все горло, хлопая своими большущими ладонями по коленкам да притоптывая. Обладатель золотого значка ГТО ничего не ответил, но отошел приседать в самый дальний угол вагона, а Федор только перевернулся на другой бок.

Вдоволь насмеявшись, Акимыч рукавом вытер слезящийся глаз и скомандовал:

– Так, стрелок Вяткин, приказываю тебе телефонировать в вагон-ресторан. Пусть в девятнадцать ноль-ноль оставят у двери три стакана крепкого чаю с сахаром. Три коротких стука через два длинных, опять три коротких или как там по вашей Морзе. А чтобы не позабыли, ну и для порядка, мы еще один разок им телефонируем. Аккурат около семи – так и скажи. Федора разбудить и при получении через смотровое окно удостовериться в отсутствии посторонних лиц в тамбуре. Табельное обоим держать наготове.

Перед прибытием

Сахарову снилось мороженое. В металлических креманках на высоких ножках, точь-в-точь как в кафе парка Горького. Пломбирные шарики – сладкие, белоснежные. Две вазочки с мороженым стояли на столе друг против друга. И думалось, Толя ожидает кого-то, кому была предназначена вторая. Стол заставлен бутылками дюшеса, но официанты все несут и несут новые. Юра Рыбальченко, почему-то черноволосый, несет поднос, а на его краю сидит крохотный Левон. Он задорно болтает кривыми ножками – в руках табличка «победитель конкурса работников общепита» – и поет:

Если бы парни всей земли

Вместе собраться однажды могли,

Вот было б весело в компании такой,

И до грядущего подать рукой…¹⁰

Поднос становится огромным и тяжелым, бутылок все больше и больше. Они толкаются совсем как живые, приподнимают свои крышечки в такт мелодии и вдруг подхватывают хором припев, басами выводят:

Парни, парни, это в наших силах:

Землю от пожара уберечь,

Мы за мир, за дружбу, за улыбки милых,

За сер-деч-ность встреч.

Мороженое тает на глазах, а той, которую ждал Толя, все нет и нет. Рыбальченко только громко смеется. Он поднял поднос высоко над головой, бутылки начинают раскачиваться. Креманкам нет места, они вот-вот упадут на пол. Тут бедняга Левон срывается вниз, но, зацепившись рукой за край подноса, висит и как дите малое горько-горько плачет. Внезапно как заорет, почему-то густым басом: «СМИ-И-РНА!»

– А вот и я, друзья мои! – это пришел в гости Петропавлов, тот самый Замнач по строевой Рижского мореходного. Толя окончательно проснулся. Командирский бас Петропавлова заставил заплакать ребенка в соседнем купе. Моряк осекся и перешел на громкий шепот:

– Ребята, как я вам благодарен! Это же не курсанты, корсары какие-то. Я поэтому к вам ненадолго.

Он принес два огромных кулька баранок: один с маком, другой, поменьше, – с солью.

Стас приветливо откликнулся:

– А мы тут как раз опять собрались чай пить, почти как англичане, ну только не five, а seven o’clock. Уже заказали пару стаканов у проводника минуту назад.

Мимо купе в сторону вагона-ресторана опять шел Воскобойников. Поинтересовался «не надо ли чего честной компании, поскольку скоро прибытие»? Попросили пару стаканов, а проснувшийся Сахаров заказал бутылочку Дюшеса.

– Сей момент, – по-старорежимному ответил проводник и споро засеменил в сторону вагона-ресторана.

– Вот и славно! – воскликнул Петропавлов и окинул взглядом попутчиков. А что все такие грустные да кислые?

– Мы не кислые, – отвечал Стас, – просто Анатолий вздремнул чуток, а мы тут поспорили с Шурочкой насчет Раскольникова. Вот сидим, дуемся друг на друга теперь.

– Да бросьте, какая ерунда! Убедила я вас, убедила же, признавайтесь, – она шутя хлопнула кулачком по его плечу. – Это вы теперь грустный, а не я…

– Нет, с чего вы взяли? Хотите вот, хоть песню спою, чтобы доказать?

Сахаров с верхней полки, положив кулак под подбородок, невесело наблюдал за спорщиками.

Петропавлов лукаво улыбнулся и торжественно сообщил:

– Ну, песня – само собой, но больше я стихи люблю. Особенно, если в них про море…

Что-то вспомнив, он эффектно щелкнул пальцами и добавил:

– Вот, например, хотя название запамятовал.

Сидя вполоборота на краешке нижней полки, по-гусарски положив руку на колено, он начал читать, глядя в глаза Шуре:

– У нее глаза морского цвета,

И живет она как бы во сне.

От весны до окончанья лета

Дух ее в нездешней стороне.

Ждет она чего-то молчаливо,

Где сильней всего шумит прибой,

И в глазах глубоких в миг отлива

Холодеет сумрак голубой…

– Та-та-та… чего-то там буря… гм-гм… нет. Забыл, – моряк хлопнул с досады по коленке.

Шура вдруг продолжила:

А когда высоко встанет буря,

Вся она застынет, внемля плеск,

И глядит как зверь, глаза прищуря,

И в глазах ее – зеленый блеск…

Дочитав, Шура добавила:

– Это, товарищ морской волк, Константин Бальмонт – «Морская душа».

– Замечательные стихи, – заметил Анатолий, – будто про вас, Шурочка. Глаза-то у вас зеленые.

Шурочка захохотала:

– А я потому и выучила их!

Стас посмотрел на часы. Заметил, что до прихода поезда осталось не так много времени. Петропавлов обрадовался и сообщил, что без курева не может прожить и часа, а потому, пока не принесли чай, время оправляться «на перекур». Мол, папирос и новомодных сигарет не курит, а табачок у него свой, знатный. Все кроме Шурочки разделили компанию.

В тамбуре перед вагоном-рестораном неожиданно встретили Воскобойникова и Левона. Проводник стоял, прислонившись к двери, Левон курил. Петропавлов достал табачок из кожаного кисета и ловко скрутил на старый манер козью ножку. Стас принюхался, похвалил табак, но от предложения закурить решительно отказался:

– Не курю уже много лет. Здоровье, знаете ли, берегу.

– А я вот как с юности к дедовскому самосаду прикипел, так любые папиросы нынче кажутся слишком легкими, – отметил моряк.

Левон обратил внимание на зажигалку:

– Красивая. Махнемся, не глядя, а, капитан? Зачем тебе такая зажигалка к козьей ножке, к самосаду, а? – засмеялся официант.

Петропавлов прищурился от табачного дыма и как бы нехотя пробурчал:

– Это, товарищ дорогой, моя фронтовая любовь, можно сказать. На Эльбе сменял у одной «симпати-и-ишной» союзницы, – и он подмигнул.

– Ну-у-у, товарищ капитан, не прогадаете. Уж поверьте, – не отставал энергичный Левон.

– Смотря на что. Теоретически – может быть, хотя вряд ли.

Воскобойников внимательно посмотрел на зажигалку:

– Ого, правда американская. Это, Левон уважаемый, ZIPPO-й называется. Меняйся, Левон, не пожалеешь.

Левон картинно вытащил из внутреннего кармана пиджака мельхиоровый портсигар. На крышке портсигара красовалась большая, выпуклая, обрамленная виньетками цифра 12. Левон открыл портсигар и подал его моряку.

– Вы оцените, уважаемый. Шикарная вэщь!

Анатолий подумал о времени и машинально посмотрел на часы. До прибытия на станцию назначения оставалось около полутора часов. Последние посетители покидали ресторан. Дверь открылась в очередной раз, Воскобойников учтиво посторонился, пропуская выходящих, и сам вошел в вагон-ресторан.

Эффектная женщина средних лет в платье цвета темное бордо, с цветком мака на плече, в сопровождении какого-то мужчины вышла из вагона-ресторана. Слегка подшофе, пропустив кавалера впереди себя, она вдруг остановилась рядом с Петропавловым. Опершись о его плечо, фривольно попросила прикурить. Тот было достал зажигалку, откинул крышечку и пару раз высек искру, но огня не было. Тогда мадам взяла зажигалку из его рук и, вызывающе глядя в глаза, прикурила сама. Тут же развернулась к нему спиной и, держа зажженную сигарету почти у самого уха, царственным жестом возвратила зажигалку через плечо и продефилировала дальше.

Через несколько минут Воскобойников вышел из ресторана:

– Сделано, готово, – проводник аккуратно нес четыре стакана с чаем и бутылку Дюшеса под мышкой.

Левон так же клянчил зажигалку, «которая нэ работает как надо», Стас выступал в качестве арбитра, а моряк не слишком уверенно отказывался от портсигара. Меняться Петропавлову хотелось не очень. «Ну не нужен был портсигар, пусть даже и красивый, тому, кто курит самосад». Увидев проводника, спорить перестали, пожали руки. Левон взялся было помогать, но Сахаров просто забрал бутылку, а проводник понес чай. У купе в коридоре всю компанию уже ждала Шурочка.

Майский вечер задувал в открытое окно запахи поздней весны. Пока пили чай, в сторону вагона-ресторана и почти сразу же обратно, покачиваясь, прошла женщина в бордовом платье. Она с видимым усилием несла в свой вагон очередные два стакана чая. Проходя мимо, чуть споткнувшись, она даже пролила чай. Со словами «пардон, товарищи дорогие» продолжила свой путь.

Все в купе прыснули, настолько это все выглядело забавно и одновременно нелепо. Почти сразу попрощавшись, убежал к своим корсарам Петропавлов.

Мерное позвякивание квартета ложечек в стаканах означало, что чай выпит. Пассажиры собрались в коридоре, все готовились к выходу из вагона. Пока Стас снимал чемоданы с полок, Сахаров собрался духом и, улучшив минуту, спросил Шуру будет ли она не против встретиться на днях, погулять в парке, пойти в кино. Вышло неубедительно, коряво даже. Девушка на мгновение помедлила, как показалось Сахарову, обдумывая предложение, а после вежливо объяснила, что не свободна, «хотя рада их приятному знакомству». Толя улыбнулся, попытался сделать вид, что ему почти все равно. Но это тоже получилось неубедительно. Хорошо, что Стас вышел в коридор и, как бы невзначай, поставил между ними свой огромный чемодан.

Сахаров пытался отвлечься от мыслей о попутчице. Состав замедлял ход, уже виднелась станция Ярославль-главный. Анатолий посмотрел на часы, они показывали 20:25.

Спецвагон, 19:00

В дверь постучали. Три коротких стука через два длинных, опять три коротких. Сотрудники, удостоверившись через смотровое окно, что в тамбуре никого нет, осторожно открыли входную дверь. Перед дверью стоял поднос с тремя стаканами чая.

Станция Ярославль, 20:30

Вечерело. Состав медленно-медленно тянулся вдоль перрона. Из репродуктора доносилась знакомая мелодия. Бернес душевно пел: «…мы за мир, за дружбу, за улыбки милых, за сердечность встреч…». Но встречи никакой не было. Вернее, на станции царило какое-то странное оживление. Наконец поезд остановился. Только что прибывшие пассажиры заполняли перрон, постепенно загромождая его тюками и чемоданами. Безногий инвалид на низенькой тележке, с усилием загребая деревянными утюжками, катился по перрону вдоль состава. Из бокового кармана клетчатого, грязного и несоразмерно большого пиджака торчал бутылек «беленькой». На секунду возникший римский профиль калеки как-то совсем не вязался с тем жалким образом, который можно было себе представить для человека в его положении. Вероятно, это был один из первых пассажиров прибывшего поезда.

Вокруг нового здания вокзала¹¹ виднелись старые постройки: частью законсервированные, с забитыми окнами, частью – полуразрушенные. У одного из этих зданий буквально в нескольких десятках метров от железнодорожного полотна толпился народ. Некоторые из стоявших, видимо, только сошли с поезда. Рядом экскаватор с забранным под самое днище ковшом. Несколько милиционеров гуськом бежали по перрону. Еще несколько железнодорожников кричали что-то в сторону паровоза. На соседних путях состав с нефтяными цистернами двинулся, но тут же с лязгом остановился. Стало ясно – на станции только что произошло какое-то ЧП. Встречающих не было, и Сахаров направился к месту скопления людей.

Два милиционера орали на толпу, требуя, чтобы никто не приближался к зданию. Кто-то спешно отходил, но тут же появлялись все новые любопытствующие. Царила полная неразбериха. Подойдя поближе, Толя через головы зевак увидел обрушившуюся часть стены. Фундамент местами осел, и в образовавшемся котловане, зарывшись носом в строительный мусор, на боку лежал трактор. Его отвал¹² при падении уперся в разрушенные конструкции. Был слышен звук все еще работающего двигателя и скрежет механизма. Слетевшая левая гусеница дорожкой вела от самого края обрушения к трактору.

Внезапно по громкой связи объявили о чрезвычайной ситуации, потребовали срочно, но организованно покинуть привокзальную площадь. В наступавших сумерках народ стал спешно расходиться. Подъехал грузовик, потом завели и экскаватор. Свет фар, направленный на оставшуюся часть стены, высветил нечто страшное. Молодой парень-тракторист, кажется, без сознания, лежал на дне котлована под завалами. Он попал под обрушение и, выпрыгивая из падающего трактора, видимо, провалился в подвальное помещение. Деревянные балки перекрытия, обломившись, упали вниз, прикрыв его шатром. Напоровшись на арматуру, он лежал на спине в какой-то луже. Полная картина открылась, когда лучи света осветили целиком весь дом. Примерно в двух-трех метрах над пострадавшим в проеме сложившихся, как карточный домик, этажей, зацепившись стабилизаторами угрожающе свисала… большая авиационная бомба. По краям котлована местами предательски струился песок. В любой момент все осядет и тогда…

На территории вокзала постепенно зажигались фонари. Паники и давки удалось избежать, за несколько минут площадь почти полностью опустела. Лишь несколько чемоданов и узлов темными пятнами остались лежать у последних вагонов пассажирского состава. Перед разрушенным домом стояли три милиционера, пожилой водитель грузовика и Сахаров. Молоденький лейтенант милиции лет двадцати дрожащим от волнения голосом потребовал, чтобы Сахаров срочно покинул территорию. Анатолий, не сводя глаз с бомбы, спокойно ответил:

– Это самое, нет тут территории, парень. Если эта штука взорвется – не будет ни вокзала, ни составов с нефтью, ничего в радиусе двух-трех сотен метров. Я как механик и бывший командир танка заявляю: если в ближайшие полчаса-час не предпринять срочных мер – трагедии не избежать. Я знаю, что говорю. Ты понимаешь?

– Что же делать, – лейтенант вдруг как-то сник, – мы знали о бомбе, и нач. станции, и руководство города. Саперов ждали буквально со дня на день. Они на учениях, а в области еще два похожих случая в эти же дни. Территория была огорожена, выставлен пост. При этом держали все пока в секрете, о таком решили не трубить на весь город, чтобы панику не создавать. Движение-то по всей железной дороге не закроешь на несколько дней. Сократили время остановок, убрали в депо все, что могли убрать, закрыли пару близлежащих магазинов и рынок у вокзала. Все, что могли, сделали. Наутро понедельника, как прибудут саперы, планировали эвакуацию жителей. А тут оказалось, кто-то распорядился – и милиционера убрали, а этого дурня отправили на работы у самой стены дома. И чем только думали?

– Когда завалился трактор? Сколько времени прошло? – спросил Сахаров.

Лейтенант только развел руками:

– Тридцать четвертый пассажирский был уже на подходе, когда это случилось. Ефимова – ну, начальника станции – найти не можем! Руководство города, вроде как, оповещают. Вокруг вокзала сейчас организуют оцепление силами милиции, но десять минут назад мало кто знал, что тут еще и бомба! И что она теперь…

Двое других служивых топтались в нерешительности, ожидая приказа старшего по званию. Сахаров уверенно продолжил объяснять:

– Моя фамилия Сахаров. Под мою ответственность заявляю при свидетелях, еще раз повторяю – времени нет. Решать нам!

Толя присел на корточки. Ноги не держали. Он вдруг почувствовал себя так же, как пятнадцать лет назад в бою под Ново-Буда. Тогда, под огнем вражеской пехоты, вылезая из подбитого танка, он должен был решать: выживать самому или вытаскивать из горящего танка раненого механика. Им обоим повезло. Если бы младший лейтенант Коля Кулиев не выкатил орудия своего взвода на открытую позицию и не отсек вражескую пехоту, не было бы сейчас на белом свете Анатолия Петровича Сахарова.

Он с усилием встал, взял лейтенанта под локоть:

– Составы на станции не двигать с места, население прилегающих кварталов срочно эвакуировать. Сколько, по-твоему, ждать саперов?

Лейтенант, выслушав его, вдруг пришел в себя и совершенно преобразился:

– Так, слушать мою команду.

Лейтенант повернулся к подчиненным.

– Сержант Синицын, рядовой Пятаков, бегом в здание, если нач. станции Ефимов на месте – сообщить о бомбе. Если его нет, Синицын, сам еще раз срочно звони в горсовет и в Управление¹³. Сообщи по форме, скажи, что я остался с двумя гражданскими специалистами непосредственно на месте. Да, оба поезда ни в коем случае не пытаться двигать, тяжелую технику на территорию не заводить! Объяснишь – тут здание оседает. Спроси о том, что делать, и скоро ли прибудут саперы. Пошел-пошел, давай! Да, у литерного вагона посмотрите, все ли в порядке. Пятаков, крикни там, что ЧП, пусть тихо сидят. Найдите начальника поезда. Выполнять!

Он повернулся к Анатолию:

– Товарищ Сахаров, произведите визуальный осмотр здания по периметру. Доложите о выводах. Будем принимать решение о дальнейших действиях.

С прилегающих улиц доносился шум толпы, свистки. По всей видимости, началась эвакуация населения из жилых домов. Анатолий обошел здание, внимательно осматривая все, что еще можно было увидеть в наступившей темноте и в лучах фар. Вскоре Сахаров уже знакомил лейтенанта с первыми выводами.

– Это самое, бомба немецкая, фугасная, метра два с полтиной в длину. Светло-голубого цвета с желтой полосой на стабилизаторе. Диаметром стерва эта около полуметра. Значит, как я предполагаю, фугас где-то около тонны! Такая дура вообще чуть ли не весь квартал разнесет, а от станции останутся только воспоминания.

Лейтенант заметил:

– Не долетела несколько километров до ярославского автомобильного. Тут у нас в сорок третьем бомбежка страшная была¹⁴.

Тягостное ожидание закончилось, когда вернулись Синицин с Пятаковым:

– Товарищ Лейтенант, докладываю. Ефимова нигде нет. Здание вокзала полностью эвакуировано, включая технический персонал. По внешнему периметру – двойное оцепление силами дружинников и сотрудников ближайшего отделения. Доступ на территорию полностью закрыт. Сказали обходиться наличествующим составом. Там, как про бомбу узнали от зевак, начали эвакуировать население. А вообще, наверное, половина городского руководства на рыбалке, суббота же, вечер. Пока то-се… На площади кроме пьяного инвалида и нет никого. Я его погнал. Да, у вагона четырнадцать «А» спокойно. Машинисты и какая-то часть поездной бригады покинули состав, вышли за периметр оцепления. Остались ли пассажиры в самих вагонах – вряд ли. Проводники одни. В Управлении сказали, что через час-два эвакуация закончится, ну а саперы будут только под утро. Приказали пытаться оказать первую помощь пострадавшему, медиков уже вызвали.

– Нельзя сюда никому, – повторил Сахаров.

Лейтенант распорядился:

– Так, Синицын, Пятаков, приказываю выставить охранение у литерного вагона с обеих сторон состава в пределах обоюдной видимости. Еще из оцепления одного с собой возьмете. Что бы ни происходило – до моего личного указания от вагона ни ногой. Даже ссать и срать – и то на месте. Выполнять! В смысле – в охранение.

Он нервно улыбнулся. Невольная грубоватая шутка немного сняла напряжение.

– Есть! – милиционеры спешно направились в сторону состава.

Лейтенант сосредоточенно продолжал:

– Мы с вами, товарищ Сахаров, попробуем вытащить пострадавшего.

– А мне-то что делать? Мальчонку жалко, – напомнил о себе стоявший рядом пожилой водитель ЗИС-а.

– А вы не уходите, пожалуйста, товарищ. Ждите указаний. По ситуации.

– Ну, я тут и есть. Покурю тогда, – и старик присел на подножку автомобиля. Что– то бормоча себе под нос, спокойно закурил.

Лейтенант и Сахаров осторожно полезли в котлован. И тут духоту прорвало, начался сильный дождь, вспыхнула близкая молния, раскатисто шарахнул гром. Шел оползень котлована, пришлось отказаться от немедленных действий и не спускаться на самое дно. Решили подползти к краю, ограничиться детальным осмотром.

– Это – песочные часы. Время вскоре закончится, и понять не успеем, – просипел лейтенант.

Возможно от раската грома, тракторист внизу пришел в себя и громко застонал. Из его левого бока торчал металлический штырь. Через мгновение парень повернул голову и вновь потерял сознание. Было очевидно – долго не протянет. Если срочно не доставить в больницу – умрет до приезда саперов. Дай бог, чтобы успели… Толя пытался в темноте рассмотреть лицо. Оно показалось знакомым. Он где-то его сегодня видел. Мелькнула мысль: «нет, невозможно. Показалось». Сахаров представил, как стало страшно пришедшему в себя на какое-то мгновение парнишке. Одной лишь тени сознания достаточно, чтобы почувствовать близость смерти и абсолютное собственное бессилие перед ее властью, безграничной и безразличной холодной мощью.

Сейчас Толя не думал о своих любимых книгах и механизмах. Его не мучил и всегдашний утомительный вопрос «что есть жизнь», он лишь видел беззащитного хрупкого человека, только начинающего жить.

Я чайка

Его крылья уверенно резали потоки воздуха…

Сахаров подумал: «интересно, какая я теперь чайка. Наверное, речная. Седая чайка – да. Есть же такая. И я тоже седой почти». Вдали горят на солнце купола все еще не до конца разрушенных церквей. Кружу высоко над стеклянной от солнца Волгой, а вон и Ока – сестричка ее. Уже чуть подернуло осенним цветом леса, еще не холодно, но уже закурились дымки из отдельных труб. Как свободно, как стремительно, как легко, вот она – жизнь, Господи мой Боже! Да, тут можно свободно вспомнить о нем – никто внизу не услышит. Я высоко-о-о-о!!!

Внизу мальчишки услышали пронзительный крик одинокой седой чайки, парящей над куполом Строгановского храма.

«Хочется есть. Только что рыба была в моем клюве. Упустил ее или, теперь получается, что себя же и упустил… А то бы пришлось сейчас в собственном брюхе изображать какого-нибудь глиста». Улыбнуться не получилось, все же клюв – это вам не рот.

А как это – быть чайкой, сидящей на воде? К рыбе-то поближе. И Сахаров полетел к реке.

Как хорошо качаться на воде. Вот вижу над водой странное облако черного дыма. За ним проступают контуры огромной белой птицы. Она тоже плывет по реке, и вот вдруг заревела во все свое горло, подняв стаю перепуганных уток из прибрежных камышей. Так это же мой пароход! Смотрю на селезня – какой красавец. Я вот не такой красивый, вернее, совсем уж не красивый. С моим-то ранением в брюхо. А его перышки – одно к другому, одно к другому – иссиня-зеленые, с полосой подле шейки, отливают перламутром на осеннем солнышке.

Шурх-шурх-шурх – зашелестели в такт утиные крылья. Побуду уткой.

Я утка

Нет, конечно, лучше стану селезнем; ну сами понимаете – дело какое. А у нас тут целая стайка оказывается. Поднялись над камышами, вытянулись в струнку, низко летим над водой – радостно так, против солнца. Пароход уж близко. Минута-другая – и поравняемся.

Одновременно залаяли псы и грянули два выстрела. Ту утку, что летела справа, подбросило, и тут же бедняжка ухнула камнем вниз. То охотники из ружей палят, а уже по самой кромке воды, все ближе к камышам, за добычей, упавшей в реку, бегут собаки.

– Вот тебе, бабка, и Юрьев день! Ну-ка, что там этот спаниель, а может, легавая какая – черт их разберет, куда бежит? Что глаз его видит, да зуб неймет? Что-то меня на поговорки потянуло. Кажется, и обгадился с перепугу, тоже по-утиному. А интересно побыть собакой. Уткой – чего доброго подстрелят.

Быть или не быть?

Сахаров точно знал, что чувствует раненый, знал и что надо делать для его спасения. Дожидаться саперов не имело смысла. По ощущениям, конструкция очень медленно, но неумолимо «плыла» в сторону. По крайней мере, так это виделось в свете фар под проливным дождем в уже наступившей темноте.

Они с лейтенантом осторожно отползли назад. Толя предложил:

– Это самое, нужно усилить, подпереть эту «кучу малу», не дать ей сложиться. Думаю, что стрела экскаватора и ковш как раз подойдут. Во-от в этом месте, в качестве подпорки. – Толя указал на нужную точку, – но это, конечно, если хватит длины стрелы. Похоже, должно хватить.

Лейтенант слушал предельно внимательно. Ладонью он инстинктивно то сдавливал, то отпускал собственное горло. Этот человек уже не походил на зеленого лейтенантика, заступившего два часа назад на пост и охрану прибывающего литерного. Сахаров чувствовал, что лейтенант не отойдет в сторону, не станет, ничего не предпринимая, ожидать неминуемой развязки, просто не сможет запретить саму попытку спасти чью-то жизнь. Анатолий видел, как посуровело лицо молоденького милиционера:

– Иного выхода не вижу, попытаемся. После можно будет аккуратно вытащить парня. Вдвоем справимся, он, вроде, не здоровяк. Как думаешь, а?

Анатолий кивнул. Не спуская глаз с бомбы, уверенно заявил:

– Точно фугас. Они все толстостенные. Есть усиливающее кольцо в головной части. Механический взрыватель расположен на боку, и это хорошо. Если бомба будет и дальше опускаться медленно, то при слабом соприкосновении с поверхностью земли взрыва может и не быть. Она ведь и от удара когда-то не взорвалась.¹⁵

Лейтенант молчал, вероятно, оценивая все «за» и «против». После короткой паузы Анатолий продолжал:

– Я вот что… попытаюсь насыпать горку песка на дно котлована как можно ближе к месту, где сейчас лежит тракторист. Песок вот тут, в углу здания есть. Это на случай, если бомба упадет с небольшой высоты. Тогда есть вероятность – зарывшись в песок, не взорвется. Пусть старик осторожно на пару-тройку метров подаст грузовик вперед. Во-о-н с той стороны подсветит фарами.

После секундной паузы лейтенант согласился:

– Сахаров, действуем, как оговорено!

«И кто сказал, что майский дождь теплый? Этот ливень – он такой холодный». И Толя снова вспомнил то замечательное сентябрьское утро пятьдесят седьмого года.

Я собака

Вода холодная уже… Ну что за жизнь такая моя собачья. Вся морда в тине, а хозяин свистит, надрывается, сердешный:

– Ату его, ату, Аян! Давай, ату!!!

Ага, а мне-то слышится – «Ату его, Толян». Чую все – отдельной плотной струйкой исходит от камышей утиный дух. Чую и саму утку уже, чего орать-то так, хозяи-и-ин!

– Еу-у-у, – и басовито залаял, – Гаф-ф-гаф!

Но не думаю уж ни о чем ином, только вперед, только успеть, только угодить хозяину. Вода в пасть, лягушонок еще не заснул на зиму – тьфу тебя, дурак. Вот она, уточка. Фрр-фрр-фрр, загребаю лапами к берегу. Хозяин улыбается, треплет за шею, мне приятно. Чую все. Чую. Только красного цвета теперь нет совсем в этом мире. Ну и что – пустяки какие, счастье-то какое, счастье – вот оно, в моем носу от хозяйкой руки только-то и рождается.

Вот уж мы и дома. Вьюсь у ног, заглядываю в глаза, а меня раз – и за ограду, да на замок. Никуда не пускают.

А вот котофеич на окне сидит, зараза подлая. Улыбается да посмеивается. Что видит такое особенное? Ну-ка, и я посмотрю.

Я кот

Теперь «подлая зараза» – эт я. Батюшки-светы! Какие-то непривычные у меня лапы, но как приятно делать то, что хочешь. Никто мне теперь не указ. А этот-то, этот прихвостень, раб вислоухий, так и заливается за оградой. Ну его.

От меня человеку огромная польза есть, хоть я и не раб. Человеку оно что надо? Правильно – покой ему нужен и уют, и… свобода. Это как раз по нашей – котовской –части. Вот я хожу, где хочу и когда хочу. И никто не вздумает мной командовать. Как приятно мне сейчас, спрыгну-ка я вниз, да как заору: «Главный инженер – идиот! Мяаууу! Главный бухгалтер – вор! План не выполняем много лет, и все – вранье!» Что хочу, то и буду говорить. Теперь мне все можно. Свобода!

– Что воешь, бестия усатая, – хозяин поддал коту Сахарову под хвост тапком да захлопнул дверь. Оскорблено дергая хвостом, Анатолий вышел во двор. Странно, но ему жутко захотелось курить.

Какой воздух, какая благодать. Трухлявый запах дровника, под верандой сыро и замечательно пахнет мышами, а это изысканное амбре от светло-коричневой промасленной бумаги, в которую некогда были завернуты куриные потрошки. Мое царство-государство. Только мое.

– Стоп-стоп. Толя, не увлекайся так. Я не кот, я просто исследователь «Жизни или смерти, борьбы или дружбы, жертвенности или равнодушия», – вспомнил котофеич.

Наверху слышен шум, топот. Хозяин что-то орет про свой законный выходной. Хозяйка же гнусавит про загубленную молодость. Вдруг – бум, ттрреньк, брреньк. Звук разбитого стекла. Толя стремглав из-под веранды молнией мягко вскочил на перила. Что там? Утиная голова вопросительной полуулыбкой застряла в разбитом окне хозяйской спальни. Кусок расколоченного стекла выпал из окна прямо на траву. Подошел, понюхал… Сквозь стекло увидел пару несчастных муравьев, придавленных плашмя упавшим на траву осколком. Живы, кажется, еще. Толя попробовал отодвинуть стекло лапкой…

– Ой, порезался, твою ж мяйу, – вырвалось, но муравьишки зато вылезли, потерлись усиками. Подняв головы, крикнули Толе: «Спасибо!» – да и поковыляли себе в разные стороны.

«Ну вот, а говорят, что бесполезное животное», – подумал человек-кот, облизывая лапку.

Вечерело. И он вдруг осознал, что прошел почти весь день. Пора было отправляться домой. Но как? До дома верст десять, и, как назло, вокруг не было ни единой птицы. Птицей – оно сподручнее бы сейчас…

Когда он вышел на дорогу, окончательно стемнело. Предстоял путь через весь город, но там… собаки. Толя решил пройти напрямки, через колхозные поля. Так и короче, и безопаснее.

«Зато вижу в темноте! Все замечаю: сапоги, пустые бутылки, мерзкие лужи машинного масла, колеса автомобилей, окурки, окурки, еще окурки, а вон телега со старым полуслепым владимирским тяжеловозом. Вот уж в его шкуру влезать точно не хочется. Какой-то пацан у клуба попытался меня погладить, только не до того мне, улизнул. Бабка на углу «Промторга» пробовала пнуть меня ногой! Хорошо, что не попала, ведьма старая.

Вот и добрался почти! Но тут-то и наткнулся на стаю бездомных собак. Думать некогда, побежал, что есть мочи. Задерут, не ровен час, оглянуться не успею! Беда!»

Вот это был бы гром…

В кабине экскаватора уже ни о чем не думалось. Стало почему-то холодно, но по спине потекла струйка пота. Анатолий предельно аккуратно, без рывков, подвинул экскаватор к обрушенной стене. Будто отговаривая Сахарова, дождь хлестал по лобовому стеклу, выбивая ритм. Всполох молнии разделил небо надвое. И опять в голове возникли слова:

Если бы парни всей земли

Хором бы песню одну завели,

Вот было б здорово,

Вот это был бы гром…

Тут и впрямь грянул гром. Песня перестала звучать, остался лишь ее ритм, он кровью стучал в висках. Буквально сантиметр за сантиметром Анатолий опускал ковш в нужную точку: до упора вниз, слегка левее и вперед. Так. Еще. Еще. Готово. Никто не обращал внимания на ливень. Лейтенант стоял, застыв, как изваяние. Старик-водитель все еще сидел на подножке грузовика, от ужаса обхватив голову руками, намокшая папироска давно погасла.

Через несколько минут Сахаров и Лейтенант уже вытаскивали пострадавшего. Старик принимал наверху. Парня аккуратно поместили в кабину.

– Так это же Женька Погорелов, – воскликнул старик, – пасынок Ефимова Геннадия, начальника станции. Что тут в субботу да еще в конце дня можно было ворошить-то?

Неожиданно возник другой вопрос. Никто не подумал, что, отправляя грузовик с раненым, они на время лишаются важного источника освещения. Вернется ли машина? Пропустят ли ее назад через оцепление? Но водитель уверенно пообещал сразу после больницы – назад.

Грузовик с пострадавшим уехал. Анатолий опять залез в кабину экскаватора. Минуты ожидания тянулись и тянулись. Наконец они услышали, что ЗИС возвращается. Лучи фар скользнули по привокзальной площади. И тут произошло самое плохое. Возможно, из-за движения тяжелого грузовика или из-за оползня грунта, но оставшаяся часть стены стала рушиться на глазах. Стоявший под наклоном экскаватор, принимая на себя все увеличивающийся вес обрушающихся конструкций, наклонился еще больше… Последнее, что увидел Анатолий – падающие деревянные перекрытия остатков второго этажа. Они стали сыпаться вниз крест-накрест и дальше – во все стороны со стрелы экскаватора. И вот раскачивающаяся в свете фар огромная авиабомба соскочила и медленно-медленно не покатилась, но бочком-бочком заскользила по паре деревянных балок – как по рельсам, сдерживаемая лишь стрелой крана. Эти мгновения спрессовались для Анатолия в какую-то тяжелую тягучую массу почему-то темно-бордового времени, которое все никак не кончалось. Анатолий, стараясь хотя бы уменьшить наклон упавших балок, рефлекторно повел стрелу дальше и еще дальше… Достигнув земли, фугас каким-то чудом остановился в узком коридоре между конструкциями. В этот момент экскаватор перешел допустимую точку наклона и… опрокинулся вниз.

Странная встреча

Духота и редкие крупные капли уже предвещали грозу. Человек в длинном плаще, накинув капюшон, стоял на подножке вагона. Приподнимаясь на носках, он высматривал, что же там происходит у полуразрушенного дома? Снизу потянуло табачным дымом, человек посмотрел под ноги и раздраженно спросил:

– А-а, юродивый ты наш, как доехал? Что делаешь тут, прямо у вагона?

Инвалид на каталке курил у самых вагонных ступенек. Он сплюнул сквозь зубы и ответил:

– Да доехал твоими молитвами, игрок. Ты работу сделал, пинчер¹⁶? Небось давно уже герой поц-соревнования, или как там у вас положено? И что с народом, в вагонах пусто?

– Сделал, как договаривались. Он уж знает. Пассажиры вроде как вышли, а проводники должны быть на местах. Вот дождь начинается, – тяжелая капля упала на кончик дымящейся папироски. – Так что ты тут делаешь, как тебя там?.. Хотя меня это не касается. В расчёте мы теперь, должок я отдал, так и передай. Знать ничего не знаю боле, и чтоб я тебя не видел никогда, огрызок.

– Чо ты мне тут жопку-то морщишь¹⁷. А будешь…

Прозвучало объявление об эвакуации. Полуразрушенное здание осветилось, и через несколько секунд народ, спокойно направлявшийся к выходу, вдруг побежал. В беспорядке, на грани паники, роняя поклажу, люди затолпились у входных дверей вокзального здания. Кто моложе даже перепрыгивал через низкое ограждение, сразу попадая на улицу.

– Что-то странное происходит, – пробурчал «плащ», – сейчас выясним.

– А у меня после твоих выяснений от чайка в горле не запершит? Иди в тамбур и оттуда паси поляну¹⁸, плывун¹⁹… – калека сплюнул в сторону вагона, криво усмехнулся и покатил себе вдоль состава, резво отталкиваясь утюжками.

Встревоженная происходящим поездная бригада, не понимая, что именно случилось, не решалась покинуть поезд. Такого приказа не было.

Человек в плаще еще раз оглядел тускло освещаемую десятком фонарей опустевшую площадь и перрон. Проводники из соседних вагонов ему махали, что-то кричали. Еще через несколько минут многие увидели, как два милиционера побежали к зданию вокзала. За ними, тщетно силясь догнать, уточкой семенил пожилой начальник поезда.

В поезде, во время эвакуации

Шура замешкалась с выходом из вагона из-за тяжеленного чемодана Стаса. Толчинский помог Шуре сойти на перрон, и новые знакомые несколько натянуто, но любезно попрощались. Девушка зашагала вдоль состава. Стас не пытался ее догнать, но на какое-то время остался стоять у вагона, видимо, в ожидании начальника станции. Стас наблюдал за тем, что происходило в отдалении у полуразрушенного дома.

В вагоне-ресторане, прильнув к окнам, стояли оба официанта. На перроне только-только зажигались редкие фонари. Левон, как обычно, натирал полотенцем давно уже сухой стакан. Прозвучало объявление по вокзалу о чрезвычайной ситуации. Официанты переглянулись и, не говоря ни слова, пошли к выходу. Сойдя на перрон, сразу же обратили внимание на инвалида. Он катился вдоль поезда по направлению к голове состава. Рыбальченко встал у самого литерного и закурил. Левон же, вернувшись назад и пройдя через соседний вагон, вдруг встретил Воскобойникова. Тот появился из своего купе: вроде как собирался идти в другой вагон. Они обменялись парой фраз о происходящем. Левон не спеша вышел на перрон через тамбур одиннадцатого вагона. Потом он опять вернулся, постояв несколько минут на ступенях вагона, покрутил в руках полотенце, помахал им Рыбальченко и отправился назад. Еле увернувшись от летевшей прямо в лоб двери, он нос к носу столкнулся с Шурой.

Товарищ майор

Отойдя от вагона метров на пятьдесят, Шура уверенным шагом направилась к месту происшествия. Уже на подходе увидела Сахарова. Тот стоял среди прочих зевак рядом с орущим милиционером.

«Вот какой он любопытный дурачок оказался», – и, резко развернувшись, она вернулась к поезду, поднялась в один из первых вагонов и пошла «сквозняком» к вагону-ресторану, оглядывая каждое купе. Проводники ее не останавливали, все смотрели на площадь.

«Дурацкие туфельки – только мешаются!» – подумала Шура с раздражением. Объявление о ЧП застало ее врасплох. Посмотрела в окно, увидела людей, бегущих к зданию вокзала. Она заволновалась, прибавила шагу.

В восьмом вагоне Шура застала странную сцену. Пожилой начальник поезда и еще пара проводников склонились над хорошо одетым мужчиной средних лет. Рядом, уронив голову на столик, сидела женщина в бордовом платье. Шура остановилась. Начальник поезда начал было шуметь, но, посмотрев на Шуру, сказал:

– Ах, это вы… ой, простите, но у нас вот тут видите… Тоже ЧП. Да что ж за день такой.

После быстрого осмотра Стременная коротко заключила:

– Мертвы. Оба. Им уже не поможешь. Вызывайте милицию, не теряйте времени.

Седой полноватый начальник поезда вытянулся, воскликнул:

– Слушаюсь, – суетливо выскочил из купе и направился к выходу.

Удивленные проводники, не задавая никаких вопросов, лишь переговариваясь вполголоса, отошли к тамбуру. Шура осталась у окна, наблюдая за площадью. На часах было ровно 21:05.

«Придется немного подождать», – оставить возможное место преступления майор милиции Александра Степановна Стременная никак не могла.

Начальнику станции пришлось бегать туда и обратно несколько раз. Наконец, видимо, получив какие-то указания и поговорив со Стременной, он объявил проводникам:

– Товарищи! Ситуация сложная, исключительная. Вагоны приказываю закрыть, ничего не трогать и не забирать, ключи сдать мне лично, под роспись. После всем собраться в вагоне-ресторане. В девять тридцать. Все, товарищи. Выполняйте.

В тамбуре одиннадцатого вагона майор неожиданно наткнулась на Левона. Лонгурян бойко доложил:

– Товарищ майор, я проверял соседние вагоны. Нет никого, кроме проводника. Охранение спецвагона не прибыло. Рыбальченко на посту. Мы с Рыбальченко…

– Отставить! Быстро пошли к литерному, там доложите. Скорее. Толпа проводников скоро заявится в ресторан. В восьмом вагоне два трупа нарисовались, неизвестно почему. Дамочка в бордовом платье, все ходила мимо нас, и ее спутник… Странно все это.

Проходя мимо своего купе, она механически заглянула внутрь. Конечно, никого нет. На столе стоял пустой стаканчик. Видимо, проводник уже выбросил ее любимые незабудки. Уже через минуту вся троица была вместе. Лонгурян докладывал:

– Главное, что машина с инкассаторами, товарищ майор, не прибыла. Скорее всего из-за внешнего оцепления. Вероятно и выгрузку спецгруза отложили, а?

– В том-то и дело. Начальник поезда сказал, в разрушенном здании авиабомба. Сахарова я там видела. Мутный типчик. Ведет себя, как обычный зевака. А что ему там делать?

– Литерные сидят, как мыши – ни гу-гу.

– Все верно, а что они должны. Так, ребятки, сейчас двадцать один час двадцать пять минут. Что бы ни происходило, наша задача – охрана спецвагона. Бомба или что там еще, хоть конец света. Быстренько по обе стороны литерного встали… – распорядилась майор, – Левон, с правой стороны по движению встань, с той стороны состав с нефтью. Внимательнее будь – там обзор закрыт. При приближении любого гражданского не церемониться. Останавливаешь сразу. Не понимает – «предупредительный» в воздух, если прет – сразу на поражение. Никого тут быть не должно. Знаете, что везем.

Минут через пятнадцать-двадцать к вагону подбежали три милиционера. Светя фонарями в окна литерного и уже доставая табельное оружие, они потребовали от сотрудника ресторана войти в вагон.

– Старший лейтенант Рыбальченко. МУР, – Юра показал удостоверение.

– Мы спецгруппа сопровождения литерного вагона. Вы, как я понимаю – охранение. Что-то сильно припозднились.

Короткая вспышка молнии на мгновение осветила все окрест. Через несколько секунд пришел и гром. Крупные капли забарабанили по крышам вагонов. Начинался ливень.

– Так ЧП же на станции, товарищ старший лейтенант, – сержант Синицын вытянулся по стойке смирно и доложил о происходящем у разрушенного здания.

– Приказываю усилить охранение литерного с правой стороны – по ходу движения. Выполняйте.

И в этот момент как раз с той самой стороны поезда, сквозь шум ливня, они услышали: «Так мать же вашу, что стоите, идиоты?!» – это орала Стременная…

Пятью минутами раньше

Пришедшие в вагон-ресторан проводники сидели тихо, переговаривались изредка, шепотом. Поглядывали в окно в сторону полуразрушенного здания, уже почти невидимого в наступившей ночи.

Шура любила дождь, но не сейчас. Он, как назло, забарабанил так, словно пытался пробить крышу вагона. Стременной мешал этот шум, никак не давал сосредоточиться. Она сразу заметила, что отсутствует Воскобойников – проводник из одиннадцатого вагона. Вот только недавно был на виду, а теперь нет его. Как сквозь землю провалился. Начальник поезда что-то мямлил и мямлил на этот счет про инструкции и положения. Однако Шуре стало ясно, что человек не задерживается, он пропал. С проводником был утерян и специальный «ключ проводника», дающий доступ во все помещения вагона, открывающий двери в тамбуре.

Опрашивая проводников из восьмого и девятого вагонов, Шура сквозь шум дождя услышала какой-то подозрительный хлопок. Причем ей показалось, что звук шел со стороны спецвагона. Стремглав, на ходу передергивая затвор пистолета, она пробежала через часть зала, боковым зрением заметила на перроне Юру и трех милиционеров. Дальше, пригнувшись кошкой мимо буфета, по короткому коридору и мимо кухни, через суфле²⁰, в тамбур к литерному. Дверь в литерный была приоткрыта!

Спецвагон, 21:38

Вот уже несколько минут он слышал, как за спиной кто-то уверенно курочит сейф. «Проснуться, проснуться, надо проснуться. Зовут нас, зовут…» – он сделал усилие и открыл глаза. По окнам снаружи метались лучи фонариков. В перевернутом пространстве вагона первое, что увидел сержант Вяткин – застывшие глаза Федора. Свернувшись в клубок, парень лежал на железном ящике у зашторенного окна. На удивленном лице веснушками разлетелись мелкие капли крови. Чуть повернул голову – у противоположного окна в луже рвоты лежало бездыханное тело Акимыча. Пальцы судорожно нащупали кобуру. Силясь встать, Вяткин застонал.

– Ах ты ж, падла живучая.

Последнее, что заметил охранник – молнию за окном и ее отблеск на узком лезвии. Грома Вяткин уже не услышал.

Что-то пошло не так

Стременная осторожно, держа пистолет наготове, бочком переступила через порог. В тусклом свете она увидела три тела, вскрытый сейфовый ящик и разбросанные пачки денег.

«В вагоне никого нет или все же?.. – резко отпрянула назад. – Никуда деться не могли, кроме как… может, это хлопала дверь в тамбуре?» – она дернула ручку выходной двери.

«Так и есть, правая дверь не заперта! Ушли! Сейчас открыли или заранее? Неважно! Там должен быть Левон, вперед, вниз!»

Спрыгнув на землю, Шура увидела тело Левона.

– Так мать же вашу, что стоите, идиоты!!! – это орала Стременная. – Литерный взяли, Левона убили. Сюда, сюда, скорее!

Два милиционера сразу были посланы в противоположные стороны вокзала – предупредить внешнее оцепление о преступлении. Рыбальченко оставили в тамбуре, у самого входа в литерный. Стременная побежала вдоль состава, надеясь нагнать нападавших. Плохо ориентируясь в незнакомом месте в ночи, в ливень, не имея вообще никаких примет – через двадцать минут беготни стало очевидно, что гнаться, собственно, не за кем. Оставалась малая надежда на оцепление, но ведь оно ставилось с иными целями. Пока узнают, сообразят. Бегать тут кругами не имеет смысла, просто какой-то «дохлый номер», – так горько пошутила Стременная.

Выставив часовых, Шура наконец бегло осмотрела место преступления. Деньги были на месте, взяли золото. У убитых колотые раны – как под копирку. Были очевидны две вещи. Первое: одному человеку с тремя вооруженными охранниками никак не справится. Значит, нападавший был не один. Второе: преступники вошли и вышли совершенно беспрепятственно. Следов борьбы не заметно.

Самое странное и необъяснимое – одно окно в вагоне было чуть приоткрыто.

Стременной представилось, что Левона зарезали, подойдя со спины. Либо он не услышал, либо это был знакомый ему человек. Майор решила ничего не трогать, ожидать приезда криминалистов. В этот момент все услышали грохот на другом конце площади. Два луча, освещавших место происшествия, нырнули в глубину у самого дома.

– И экскаватор тоже завалился! – закричал Синицын, – Мать моя женщина, ща ка-а рванет!

Ливень кончился так же стремительно, как и начался. Взрыва не было.

Первый и второй

Промокшие до нитки, они притаились всего в нескольких десятках метрах от литерного, в канаве прямо за составом с нефтью. Высокий бурьян надежно скрывал их от посторонних глаз.

– Закурить бы сейчас, – сказал первый.

– Я тебе закурю сейчас. Да и прикурить нечем, – отозвался второй.

Очередная вспышка молнии.

– А огниво есть?

– Да иди ты, сказал же…

– Слыхал про жучку²¹ в бордовом платье из восьмого вагона? Прижмурилась уже. Как бы и до нас дура с косой не добралась…

– Да. Получается, что перестарался маленько.

– Слушай, я на такое точно не подписывался. А эти трое-четверо, их же, как баранов.

Дождя уже не было, но пришедшие издалека раскаты грома ненадолго прервали разговор.

Второй злобно заметил:

– А ты вообще много сделал из того, на что подписывался? Переработал, стахановец?

– Ну уж точно не подписывался в канаве сейчас тут сидеть с тобой. Да и дверь в вагон сама открылась… хотя почти… И сейф тоже?

– Ага, в лагере тебе было лучше? – и второй сплюнул в сторону.

– Да только и ты не канаву обещал, а море заграничное.

– Хватит, ладно, что мы тут развели. Так, золотишко сховали уже, – второй кивнул в сторону.

– Да, так. Тогда по плану все? А где этот слизняк? Пора с ним все решить, – и первый было привстал.

Второй вдруг остановил:

– Ты это самое, только не волнуйся слишком. Есть нехорошая новость. Я в вокзале только что слышал, народ болтает… Тракторист под завалами оказался. Евгением звать. Только-только дед какой-то его привез. Погорелов, кажется, фамилия. Жив ли, нет – непонятно. Ранен был. Это точно. В больницу его…

Первый в отчаянье рванул волосы на голове. Закусил кулак, чтобы не заорать.

– Ах же падаль какая. Это все он. Это он виноват. Я ж чую. Видишь, куда подевался, а теперь-то ясно почему. Сначала мать, а теперь и вот так значит? Да?

– Ты погоди. Погоди. Разберемся. Сейчас я выясню все. Вот увидишь. А ты… сиди. Только без психа мне тут. Жди. Усек?

– Да.

– Точно?

– Да.

– Смотри – то-очно без психа мне тут. Испортишь дело. А с этим я сам разберусь по дороге. Вернусь часа через три. Да хоть когда – а ты жди! Засветло уйдем, но так, чтобы потом уже комар носу не подточил. Есть мысль одна еще. Жди, говорю! А… если спалимся – молчок. Сам знаешь, что за это светит.

В больнице

Толя очнулся в палате. На голове повязка. Правая рука тяжелая, в гипсе что ли? Покосился – забинтована выше локтя.

У кровати стояли трое в медицинских халатах: две женщины и мужчина. Они что-то живо обсуждали. У мужчины, стоявшего спиной к Сахарову, халат только накинут. Он говорил, постепенно повышая голос:

– А я просто обязан, причем безотлагательно, сейчас же. Вы понимаете насколько это важно для страны? Я тут уже сколько жду!

Голос показался Анатолию знакомым, но рассмотреть говорившего мешала яркая лампа, светившая в лицо.

Присутствующие заметили, что Сахаров пришел в сознание. Врач наклонилась к больному, посветила фонариком ему в глаза. Потом медленно произнесла:

– В себя пришли, хорошо. Вы в больнице. Пожалуйста, назовите ваше имя и фамилию.

Сахаров назвал.

– Здравствуйте, я дежурная врач. Вы помните, что с вами произошло?

– Да, произошло на вокзале. Вероятно, в яму упал экскаватор.

– Товарищ Сахаров, слава Богу, кажется, обошлось! У вас, вероятно, сотрясение и перелом левой руки. Мы наложили гипс. Кроме того – глубокий порез ладони. Вы стеклом порезались сильно. Нижнюю губу также пришлось зашивать, это все не так страшно. Сейчас уже ночь, но завтра вас осмотрят невропатолог и другие специалисты. А пока поберегите себя, вставать вам крайне не рекомендуется.

Сахаров все слышал, но ощущение было, что на голову надето ведро.

– Не взорвалась. Наверное, целая тонна, – добавил он.

Врач приложила ладонь к своим губам, прерывая его. Собиралась было сказать что-то еще, но ее вежливо отодвинули в сторону. Сахаров наконец узнал Стаса Толчинского.

Репортер обернулся к врачам и настойчиво попросил:

– Товарищи, пожалуйста, ну я прошу, я требую, в конце концов. Всего несколько минут. Потом я вернусь к вам, поговорим. В статье, думаю, будут и ваши комментарии. Материал огромной общественной значимости. Он должен быть сдан утром!

Докторша и медсестра, явно раздраженные и недовольные, вышли из палаты. Стас присел на край кровати:

– Ну привет, герой – штаны с дырой! Ты часа два или даже дольше в отключке. Я почти высохнуть успел – ливень какой сильный был.

Анатолий тихо спросил:

– Тракторист выжил? Как его…

– Да выжил он. Евгений Погорелов, – глядя себе в блокнотик уточнил Стас, – он, в соседней палате. Уже и операцию сделали. Дрыхнет тоже. Повезло ему. Если бы не вы с лейтенантом и водителем, он уже бы на небесах ответ держал за грехи свои. Такое учудил, завтра вся страна читать в газетах будет. Собственно, я так же и по этому поводу тут. Жизнь отдельного человека. Помнишь, в поезде ты вещал, а я несколько сомневался? Так вот, неправ ты оказался, Толя. Сам-то полез за этим чудаком под завалы. Не оставил умирать! Даже притом, что рвануть могло. Между нами – я бы точно не полез. Сейчас я понимаю, тебе хреново, но нужно собраться с мыслями и коротенько, но точно все рассказать. Считай, вы какую беду отвели. Самое главное – рассказать ты должен мне прямо сейчас. С утра статья будет в редакции, телефонограммой. Уж там пусть решают, что да как печатать, – Стас нацелился карандашом в блокнотик. – Итак?

– А что «итак»? – повторил за журналистом Сахаров, – Вот знал бы, что тут окажусь, ни хрена бы не полез. Наверное. У меня командировка, все дела… Это самое, сыт по горло войной этой.

– Да ладно тебе, что завелся. Рассказывай.

Сахаров коротко пояснил, что происходило у завала. Про лейтенанта да про трактор.

– И что, начальник станции, сукин сын такой, так не появился? – воскликнул Стас.

– Видимо, нет. По крайней мере при мне.

– Во-во. И я его не видел. А ведь он должен был меня встретить, поселить обещал, трепач он. Помнишь, я соль рассыпал? Вот и не верь потом в приметы народные. С ним у меня была встреча с месяц назад, интервью целое. И вот же специально во второй раз приехал к нему и на автозавод.

– Слушай, Толя, – Стас придвинулся чуть ближе,– как дело-то было. Мы как попрощались, я вышел из вагона, смотрю – толпа там, у дома этого. Ну, я подумал, что мне-то надо ждать начальника станции у вагона. А его нет и нет. Потом подхожу поближе, а уж объявляют по радио о ЧП. Все побежали в здание… Потом этот дождина начался. Я постоял под навесом, подождал. Нет никого. Чуть позже милиция прибыла – оцепление. Я гляжу издалека: ты от дома идешь с милиционером да в экскаватор залезаешь. Как завалился да достали тебя, я – прыг в кузов ЗИСа, вот с тобой тут. Поговорим, так я обратно – тут недалеко. Ну что это я тебе рассказываю, – Стас перевернул страничку блокнота. – Сам давай рассказывай. Вот к примеру: как получилось, что парнишка-тракторист этот там оказался? Работы он какие-то вел? Что говорили, что ты слышал?

Сахаров попытался сосредоточится:

– Это самое, мне сказали, что это сын, кажется, начальника станции. Странно это все.

– Сы-ын? – Стас аж привстал с кровати. – Но он – Погорелов, а нач. станции – Ефимов. Как так?

– Ну не знаю. Или пасынок. Родственник, короче. Ладно бы только это. Мы когда его достали. Стараемся, чтобы не отключался, пока тащим вверх да укладываем – вопросы всякие дурацкие задаем. Он в сознание пришел и говорит быстро-быстро: «Так, мол, и так. Маме не говорите, и что Ефимов мне наказал работы начинать в девятнадцать тридцать. Ефимов со мной подошел к старшине и сказал: «До подхода тридцать четвертого состава пойди да отдохни часок. А тут надо трактор поставить и экскаватор, чтобы народ приезжающий мимо дома не шастал, тебе же легче…»

Сахаров передохнул:

– В общем, парнишка-то сказал, что про бомбу он не знал. Ему начстанции только и наказал не подъезжать близко к зданию, а осторожно часть прилегающей стеночки убрать. Чуток совсем, с краю. Вот. Тракторист как поехал, так гусеница слетела, развернуло, задел угол дома. Я-то знаю, Стас, что может быть, когда гусеница слетит. Ну и…

Толчинский все записывал в блокнот. Вдруг он поднял голову, поглядел в потолок, кашлянул и утвердительно заметил:

– Материал будет интереснейший. Аж в горле пересохло. Тебе водички налить? А я вот хочу. Сейчас, я на секундочку. Мигом на пост.

На кровати, в том месте, где только что сидел Стас, осталось сырое пятно. Анатолий чувствовал, что сильно устал. В его голове, толкаясь и перепрыгивая друг через дружку, шумели мысли. Слова и воспоминания трудного дня сливались в единый гул. Он подумал:

«Такая погода. Он тоже промок совсем. Погода такая. «Материал интересный», говорит… Лампа мешает спать, а из какого материала сделан его материал, а…» Мысли путались, на Сахарова накатывал спасительный сон.

Я корова

Спасение пришло так же неожиданно. Впереди он увидел соседскую корову Горку. Толя силился представить, какое у нее, должно быть, сейчас тяжелое вымя, как она хочет домой… «Спасительница моя. Получилось. Уже жую».

Ощущать себя коровой после чайки – это что-то невообразимое. «Зато спокойно дойду почти до самого дома», – подумал Сахаров и… громко замычал.

Опять жую. Все медленно, медленно, медленно. Вымя ноет, в вечернем прохладном воздухе мошкара почти отступила, но самые упорные жалили и назойливо вились у самого хвоста. Помыться бы! Сахарову отчаянно хотелось встать под поток холодной воды, под водопад, например, а еще лучше – в баню. Но коровам баня не полагается. Так прошел еще час. Он уже устал жевать, но неведомая сила не давала остановиться. Звякнули засовы, тетка Дарья, соседка Сахарова, деловито заводила скотину в хлев. Опять звякнули засовы. В хлеву замечательно пахло телятами и теплом, мякиной и молочком.

«Как же мне выбраться наружу? Дом-то мой буквально через улицу, за переездом». Тусклый свет от грязного фонаря почти не освещал хлев. Мотыльки да комарики уже вились у самого огонька.

Я комарик

«А ну, милый ты мой комарик, попадись ко мне на глаза!»

Через минуту Сахаров уже почти летел домой. Надо вылетать в форточку, но почему так не хочется. К фонарику бы поближе, к свету… Вылетел все же. Ветерок несет меня высоко-высоко. Вверх и вверх. А что за капли? Никак дождик пошел. Ну как теперь домой, а? А вот и переезд. Еще чуть-чуть, но дождик все сильнее. Чья это тень распласталась на скамейке за переездом? Спит какой-то мужик. Никак Андреич утомился по дороге, от пива сморило. И я присяду – отдохну. Хорошо хоть знакомого нашел.

Толя подумал, что надо спрятаться куда-то от дождя. Он сел сначала Андреичу на воротник прямо у щеки. «Пить хочется. Надо забраться поглубже, на шею». Навострил было жало. «Вот уж не думал, что щетина такая толстая. А воняет-то как, и несет перегаром. Стоп, а как потом-то? Я же где-то читал, что кровь пьют только самки! Нет, не пойдет…» – но так и не успел додумать. Андреич с остервенением сонного человека, которому мешают спать, хлопнул ладонью наугад, и… убил назойливого пискуна.

На следующий день Анатолий вспоминал, каким тяжелым выдался вчерашний день. Вот же – писал-писал, так и не заметил, как заснул прямо на ступеньках. В итоге так хлопнулся с крыльца, что сегодня с утра пришлось ехать к фельдшеру. Верхняя губа порвана (и как угораздило?), на ладони глубокий порез от стекла, а на щеке – пятно, будто след от пятерни.

Возвращение

Анатолий открыл глаза. Над ним склонился Стас со стаканом воды:

– Прости, друг, испугался, что ты сознание потерял, хлопнул по щеке.

– А… нет, ничего, я заснул просто…

– Пей, Толя. Тебе нужно много жидкости пить. Вот и стакан молока у тебя на тумбочке.

– Я ж не просил воду.

– Ну как знаешь, думал, хочешь. А я выпью водички. Так вот, ты парня спас, город спас. Сам-то понял? Об этом-то и буду писать. Какое там теперь интервью с начальником станции. Хотя…

Анатолий медленно вспоминал смысл сказанного, но все же ему удалось вспомнить прерванный разговор:

– Ты, Стас, получается, тоже утверждал обратное. А теперь, по-твоему, что же получается, надо было оставить тракториста погибать под завалами? Тогда о чем твоя статья, Стас?

– Ладно-ладно. Не будем спорить, – заторопился Стас. – Тут сейчас в конце коридора целая делегация. С доктором беседуют. Думаю, к тебе они. Шуру вот тоже видел. Раньше. Внизу, у входа. Там вообще толпа целая пассажиров была. Транзитники все здесь, которые до Омска ехали. Ну, они из последнего, кажись, шестнадцатого вагона. И еще – толпа курсантов. Морячки те самые. С ними тоже разговоры ведут. Даже…

Но Сахаров перебил:

– Шуру?!

– Да, она как раз с неким гражданином разговаривала внизу. Вопросы какие-то… Наверное, тоже тебя ищет, – Стас подмигнул: – Ну ладно, брат, я не в обиде. Уж как сама решит…

– С кем-кем? – переспросил Анатолий.

Стас пропустил мимо ушей вопрос и поинтересовался:

– А это правда, что там фугас оказался? – он опять присел на краешек кровати.

– Да, серьезная штука – думаю, под тонну, – Сахаров моргнул и в этот короткий миг снова как будто увидел авиационную бомбу.

Стас присвистнул. Но не бомба интересовала Толю:

– Так что тут Шура делает? Ты сказал, она говорила с кем-то. С врачом что ли?

– Да не, с местным товарищем. Они все еще беседуют у ординаторской. Пока ты сны смотрел цветные, – сказал Стас, поправляя одеяло у подбородка Сахарова, – ко мне подошел парнишка. Он встречать тебя должен был от завода. В общем, смешной такой, добродушный. Все к тебе рвался, но куда там, ты же еще без сознания лежал. Парень этот и рассказал мне про бомбу. Когда немцы не могли продраться сквозь заградительный огонь к мостам, военным заводам, к единственному в СССР заводу моторных масел, они сбрасывали бомбы прямо на жилые кварталы города. Часто – в район железнодорожной станции. Наверное, этот подарочек с тех дней и лежал²². На самой площади вокзала еще в сорок пятом-сорок шестых годах провели работы по расчистке, но это заброшенное здание так и стояло все эти годы.. Неприметное оно такое… было. Вроде и разминировали, но кто ж его знал, что подлюга эта застряла где-то между конструкциями, – он что-то бормотал еще, Сахаров перестал различать слова: – Народ-то на вокзале все видел. Многие. По городу слух пошел, тем более что частичную эвакуацию по целому району объявили! Э, брат, а ты, я посмотрю…

Сахаров мирно спал. В это мгновение двери открылись и в палату опять зашли несколько человек. За ними чуть не вбежала дежурный врач:

– Да нельзя, говорю вам. Ему покой нужен. Вот журналист из «Известий», а теперь и вы, извините, толпой целой.

Но Анатолий уже проснулся от шума.

У кровати стояла Шурочка. Стас хотел было поздороваться, сделал шаг вперед. Увидев его, она лишь кивнула, четко указала ему на стул, словно настаивая, чтобы «сел и ждал».

– Здравствуйте, Анатолий Петрович! Не могу сказать, что давно не виделись. Как себя чувствуете? Понятно, что пока не очень, но… слава богу, вы живы!

За спиной у Шурочки стояли пять или шесть человек. Один из них в милицейской форме. Еще двое, судя по выражениям лиц, какие-то, видимо, большие начальники. Сахаров не мог понять, что происходит. «Что за странный тон?» – подумал он. Шура между тем, холодно и уверенно отчеканила:

– Разрешите представиться еще раз. Александра Стременная, майор милиции. Московский Уголовный Розыск. Со мной товарищи из Горсовета, управления внутренних дел, городской милиции²³ и Спецотдела МГБ СССР²⁴. Сразу поясню, я имею самые широкие полномочия в связи с произошедшим.

Сахаров слушал, не веря своим глазам и ушам. «Милая хохотушка Шурочка?»

Майор, сразу перешла к допросу:

– Вопросов у нас к вам пока несколько. Первый – ваша цель поездки в Ярославль?

Сахаров упомянул о командировке и что у него, конечно, есть командировочное удостоверение. И что это можно легко проверить на Ярославском машиностроительном. Стременная, словно и не было никакого ответа, продолжила:

– Кое-что о том, что рассказал тракторист вам и лейтенанту, мы уже знаем. Сведения уточняем. Кто вас надоумил лезть в экскаватор?

«Шурочка ли это?» не переставал удивляться Сахаров. Вслух же отвечал коротко, как на фронте:

– Никто. Ситуация была такая. Ну, это самое, человек погибал.

– Вы о бомбе знали в тот момент?

– Уже знал. Ее все видели.

– Допустим, – продолжала давить майор, – а как давно вы знакомы с Петропавловым? – и еще не получив ответа, майор обернулась к присутствующим.

– Он, говорите, уже у нас?

Окружающие ее офицеры, многозначительно переглядываясь, затоптались на месте.

– Я? Знаком? С моряком что ли, который из мореходки? Да ровно столько же, сколько и вы, Шур… простите, товарищ майор. В первый раз в жизни его в поезде и увидел.

Стременная пристально посмотрела на Сахарова и, сделав короткую паузу, произнесла:

– Вы задержаны. Собирайтесь. Едем на место. Там и продолжим наше общение, – майор жестко добавила: – От правдивости ваших показаний зависит, отправитесь вы завтра утром на долечивание или сразу в камеру, – она сверкнула глазами.

Из-за ее спины раздался густой тягучий бас:

– Товарищ Стременная… Ксанстепанна, мы с товарищами думаем, а они, я уверен, меня поддержат, – говоривший развел руками и утвердительно покачал головой, оглядев присутствующих, – что пока можно ограничиться просьбой к товарищу Сахарову проехать с нами, такскать.

Это говорил крупный представительный товарищ в длинном плаще. За его спиной стоял субтильный молодой человек. Что-то отрывисто записывал в широкую тетрадь за руководителем.

– Вот и товарищ журналист из «Известий» может с нами поехать. Тут же речь идет и о поступке, такскать. Товарищ Сахаров, можно сказать, город спас. Не говоря уже о том трактористе, которого из-под завала вытащили.

Стас встал и, обращаясь к присутствующим, представился и пояснил:

– Товарищи, надеюсь, что утром вы сможете ознакомиться с текстом статьи, повествующей о самоотверженном подвиге советского гражданина. О том, насколько своевременно и слаженно действовали все…

– Вы, товарищ журналист, как вас там, Толпинский? Не торопитесь, и… не суетитесь, – не поворачивая к нему головы, заметил плащ. – Мы завтра с утра пообщаемся еще на этот счет. Обсудим с товарищами, взвесим, такскать… Хригорий, – все еще не поворачивая головы, обратился он к стоявшему позади референту, – с товарищем из «Известий» пообщайтесь… предваритно.

Стременная заметила:

– Это даже много лучше, товарищ Первый секретарь. Конечно, пусть и товарищ Толчинский поедет с нами. А сейчас давайте навестим пострадавшего мальчика.

Врач вскипела:

– Он же после операции! Помилуйте, товарищи дорогие, о чем вы думаете? У него тяжелейшая травма! Полчаса назад ему сделана очередная инъекция обезболивающего. Он спит. И будет спать до утра.

Тем не менее, ответственные товарищи настояли. Они решили хотя бы заглянуть в палату, где лежал Евгений Погорелов. Однако уже с порога палаты убедившись, что Погорелов без сознания, сразу ушли. Об ограблении спецвагона в эти минуты, конечно, не было сказано ни единого слова.

Оперативное совещание

Шура успела дать Рыбальченко необходимые указания, а через десять минут уже бежала к обрушившемуся зданию. Она вдруг подумала, что только совершенно невероятное совпадение может служить объяснением того, что все эти события произошли в одном и том же месте практически одновременно. Но в простые совпадения майор милиции давно не верила.

Она не видела, как из-под завала доставали Сахарова, только слышала, как ЗИС на большой скорости, громко сигналя, выезжал с привокзальной площади. Худенький, весь перепачканный и промокший до нитки лейтенант доложил, что Сахарова везут в ближайшую больницу.

Почти сразу появилось руководство города, подполковник из УВД Исполкома Ярославского областного Совета, сотрудник из УКГБ, эксперты-криминалисты. В здании вокзала наспех собрали оперативное совещание. Прибыл и Первый секретарь горкома партии. Леонид Семенович Карпенко руководил городом последние два года²⁵. Это был большой человек во всех отношениях: тучный и высокий, прошедший еще в Испанскую войну огонь, воду и медные трубы, руководит городом жесткой рукой. Запоминалась и его манера говорить. Он часто проглатывал гласные, причудливо сокращал имена и фамилии.

– Что мы имеем, – докладывала Стременная, – золото из спецвагона исчезло, в поезде несколько трупов, а в соседнем здании огромный фугас.

Майор кратко изложила присутствующим, что работа по перевозке золота велась согласно государственному плану. Материальные ценности часто перевозились литерными составами через Ярославль в Ленинград или в Омск²⁶. В этот раз Государственное хранилище ценностей Наркомфина перевозил золотые слитки Государственного Банка СССР через Ярославль в специализированное хранилище Омского отделения Госбанка. Кроме того, везли и партию наличности для пополнения оборотной кассы Ярославского отделения Госбанка. Деньги предназначались предприятиям региона для выплат зарплат.

Стременной задали вопрос, какое отношение к перевозке мог иметь МУР, поскольку это прямая компетенция Гохрана. Поначалу Стременная отказалась давать пояснения, сославшись на специальную инструкцию. Она посоветовала обратиться непосредственно к ее руководству в Москве. Однако Карпенко настаивал, и тогда из зала совещания были удалены некоторые гражданские лица. В зале остались только руководители самого высокого ранга, офицер УКГБ и подполковник из УВД. После этого майор Стременная доложила следующее:

– Товарищи, Управление уголовного сыска не сидит без дела, как вы понимаете, но из «Золотого отдела»²⁷ был передан срочный запрос на наше сопровождение. Недавно увеличенный штат оперативного отдела МУРА был привлечен к данной операции в связи с беспрецедентным, но неудавшимся нападением на машину Гохрана в Москве. Произошло это на прошлой неделе. Машина с золотыми слитками следовала на вокзал несколькими днями ранее. Золото и денежные средства должны были перевозить другим составом, следующим в ночное время. По оперативным данным, организатор – «залетный» уголовник. На вид лет сорока, среднего роста. И это все, что было известно. Поэтому решение о перевозке денег и золота было принято нестандартное.

В этот момент некоторые из присутствующих стали перешептываться. Майор, не обращая внимания на шум, продолжала:

– Охрана спецвагона номер четырнадцать «А» была усилена. Не исключалось, что преступники могут повторить нападение. Поэтому в качестве негласного сопровождения в соседних вагонах ехали три сотрудника Уголовного розыска.

Офицеры и руководители города напряженно слушали, понимая, что закрытое совещание для каждого из них может стать последим в карьере, а может и в жизни. Стременная в свойственной ей жесткой манере продолжала:

– Товарищи ответственные работники, товарищи офицеры, подведем итог. Что мы имеем совокупно по всем происшествиям? Докладываю по пунктам, хотя пока точная хронология не установлена. Украдено шестнадцать килограмм золота в слитках! Денежные средства, почему то, почти не тронули. Время ограбления – полагаю, около 21:20 – 21:40. Погибли все три охранника литерного и сотрудник МУРа. Так же при странных обстоятельствах погибли два пассажира из восьмого вагона. Итого – шесть трупов в одном поезде! На станции произошло частичное обрушение охраняемого здания. При обрушении здания есть пострадавшие. Они в больнице. Их состояние на данный момент неизвестно. Исчез начальник станции Егоров Геннадий Семенович? Вы его, конечно, знаете.

– Он Ефимов, – поправил один офицеров.

– Исчез и проводник из одиннадцатого вагона, некий Воскобойников Игнатий Федорович.

Майор открыла блокнот, сверяясь со своими записями. Стало слышно, как кто-то выстукивает пальцами ритм «старого барабанщика». Первый секретарь, играя желваками, поднял голову, высматривая исполнителя. Стук тут же прекратился.

Не поворачивая головы, Карпенко обратился к Шуре:

– Товарищ Стременная, доложите, что случилось со зданием на привокзальной территории. Кто там занялся, такскать, самодеятельностью?

– Товарищ Карпенко Леонид Семенович, я узнала о бомбе и рухнувшем здании только по прибытии поезда. Хорошо бы выслушать начальника станции Ефимова, но, как я уже сказала, его пока не могут найти. Думаю, нам должен дать пояснения кто-то из местных товарищей.

Тут предсказуемо вышла заминка. Брать на себя инициативу и ответственность, конечно, никто не хотел. Первый секретарь молчал, буравил зал глазами, но никто из присутствующих не решался встречаться с ним взглядом.

Стременная тем временем уверенно продолжила:

– Товарищи, фугас был обнаружен не сегодня и, как я понимаю, для разминирования требовалось закрыть станцию? Почему выставленный караул был снят? Разминирование планировалось произвести, как мне удалось выяснить, в понедельник. Соответственно, все это дает основания для иной квалификации дела. Не исключена попытка осуществления диверсии.

После этих слов воцарилась гробовая тишина. Лица отдельных руководителей приобрели пепельный цвет.

Выдержав паузу, майор добавила:

– Но это, конечно, вне компетенции МУРа, – и Стременная посмотрела на представителя УКГБ. – Также пока не очевидна, но напрашивается возможная связь этого ЧП с ограблением спецвагона. Вот вкратце, товарищи, все на данный момент.

Возникло осторожное обсуждение «кто и за что отвечает», а подполковник из УВД стал пространно рассуждать о целесообразности или нецелесообразности объединения двух или даже трех дел. Через минуту Стременная, даже не скрывая раздражения, вновь попросила слово:

– Товарищи, дорогие. Вы меня извините, но у меня нет времени, ни минуты. Я должна как можно скорее заняться литерным. Требуются безотлагательные оперативные розыскные мероприятия. Товарищ Первый секретарь, я прошу содействия и настаиваю на немедленном одновременном допросе всех сотрудников подвижного состава и граждан, находящихся на территории станции. Также необходимо найти и допросить пассажиров, прибывших в восьмом и одиннадцатом вагонах, усилить оцепление вокзала. Товарищи из УВД, нужно, чтобы эксперты-криминалисты приступали к осмотру литерного вагона.

– Да, Ксанстепанна, – Карпенко в первый раз повернулся к Шуре, – Вы занимайтесь литерным. Всю необходимую помощь предоставим. Утром доложите нам о текущей ситуации, хронологии всех событий, их возможной связи. Товарищи, все вы, а так же все те, кто был в зале в начале совещания в семь утра должны собраться здесь же. Оперативный штаб оставляем в здании вокзала – по крайней мере, до прибытия саперов. Нечего по кабинетам отсиживаться!

И тут Карпенко выразительно посмотрел на подполковника УВД:

– И найти мне начальника вокзала. Даю час.

Все услышали сухой треск карандаша, сломавшегося в огромных ладонях Первого секретаря.

Уже выходя из здания вокзала, Стременная решила посетить и по возможности допросить пострадавших, находящихся в больнице. Офицер УКГБ, подполковник из УВД и сам Карпенко собрались ехать вместе с ней.

Факты и обстоятельства

Стременная села в автомобиль и за те минуты, что занимала дорога от больницы до вокзала, пыталась связать воедино, что она будет говорить на завтрашнем совещании по открывшимся фактам и обстоятельствам.

Решение ребуса не давалось сходу. Странная смерть пассажиров из восьмого вагона связана с ограблением – майор была в этом почти уверена. Более того, Стременной казалось, что именно этот эпизод может оказаться самым важным, даже ключевым. И основания для этого предположения у Шуры были самые серьезные. В седьмом плацкартном вагоне ехали курсанты-мореходки, однако нескольким везунчикам достались билеты в восьмом – купейном вагоне. С морячками Шура успела переговорить в больнице, куда их определили на ночной постой. Однако Петропавлова среди них не оказалось! Курсанты сообщили, что хорошо запомнили «пьяную парочку», но кто такой Петропавлов они не знали, хотя и видели человека в морской форме… И он, вроде, ехал с ними в одном вагоне. Еще до того, как Шуре удалось переговорить с Сахаровым, на станцию был отправлен сотрудник с указанием найти и немедленно задержать или объявить в розыск человека, представившегося Петропавловым. А вот связь между обрушением здания и ограблением спецвагона по-прежнему не вырисовывалась.

А что же было известно о Сахарове? Личность его с самого начала вызывала у Шуры некоторое подозрение. Дело в том, что его внешность подходила под описание возможного организатора налета на машину Гохрана. А вот как теперь выяснилось, липовый зам начальника мореходки никак не соответствовал. Поэтому во время поездки Стременная решила приглядеться именно к Анатолию.

«И эта его командировка в Ярославль почему-то через Москву?»

С самого начала многое казалось в нем подозрительным. Однако, находясь в Москве всего сутки, а это было легко проверить, Анатолий явно не мог иметь прямого отношения к нападению на машину Гохрана. При всех нюансах интуиция женщины, но не следователя, подсказывала Шуре, что Сахаров сделан «из другого теста». Но если предположить, что история со зданием имеет связь с ограблением спецвагона, да прибавить сюда Сахарова, влезшего со своим геройством – кто знает? Майор не имела права все это игнорировать. После разговора в больнице она вновь начала склоняться к мысли, что Сахаров – лишь невольный свидетель некоторой части событий.

С каждой минутой у Шуры усиливалось ощущение, что золото все еще где-то совсем рядом. И важны были все потенциальные свидетели, находившиеся в восьмом и одиннадцатом вагонах. Стременная, буквально выдернув Сахарова из больницы, надеялась, что его свидетельские показания дополнят общую картину. Выходя из машины, она мысленно составляла план действий. Шура вспомнила о том, как Анатолий, описывая бой, словно Чапай расставлял на столе картофелины и яблоки. Она подумала, что больше всего это было похоже на шахматы. Но за оставшиеся несколько часов до рассвета Шуре предстояло нечто большее, чем просто верно расставить фигуры на доске.

За это время выяснилось, что бесследно исчез проводник одиннадцатого вагона Воскобойников. Срочно было решено направлять запросы в Москву, поднимать личное дело, искать любые данные и факты, могущие пролить свет на его личность. Однако и начальник поезда, и проводники в один голос утверждали, что знают Игнатия Федоровича много лет как ответственного и исполнительного работника. Фронтовик, работать на железной дороге начал сразу после войны. Хотя была одна весьма существенная странность. Никто и никогда не слышал, чтобы Воскобойников что-то рассказывал о своей семье. У многих его сослуживцев создалось впечатление, что этот уже далеко немолодой, всегда услужливый человек, на своем шестом десятке намеренно избегал этой темы. У Игнатия Федоровича за все годы было несколько почетных грамот. Однако было и взыскание. Единственное. Игнатий Федорович получил его лет восемь тому назад. В вагоне Воскобойникова арестовали известного «майданщика»²⁸ по кличке Шустрый. Говорили, что проводник и сам большой любитель сыграть в «дурака», чуть ли не подсадил этого опасного попутчика к какому-то то ли профессору, то ли знаменитому деятелю искусств. Однако это было лишь предположение. Пострадавший проводника не упоминал, арестованный Шустрый показаний на него не давал, и Игнатий Федорович отделался лишь формальным взысканием. О случае вскоре и вовсе забыли. Стременная знала, что такие штрихи к портрету редко бывают простой случайностью, и понимала, что исчезновение Воскобойникова – а с ним и пропажа ключа проводника – вполне могут быть связаны с открытой дверью в тамбур литерного.

Стременная предчувствовала: с утра все может только усложниться. Завтра дело по обрушению здания обрастет отчетами и протоколами, сплетнями и слухами, ненужными подробностями – сам черт ногу сломит. Да и вообще, неизвестно, куда все это заведет, по какому ведомству будет проходить. А золото – вот оно было, и вот его нет. Если не удастся выйти на его след в ближайшие часы, то наутро шансов останется на порядок меньше. Стременная торопилась. Кроме всего прочего загадочная смерть двоих пассажиров из восьмого вагона – что это, звено одной цепи? Ясно – нельзя игнорировать.

«Надо искать Петропавлова», – думала Шура.

Пока Шура была в больнице, проводников допрашивал Рыбальченко. Те в один голос указали, что погибшие мужчина и женщина почувствовали себя плохо примерно за четверть часа до прибытия поезда на станцию. Поскольку оба пассажира были не вполне трезвыми, проводник и окружающие решили, что им плохо от спиртного. Медработник из числа пассажиров, а также проводник из соседнего вагона пытались оказать помощь, но безрезультатно. Обильная рвота, галлюцинации, последовавшая потеря сознания. У обоих абсолютно одинаковые симптомы. К моменту прибытия поезда на станцию они находились в бессознательном состоянии. Когда состав прибыл, на станции наблюдалась полная неразбериха, вызвали было врача из медпункта. Мужчина, а следом и женщина умерли, не приходя в сознание. Через десять и соответственно восемнадцать минут после прибытия поезда.

Когда Стременная вернулась на вокзал, то ей сразу бросилось в глаза, что около разрушенного дома уже активно работает следственная бригада. «Ого! А сломанный карандаш Карпенко работает как волшебная палочка», – подумала Шура. И впрямь как по мановению волшебной палочки на встречу уже бежал знакомый офицер из местного Главка. Он доложил:

– Товарищ майор, начальник станции найден!

Ефимов и Петропавлов

Начальник станции был найден около часа ночи в погребе своего дома, всего в нескольких минутах ходьбы от вокзала. Ефимов и его жена Антонина были связаны и с кляпами во ртах. Их освободили, попытались расспросить, но Ефимов был напуган и нес околесицу. Супругов сопроводили в здание вокзала, где расположился штаб операции. Беседы со свидетелями велись в кабинетах и служебных помещениях.

Ефимова вызвали первым, его жену попросили подождать снаружи. Следователи стали задавать ей вопросы, пытались выяснить, что произошло и каким образом пожилая пара оказалась в погребе.

Переступив порог своего кабинета, начальник станции увидел, что за его столом сидит совсем молодая женщина, на вид младше тридцати лет. По углам на стульях расположилось два человека, в одном Ефимов сразу узнал начальника отдела по железным дорогам Управления внутренних дел.

– Здравствуйте, товарищи, – Ефимов бойко поздоровался со всеми присутствующими.

– Доброй ночи, хотя она и не добрая, Геннадий Семенович, – отозвалась женщина, остальные просто кивнули.

– Вы уж извините, что вот так, за вашим столом. Моя фамилия Стременная. Я – следователь из Москвы, – не пускаясь в подробные объяснения, сообщила женщина. Глядя на нахмурившегося Ефимова, добавила:

– Ну да перейдем сразу к делу. Что с вами произошло? Как вы с женой, связанные и с кляпами во ртах оказались в погребе? И вы знаете уже, конечно, что произошло на станции.

Ефимов выхватил из внутреннего кармана платок и нервно вытер потную лысину:

– На нас напали в собственном доме. Я только с работы вернулся. Хотелось бы понять, кто и зачем? Мы даже их рассмотреть не смоги. Взяли только початую бутылку, и говорить-то не о чем. Ну да ладно, это потом. Все обошлось. Да, в общих чертах я уже в курсе произошедшего на станции. Здание обрушилось. И, кажется, два человека умерли в каком-то вагоне? За столько лет работы – впервые такое. Но ситуация, я вас уверяю, под контролем, – Ефимов начал было аккуратно складывать уже сырой платок, – я сейчас же…

Стременная перебила, резко сменив тональность разговора:

– Подождите. Ефимов, расскажите, в котором часу вы вчера вернулись домой?

Начальник станции сразу уловил эту перемену и заметно сник:

– Ну, тут смотря, что считать «вернулся»… Иногда и после окончания рабочего дня приходится возвращаться на работу. Благо, живу я не далеко. Близко, можно сказать… живу тут… – проблеял он, запинаясь.

– Я, уважаемый, – чуть повысив голос, снова перебила Стременная, – задала вопрос. Итак, в который час вы вчера вернулись домой? Окончательно вернулись?

– Ну, я точно не припомню. Я же говорю…

Стременная привстала с кресла, и тут же Ефимов ответил:

– Думаю, около семи вечера. Да, пожалуй… если не путаю…

Следователь продолжала:

– Еще раз: как вы с женой оказались в погребе, связанные, да еще с кляпами?

– Я сам не понимаю. Вечером заехал домой буквально минут на двадцать. В доме нет никого. Странным показалось. Ну, пошел опять на работу. Знаете ли – литерный ожидался. Хотел быть уверенным, что все по распорядку. Вернулся во второй раз, как вдруг, по всей видимости, ударили сзади. Потерял сознание. Очнулся в погребе, а рядом жена, тоже связанная. Только мычим друг дружке.

После этого Стременная взяла паузу. Около минуты она что-то сверяла в записной книжке, переворачивала страницы, пару раз обменялась взглядами с присутствующими. Наконец она поднялась из-за стола, обошла вокруг и встала за спину Ефимова.

– А куда вас ударили?

– Простите, не понял? – он заелозил на стуле, пытаясь повернуться в сторону говорившей, но это было неудобно и никак не получалось.

– Куда удар пришелся?

– А… вот сюда. Кажется, шишка даже. Болит, – и начальник станции потрогал лысое темечко.

Все видели, что Ефимов явно нервничал, но тут уж понятное дело – любой занервничает при таких обстоятельствах да в такой обстановке.

Он попросил воды. Осушил стакан. Стременная подождала и продолжила:

– Ну хорошо. Вернее… – тут последовала пауза. – Вернее, ничего хорошего, что вы, Геннадий Семенович, дали указание на проведение работ. Почему вы, Геннадий Семенович, дали указание на проведение работ в непосредственной близости от фугаса? Вы ведь знали, что в здании бомба? В понедельник ожидалось прибытие саперов. А вы, между тем, распорядились убрать постового от здания! С постовым мы уже беседовали…

– Я… – Ефимов побелел, на его лбу появились крупные капли пота. – Я не давал указаний постовому. Не имею права! – тыча себя в грудь собранными в щепоть пальцами и крутя головой, настаивал нач. станции. – Я только сказал ему, что он может отойти, если хочет, ну там чай попить, в туалет, что тут я пока…

– Что вы такое несете. Вы себя слышите?

– С-с-лышу, – промямлил Ефимов, отклоняясь назад.

– И что вы слышите? Вы приказали трактористу Евгению Погорелову проводить работы у разрушенного здания?

– Я не давал такого указания! – почти фальцетом вскричал Ефимов. И тут же, пытаясь держать себя в руках, он размеренно добавил дрожащим голосом:

– Я сказал передвинуть технику, осторожно, чтобы пассажиры с прибывающего поезда не могли пройти к зданию и вообще шли вокруг.

– Вы же знаете, что Евгений в больнице в тяжелом состоянии? Еще не известно выживет ли. Он ведь ваш родственник? Он успел дать показания. Так что сами понимаете.

В этот момент в дверь уверенно постучали и тут же в комнату вошла сухощавая пожилая женщина. Она нервно перебирала косынку. Сразу представилась:

– Антонина Михайловна Погорелова я, жена этого человека.

Но имя вошедшей майор Стременаня чуть было не прослушала, поскольку она смотрела за ее спину. А за спиной Антонины Михайловны стоял… Петропавлов собственной персоной. За ним на пороге топтались двое угрюмых товарищей в штатском с абсолютно одинаковыми невозмутимыми выражениями лиц. Из-за их широких спин робко выглядывал Юра Рыбальченко. Некоторые из присутствующих в кабинете встали.

Увидев жену, Ефимов чуть приподнялся на стуле. Антонина же подошла к нему и со всего размаху влепила пощечину.

– Негодяй ты, Гена. Ты же мне сказал, что тебя подставили, что так надо. Сначала связал меня, убежал куда-то, опять прибежал и сам… «иначе и Женечка пострадает?» – женщина была на грани срыва. – Он и пострадал. Ты вообще человек? Кто ты? Сво-олочь ты! Куда я только смотрела, когда Егора забрали в тридцать восьмом… Говори-и-ли мне люди, шептали… Я, я не верила, что ты такая… такая тварь. – Женщина разрыдалась.

Ей тут же налили из графина воду, подали стакан, спешно вывели из комнаты в коридор.

– Если гора не идет к Магомеду, то Магомед идет к горе! – словно только что ничего и не происходило, громко обратился к присутствующим Петропавлов. – Товарищ Стременная, товарищи, с кем еще не успел познакомиться, – подполковник Петропавлов. УКГБ по Московской железной дороге.

Стременная встала, не очень удачно скрывая удивление, хотела было доложить по форме. Петропавлов прервал ее:

– Вы, гражданин Ефимов, задержаны, – бросил он фразу вниз, к съежившемуся чиновнику.

– Допрос продолжим через несколько минут в соседнем кабинете. В вашей роли во всей этой истории будем разбираться досконально прямо сейчас. Вы же мне верите? Увести задержанного.

Ефимов посмотрел на подполковника, как забитый пес, и кротко кивнул. Он верил. После того, как бывшего начальника станции вывели, Петропавлов обратился к Стременной:

– Как вы помните, я ваш попутчик с самого Ярославского вокзала. Но на самом деле – много раньше. В связи с небезызвестными обстоятельствами по автомобилю Гохрана были приняты соответствующие меры. Вы знаете об отвлекающем нападении в Москве, о взрыве гранаты и золоте в машине. Но мы сейчас не об этом. Пока вы занимались литерным, я выяснял обстановку. На данный момент я руковожу оперативными мероприятиями у разрушенного дома. Все как-то соединяется в единую картину, не находите?

– Товарищ подполковник. Мы побеседовали с Сахаровым в больнице. Вот, привезли его, – попыталась было доложить майор.

– Александра Степановна, Сахаров вне подозрений. Знаю о вашей активности, но уж поверьте. Давайте не отвлекаться. Его надо привлечь к работе, хорошо, что привезли, возможно, большую ценность могут представлять показания и Толчинского, корреспондента из «Известий», и Сахарова Анатолия – как свидетелей. Мы что-то явно упускаем. Люди со стороны могли заметить что-то важное.

– Товарищ подполковник, есть предположение. Разрешите? – Стременная снова встала.

– Да сядьте вы. Говорите.

– Я предлагаю не задерживать пока Ефимова. По крайней мере, чтоб для всех окружающих выглядело – он вне подозрений. Водить его с нами, пусть будет на виду. Тут работает много людей. Мы не можем исключать, что среди проводников, служащих вокзала, пассажиров, которых мы еще будем допрашивать, нет лиц, так скажем, заинтересованных.

Петропавлов задумался. Через несколько секунд он прервал молчание:

– Не факт, что от этого будет польза. Но… попробовать можно.

Двум офицерам МВД, присутствующим при допросе и не проронившим ни слова, были даны соответствующие инструкции.

Все кошки серы

Анатолий первым увидел Петропавлова – зам. начальника по строевой подготовке из Мореходки. Он вошел в здание вокзала в сопровождении нескольких милиционеров и парочки в штатском. Анатолий переглянулся со Стасом.

Тот, будто увидев что-то очень значительное, выпятил челюсть и утвердительно покачал головой. Анатолий догадался: Петропавлов тоже из органов. Хотя после чудесного превращения Шуры новость уже не выглядела столь эффектно. Анатолий вдруг почувствовал себя так же, как в раннем детстве, когда он случайно углядел, как веселый Дед Мороз отклеивает ватную бороду, усы и превращается в грозного участкового милиционера дядю Колю. Стас, чуть склонившись к Сахарову, пошутил: дескать, следующим «актером под маской» будет он… А чтобы переплюнуть конкурентов, обязуется предстать перед всеми, например, товарищем Фиделем Кастро.

Пока шел допрос Ефимова, Толчинский, кое-как расположившись на широченном подоконнике, писал статью. Анатолий заглянул в блокнот и увидел заголовок: «Героический поступок Гражданина» – именно так, с заглавной буквы.

Сахаров чувствовал себя скверно, и пока не подошла Стременная, его разместили на кожаном диванчике в углу зала. Оттуда он просто наблюдал за рабочей суетой, перемещениями сотрудников милиции и городских служб. Система работала, причем на редкость слаженно и быстро, несмотря на глухую ночь – 02:30.

Привезли нескольких пассажиров из восьмого и одиннадцатого вагонов, кого сразу удалось найти. Они сидели неподалеку от Сахарова и отвечали на вопросы следователей. Некоторых позже приглашали пройти в служебные помещения. Из всего услышанного можно было сделать вывод, что на вокзале произошло не одно, но несколько происшествий. Наконец, Анатолий увидел, как, цокая каблучками, в зал вошла Шура. Секунду спустя снова прошествовал Петропавлов, несколько сотрудников в штатском и, еле поспевая за начальством, раскрасневшийся Рыбальченко. Следом, с какими-то папками под мышкой, с озабоченным видом семенил начальник станции. Один из офицеров пригласил Ефимова в противоположный конц зала, где они принялись что-то обсуждать.

Стременная и Петропавлов, выслушав короткие вполголоса доклады следователей, проводивших допросы пассажиров, попросили Стаса и Анатолия проследовать за ними к составу. Анатолию было бы трудно преодолеть эти полторы сотни метров до вагона-ресторана самостоятельно, поэтому Стас и вызвавшийся старшина милиции повели его, подхватив с двух сторон под локти.

***

Шура уверенно руководила всеми следственными действиями: до трех ночи почти всех проводников и машинистов допросили и временно разместили в первом вагоне. Криминалисты давно работали в поезде, осматривали места происшествий. В связи с тем, что на станции творилась полная неразбериха, проводники не провели уборку в вагонах. И это оказалось только на руку следователям и экспертам. На стаканы и в купе, и в литерном вагоне обратили, конечно, особое внимание. В купе на столике оставались два стакана чая. Еще три были обнаружены и в спецвагоне. Сразу было определено, что от некоторых стаканов ощущался типичный запах цианида²⁹. Все указывало, что охрана литерного не просто была зарезана, но, вероятно, была сначала отравлена. Эксперты предварительно дали заключение, что хорошо растворяемый в воде цианистый калий? внешне так похожий на сахарный песок, скорее всего, мог быть добавлен в чай жертв. До результатов экспертиз ничего нельзя было утверждать наверняка. Стременная же не могла ждать и, конечно, стала распутывать эту гипотетическую связь между двумя происшествиями. Она постоянно задавалась вопросом: ограбление литерного и гибель людей в восьмом вагоне – стечение обстоятельств или связанные между собой события?

Шура вошла в вагон-ресторан, окинула взглядом присутствующих. Стас и Анатолий сидели за крайним столиком в противоположном углу. А за столом у самого входа сидел молоденький милиционер, из судмедэкспертов. С сосредоточенным видом засунув обе руки в черный мешок, он сматывал отснятую фотопленку. Увидев Стременную, попытался встать, но Шура, положив руку ему на плечо, остановила.

– Снимали в литерном?

– Так точно. Сейчас в проявку и печать.

– Заканчивайте быстрее. Здесь совещание.

В этот момент в вагон вошли Петропавлов с Рыбальченко. Судмедэксперт, по-прежнему держа руки в мешке, заторопился к выходу.

Стременная обратилась к Петропавлову:

– Товарищ подполковник, с вашего разрешения мы начнем? Товарищи, прошу минуточку внимания. Времени у нас мало. Сразу к делу. Товарищ Сахаров, товарищ Толчинский, вы, будучи гражданскими лицами, привлекаетесь в качестве свидетелей и понятых. Сейчас вы присутствуете на оперативном совещании. Дело касается не только разрушенного здания, но и ограбления литерного состава, а так же смерти двоих пассажиров в восьмом вагоне!

Далее Сахарову и Толчинскому были объяснены их права и обязанности. После этой новости, до крайности удивленные Анатолий и Стас притихли, не стали задавать лишних вопросов. В ожидании указаний они снова присели за столик.

Стременная обратилась к Петропавлову:

– Товарищ подполковник, пока в литерном работают эксперты, у нас есть время обсудить общую картину, предположить возможный ход событий. Товарищи понятые, вы также можете вносить уточнения.

Стас и Анатолий утвердительно закивали головами. Петропавлов достал из нагрудного кармана бланк телефонограммы:

– Вот, товарищи, получена телефонограмма из столицы. Аккурат перед тем, как имел удовольствие общаться начальником станции Ефимовым. Зачитаю:

Согласно вашему запросу сообщаем: по нашим данным описание погибших соответствует фотографиям из личных дел граждан: Горского Арсения Александровича – известного каталы; и Горской Рины Александровны – мошенницы и содержательницы притона, проходившей по делу… ну и так далее.

Стременная взяла у Петропавлова бланк и еще раз пробежала глазами. Петропавлов

продолжил:

– Не думаю, что сильно удивил. Вероятно, есть смысл рассматривать два происшествия в связке. Более того, я настаиваю на том, что и разрушение дома перед самим прибытием поезда – не просто странное совпадение. Думается, что все это – звенья одной цепи. Но, товарищи офицеры, сейчас главное – найти золото. Ваши соображения?

Стременная попросила Рыбальченко восстановить цепочку событий вплоть до самого прибытия поезда. Юра совершенно определенно помнил, что погибшая парочка не раз заказывала чай в вагоне-ресторане, но не у проводника в своем вагоне. Это были последние посетители ресторана, и перед прибытием они пили не только армянский коньяк, но и чай. Сидевший с полузакрытыми глазами Петропавлов вдруг спросил:

– Кто чай наливал? Левон? Больше конкретики, лейтенант. Нужны детали.

– Ну, кому-то он наливал, а кому-то я. Но я лично наливал коньяк этим из восьмого вагона, – воскликнул Рыбальченко, – где-то около половины седьмого-семи, как раз перед тем, как в литерный чай нести. А какая разница, кто наливал чай? Я, извините, не понимаю! – тут Рыбальченко на несколько секунд тоже закрыл глаза, потер пальцами переносицу и уточнил:

– Перед самым прибытием эта мадам опять пришла и уже была «в зюзю». Чай попросила. Два стакана «самого крепкого чайку, но теперь без сахара». Якобы проводник не наливает чай, поскольку прибытие уже скоро или что-то там с титаном случилось в каком-то вагоне. И это было точно после того, как я в литерный чай отнес. Уверен. Мы с Лангуряном полпоезда чаем поили, – он хлопнул себя по лбу. – Вспомнил! Товарищ подполковник, товарищ майор, когда они коньяк пили, то есть, до семи еще, вся ваша компания, кроме вас, Александра Степановна, как раз курила в тамбуре. Вы помните? Я точно знаю, Лангурян потом рассказывал.

– Уточните? – переспросил подполковник.

– Левон Лангурян, вы с ним курили в тамбуре, он потом и рассказывал, как вы там зажигалку обсуждали. Он все пытался ее у вас сменять на мельхиоровый портсигар.

В этот момент Шуре показалось, что Петропавлов чем-то недоволен, даже раздражен. И действительно он слегка нахмурился:

– Ну, было дело, и?.. Я к концу поездки пришел проверить, все ли в ажуре. Я-то, в отличие от представителя прессы и товарища из Нижнего Новгорода, знал, кто вы и какую задачу выполняете в вагоне-ресторане. Мне эта парочка, да упокой Боже их души с миром, ох как не нравилась. Вот и завел вас покурить да постоять-понаблюдать у вагона-ресторана. А как они прошли мимо – да потом проводник этот с дюшесом и четырьмя стаканами чая – отлегло. Мы-то чай этот благополучно в купе выпили и ничего.

– А что помните вы? – подполковник обратился к Стасу. – Вы единственный, кто не курил.

Стас постучал карандашом о блокнот, медленно и не вполне уверенно начал:

– Я… обратил внимание, что дама в бордовом платье обратилась к вам с просьбой закурить… Извините, но мне тогда показалось, что вы знакомы? В одном вагоне с ней ехали… Вы же, товарищ подполковник, со мной сами захотели местами поменяться. Так и попали в восьмой вагон. Она так изящно зажигалку вашу американскую вернула. Может, и ерунду говорю, но ничего особенного, кроме этого, не заметил.

– Нет, мы не были знакомы. Я же пояснил, какого они поля ягоды оказались. Они туда-сюда шастали, поэтому вызвали у меня подозрения. Это все не к делу, – отрезал Петропавлов.

Еле протискиваясь между столиками, Юра опять вступил в беседу:

– Товарищ подполковник, товарищ майор, а давайте вернемся к литерному. Точно помню, что примерно около пяти вечера охранник звонил, просил принести чай в девятнадцать ноль-ноль. Сказал, как им стучать в дверь. Я и отнес. Что же получается, они потом впустили грабителей? И еще я думаю…

Шура раздраженно перебила:

– Юра, ты смотришь узко. Не надо думать исключительно о литерном. Ты пойми, я к утру должна выдать «на гора» не просто хронологию по часам и минутам. Смотри, насколько по-разному можно воспринимать ситуацию. С одной стороны все это – сложная и запутанная схема с множеством входящих элементов. Но, с другой стороны многообразие вариантов дает шанс сразу найти главную зацепку! Возможно, с ней и золото. Уже в самые первые часы! Но одно неверное решение – и все развалится. И поэтому наличие трупов в восьмом вагоне и даже ЧП со зданием – это не только помехи, это – дополнительные возможности за что-то сразу зацепиться. Так что копаем все возможные связки, но оцениваем пока до утра только самые перспективные варианты, – Стременная тяжело выдохнула, и продолжила: – Где же золото, Юр? Это же шестнадцать килограмм! Оно не может просто так взять и раствориться за час-полтора. Такую операцию один не провернет. Извините, товарищ подполковник, – Стременная повернулась к Петропавлову, – я просто хотела напомнить лейтенанту, в каких координатах необходимо мыслить.

Стременная заметила, что Юра покраснел. И тут Рыбальченко выпалил:

– Товарищ майор, я как раз хотел отметить, что деньги не взяли, только золото. Это важный момент. А какой мотив? Может, не простые это бандиты.

Петропавлов примирительно заметил:

– Конечно, лейтенант, все верно. Я об этом тоже думаю. А товарищ майор абсолютно права насчет того, что сейчас важно выяснить главное, но оценивая все три происшествия в единой связи… Если не сможем, будем анализировать все детали еще очень долго. Месяцами. Итак, пока исходим из предположения, что всех жертв отравили. Пока не знаем, как и кто. Перескакиваем через это – просто принимаем за данность. Охране стало плохо. Можно предположить, что ориентировочно через час, ну… плюс-минус. Значит, около восьми, полдевятого вечера. По инструкции открывать дверь нельзя. Охранники понимают, что отравлены, но Ярославль на подходе. Возможно, кто-то из них уже умирает. Что будут делать?

– Звать на помощь? – неуверенно заметил Сахаров.

Петропавлов отрицательно замотал головой:

– Нет, звать некого. С той стороны почтовый вагон, а со стороны вагона-ресторана проход закрыт.

Стременная добавила:

– Да, большая вероятность, что если они и стучали, то никто и не слышал. Дверь-то какая! Потом еще тамбур, «гармошка» между вагонами, да и поезд на ходу…

Подполковник продолжил:

– Самое простое решение – звонить начальнику поезда или в ресторан. Других номеров там нет. Они же знали про ресторан?

– Нет, – уточнила майор, а про себя удивилась тому, что Петропавлов упустил эту важную деталь.

– Ах ты ж, что это я. Нет, конечно, не знали, что вы с ребятами в сопровождении. И все равно – большая вероятность, что стали бы звонить! Так почему они не звонили? Ни в ресторан, ни, как мы уже знаем, начальнику поезда…

– А вы уверены, Шу… простите, товарищ майор, что линия работает? – задумчиво отметил Стас.

Стременная рванула к телефону. Через секунду она со злостью шарахнула трубкой об угол стойки:

– Не работает! А вот и причина, – Шура держала в руках оборванный провод.

Петропавлов задумчиво добавил:

– Кроме того, смотрите, провод не отсоединен, он именно вырван из стены, а потом засунут за панель, чтобы это дело скрыть.

Стас пробурчал из своего угла:

– Значит, кто-то вырвал провод в промежутке времени от момента заказа чая и до прибытия поезда. Нет, скорее нужно считать – до предполагаемого времени отравления. То есть, передачи чая в девятнадцать ноль-ноль. А у кого был доступ в зал?

На детском лице лейтенанта опять зарделись щеки.

– Да мы практически никуда не отходили. Максимум – по одному, – начал было оправдываться Рыбальченко. – В туалет иногда, ну покурить.

– Да плевать! – зашипела Стременная. – Что ты городишь! Провод сам себя вырвал? Я же только что тебе объясняла – включайся!

– Кто тут был кроме вас с Левоном? – подполковник встал и вплотную придвинулся к огромной фигуре Рыбальченко. Тот прошелестел осипшим от волнения голосом:

– Да целая куча пассажиров и несколько проводников. Кто за бутылками, минералкой, кто за чем… У меня память на лица, простите, профессиональная. Вот, к примеру, вы с товарищем подполковником не заходили к нам ни разу. А вот вы, товарищ Сахаров, у нас сидели чай пили. Еще в начале.

– А кто чаще всех заглядывал? Ну, сможете вспомнить? – этот вопрос подполковник задал чуть мягче.

– Из одиннадцатого вагона проводник. Да, часов с четырех дня он постоянно приходил. Пропал который – Воскобойников. Я как раз именно об этом и хотел сказать.

– Ясно! Опять пришли к пропавшему проводнику. – Шура с досады слабо стукнула кулачком по столу. – Давайте вспоминать обо всем, что с ним было связано. Выкладывайте. А вообще хочу курить. Предлагаю три минуты перекур. Не здесь, пойдемте в тамбур! Товарищ подполковник, вы разрешите? Голова гудит, три ночи. Да, а что смотрите с укоризной, мужчины, есть у кого-нибудь сигареты, ну или папиросы – все равно. Простите, товарищ подполковник, только не самосад. С войны не терплю, – она улыбнулась.

Рыбальченко предложил папиросы и все вместе вышли в тот самый тамбур. Петропавлов стал хлопать себя по карманам:

– Ну что за черт. Зажигалка пропала моя. Может, выронил в кабинете нач. станции? Я где курил? На улице перед зданием вроде. Вот незадача, неужели там. Или мне прикуривали, не помню… Ну, утром поищу. Там оцепление, никуда не денется.

– А знаете, Александра Степановна, что я вспомнил? – и Шура заметила, что подполковник пристально посмотрел на Рыбальченко:

– Левон-то ваш курил сигареты «Лайка», а у самого в симпатичном портсигаре только папироски битком. Я еще мельком подумал «откуда же сигарета». Так вот, это его проводник угостил. Левон вроде как в шутку поблагодарил: «спасибо, дружище, за собачку-космонавта, псиной не несет от табака?»

– Ясное дело, это были Воскобойникова сигареты, – Юра опять покраснел от натуги, – «Лайка», два рубля с копейками за пачку. Появились в продаже недавно. Тоже иногда покупаю. Так вот, Воскобойников этот, как пришел за чаем в сто первый раз, жаловался, что титан у него не работает, как раз при нем телефон опять и зазвонил. Литерный звонил, о чае напоминал, время, мол, нести…

– А был ли при первом звонке Воскобойников, когда они заказывали чай? – попыталась уточнить Стременная.

– Может и был. Да много, кто был у нас. За столиками народ еще сидел, опять же, проводники приходили, кто за чем. Звонок мог слышать кто угодно, но могли ли знать, кто звонит?

– А отвечая, вы могли как-то упомянуть спецвагон. Воскобойников при этом был?

– Товарищ майор, этого я не помню. Вероятно, был этот проводник. Он постоянно тут крутился, как я уже сказал, чаще, чем остальные. Могу предположить, скорее всего, был.

Петропавлов воскликнул:

– Подождите, предположим, он знал о времени исполнения заказа. Как раз около семи-ноль-ноль проводник заказывает два стакана чая, ну или даже четыре. Мы же потом его видели выходящим к нам в тамбур с этим чаем. И что теперь? Угощает сигареткой покойного Левона и?..

– Именно так, товарищ подполковник. Именно так! – что-то припоминая, Юра нервно передернул плечами. – Ну вот, заказал он чай, пока наливаю ему два стаканчика, а он и говорит Левону: «пойдем, Генацвали, покурим что ли». А Левон-то явно обиделся, посмотрел в окно и процедил: «Какой я тебе Гэнацвали, а», – потом повернулся к нему и так гордо добавил: «Я армянин!». А проводник рассмеялся и добавил, мол, «не обижайся, вот, покури сигареты новые – «Лайка» называется». И Левон уходит курить прямо в этот тамбур! Вот и пошутил в ответ про «псину». Получается, вы как раз и подошли в этот момент? Как думаете?

– Ага, мы в это время чай заказывали и Дюшес,– вспомнил Сахаров. – Стас, ты помнишь? Может, это он для нас и нес?

– Погодите, ребятки, не встревайте сейчас – огрызнулась Стременная. – Елки зеленые, пока все сходится, но что это нам дает? Допустим, все так и было, но ты-то остался у буфета, Юра?

– Да, остался. Но Воскобойников этот еще и бутылку Дюшеса попросил, но не с полки буфетной, а холодная понадобилась, хоть ты тресни.

– Но я обычную, не холодную заказывал, – вступил было Сахаров, и осекся от взгляда майора.

Юра продолжал:

– Я ему говорю, мол, видишь, занят я. Иди в холодильник и сам возьми. Он и пошел.

– Это та большая холодильная камера, которая за буфетом, у самого тамбура в литерный? – уточнила майор.

Рыбальченко утвердительно кивнул головой.

– Твою ж мать. Он один, в конце вагона! Простите, Шурочка, – не выдержал Петропавлов. – Вот и ответ, кто запросто мог открыть изнутри внешнюю дверь из тамбура.

– Подождите, а как же яд? – опять вступил Сахаров

Тут Юре стало действительно плохо. Он почти что заплакал, стал говорить, что во всем он один и виноват – во всех смертях. Через минуту-другую парня удалось успокоить, и он рассказал, что, как отправил проводника в холодильник, стал наливать чай для литерного. Тут слышит звон и грохот. Прибегает, а там стоит Воскобойников сам не свой. Извиняется, мол, разбил он – а на полу несколько бутылок валяется разных. Стаканы да рюмки с полок.

Шура не без удивления отметила, что Рыбальченко вдруг в деталях стал вспоминать, что было дальше.

– Я ему: «И как умудрился? Уходи, черт ты лысый! Тесно тут, сам уберу». А он взял бутылку, еще раз извинился и пошел. Вот, наверное, у буфета забрал он свои четыре стакана, подсыпал яд в готовый чай для литерного, а для верности и в титан c горячей водой. А я еще вернулся, смотрю – а из титана вода-то капает. Странным показалось. Чай я сразу понес в литерный. Поставил, постучал – получил стук в ответ, ушел.

– Нет, не все верно. Не все логично выходит, товарищ лейтенант, – заговорил Стас. – Если бы яд был и в титане – это ж сколько потом бы народу отравилось. А капало – так это ты второпях на грохот и звон побежал. Тут проводники чаевничали весь вечер. Значит, кто-то другой мог яд подсыпать?

– И верно, – задумчиво произнес Юра.

Через минуту все в раздумьях вернулись в вагон-ресторан, разговор продолжился.

Стременная уверенно заявила:

– Думаю, что перед уходом проводник смог сделать еще две вещи. Первое – вырвать провод. Второе – подсыпать яд в сахарницу. Хотя постойте, ерунда получается. Тоже много жертв. Сахарница практически ничем не отличается от варианта с титаном. М-да. А что, если он мог позже подсыпать яд в стаканы несчастной? Например, когда она несла их в свое купе? «Пожалуйте, милочка, сахарку» – что-то в этом духе?

– Да каким надо быть извергом, – воскликнул Стас. – Вы о чем? Как такое возможно? А главное, в чем смысл? И почему он?

Подполковник опять похлопал себя по карманам и решил пояснить:

– Смысл часто не вполне очевиден. Многое происходит спонтанно, по обстоятельствам. Мотивом мог служить и просто страх. А что, если преступник таким нетривиальным решением просто решил ввести нас в заблуждение? В том-то и дело, что логики нет, но все запомнили эту женщину, ее спутника, их поведение.

– Но доказательств этому нет никаких. Их просто не может быть, – предположила майор. Как теперь это можно выяснить?

Вопрос завис в воздухе. Наступила пауза. Давно молчавший Сахаров заметил:

– Нет, товарищ подполковник, все верно говорите насчет нестандартных решений. Дайте пару минут, я поясню, в чем идея. Выяснить можно. Это самое, был у нас такой случай в Колхозе. Еще в конце тридцатых годов тракторист один, передовик производства, между прочим, предположительно постоянно сливал топливо. А трактор СТЗ 15/30 – первый серийный советский трактор – работал на керосине. Ну, вы понимаете: керосин в хозяйстве в деревне – вещь незаменимая. И никто не мог поймать вора с поличным – лишнего не просил, план выполнял. Все знали, что он не чист на руку, но доказать это было почти невозможно. Знаете, что сделал мой отец, тогда еще председатель колхоза? Он пошел в сельпо. Там выяснилось, что тракторист этот никогда не покупал в сельпо керосин. Вот просто вообще ни-ког-да. Тогда мой отец решил действовать «от обратного». Он взял ответственность на себя, и в самую страду перевел на три месяца этого воришку на другие работы. Тракторист этот через месяц уже стал постоянным покупателем керосина в местном сельпо. Потом состоялась с ним в милиции жесткая беседа – последовало признание… Это самое, ну знаете, как тогда беседовали в середине тридцатых. Я это к тому рассказываю, что я знаю, как проверить версию про яд. От обратного.

– Господи же Боже мой, Сахаров Анатолий. Что же ты душу тянешь, да говори уже, родимый, – не выдержала Шура.

– На данный момент мы предполагаем, что в стаканах из восьмого вагона все же найдут следы цианистого калия. Важно понять, в ресторане был подсыпан яд или позже. Это главное, чтобы выйти на след преступников. Вы помните, как, проходя мимо нашего купе, уже после семи вечера, эта женщина оступилась? Мы все видели, как чай случайно выплеснулся на дверь… Мы еще посмеялись, мол, навеселе она. Пошлите эксперта. Если в следах на двери яд не обнаружат, значит, он был добавлен уже после! Например, когда она проходила мимо Воскобойникова. В таком случае с очень большой долей вероятности можно будет утверждать, что отравитель именно он.

Шура посмотрела на Петропавлова, но он молчал и Стременная спросила:

– Что вы хотите сказать, Анатолий? Очень путано выходит про проводника из нашего вагона, а почему не проводник из восьмого вагона, да хоть из первого…

Сахаров, почти перебивая Стременную, постучал чайной ложечкой о столик и продолжил:

– Я хочу сказать, что это работает только с учетом всего того, что мы предполагаем об отравлении в литерном. Это самое, без ситуации с литерным убийцей пассажиров действительно мог быть вообще кто угодно. А так – при всех известных фактах именно Воскобойников оказывается где-то в центре обоих происшествий! Схема добавления яда становится вполне реальной. Конечно, нужно определить несла ли женщина отравленный чай из ресторана или яд был подсыпан позже. Возможные следы на двери нашего купе – большая удача, важный момент для дальнейшего анализа роли проводника.

Подполковник одобрительно покачал головой. Шура посмотрела на Сахарова с уважением.

Через несколько минут эксперт был направлен в одиннадцатый вагон. Он подтвердил, что свежие следы чая на двери присутствуют, проба взята и, в отличие от купе восьмого вагона, запах миндаля не ощущается. Экспертиза будет проведена, но предположение о наличии цианида маловероятно.

Петропавлов подошел к окну:

– Полностью полагаться на наличие или отсутствие запаха никак нельзя, но пока все сходится на проводнике. Значит, предполагаем, что яд был добавлен непосредственно в стаканы, предназначающиеся для охраны. Затем каким-то образом в стаканы дамы в бордовом платье. Возможно, передан как обычный сахар. Уже после того, как она прошла мимо нашего купе. Перед самым прибытием. Вы, Шура, про сахарницу и говорили.

– Нет, вариант с сахарницей не подойдет, – заметил Анатолий, – я же сам Сахаров – мне это точно известно…

Шура недовольно зыркнула в сторону Сахарова. Анатолий осекся и просто пояснил:

– Сахар – эффективный антидот против цианида. Не помню где, но я это читал. Можете уточнить у судмедэкспертов.

– Тогда понятно, почему эксперты, судя по внешним признакам, отметили разную тяжесть отравления погибших охранников и пассажиров, – уверенно добавила Шура. – Яд подсыпали в несладкий чай. Юра, ты же сам сказал, что парочка прямо перед прибытием заказала крепкий несладкий чай. Вполне логично, после изрядных возлияний. И на этих двоих поэтому яд подействовал почти сразу же. А вот охране Юра оставил чай раньше. Чай был сладкий, и отравление развивалось не столь стремительно.

Явно довольный Петропавлов попросил:

– Чайку бы сейчас, а, товарищ Рыбальченко? Сообразите?

Все заулыбались.

– Товарищи, – обратился ко всем Стас, – а ведь мы забыли о титане. Воскобойников ссылался на его неисправность. Необходимо проверить, сломан ли он?

– Вот, Юра, заодно и проверь, – распорядилась Стременная.

Через несколько минут Юра вернулся и сообщил, что титан в рабочем состоянии и чай скоро будет готов.

Стас вдруг сказал:

– Я, конечно, извиняюсь. Могу ли я как понятой, имею ли право сделать замечание насчет дополнительного осмотра литерного? Теперь, когда мы узнали о проводе, титане и даже возможном отравителе, не стоит ли еще раз внимательно осмотреть место преступления? Ведь важно понять, как преступник мог попасть внутрь вагона. Или я что-то не уловил?

Петропавлов вновь согласно закивал головой, потом тихо добавил:

– Вот, Рыбальченко, берите пример с товарища журналиста и с товарища Сахарова, с логикой у них все в полном ажуре.

Метаморфозы

Экспертов на некоторое время попросили покинуть литерный. Офицеры и понятые вошли в спецвагон. Тела охранников, накрытые простынями, все еще лежали на прежних местах. Сухощавый старичок судмедэксперт сообщил, что предварительный осмотр окончен, фотографии сделаны, и тела скоро увезут в морг для более детальных исследований. Зафиксированы следы обуви, с различных поверхностей изъяты следы крови и волокна ткани, у трупов извлечено подногтевое содержимое.

Отпечатков пальцев и в тамбуре, и внутри вагона было найдено много. Но еще предстояло выяснить, кому они принадлежали. Дело в том, что в литерном посменно работали разные охранники, а во всех пассажирских вагонах постоянно менялись команды проводников.

Старшие офицеры решили сосредоточиться на входной двери. При осмотре выяснилось, что ее пытались открыть снаружи.

Юра заявил:

– Думаю, преступники открыли дверь, все же…

– Не открыли бы – не вошли, ты о чем тут?.. – перебила Стременная.

– Я не это имел в виду. Понимаете, тут явно выглядит так, будто ломали. Причем, если и пытались сначала открыть аккуратно, то потом поторопились и сработали грубо, на слом. Может, не успевали? Я об этом, – Юра обернулся к Анатолию. – Ну-ка, товарищ Сахаров, вы же механик, кажется. Человек технически подкованный, что скажете?

– Юрий, это самое, я не специалист по замкам, – Толя присел на корточки у двери, – я в двигателях и трансмиссиях разбираюсь, но тут кто угодно скажет, что дверь вскрывали, но, гм… работу свою не доделали.

Петропавлов даже не смотрел на дверь. Он стоял в дальнем конце вагона, склонившись над одним из тел, и напряженно молчал.

Стременная пыталась думать «как учили», но интуиция ей подсказывала, что в этом деле есть что-то из ряда вон выходящее, совершенно необычное. Наконец Шура подвела итог осмотра:

– Итак, пока мы исходили из того факта, что охрана литерного – надежная. Характер повреждений говорит о том, что, преступники, не справившись с замком, пытались взломать дверь. Дверь выстояла, но бандиты все равно как-то попали внутрь спецвагона! Вот такая странность. И тут, конечно, может быть только одно простое объяснение – им все же открыли изнутри. Но тогда возникает и другой вопрос: почему их впустили не сразу? М-да, не исключаю, что надо пересмотреть нашу позицию о надежности охраны. Необходимо отправить запрос в Москву. Все затягивается…

– Нет, не затягивается. Не нужен запрос, – Петропавлов подошел и легонько постучал в дверь, словно она была заперта, и он ждал, когда ее откроют. – Александра Степановна, я лично подбирал охрану на этот раз. После случая с машиной в Москве. Личные дела охранников наизусть знаю. Надежные люди… были… на все сто процентов. Даже выдернул одного парня с выходных. Вот он, Вяткин. У самой двери. Все опытные. Пожалуй, кроме самого молодого, зато тот был стрелок отменный. В общем, вот так. Угробил, получается, их я… И вот что хочу знать: давайте подумаем, почему не видно следов борьбы? Вообще никаких. Просто вошли, убили, взяли золото, не взяли деньги и вышли.

– Это вполне объяснимо, – начал Рыбальченко. – Бандиты точно знали время, когда подействует яд. И рассчитали время нападения: от момента его передачи до смерти. Не особо даже боялись шуметь. Понимали, что охрана нейтрализована, не сможет оказать сопротивления.

– Мне не нравится эта версия, – возразил подполковник. – Тогда время нападения на литерный сдвигается на момент прибытия поезда. А там ждали охрану, оцепление. Надо будет еще об этом подумать.

На несколько секунд опять воцарилось молчание. Решили внимательно осмотреть каждую деталь в вагоне. Стаса и Анатолия, правда, настоятельно попросили ни к чему не прикасаться и постоять в стороне.

– Подождите, а нет ли других вариантов: может, грабители попали в вагон иным способом… Через окно? – задала вопрос Стременная.

Юра сразу показал на приоткрытое окно справа по ходу:

– Товарищ майор, но тут сантиметров пятнадцать всего. Еще при первом осмотре обнаружил. Видите? Никто не пролезет, кошка только. И то, если не кормить ее. Кстати да. Я бы сейчас сам от бутерброда не отказался, – и Рыбальченко, что-то высматривая, вплотную прислонился носом к оконной раме. Посветил фонариком.

Стременная подошла к Юре, считая шаги от входа до окна:

– То, что окно открыто, мы видели еще раньше – при первом, самом беглом осмотре. А кто сказал, что его не открыли, а потом за собой прикрыли – ты о чем вообще?

– А я уверен, – продолжал Юра, – не могли они через окно, его много лет не открывали. Это я насчет моей логики, между прочим, – Юра покосился на Петропавлова. – Вот тут, если жалюзи да занавески в сторонку убрать, видны следы. Посветите сюда, пожалуйста. Это пыль и грязь в пространстве между стеклами, внутри самой рамы. Видите? Во-от тут. И совсем свежий след по желобку све-е-рху вниз и-де-ет, но только до определенного места. Никак не ниже. И все. Значит, окно приоткрыли максимум на эти самые пятнадцать-двадцать сантиметров. Такое невозможно имитировать.

– Неплохо, лейтенант, очень даже неплохо, – похвалил подполковник. – Само по себе, конечно, нарушение. Не имели они права. Но тут духота такая перед грозой. Вагон-то блиндированный, то есть он обит листами брони по всему периметру. Банка консервная, одним словом. Вот народ и упарился за время дороги. Как уже сказал раньше, в версию ненадежности охраны я не верю. Обратите внимание, дверь упорно курочили… Но открыли им дверь изнутри: преступники вошли и вышли тоже беспрепятственно. Одни противоречия.

Опять наступила напряженная пауза. Где-то вдалеке были слышны паровозные гудки, изредка звуки сцепки. Наконец Петропавлов прервал молчание:

– Но, товарищи дорогие, если сказать вам больше нечего, то теперь я по-другому объясню историю с окном. А что, если все же было не жарко, ну как минимум не до такой степени, чтобы нарушать регламент? Что если это преступники открыли окно изнутри, а потом его не закрыли?

Все присутствующие молчали.

– Для чего, спросите вы? А хотя бы для того, чтобы выбрасывать тяжелые слитки через окно сообщникам, а не тащить вокруг? Может такое быть? Да, вполне. И даже было бы верным решением.

Юра и Стременная молча осматривали помещение. Вдруг Сахаров посмотрел на Шуру и словно нехотя начал говорить:

– История с окном логична. Его могли открыть охранники, а могли открыть для каких-то целей и нападавшие. Но это же не имеет отношения к вопросу о том, как преступники проникли в помещение. Это самое, мы вдруг не о том говорить стали… Юра нам пояснил – там только пятнадцать сантиметров. Так вот, при любом раскладе получается только один вариант – именно охрана и открыла дверь. Далее, вы только поймите правильно, товарищи, вы сами сказали примечать разное. Как бы это сказать… Значит, надежные охранники могли открыть дверь, только если знали того, кому открывали. Сопротивления никакого. А в поезде у них из знакомых только… только вы, товарищ подполковник.

От неожиданности подполковник даже присел, воскликнув:

– Ай да механизатор, ну уел. А ведь логично вышло. Если не через окно, то через дверь, и если она не сломана, так открыли изнутри, а если так открыли, то только знакомым… Мне, значит. Я же и есть их знакомый. Сам и признался тут? Есть одна нестыковочка – у нас это алиби называется. Слышали, конечно, такое название у себя в колхозе?

– Зачем вы так, товарищ подполковник, – вступилась за Сахарова Стременная. – Мы сами пригласили товарищей в качестве понятых. Попросили содействия. Они имеют право задавать вопросы и следить за составлением протокола. А мы с вами, между прочим, обязаны протокол вести. Что я, собственно, и делаю.

Стременная повернулась к Сахарову:

– А вы, Анатолий, не очень внимательно слушали – Юра утверждает, что товарищ Петропавлов не заходил в ресторан.

Тут Рыбальченко согласно кивнул. Сахаров совершенно спокойно продолжил:

– Сказал, ага. Товарищ Петропавлов, вы слышали, что Юра сказал и то, что всегда в ресторане оставался кто-то один. И если в какой-то момент оставался Левон и кого-то видел… то теперь, это самое, этого не узнать. Значит, алиби не существует. Уж простите вы наш колхоз, товарищ подполковник, – съязвил Сахаров.

Анатолий поймал на себе удивленный взгляд Шурочки.

– Отлично, давайте примем во внимание и эту версию, я даже настаиваю, – спокойно сказал Петропавлов. – Но обратим внимание вот на что. Их зарезали, а это гораздо сложнее, чем взять и неожиданно расстрелять. Даже если преступник был знаком с ними, он не смог бы легко справиться сразу с тремя! Только если охранники спали или были в полубессознательном состоянии.

Последние слова «о бессознательном состоянии» Петропавлов усиленно артикулировал.

– Я о цианиде сейчас. Это очевидный факт. У самой двери мы видим тело Вяткина. Можно ли предположить, что после того, как охране стало плохо, а посмотрите, весь пол облёван – страшное дело. Они поняли, что умирают, и после бесплодных попыток позвонить в вагон-ресторан они решились открыть дверь, чтобы позвать на помощь? Нельзя такое исключать? И если это произошло, и экспертиза это подтвердит, то перед самым прибытием на станцию они могли решиться открыть дверь, поскольку понимали, что груз будут встречать с минуты на минуту.

Стременная добавила:

– Действительно, как мы говорили, есть вероятность, что они стучали, но никто не слышал.

– Так и я об этом, – перебил подполковник. – И когда грабители начали ломать замок, еще живой охранник, думая, что идет помощь, просто открыл дверь. А вот теперь возьмите и найдите хоть один нелогичный довод в моих рассуждениях.

Стас отделился от стены, машинально присел на железный зеленый ящик у самого открытого окна. Ящик немного сдвинулся и все увидели, как в тусклом освещении на полу блеснула зажигалка. Та самая американская, фирмы ZIPPO – мечта Левона Лонгуряна, и фронтовая любовь товарища Петропавлова.

Сплошные неприятности на рассвете

– Это ваша зажигалка? – спросила Стременная.

– Да. Моя, – подполковник стоял совершенно потерянный.

– Вы можете объяснить, как она оказалась в этом вагоне? – продолжала майор.

Петропавлов наклонился, чтоб поднять зажигалку, но Стременная остановила его:

– Не прикасайтесь! Ответьте на вопрос!

Петропавлов выпрямился, по привычке одернул рубашку, словно гимнастерку, и заявил:

– Только если ее украла погибшая Рина Горская. Телефонограмму относительно ее занятной биографии я вам зачитывал. А вообще – я должен об этом подумать.

Стременная спокойно достала из кобуры пистолет.

– Гражданин Петропавлов, отойдите на два шага назад. Заведите руки за спину! Юра, наручники. Живо.

Сахаров смотрел на происходящее с изумлением. Не ожидал он такого поворота.

Петропавлов подчинился и только добавил, что в такой кутерьме было не до курева, а когда он не нашел зажигалку в карманах, с огорчением подумал, что потерял. Больше он не пытался делать никаких уточнений, но попросил «разобраться и докопаться до истины». Рыбальченко вызвал конвой. Все это заняло буквально несколько минут. Когда подполковника уводили, он попросил Стременную о кратком разговоре «тет-а-тет». Через минуту Петропавлова увели, вместе с ним ушла Стременная.

Она вернулась через несколько минут задумчивая и, как показалось Сахарову, растерянная.

Произошедшее задержание подполковника сразу же наделало много шума. Стременной пришлось согласиться с тем, что уже через пару часов на запланированном совещании она должна будет аргументировано доказать правомерность задержания Петропавлова. Особенно настаивал буквально влетевший в вагон пожилой майор, зам. начальника УКГБ по Ярославской области. Как выяснилось позже – однополчанин Петропавлова. Он въедливо, на грани срыва, вдавливая свой указательный палец в угол стола, объявил:

– Девчонка, да по какому праву? Вы за это ответите, уж поверьте. И времени на все про все у вас до полудня – максимум. И еще – найдите пропавшего проводника. Я вам категорически советую. Иначе сами под суд пойдете, за саботаж.

Выходя, он хлопнул дверью. Уже из коридора послышалось: «сопля мелкая», – и что-то дальше уже неразборчивое, но со словом «мать».

Шура видела, что Сахарову плохо. Анатолия мучила головная боль, периодически он бегал в туалет, его тошнило. Наконец, совершенно утомленный, он полусидя заснул за крайним столиком вагона-ресторана, положив перед собой загипсованную руку. Напротив него спиной к окну сидел Стас. Перед Толчинским лежал его блокнот. Стас без устали писал, потом зачеркивал, опять писал и писал.

Рассвело, из больницы пришло печальное известие. Скончался Евгений Погорелов. По утверждению врачей, смерть наступила пять-шесть часов назад от механической асфиксии. Попросту говоря, в результате физического воздействия. Парня задушили! Узнав о смерти тракториста, Стременная окончательно убедилась в том, что существует непосредственная связь ограбления с ЧП на станции. Лейтенант Рыбальченко по поручению Стременной тут же отправился в больницу, чтобы опросить врачей. Новостей о проводнике из восьмого вагона все еще не было. Поскольку пропавшего проводника подозревали в отравлении охраны литерного вагона, поиски Воскобойникова не прекращались всю ночь. По его месту жительства в Москве на Васильевскую улицу выезжал наряд милиции, но квартира оказалась закрыта. Искали на улицах, в моргах и больницах Ярославля – везде. Безрезультатно. Шура стала перебирать все возможные варианты.

Глядя на Анатолия, Шура подумала, что человек с таким лицом не способен на зверство. Майор тут же прогнала от себя лирический настрой, трезво предположила, что у Сахарова не было никакого мотива убивать тракториста. И, даже несмотря на то, что индульгенция, выданная Сахарову подполковником, уже не работала, она сама не верила в то, что Сахаров мог убить Погорелова. Сахаров вытаскивал тракториста… И даже если допустить такую гипотетическую возможность, в тот момент Анатолий лежал в соседней палате под присмотром врачей. Стас тоже постоянно был у нее на виду, общался с руководством города, с врачами. Однако в холле больницы временно разместили отделение морских курсантов, а также нескольких транзитных пассажиров – кто-то из них? А где гарантия, что туда не приходил Петропавлов? Или… неужели это Воскобойников? Или кто-то, пока еще находящийся вне подозрений? А Ефимов? Вот у него точно был мотив, он легко мог добраться до своего раненного пасынка. Уже не осталось сил думать, и время поджимало. Стременная внутренне смирилась с тем, что дело приобретает поистине титанические масштабы, и ни о каком молниеносном нахождении золота речь идти не может. Она решила пока не арестовывать Ефимова. Отчаянная попытка «ловли на живца». И главное, все еще непонятна логическая связь всех трех происшествий. Ефимов находился под наблюдением. Всю ночь начальник станции занимался исключительно административными вопросами, никаких подозрительных контактов не отмечалось. Работы было много: на соседнем пути все еще стоял состав с нефтью, а путь номер один был занят злосчастным пассажирским. Фактически станция была частично блокирована, и начальник станции, надо отдать ему должное, весьма энергично решал эту проблему. Под утро было окончательно проработано и принято решение осторожно увести с соседнего пути цистерны с нефтью.

Ожидая возвращения Рыбальченко, Шура успела еще раз осмотреть литерный. Стременной постоянно докладывали об обстановке, приносили показания свидетелей, первые отчеты экспертов. Входная дверь в вагон-ресторан скрипела и хлопала. Наконец, чтобы не беспокоить Сахарова, ее оставили открытой, подперев ящиком с нарзаном. Когда около шести утра появился Григорий, майор сидела за столиком у самого входа и работала с документами. Референт, переступив через ящик, прошел мимо Стременной, даже не поздоровавшись. Григорий подсел к Толчинскому, заглянул в его блокнот и задумчиво отметил:

– Ого, товарищ журналист, а я гляжу, вы со всеми переговорили. И нач. станции, и товарищ Сахаров, и товарищ подполковник… лишнее это оказалось, м-да.

Григорий сразу же уверенно вывел журналиста за локоток, но остановился на пороге вагона и, глядя в упор красными от хронического недосыпа глазами, сообщил, что Первый секретарь Горкома интересуется – готова ли статья? Стременная услышала неуверенный ответ Стаса про первые наброски. Оказалось, что Первый уже не просто интересуется, но немедленно требует материалы на прочтение. Комментарии Стас получит только после утреннего совещания. Григорий тут же забрал блокнот Стаса и покинул вагон, не попрощавшись. Толчинский развернулся к Стременной и растерянно бросил:

– Вы слышали?! Хамство да и только! Вот так взять и отобрать у меня блокнот…

Не ожидая ответа, Толчинский выбежал в тамбур.

***

Рассвело. Стременная пересела за другой столик и раскрыла занавески на окнах, чтобы набросать тезисы доклада. Сутки без сна давали о себе знать, буквы плясали перед глазами. Однако сон как рукой сняло, когда ей сообщили, что соседний состав тронулся, но почти сразу же остановился, а обходчики обнаружили на путях до неузнаваемости обезображенный труп инвалида. Но кому помешал безногий калека?

Сахарова разбудил громкий голос Стаса, тот жаловался Шуре на чье-то хамство. С того момента Анатолий не спал. Какое-то время он сквозь ресницы наблюдал за Шурочкой. Вскоре Анатолию надоело притворяться, он встал и вышел в тамбур. Прислонившись к поручню у самой лесенки, Сахаров жадно вдыхал утреннюю свежесть. Голова болела гораздо меньше, но он еще плохо слышал. Толя подумал, что уже наступил понедельник и его ждут на заводе: «Надо потихоньку собираться, если отпустят, конечно».

Вернулся Стас. Он, не сказав ни слова, вскочил по лесенке бочком мимо Сахарова, бодро нырнул в вагон-ресторан. Еще через минуту Анатолий увидел Рыбальченко. Юра кивнул и грузно поднялся в вагон. Сахаров пошел за ним.

Лейтенант доложил Стременной о том, что удалось выяснить в больнице. Врачи утверждали, что у Евгения Погорелова состояние после операции было стабильным и были все шансы выжить. Они не сразу заметили, что Погорелов умер, поскольку после успешной операции и дополнительной инъекции обезболивающего тот заснул.

– Медицинская сестра и лечащий врач дают показания, – сообщил явно уставший Рыбальченко.

– И что они говорят о времени смерти? – попыталась уточнить Стременная.

Рыбальченко зевнул:

– Ох, простите, товарищ майор, – и наиграно-бодро продолжил доклад: – Медицинская сестра утверждает, что дважды заходила в палату до вашего визита. Все было в порядке. Главное, судя по ряду признаков, к моменту, когда вы с товарищами находилась в больнице, парень уже был мертв. Но более точно определить время смерти можно будет только после вскрытия.

Стременная покрутила головой, прогоняя сон.

– У нас тоже новости. Только что труп нашли. Пойдем-ка, лейтенант, посмотрим. Пойдемте с нами, товарищи, – Шура обратилась к Стасу и Анатолию. – Как вы слышали, у нас очередной труп. Теперь это инвалид на каталке. Уже целая коллекция образовалась – на любой вкус, пол и рост…

Через пару секунд она раздраженно добавила:

– Простите, это было идиотское замечание… Итак, товарищи понятые, мне нужно, чтобы вы припомнили, когда и где вы видели в последний раз этого несчастного.

Стас выскочил из вагона первым, Анатолий не поспевал за ним. Оба подали Шуре руки. Буквально на мгновение помедлив, Шура чуть повернулась и правой рукой оперлась о протянутую руку… Стаса.

У вагона уже стояли следователи, Ефимов, машинист нефтяного состава и чуть сбоку два путевых обходчика. Обезображенный обрубок, местами прикрытый кровавой простыней, лежал на носилках. Смотреть было фактически не на что. Примелькавшийся за вечер клетчатый пиджак весь в крови, голова – сплошной кровавый ком. Деревянные утюжки и часть каталки – тоже в крошево. Кто-то высказал предположение, что несчастный мог и с пьяни попасть под поезд. Но это простое объяснение не показалась правдоподобным. Конечно, это больше походило на убийство, а не на случайность. В карманах не нашли никаких документов. Не было ни денег, ни квитанций, ни вещей, ровным счетом ничего. Решили пройтись вдоль состава с нефтью, немного осмотреться. Ефимов, забежав на пару метров вперед, давал какие-то указания подчиненным. Юра и Стас шли рядом с майором. Сахаров чуть отставал. В этот момент Сахаров увидел, как откуда-то справа, вынырнув из-под нефтяной цистерны, появился человек. Уверенно шагнув вперед, человек, на мгновение съежившись, выхватил из-под синей рубашки пистолет.

– Ефимов! Сдохни, тварь! – и тут же грянул выстрел.

Второй выстрел, но уже с другой стороны, прозвучал через секунду.

Когда происходит экстремальная ситуация, считается, что люди за доли мгновения успевают увидеть гораздо больше, чем это возможно. Сахаров успел разглядеть, как выскочивший человек перед выстрелом заметил, что в него самого уже целится Юра Рыбальченко. Вероятно, поэтому стрелок инстинктивно отклонился влево, и только это спасло жизнь его жертве. Начальник станции получил предназначавшуюся ему пулю, но она попала в правую ногу. Рыбальченко же не промазал. Нападавший поймал пулю в грудь. Его отшвырнуло назад, к вагону, но он успел выстрелить еще раз. Если бы не удар путевого обходчика, оказавшегося прямо у стрелка за спиной, то второй выстрел лейтенанта поставил бы преждевременную точку в расследовании.

С земли поднялась Шура, Стас лежал поперек, почти в ее ногах. Бледный, он почему-то улыбался дрожащими губами. Прикрыв глаза, Толчинский держался за правое плечо. Кровь проступила сквозь серый пиджак и пальцы. Шура бросилась к нему:

– Стас, Стас, как ты? Смотри на меня! Не волнуйся, плечо задето, это ничего, Стас! Спас-с-ибо, Стас. Ты спас меня. Я не видела. Врача! Врача!

Нападавшего стрелка подняли, он был оглушен, но крови почти не было, что казалось странным, хотя он и держался за грудь. Ему заломили руки за спину, надели наручники. Когда подняли рубашку, то увидели на его груди кожаный мешочек с дыркой. В висевшем мешочке лежали два небольших золотых слитка и сплющенная пуля.

Стрелок

Прибежавший врач никак не ожидал увидеть двух раненых. Беглый осмотр Стаса показал, что ранение легкое, навылет. Рядом оказывали помощь Ефимову. Пуля, по всей видимости, попала в берцовую кость. Геннадий Семенович, человек уже далеко не молодой, испытывал сильную боль, но был в сознании. Вызвали карету скорой помощи.

Нападавший, придя в себя, понял, что Ефимов всего лишь ранен. Тогда бандит стал материться и кричать. Он заелозил по земле, силясь повернуться лицом к начальнику станции. Крикнул через плечо:

– Что, гнида, подфартило тебе? Но это ты так думаешь. А ответ тебе держать и перед матерью моей, и перед богом.

Два милиционера подняли стрелка на ноги, развернули лицом к Ефимову. Увидев его, Ефимов даже перестал стонать.

– Виктор? Так это ты?! – он застонал.

– Что, больно тебе? А уж как мне было больно столько лет. Валетом³⁰ ты был, валетом и остался.

– Да пошел ты…

– Ах ты… Я ж тебе горло перегрызу. А не я, так в лагере. У нас это быстро. Попомни слово… только рот посмей раскрыть. Есть вещи без срока давности!

– Не тебе меня жизни учить! Ты – мразина уголовная, как и твой отец! Издохнешь в канаве раньше. Сам не балаболь лишнее!

Стременная, наблюдавшая за разыгравшейся сценой, почувствовала, что эти двое пытаются о чем-то договариваться, нагло, при всех. Резко оборвала:

– Молчать, оба! Посмотреть – так вы лучшие друзья-товарищи.

И, кивнув в сторону стрелка, отдала приказ:

– Увести его. Пока в здание вокзала. Ему медпомощь, видимо, не нужна.

Как только бандита увели, она обратилась к Ефимову:

– Вы задержаны, гражданин Ефимов. Вам предстоит общение со мной и моими коллегами по целому ряду открытых дел. Смею полагать, не только как пострадавшему и не как свидетелю. Сейчас вас отвезут в больницу, но мы скоро встретимся. Хорошенько подумайте над моими словами, советую быть готовым отвечать на все вопросы.

Майор поднялась с Рыбальченко в вагон-ресторан. Тут в вагон заглянул Сахаров и спросил:

– Товарищ майор, это самое, я, вообще-то, в командировке. На автозавод приехал. И сегодня у меня первый рабочий день. Разрешите мне уехать? Я буду в городе. Готов, если что, дать показания или что требуется от понятого в таких случаях?

– Нет, Анатолий, я попрошу вас остаться еще на пару часов. После десяти утра мы вас отвезем. Не волнуйтесь, с вашей командировкой не возникнет осложнений. У нас тут после стрелка этого еще вопросы с Петропавловым могут быть – и не только… Вы подождите нас в здании вокзала.

Сахаров собрался было уходить. Все видели, что шаги даются ему с трудом. Стременная остановила его:

– Анатолий, подождите… Хотя, знаете, а присядьте с нами. Человек вы наблюдательный, сейчас будет допрос стрелявшего.

– Кстати, раз вы уж назвали меня наблюдательным. У меня есть ощущение, что я этого бандюгу, стрелял который, где-то видел. Может в поезде, или еще где. Не могу вспомнить. Хотя кто его знает, лицо такое – типаж.

Назначенное ранее совещание было перенесено на девять утра. Следователи из управления и судмедэксперт остались на месте стрельбы. Теперь там возникло много формальной работы, которую никак нельзя было игнорировать. Измотанные до предела Рыбальченко и Стременная сидели за столиком в центре вагона-ресторана. Сахаров расположился в самом углу за ними, на том самом месте, где недавно дремал. Майор намеренно решила провести допрос здесь, а не в здании вокзала. Подальше от местных руководителей. Заранее предупредила Рыбальченко, что как только стрелок назовет себя – посылать срочный запрос в МУР. Там уже работала дежурная группа.

И в этот момент дверь тамбура хлопнула: буквально отмахиваясь от медика здоровой рукой, к всеобщему немалому удивлению появился Стас. Его правая рука была на перевязи.

– Не помешаю? Вот, – кивнул на руку, – теперь не смогу дописать статью. Даже не обидно, что Григорий блокнот забрал.

– Теперь у нас оба понятых с руками на перевязи, вы, наверное, заранее договорились? – пошутила майор. – Как себя чувствуешь, Стас? Проходи, но вряд ли тебе будет интересно, – не вполне уверенно сказала Шура.

– Тут будет допрос стрелка, который всех чуть не укокошил, – уточнил Рыбальченко.

– Нормально чувствую. Нет, почему же, и я смею вас уверить, Александра Степановна, что не помешаю, и будет интересно. Да и Толя тут уже. Привет, дорогой! Когда еще представится такая возможность – услышать допрос человека, который в тебя только что стрелял.

Стас присел рядом с Сахаровым. Майор приказала привести стрелка. Через несколько минут два милиционера ввели его. Наручники не сняли, усадили напротив следователей – через столик. Сержант вышел в тамбур, другой милиционер остался стоять за спиной арестованного.

– Я – майор Московского Уголовного Розыска Стременная.

– На стреме что ли твой папа стоял? – сразу оскалился бандит.

Пропустив это мимо ушей, майор продолжила:

– Назовите вашу фамилию, имя?

Молчание.

Майор слегка отклонилась назад:

– Понятно же, что мы в любом случае установим вашу личность. Просто на это уйдет чуть больше времени, но это вам не поможет, наоборот.

Бандит пристально смотрел на Шуру. Наклонил голову вправо, потом чуть влево. Липкая полуулыбка скользнула по его лицу, он демонстративно наклонился под столик, показывая всем своим видом, что пытается рассмотреть ее ноги. В его раздевающем взгляде недвусмысленно читалось то, что должно было оскорбить любую женщину, даже самую доступную. Он намеренно ее провоцировал:

– А что, куколка, давай отскочим – побормочем³¹? А то у меня на тебя пень дымит³², а тут нам помешают… нежно побалакать.

И он, глядя ей в глаза, высунув язык, облизал нижнюю губу. Шура посмотрела на Юру, потом на пару смущенных милиционеров за спиной блатного оратора и совершенно спокойно заметила в ответ:

– Куда тебе. Ты же давно простуженный³³, да и зашел уже³⁴. И вообще, ты у нас любитель исключительно Машку драть³⁵. Так что на вопросы ты мне ответишь. А нет – так сделаю, что ты жосей³⁶ на киче³⁷ свои тармашки³⁸ каждый день разводить будешь.

Задержанный выкатил глаза и стал похож на ерша, которого только что поймали. Потом покраснел, на лбу вздулись вены. Пытался привстать, но конвойный резко осадил его. И тут блатной загоготал во все горло:

– Вот девка! Во дает! Ох, не могу! Кабы не сам услышал – не поверил.

Потихоньку он почти успокоился, продолжая лишь изредка нервно подхихикивать.

– Повторить вопрос? – спросила майор все так же спокойно.

– Не надо. Не глухой.

– Ну и?.. И погоняло тоже.

– Ершов Виктор Егорович. Девятнадцатого года рождения. Ёрш – погоняло. А про начальника – мимо. Не буду я говорить.

Юра вышел в тамбур на несколько секунд и сразу же вернулся.

Стременная продолжила допрос:

– Виктор Егорович, вы человек бывалый, значит, понимаете, сейчас мы не ведем протокол. Считайте, это у нас знакомство по горячим следам. Поэтому я сейчас задам вам два вопроса, и от того, как вы на них ответите, будет зависеть…

– Ни болта не будет зависеть, зеленоокая моя! – оскалился Ершов. – Сама сказала про протокол. Я могу сейчас вообще молчать.

– Как знаете. Нам и так известно, откуда у вас золото. И доказать это – раз плюнуть. Вы по литерному, если смягчающих не будет, не по этапу пойдете. Понимаете? Так что я про золото спрашивать не буду. Но про Ефимова спрошу. Итак, почему стреляли в начальника станции?

– Хорошо, про суку эту начальствующую я расскажу. Это он брата моего погубил на больничке!

– Кого? – буквально вырвалось у Рыбальченко.

Стременная посмотрела на Сахарова. Тот в ответ обвел указательным пальцем вокруг лица, утвердительно покачал головой.

Правда, она же – ложь

Подперев ладонью щеку, Шура приготовилась слушать Ершова:

– Виктор Егорович, продолжайте. Так что там с начальником станции у вас приключилось?

– Ага-ага, так и поверил! И про золото знать ничего не хотите… Зачем вы меня за идиота держите, гражданка начальник?.. Я, конечно, в университетах не учился, по моей прошлой жизни – слесарь простой, но уж точно не дурачина последний. Прелюбопытное дело выходит. Нашли чуток желтухи³⁹ и думаете меня к стеночке подвинуть? А я так скажу – мне на кирпичный завод⁴⁰ никак не нужно!

Ёрш наклонился вперед и опять выкатил глаза:

– Мое дело маленькое, не я все придумал! Рассказать могу, но чтобы зачлось мне – пишите протокол, говорю вам! А нет – так я молчок.

Стременная отреагировала моментально:

– Рыбальченко, бумагу, ручку. Сержанта Синицина сюда. Пусть пишет протокол. По форме оформляем признательное.

Через несколько минут допрос продолжился.

– Он это. Игнатий, как его – Воскобойников что ли. Проводник из одиннадцатого вагона. «Игрок» погоняло. Через картишки и познакомились. Это дело пропащее он мне и предложил. Так что с ним беседы и ведите, если найдете, конечно…

– Подробнее о месте и дате знакомства. Когда стали планировать преступление? – принялся уточнять Рыбальченко.

– Меня не перебивайте. Я такие детали, может, и не помню. Я сразу о главном. Этот проводник особо сладкого композитора⁴¹ приготовил, и на карандаш⁴² охрану сажал тоже он. Эх, зря послушал его, дубов⁴³ не взял малешко. А то не сидел бы сейчас здесь. Игрок, падла, мне глаза замазал⁴⁴, чтобы я дождался его, а сам ковырнул⁴⁵ все золотишко и рога заломил⁴⁶!

Ёрш оглядел присутствующих, попросил воды.

Стременная кивком головы приказала, чтоб принесли:

– Послушайте, Ершов, а если без фени⁴⁷ лагерной? Лишнее это. Можете же говорить как нормальный человек. Вы утверждаете, что организовывал ограбление Воскобойников. Он же приготовил компози… ох, с вами тут свяжешься, чай со снотворным. Он же зарезал охрану? И в довершение ко всему унес все золото?? А вы, неглупый человек, – и Стременная переглянулась с Юрой, по ее лицу скользнула тень улыбки, – остались ни с чем ждать его около поезда… Многовато на Игроке получается подвигов. Не находите? – с показным недоверием заметила Стременная, – и чего ради вы остались его ждать. Говорите, куда он подевался?

– Все верно, так и было. Думаю, что он сбежал. Только не про снотворное я рассказал. Яд это сильный. А вы записывайте в протокол, записывайте. Игрок обещал, что дербанить⁴⁸ золотишко будем сразу – и разбежимся. Вагон взяли, и вдруг он решил, что золото до утра надо спрятать.

– И где теперь? – заторопился Рыбальченко, но осекся от взгляда Стременной.

– Оцепление вокруг станции появилось. Я и не видел, куда он унес золото… Он поэтому и наказал подождать его и не психовать. Вопрос кое-какой решить до утра собирался и побыть пока у всех на виду. – При этих словах Ёрш снова криво улыбнулся.

Шура покачала головой и недовольно заметила:

– «Кое-какой» вопрос. Ой темните вы, Ершов. Какой вопрос решить, если золото у вас было?

– А я что, знаю? Игрок говорил так, что невозможно было в толк взять, куда он собрался да зачем. Я до рассвета и решил подождать. А что делать оставалось? Особо не волновался, потому как, если кореш ссучится, все равно не жить ему, – Ёрш застучал наручниками о стол, – Хоть где найти – вопрос времени. Падлой⁴⁹ буду!

Он оглядел присутствующих и остановился на Рыбальченко:

– Вы, гражданин начальник, записываете там?

– Записывают все, записывают. Не волнуйтесь, – подтвердил лейтенант.

– А золото как из литерного выносили? Как вытаскивали слитки из вагона? – уточнила Стременная и быстро забарабанила ноготками о стол.

– Так и вытаскивали.

– Как именно? Там немало – тяжело же.

– Взяли да вышли – не понял, в чем вопрос-то. Правда, у вагона еще мусор мелкий, извините, нарисовался. Его Воскобойников тоже зарезал.

Стременная перестала барабанить, на секунду закрыла глаза. Последовал очередной вопрос:

– Значит, через окно вытаскивали слитки?

– Какое окно? Я не говорил об этом. Просто через дверь…

– А окно в вагоне было открыто?

– Да откуда мне знать, начальник, не в окна глядеть заходил.

– Как вы на станции оказались? – поинтересовался Юра.

– А Игрок меня и привез. Без билета. Ехать из Первопрестольной – всего ничего. Перетоптался несколько часов. Чай не баре…

– Расскажите подробнее о вашем участии в ограблении, – перебил Рыбальченко.

– А что рассказывать. Я только ковырять серьгу⁵⁰ подписывался – то есть дверь в литерный открыть. Игрок говорил, что охранники спать будут, как младенцы. Зайдем, возьмем, да и поминай, как звали. И еще обещал, что инкассаторы не приедут сразу. Нач. станции, гнида эта, как-то время нам обеспечит. Успеем уйти. Но в литерном Игрок такое учудил, что атас засквозил⁵¹ по полной. Плохо мы ушли, шумно. Игрок всех охранников порешил. Хотя двое уже и так доходили. А третий, как услышал, бедолага, что замок ковыряют да за ручку дергают – так сам дверь и открыл. Думал, что помощь идет.

Стременная встала из-за стола, подошла к буфету и налила себе стакан воды. Отпив пару глотков, она перевела дух и как бы невзначай спросила:

– Это вы на Ефимова вышли?

– Да.

– Подробнее расскажите.

– Не хочу об этом. Я же сразу сказал. Это к делу не относится.

– Вы что, Ершов, не понимаете, что вам светит? Говорите.

– Я только дал наводку Игроку, что есть такой местный жучила. А как они договаривались, я не знаю. Не мое дело, только на подхвате и был.

– Вы пытались застрелить начальника станции Ефимова, хорошо вам знакомого. Будете дальше мне тут гусей гонять⁵², притворяться непонимающим? – повысила голос Стременная.

– Э, майор, так вы по фене лучше меня изъясняетесь. Я сказал уже, что Ефимов посадил моего брата в экскаватор?

– Не в экскаватор, а в трактор. Это чтобы инкассаторов отвлечь? – уточнил Стас.

– Да, наверное, в трактор… Болтают разное. Вы же поняли меня, – продолжал Ёрш, – и заставил копать у дома с бомбой. Ну и… и… – Ёрш обхватил голову руками, потом закусил кулак. Его плечи затряслись, и он зарыдал. Горько и беззвучно.

Так прошло около минуты. Ему налили стакан воды. Ёрш почти успокоился. Он еще раз оглядел присутствующих напряженным взглядом и продолжил:

– Короче, думаю, Ефимов брата моего угробил, чтобы перед прибытием поезда шухер на станции организовать. Вот – организовал. Тварь. Курить дайте что ли?

– Майор кивнула, и Юра Рыбальченко передал задержанному папиросу.

Ёрш затянулся, чуть откинулся назад, выпустил кольцо дыма в потолок:

– Сам я из этих мест. Беда в семью мою пришла, как говорится, не одна. В тридцать седьмом я, дурень девятнадцатилетний, по глупости попался. На спор с парнями перед Галкой – девчонка тут была видная – галантерейный магазин открыл да сейф одним разом ковырнул. Все за десять минут. Я ж слесарем был хорошим, а там замочки плевые. Спор-то я выиграл, но… сел не на десять минут, а десять лет. И Галка моя вышла за Леху Петровского. Ну а там пошло-поехало, срок за сроком. Так вот и можно за десять минут всю жизнь просрать.

Ёрш замолчал, его взгляд застыл на хлебной крошке на столе. То ли задумался о чем-то, или вспоминал любовь своей юности, но уже через несколько секунд, смахнув крошку, продолжил:

– О другом я хотел рассказать. Отца моего, Ершова Егора Анатольевича, аккурат в тридцать восьмом тоже арестовали, как японского шпиона. Он отродясь про Японию кроме слово Цусима и слыхом не слыхивал. Женьке, младшому брательнику моему, было всего два годика. Маманя Женьке свою фамилию после ареста отца и переписала.

– Ваша мама Антонина Погорелова? – уточнила следователь.

– Она самая.

– А Ефимов этот с батей моим раньше на Ярославском заводе тягачей работали. Мой-то был старшим технологом, а гнида эта – начальником цеха какого-то, не упомню уж какого. Через год или полтора известие пришло, что батя помер в лагере. Ефимов потом женился на матери моей. Видать, крепко пасынка-то невзлюбил, раз Женьку на смертушку послал за ради денег. Я ж на станции узнал, что он брата моего подставил. Народ шушукался, мол, парня из-под завала достали еще живым. А под утро выяснилось, что помер Женька мой – так и не свиделись. И странно как-то помер…

Майор прервала Ерша:

– Откуда узнали про смерть брата? Что странного показалось в его смерти?

– Все вокруг болтают – задушили, говорят. Думаю, что Ефимов брата моего и кончил. Веревочку, которая к нему могла привести, «чик» – и обрезал. Видите, было мне за что поквитаться – волыну⁵³ доставать.

Стременная задала очередной вопрос:

– Допустим, что все это так. А инвалид причем?

– Это я не знаю и не видел даже. Вернее, конечно, видел тут – ездил между вагонами безногий, а уж кто он и как он кончился… Знать не знаю.

– А что можете сказать про других ваших знакомых? – снова вступил в разговор Рыбальченко.

– Не понял, начальники. Каких еще знакомых? Я обо всех вам рассказал.

Юра уперся руками в столик, его огромная фигура нависла над Ершом:

– Ну как же, а Рина и Арсений Горские, Петропавлов, бравый моряк – с печки бряк. Все из восьмого вагона. Банда целая. Та-ак? Ну что! Только не делайте такие круглые рыбьи глаза опять.

А Ёрш как раз и глазом не повел. Недобро улыбнулся, обвел опять присутствующих торжествующим взглядом и, наклонив голову, вкрадчиво, с издевкой спросил:

– А вы, простите, глубокораздвигаемый мусорок, никогда воспитателем в детском садике не работали? Личико ваше знакомое. Милое. Детское такое…

Юра, как услышал, смутился, словно красна девица, но сгреб огромными ручищами Ерша за шиворот и чуть ли не вырвал его из-за стола. Хорошо, что Стременная остановила.

– Так, Ершов, прекратите базар! Продолжаем допрос. Ершов, что вас связывает с этими людьми? Отвечайте на вопрос. А вы, Рыбальченко, остыньте пока – водичку вон тоже попейте.

Юра, тяжело дыша и утирая ладонью пот со лба, отошел ко входу. Прислонился к двери.

Ёрш с ухмылкой продолжил:

– Отвечаю на вопрос Ивана Поддубного вашего – ничего не знаю про каких-то там знакомых. И что он меня на понт берет? Какая банда? Что знаю – рассказываю. Зачем мне тут шить лишнее. Ничего не связывает. Я видел в вагоне эту парочку. Выглядят, как каталы, может, работают с проводником. А про третьего, моряка, вообще не при делах – кто такой?

Вдруг в дверь постучали, Рыбальченко приоткрыл ее. Из тамбура кто-то вполголоса забасил с докладом. Лейтенант тут же вышел. Вернувшись уже через несколько секунд, Юра подошел к майору и положил перед ней узкий листок бумаги. Прочитав сообщение, Стременная ничего не сказала, просто сложила листочек пополам.

В этот самый момент Сахаров встал со своего места, подошел к буфетной стойке. Анатолий пристально посмотрел на задержанного, потом посмотрел на Юру, Стаса и Шуру. Когда бумага уже лежала перед Стременной, Сахаров делал шаг в сторону Ёрша.

– Товарищ майор, разрешите мне задать вопрос?

Стременная постаралась сделать вид, что не удивлена:

– Пожалуйста.

– Мы же все тебя узнали. Час назад. Хватит комедию ломать. Это самое, утюжки где потерял, инвалид?!

– Да что ты такое гонишь, служивый, – начал было бандит. Но, видимо, самообладание покинуло Ёрша в этот самый момент. Его реакция была неожиданной. Сломав стакан наручниками, с осколком в руках он с ревом бросился на охранника. Сбив его с ног, Ёрш почти было добрался до двери. Однако сильный удар в лицо отправил бандита в нокаут. Рыбальченко, явно вполне довольный свершившимся возмездием, сделал шаг назад. Он прислонился к двери и поднял невинные глаза к потолку.

– Да, Поддубный. Воспитателем работаю, – только и добавил он, потирая ушибленный кулак.

Ерша усадили обратно. Он находился в полной отключке. Стременная, уже не скрывая зевоты, пыталась для виду пожурить Рыбальченко:

– Юра, ты силу-то рассчитывай. Так и убить можно. А нам Ершов много еще чего рассказать должен. Толя, а как вы догадались? – она в первый раз назвала его Толей. Не Сахаровым, не Анатолием… сердце его выдало десяток ударов в горло, но, как ни в чем не бывало, ответил:

– Я на калеку смотрел на вокзале. Римский профиль его запомнил. Очень уж карикатурный типаж. Во время ареста показалось, что Ершов напоминает кого-то. Это самое, сижу тут, смотрю на него, а мысль покоя не дает «похож он на брата – понятно, но на кого-то же еще?» Встал, подошел, глянул в профиль. Он и есть – калека этот.

Тут зашевелился Ершов. Пришел в себя, потряс головой. Перед ним поставили новый стакан с водой. Схватил обеими руками, выпил до дна. Обратился к Стременной:

– Второй раз по башке за час, майор! – Ёрш пытался даже пошутить. – Вы сговорились?

Оглянулся за спину: увидев Рыбальченко, не стал ругаться, но почему-то утвердительно помахал головой.

– Ну, прости, Поддубный. Обознался, тебе бы в цирке выступать: лошадей поднимать да гвозди с подковами гнуть. Там ты быстрее по службе продвинешься.

– Это тебе в цирке выступать в самый раз. Как калеку разыгрывал – вокруг вагонов вился, – парировал Рыбальченко. – Кто же у нас тогда попал под поезд?

Стас, до этого не проронивший не слова, обратился к Ершову:

– Вот тут, Ершов, всем уже очевидно, что вы притворялись калекой. И кто на носилках отдыхает – тоже скоро понятно станет. Золотишко куда теперь вам? Вы на что сейчас рассчитываете?

– А рассчитываю я на то, что граждане следователи разберутся, наконец, что все это придумали проводник и нач. станции. Даже думаю, что гораздо больше нач. станции виноват. А я-то что? Не важно, ходил я или на каталочке ездил. И еще рассчитываю, что братва меня за страдания мои на киче не оставит гнить, а ежели что – так мамане моей одинокой, все потерявшей, помогут люди добрые…

– Так золото где? И кого там из-под поезда вынули? – стальным голосом спросила Стременная.

– Начальник, а протокол еще ведется? – Ёрш посмотрел на молодого сержантика, аккуратно строчившего листок за листком, и сам себе ответил: – Ведется… А, ну дело. Так вот и запишите. Когда я каталку бросил и пиджачок засвеченный, так и позабыл о них. Я вот что думаю – это проводник пытался на каталке за оцепление уехать. Вот под поезд и попал. Или ему помог попасть гнида эта, Ефимов. Куда как просто начать перегонять нефтяной, когда подельник связанный или даже прижмуренный под поездом на каталке отдыхает? Вот. И о тракторе не забудь. Подумай сама, зеленоглазая моя, виноват Ефимов или нет.

Зеленоглазая же не на шутку рассердилась, резко перешла на «ты»:

– Проверим. А остальное – ты мне тут луну крутил⁵⁴ с час почти. Надоело слушать. Посиди пока, подумай. Как правду говорить решишь или доказательства сможешь привести – так позови. И времени у тебя – час. Твоя жизнь в твоих же руках – ну, чтобы на киче, как сам и говорил, а не на кирпичном заводе оказаться.

Ёрш сжал губы, словно сожалея о чем-то, процедил сквозь зубы:

– Ну как знаешь, майор. Рассказал, что знал. Сама по фене выражаешься… У тебя и мне музыке⁵⁵ поучиться можно, между прочим. Хоть покемарю эти пару часов. Да, начальник, протокол подпишите. И я подмахну.

Стременная обратилась к Рыбальченко:

– Юра, уведи сказочника этого. В одиннадцатом вагоне в купе запереть его. Выставить охрану у двери.

Рыбальченко и конвойный увели Ерша. Синицын был отправлен искать машинистку, чтобы напечатать протокол. До собрания оставалось меньше часа. Пришел офицер из местного УКГБ и сообщил, что дважды звонили из приемной Первого секретаря. Откладывать совещание Карпенко точно не станет. Офицер проинформировал, что эвакуация близлежащих кварталов завершена и пассажирский состав, а затем и состав с нефтью будут убраны с путей до одиннадцати утра. В одиннадцать прибудут саперы. Следователи понимали, как только на перронах появятся посторонние, работать станет труднее. Значит, осмотр места преступления надо заканчивать максимально оперативно.

Свет в конце тоннеля

Никто не ожидал, что ситуация с опознанием тела разрешится так скоро. На руке была найдена татуировка – Игнат В. Теперь можно было почти со стопроцентной уверенностью утверждать, что найден труп Воскобойникова Игнатия Федоровича.

Давешний медэксперт заявил: на каталку поместили и затащили под поезд уже бездыханное тело. На шее погибшего была обнаружена по всем признакам смертельная рана от заточки. Такая же, как у Левона Лонгуряна и охранников литерного. Состав передвигали, и теперь Шуре казалось: как будто специально для того, чтобы труп был обезображен до неузнаваемости. Вопросов по-прежнему оставалось много: куда делись ноги погибшего, почему под поездом найдены лишь утюжки и некоторые детали каталки и, наконец, где орудие убийства? Без промедления вызвали сотрудника с поисковой собакой. Торопились, поскольку состав требовалось уводить со станции.

Стременная, смертельно уставшая, пробормотала:

– Завалю совещание. Они ждут все по полкам, а у меня столько информации, и я не успеваю ее систематизировать. Юра, со мной пойдешь, лады?

– Так точно.

– Кроме того, – продолжала майор, – мне совершенно непонятна роль Петропавлова. Нет его в этой схеме, а я практически обвинила его на основании найденной зажигалки. Юра, мы что-то важное упустили.

Рыбальченко отрицательно покачал головой и уверенно заявил:

– Александра Степановна, прошло всего несколько часов. Да, пока не получается собрать воедино все детали дела, но многое у нас уже есть! – тут Юра принялся загибать пальцы: – Признательные показания Ершова – это раз; труп Воскобойникова и его бесспорное участие – два; соучастие, или даже главная роль Ефимова так же совершенно очевидны – это три. Направление с Петропавловым – четыре.

Стременная заметила:

– Это, Юра, все – и одновременно ничего! Золота нет, проводник убит. Среди подозреваемых – старший офицер УКГБ! И дальше перечислять могу. Давление идет со всех сторон. Я не верю, что проводник зарезал охрану и особенно – Лонгуряна. Левон так просто не дал бы себя заколоть. Молодой, ловкий, за плечами фронтовая разведка да еще первый разряд по самбо. И одним ударом? Нет, быть не может. Староват проводник для такого дела, сноровка не та. Это скорее Ёрш. Моложе, сильнее. Правда при обыске ни ножа, ни заточки не нашли.

Стас встал, подошел к буфету и задумчиво произнес:

– С другой стороны, все равно нет гарантии, что не проводник. Если человек такое придумал, может, мы о нем не все знаем. Может, у него и навыки с фронта были? Есть ли какая-то информация, что он делал еще до службы на «железке» и где воевал?

Шура сидела, положив локти на стол, обхватив лицо ладонями, как козырьком вокруг лба, внимательно слушала. После слов Стаса подняла голову и вставила едкое замечание:

– Если я соглашусь, что это Воскобойников убил охранников и Лонгуряна, то должна буду признать, что он сам себя и зарезал? Ерунда выходит, товарищ Стас.

– Не логично, – согласился Стас. – Но и сам Ершов мог подельника убрать. Вот не поделили золото и все. А начальник станции чтобы зарезал… Ну не знаю. Ефимов все время был на виду. Маловероятно это. Да?

– Мы куда-то в сторону от поисков золота уходим, – отозвался Рыбальченко. – Я лично думаю, что роль Воскобойникава не вполне ясна. Пока не настолько важно, орудовал он заточкой или кто-то другой. Разве это ускорит нахождение золота? Это окажется важным, если все затянется.

– Есть одна мысль, – подал голос Сахаров. – Шу… ой, простите, товарищ майор, а что если… Погодите, я вот что думаю: рассуждения о причастности проводника все дальше и дальше уводят нас от сути вопроса: куда могли унести шестнадцать килограмм золота? И, это самое, так быстро. А что, если оно все еще тут, под самым нашим носом? Есть же и такая вероятность. И у меня имеется одно соображение на сей счет. Пойдемте, пожалуйста, на перрон, пока вагоны товарняка не убрали.

***

Сахаров еще раньше подметил, что среди найденных частей каталки почти нет деталей от ее днища. Следователи – люди опытные и въедливые, но кроме Сахарова никто не обратил на это внимание. Зрелище было не из приятных: растерзанное тело, кровь, обрывки одежды, обломки – все вперемешку.

Через десять минут в сотне метров от литерного за отцепленным товарным вагоном было найдено днище каталки – старые, валяющиеся в канаве, сбитые в короб дощечки. Днище лежало в грязи, будто кто-то нарочно положил в лужу, чтоб легче перейти. Когда его поднимали, доски показались слишком тяжелыми. Выломали боковину – и увидели уложенные в ряд золотые слитки!

Сахаров наблюдал, как оживилась только что засыпавшая на ходу Стременная, а Юра аж присвистнул и от переизбытка чувств чуть не пустился в пляс. При его комплекции это выглядело комично. Он порвал брюки по шву и чуть было не свалился в канаву. Проверили: с учетом слитка, найденного у Ерша, получалось пять килограмм двести пятьдесят грамм. И это из шестнадцати по накладным. Где остальное? Радость была мимолетной и неполной. Еще через четверть часа служебная собака обнаружила в нескольких метрах левее притопленные в грязи ноги бедняги Воскобойникова.

– Если золото вынесли, значит, у Ерша есть еще сообщники, – заметил Рыбальченко.

– Это, Юра, твои ощущения, а не аргумент. Вынести золото мог Ёрш, а мог и сам проводник… Чем дальше, тем запутаннее, – заключила Стерменная, – ладно, сейчас уже поздно что-либо предпринимать. Я должна быть на совещании. Осталось каких-то четверть часа. Роль начальника станции – перспективное направление. Также будем проверять и Петропавлова, вопрос о зажигалке не снят с повестки. Странно это все. Чего-то мы не видим.

Майор тряхнула головой, словно пытаясь проснуться, обратилась к присутствующим:

– Товарищи, дорогие. Анатолий, Стас! Видите, как вышло, наше знакомство оказалось таким сложным и… Не знаю даже, как сказать… Вы нам очень помогли. Но, конечно, придется контактировать по этому делу. Ваши свидетельские показания потребуются не раз. Опять же, протокол готовится, потребуются подписи понятых.

Стас, вдруг переходя с Шурой на «ты», спросил:

– Шура, извини за любопытство, а что за документ принесли во время допроса? Это, конечно, не мое дело, просто я все ждал, когда ты предъявишь Ершову что-то совершенно убойное. Прямо видно было по твоему лицу, что теперь ему никак не отвертеться.

Стременная спокойно ответила:

– Да, это была телефонограмма из МУРа по Ершову. Он беглый уголовник, медвежатник. Понимаете, ребята, я просто не хотела давить на него еще больше. И поэтому пока выглядит, что он – основной в деле.

Толчинский подхватил:

– Возможно, он и зарезал охрану.

– Не исключено. И что остальное золото тоже припрятал. Хотя… хотя… что это я… медвежатник он, а не убийца. В общем, сомнения меня гложут. Не знаю. В любом случае, он в деле и на что-то явно рассчитывает. Возможно, поторговаться решил, как припрем его окончательно, спрятанное золото – за смягчение приговора. Вполне себе вариант. Он третий год в бегах. Я отправила повторный запрос по его побегу. Важны детали, откуда, как, с кем бежал. Если бежал не один, то могут быть подельники из числа прежних дружков. Жду ответ. И займусь тогда вплотную Петропавловым.

Зашли в вагон за вещами, Стас предложил потратить буквально минутку и сделать фотографию на память, «возможно для будущей статьи».

– Мой фотоаппарат, чемодан и плащ в нашем купе. Я быстро!

Сахаров попытался было уйти, ссылаясь на командировочное задание, но Шура опять не отпустила. Через несколько минут вернулся и Стас. В руках у него был редакционный «Ленинград».

– Товарищи, пожалуйста, становитесь рядом с Шурой, – распорядился Толчинский. Юра встал справа от Стременной, Толя – по левую руку. Позвали Синицина, он уселся первым рядом, скрестив ноги, как индийский йог. Звали и Стаса, но что-то не заладилось с автоспуском к фотоаппарату. Как только Стас крикнул «готово!», Юра убежал в здание вокзала.

Стременная вдруг улыбнулась и в один момент превратилась в прежнюю милую Шурочку:

– Спасибо, ребята. Надеюсь, еще встретимся.

Собирая бумаги со стола и свои записи, она добавила:

– Все, должна бежать.

Сахаров и Стас переглянулись. Чуть помедлив, Сахаров сказал:

– Я, пожалуй, поеду на автозавод. Вы, Шурочка, обещали мне относительно командировки справку какую-то выдать. Напишите уж потом, а то мне за опоздание втык будет.

– Никуда вы, Толя, просто так не уйдете. Сейчас приедет машина, и вас отвезут в больницу. И только как с врачами пообщаетесь, может быть, поедете на автозавод. С нашим сотрудником, он все объяснит руководству официально, – Шура вышла в тамбур, перед входом стоял Синицын в ожидании указаний.

– Пожалуйста, проводите товарища Сахарова к зданию вокзала и на машине сопроводите до гор. больницы, – отдала распоряжение.

Сахаров оставил наедине Шуру и Стаса, почему-то с тяжелым сердцем.

«Не думать о таких пустяках! Тут такое происходит, да и работы непочатый край. Нравится Шурочка. Однако все пустое. Староват я для романтики. Тракторист-танкист, а не журналист. Вот и рифма пошла, точно влюбился», – признался себе Толя. Улыбнулся.

– Товарищ Сахаров, что вы улыбаетесь? – спросил Синицын. – Вы себя как чувствуете? Я вас до самой больницы довезу и на завод, не сомневайтесь.

Сахаров не ответил. Глядя куда-то вдаль, протянул ладонь вперед, как будто пытаясь остановить кого-то невидимого.

«Ерунда все это, Сахаров. Ерунда. Езжай в больничку, и будь что будет. А стану-ка я во-он той птичкой», – подумал Толя, глядя на хромого воробышка, прыгавшего по черному, теплому от майского солнышка капоту автомобиля. Через несколько минут этот автомобиль уже вез его в больницу.

Ложь, она же – правда

Шура посмотрела в окно:

– Стас, Григорий ждет тебя на перроне. Машину из Горсовета прислали. Я думаю, не только первый секретарь Горкома, но и председатель Исполкома будет говорить с тобой о статье.

– Шура, я чуть не забыл свой чемодан. В купе нашем остался.

– Там и мой чемоданчик. Купе закрыто, сейчас попрошу – откроют.

– Да не нужно. Я за фотоаппаратом ходил, и мне открыл охранник Ерша.

Через минуту они стояли друг напротив друга в узком проходе купе. Он вдруг взял ее за руку. Только сказал:

– Шура, спасибо тебе. Я вот…

– Не говори ничего. Ты меня от верной смерти спас, и… – Шура посмотрела Стасу в глаза, склонила было голову к его плечу, но он суетливо стал что-то искать во внутреннем кармане плаща.

– Вот, Шура, тебе на память, – Стас достал небольшую книжицу. «Определитель насекомых».

– Смешно, конечно, но… люблю читать ее. Любопытная она.

Он закусил губу и быстро вышел из купе.

От неожиданности Стременная на секунду присела на полку. Грустить было некогда, вспомнила о совещании – и так уже опоздала. Шура нагнулась за своим чемоданом. Под соседней полкой, в самом углу, она заметила большую стопку книг. Еле дотянулась до одной. Достоевский, «Повести и рассказы», следующая – «Преступление и наказание». Ба, да там все пятнадцать томов!

«Как так, забыл книги?! За ним, недалеко ушел, напомнить!»

Шура выскочила в коридор. Ей показалось странным, что охранника нет у купе, где заперли Ёрша. Пробежав по инерции в сторону тамбура несколько шагов, Стременная резко остановилась. Развернулась. Страшная догадка резанула ее сознание. Майор подскочила к соседнему купе. Открыла.

***

На полу вповалку лежали два тела. Ёрш и его охранник – совсем еще мальчишка рядовой милиции. Тошнотворный запах свежей крови подкатил к горлу, напомнил фронтовую операционную. Стременная бросилась к выходу. Выглянув из вагона, она увидела милиционера под самым окном, впереди, в тридцати-сорока метрах, по перрону быстро шел Толчинский. Здоровой рукой с видимым усилием он нес свой пустой чемодан.

– Сто-о-ой! Ста-ас!

Он, не оглядываясь, прибавил шагу, торопясь к черному авто, видневшемуся у самого края платформы.

– Задержите его! Того – с чемоданом! Это убийца! – истошно заорала Шура.

Стас остановился. Бежать было бесполезно. Со всех сторон из оцепления, на ходу доставая оружие, к нему бежали сотрудники милиции.

От здания вокзала через площадь к вагону-ресторану грузно бежал и Юра Рыбальченко. В вытянутой руке он держал листок бумаги. Наконец, добежав до вагона, еле переводя дух, он доложил:

– Товарищ майор, вот прислали – т-телефонограмма из МУРА.

Т Е Л Е Ф О Н О Г Р А М А

«…1957 года, вместе с Ершовым Виктором Егоровичем из n-ской колонии совершил побег Толчинский Станислав Игоревич, 37 лет, рост выше среднего, волосы светло-русые…

…В настоящее время местонахождение неизвестно…»

Уважаемый Анатолий Петрович!

Текст он мусолил до самой весны пятьдесят восьмого. Получился не совсем рассказ, скорее притча о животных, птицах и насекомых. Хотел бы почитать – да некому. Сахаров решился и без особой надежды послал свое творение в несколько издательств.

Осенью, когда Толя и думать забыл о рукописи, у ворот остановился мотоцикл. Усатый участковый, не заглушая мотора, откинул брезент с коляски и поманил Толю пальцем.

Предательски засосало под ложечкой: «Дописался», – подумал Толя.

– Кулибин, тьфу ты! Сахаров! Слышь, Анатолий Петрович, что стоишь как истукан. Это ж я, Васильич, – и, подкрутив ус, милиционер гордо добавил, – теперь из областного управления.

– В том-то и дело, – процедил Сахаров, но выдохнул, узнав старого приятеля.

– Тебе ценная бандероль из самой Академии наук. На почте попросили подвезти, больно тяжелая. И письмо еще. Принимай! – крикнул сквозь треск мотора Васильич.

Толя взял тяжелый сверток, поблагодарил неловко и потащил в дом.

В бандероли – журналы и книги, приглашение на лекции от общества «Знание». А вот и конверт. На нем стоял штамп Ярославского областного издательства.

Открыв его, Сахаров прочитал всего несколько строк:

«Уважаемый Анатолий Петрович! Сообщаем Вам о том, что Редакционная коллегия, ознакомившись с рукописью Вашего рассказа, приняла решение о невозможности его печати. В рассказе никак не отражена героическая правда о нашей Советской Родине, у главного героя нет морального стержня и гражданской позиции, не показана центральная роль и важнейшее значение Коммунистической партии Советского Союза в воспитании подрастающего поколения. Советская закалка и высокие моральные устои советских граждан, строителей коммунизма, также не нашли своего отражения в описаниях быта героев рассказа, содержании домашних животных…»

Толя только улыбнулся в сторону. Письмо тут же пошло на самокрутку. Он вернулся в дом, поставил старый патефон. Великий Федор Шаляпин пел все так же великолепно. Толя вспоминал отца и маму.

Эх, вдоль по Питерской, по Тверской-Ямской, да ох-ой,

По Тверской-Ямской, да с колокольчиком, ох,

Едет миленькой сам на троечке, ох,

Едет батюшка во поддёвочке.

От дома Андреича тянуло запахом копченой рыбы, утки собирались в стаи и улетали в теплые края, а от реки доносился крик одинокой чайки. Соседский пес также бесцельно гонялся за кошкой.

– А черви? – подумал Толя. – А черви сидят в самом издательстве, – решил он.

Шум кустов заставил его очнуться. У забора снова стояла Горка, вокруг ее влажных добрых глаз вились комары. На секунду она перестала жевать.

– Ну, как дела, путешественник? Я пришла тебя спасать.

Не приходя в сознание

Шура, бессильно упав в кресло в кабинете зам. начальника УКГБ, внезапно увидела перед собой Петропавлова.

– Ну что, дочка. Устала, милая?

Он по-отечески погладил ее по голове:

– Ты – молодец. Золото нашли в чемодане этого умного мерзавца. Это главное. На допросе он казался совершенно подавленным. Все рассказал. Или опять разыгрывает партию, кто его знает.

– Он подарил мне утром на память справочник, – не без раздражения заметила Шура. На стол полетел «Определитель насекомых». Справочник раскрылся на странице с заголовком «Таблица определения отрядов. Вши». И раскрылся неслучайно – у самого корешка виднелись два маленьких цветочка, почти засохшие незабудки.

– Символично, – заметил Петропавлов. – А цветочки эти, помнится, в стаканчике стояли на столике в вашем купе?

– Наверно, – смутилась Шура.

«Значит, мне не показалось» – подумала она, ощутив досаду на обстоятельства, на себя, на так нелепо сложившуюся жизнь этого страшного человека.

– Мог уйти раньше, но не ушел. А я, дура романтическая, нюни развела. Как очевидного не замечала? В последний момент едва опомнилась. Даже не обратила внимания, что часовой, охранявший Ершова, исчез. Вообще перестала соображать.

Скручивая козью ножку, Петропавлов вдруг перешел на деловой тон и припомнил:

– Майор, не только ты попалась. Толчинский оказался фокусник знатный. Виртуоз, я бы сказал… Писал статью, проявлял искреннее участие. Он как по нотам разыграл спектакль со статьей. Местное руководство было весьма заинтересовано. Это же какая наглость нужна, какая уверенность в себе! Ни у кого и в мыслях не возникло перепроверять, какой он там сотрудник «Известий». И вот Толчинский уже выглядел фигурой значимой, почти неприкасаемым представителем Советской прессы. В ключевые моменты обсуждения он умело манипулировал нами, направлял к нужным ему выводам. Это надо признать. Мда-а… Например, отвечая на мой вопрос о ситуации в тамбуре, Толчинский обратил наше внимание, как именно Рина Горская отдавала мне зажигалку, и «не знаком ли я был с ней раньше»! Не добившись внятного ответа на свой вопрос, я невольно ему подыграл. Двадцать пять лет оперативного стажа коту под хвост?!

Стременная слушала и нервно заштриховывала простым карандашом уголки листа. Не отрываясь, она добавила:

– Он нам еще по дороге целую сагу про «божий дар», да про «эффект клапана» рассказывал… Я тогда подумала, что дар – талант человеческий – запросто может быть обращен во зло. Что-то мне подсказывает, что Толчинский нечто большее, чем просто талантливый жулик. Вовремя мы этот криминальный клапан перекрыли. Хоть это утешает.

Как ни старалась Шура, но по краям листка оставались незакрашенные полоски. Она наконец отбросила карандаш и принялась с силой размазывать грифель указательным пальцем, зло отчеканивая в такт движению руки:

– Это сейчас все выглядит простым и очевидным. После спровоцированного им же повторного осмотра литерного, Толчинский случайно присел на ящик. Ловкость рук – и мы нашли зажигалку! Как умело, гад, подвел к тому, что найден соучастник преступления.

– Да и саму зажигалку он у меня мастерски подрезал в тамбуре. И я не сразу понял. Меня сначала Сахаров своей неумолимой логикой придавил, что охрана открыла тому, кого знала. Признаю. Я все еще об этом думал. А тут и зажигалка почти сразу вылезла. Я как в нокауте побывал. Зажигалку эту в уже ограбленный литерный Толчинский потом и подкинул. В тот момент я об этом только смутно догадывался, но позже просчитал методом исключения. Я понимал, что, скорее всего, это был один из тех, кто курил со мной в тамбуре. Искал мотивы. Знаешь, майор, я отбросил двух наших оперов, минус парочку, проходившую мимо. Подумал, вероятно, к моменту, когда подбросили зажигалку, они уже были мертвы. Хотя, исключая парочку, я сильно сомневался, поскольку было ясно, что это за публика.

Петропавлов взял в руки «Определитель насекомых». Открыл наугад. Прочитав несколько строк, брезгливо поморщился.

– Между прочим, сейчас и вспомнил. Я тогда не дочитал вам ориентировочку на Арсения Александровича Горского. Так вот, он и есть тот самый катала «Шустрый», с которым еще лет восемь назад сотрудничал Воскобойников. Так что гражданин проводник – тот еще фрукт был. Они оба запросто могут быть связаны с нападавшими. Я учитывал такой вариант. Далее оставались Сахаров, подозрительный проводник и Стас. При минимальном риске ошибиться я исключил Сахарова. Не наш клиент. Вариант с Воскобойниковым отмел условно, только потому, что он меньше всех находился в тамбуре, уходил в вагон-ресторан и ко мне не подходил, у двери все жался. Хотя все ли мы о нем знаем? Для щипачей⁵⁶ это не проблема.

– А как же Стас подбросил зажигалку? – спросила Шура.

– Я думал, ты уже поняла. После убийства и ограбления именно Стас открыл окно. Такой, в большей степени интуитивный ход – сбить с толку следствие. Потом он в эту довольно широкую щель без особого труда зажигалку с перрона и закинул! Думаю, Ёрш этого даже не знал.

– Пожалуй, и не знал, – отозвалась Шура. – Товарищ подполковник, теперь понятно, почему Ершов так отреагировал на вопрос об открытом окне.

– Да, майор, вот и тут Толчинский нас переиграл. Все с ног на голову перевернул. Выбил из следствия меня одним щелчком. Как фигуру с шахматной доски снял. Ему же надо было время выиграть. До утра. А там – уйти спокойно и без хвостов, так сказать. В смекалистости этому артисту не отка-ажешь. Спрашивать его об этом рано. Опять на Ерша укажет и все.

Шура наконец оторвалась от своего занятия:

– Но почему вы так легко дали себя арестовать?

– Я не подал виду, что Стаса именно в тот момент стал подозревать. И на предмет кражи зажигалки тоже. Не хотел его спугнуть. Да и до конца уверен не был. Поэтому я попросил вас о разговоре с глазу на глаз. Настоял, чтобы вы срочно сделали запрос на счет Толчинского – кто да что он.

– Мне перед вами стыдно, товарищ подполковник. Я отправила запрос больше для очистки совести. Да. Наверное, надо самой себе признаться: он в какой-то момент мне чуть голову не задурил.

– Отчего же. В итоге-то все сделала верно. Запрос ушел в МУР. Было бы странно, если бы просто проигнорировала эту зажигалку.

– А его разнообразные истории про жизненные шансы да про мимикрию! Вот сукин сын, – вскипела Стременная.

И тут же добавила:

– Но ведь спас же меня от пули этот самый сукин сын. Уголовник и бандит, убийца! Что я ему? Как все бывает странно в жизни, неоднозначно. Вот тебе душа – чернота сплошная, но поддался благородному порыву.

– Ладно, давай спокойно почитаем его показания, – предложил Петропавлов.

Лучший из Ecitobiidae

Выдержки из стенограммы показаний Станислава Толчинского.

Арестованный: …совершив побег из колонии общего режима вместе с Ершовым Виктором Егоровичем, мы с января 1957 года по май 1959 года скрывались в Московской Области и городе Москве. Крутясь на вокзалах и общаясь с блатными, мы случайно узнали о возвращении музейных ценностей, эвакуированных во время войны. Добро везли по железной дороге в специально охраняемых вагонах. Братва шептала, что в этих вагонах так же везут хрусты⁵⁷ и желтуху. По инициативе Ершова мы стали искать знакомство среди проводников и служащих железной дороги. Познакомились с Воскобойниковым летом 1958 года. Выиграв у него большую сумму в карты, Ершов узнал о литерных составах и вагонах, отправляемых в Ярославль, откуда сам был родом. Проигравшийся Воскобойников, он же Игрок, хотя и рассказал нам о перевозках специальных грузов, но поначалу не сообщил ничего конкретного. Он лишь упоминал, что перевозку осуществляет Государственное хранилище ценностей Наркомфина – ГОХРАН России – значит, охрана серьезная. Угрозами и обещанием простить долг Ершов заставил Кондрата Воскобойникова помочь в организации нападения. О том, каким именно способом Ершов заставил участвовать проводника, мне неизвестно.

Следователь: Вы должны знать больше подробностей. Припоминайте. Важны все детали.

Арестованный: Я мало что знал. Понимаете, статья у меня не та. Ёрш-то в блатных ходил. Я особо вопросы не задавал. Не по масти мне. Со слов Ерша, основной задачей Игрока являлась нейтрализация охраны литерного вагона. Вроде как снотворное и все. Сначала Игрок не решался, но потом согласился. За долг и на перо могли поставить на раз.

Следователь: Теперь о литерном. Как узнали дату перевозки?

Арестованный: Игрок часто попадал на маршрут Москва – Ярославль. Литерный вагон иногда присоединяли к составу, на котором он работал. Тогда все проводники получали какие-то особые указания. Короче, Игрок дату узнал. Прямо чуть ли не день в день. Вот и пришлось с одним билетом на двоих ехать. На железной дороге Воскобойников работал давно. Со многими был знаком лично. К большому удивлению Ерша, среди прочих проводник называл и Ефимова Геннадия – начальника Ярославской станции. Услышав это имя, Ершов окончательно решил действовать и стал планировать ограбление.

Следователь: Поясните этот момент подробно.

Арестованный: Еще в году сорок втором к нам в лагерь перевели одного сильно пожилого зека. Ершу он передал маляву⁵⁸, весточку от отца. Этот переведенный не из блатных был, но из мужиков, и хранил письмо несколько лет! Он был другом отца Ершова и сообщил, что еще аж в тридцать девятом батя Ерша скончался в лагере. Где-то на Соловках⁵⁹, знаете – «в том краю, где желтая крапива»⁶⁰… В записке отец прощался с сыном, и еще из малявы Ёрш узнал, что виновником ареста отца, по всей видимости, был зам. начальника ремонтного цеха Ефимов. Ершов старший обнаружил явные нарушения, даже воровство, покрываемые Ефимовым. И это во время войны, когда за такое сразу вышак ломился. Почти без вариантов – расстрел и все. Ну что я вам рассказываю, граждане начальники… Так вот и определили батю Ерша каким-то шпионом. Да еще на матери Ерша женился этот жучила. В общем, Ёрш тогда поклялся отомстить. Как мы соскочили с зоны, все об этом думал. Когда мы услышали от Игрока про нач. станции Ефимова – Ёрш как с катушек слетел. Сразу стал говорить, что это судьба, что еще и денег возьмем, и брата повидает. Короче, уговорил меня участвовать в ограблении вагона.

Следователь: Уточните, что именно вы должны были сделать.

Арестованный: От меня Ершов требовал поехать в Ярославль, найти начальника станции Ефимова и путем шантажа заставить его оказать содействие. Объяснить, что Ёрш вышел, что все знает про Ефимова. И что органы могут тоже узнать о его темных делишках и махинациях на заводе во время войны. Ершу, мол, все известно в деталях. А на самом деле ничего конкретного отец его в маляве и не писал. Что там напишешь в пяти строчках? Да, и еще – Игрок помог Ершову организовать мои поездки.

Следователь: Что вы требовали конкретно от начальника станции Ефимова? И как согласовывали действия?

Арестованный: Не мы, а Ершов. Он требовал через меня, чтобы Ефимов в день прибытия поезда организовал на станции какое-либо происшествие, позволившее бы отвлечь всех от состава с литерным вагоном. Ну, инкассаторов как-то задержать минут на пятнадцать-двадцать хотя бы. Ефимов был вынужден согласиться, но чтобы отвести от себя подозрения, сигналом было оговорено получение телеграммы. Я и послал ее. Можете на почте проверить – там меня видели. В телеграмме я сообщал Ефимову, что продолжу брать интервью для статьи о работе тружеников тыла во время войны. Наверное, сразу смекнул, сучий потрох, о какой такой его работе во время войны я ему напоминаю. Думаю, потому все так спланировал, себя и жену связал в подвале. Не придумал ничего лучше, чем заставить своего пасынка срочно начать работу на неразминированном участке. Парнишку подставил. Ефимов, наверное, думал прямо перед приходом поезда забить тревогу, что работа ведется на таком объекте… Не знаю. Или взрыв безопасно в погребе пересидеть? Это вы его спросите. Идиот, конечно. Наши дела одно – война другое! И как мог, падла? Там вокруг столько людей и домов!

Далее вызвал оцепление, чтобы отвлечь от вагона. Думаю, он хотел выманить и проводников, и буфетчиков из вагона-ресторана на перрон… задержать поезд. А оно как все вышло – бомба эта взяла и упала. Сахаров со своим геройством нарисовался. И кто мог знать. А потом все вразнос пошло – одно на другое, а поезд так и остался стоять из-за ЧП. Мы и не знали, что именно нач. станции там придумает. Какая разница. Ершу только надо было, чтобы инкассаторы чуть задержались. Ну так… сказал уже об этом вам. Это бы позволило Ершову забрать из вагона деньги и скрыться.

Следователь: Деньги и золото. И скрыться вам обоим.

Арестованный: Я про золото без понятия был, начальники. Я думал, там деньги везут, но вот – нет же у меня ни копья. Как у нас говорят: моя Мотя⁶¹ мимо прошла. Только когда в литерном оказались, стало ясно, что взяли. А золото в чемодане – Ёрш туда его и положил. Я нес и даже не знал, сколько там. Куда мне с простреленной рукой об этом думать. Кстати, дверь в литерный вагон он вскрывал. Я в тот момент, как могут указать ваши коллеги, вообще постоянно с ними находился. А как с поезда сошел, так эвакуацию объявили. Потом Сахарова вытаскивал из котлована… Да и майор Стременная… Александра Степановна, думаю, поняла, что мне жизнью обязана. Надеюсь, все это суд учтет. И то, что я сейчас чистосердечное…

Следователь: Оставьте, Толчинский. Вы не на собрании. Как вы узнали, что повезут золото? Нападение на машину инкассаторов Гохрана тоже ваших рук дело?

Арестованный: Не наших. Вернее, как. Я в тот день на хазе⁶² в Ивантеевке отдыхал. Играл помаленьку. Ну Ёрш пришел и говорит, мол, надо посмотреть, что именно повезут ГОХРАНЫ в машине на вокзал. Он хотел выяснить, как да что у них работает, принюхаться. Липа это была. Только швырнули гранату. Не брали ничего. И даже не собирались! Уйти бы не смогли. А гранату кидал не я. Это Спица исполнил – кент Ерша. Спица мне проиграл в тот день, потому гранату у Ерша и взял. Только Спица теперь прижмуренный, кажется.

Следователь: Хватит тараторить, Толчинский. По делу давайте. Так что с машиной?

Арестованный: А я и по делу. Вы же знаете – машина перевернулась, всё на тротуаре, народ врассыпную, крик-шум. Ёрш углядел, что в машине золото было, и смекнул, что отправят его теперь не по расписанию, отдельно. Поскольку литерный состав той же ночью по своему расписанию ушел без этого груза. Так позже и случилось. Прицепили литерный вагон к пассажирскому поезду №34.

Следователь: А что Игрок?

Арестованный: Я же сказал, что Игрок дату и узнал. Что повезут теперь тридцать четвертым поездом.

Следователь: Достаточно. Сделаем перерыв. Увидите арестованного.

После перерыва. Продолжение допроса.

Следователь: Расскажите, как попали в одно купе с сотрудниками МУРа.

Арестованный: Ёрш предупреждал, что рядом будет и скрытая охрана. Еще до отправления поезда у билетных касс я заметил Сахарова. Он мне показался странным. Вроде в облаках витал, но по сторонам зыркал постоянно. Я подумал, что это и есть охрана дополнительная, сотрудник органов комедию ломает. Поэтому я и постарался попасть в его вагон. На месте понять, что да как. Быть рядом – все лучше. А там уж… Шура. Эх, какая девушка… Фарт – он и есть фарт! Сердцу не прикажешь. Все бы бросил ради такой.

Следователь: Говорите по существу вопроса.

Арестованный: По существу. Быть на самом виду под носом у сопровождающих, все знать – и при этом оставаться вне подозрений. Игрок помог попасть в одиннадцатый вагон, поближе к литерному, хотя мое место было в восьмом. А Ёрш, как вы знаете, инвалидом прикинулся. Его Игрок без билета провез.

Следователь: Почему вы, находясь в бегах, представились попутчикам вашим настоящим именем? Это же очевидный риск.

Арестованный: А тут уж, что называется бес попутал. Всего не предусмотришь. Я с красивой женщиной на вокзале знакомился, а не с майором милиции. Вот и назвался своим именем. Как выскочило. Язык прикусил – но поздно. Да и кто же знал, что она в одном купе окажется с Сахаровым этим малохольным!

Следователь: Вы убили Евгения Погорелова в больнице? При посещении Сахарова?

Арестованный: Нет, не я. Докажите. Я там не один был. Думаю, что это Ефимов.

Следователь: Кто убил охранников литерного вагона?

Арестованный: Ершов. Вы по заточке можете, наверное, определить? Его заточка. Вы, пожалуйста, подчеркните это в протоколе. Я же потом подписывать буду. Хочу добавить еще: мы вошли и вышли через тамбур, дверь открыл проводник одиннадцатого вагона до прибытия поезда на станцию. Я имею в виду Воскобойникова. Воды дайте, пожалуйста?

Следователь: Кто убил старшину, охранявшего задержанного Ершова?

Арестованный: Полагаю, что сам Ершов. Почему вы такие вопросы задаете? Я все время рядом с майором Стременной находился, она подтвердит. Я ничего не знаю!

***

Еще не дочитав до конца, Стременная отрицательно покачала головой и посмотрела на подполковника.

– Ну, как вам, Александра Степановна, впечатляет? Он как мыло… – Петропавлов подошел к двери кабинета, резко распахнул и спросил секретаря, когда приедет начальник. Шура не расслышала ответ.

– Мой однополчанин, между прочим. Давно не виделись. Хотя тут он меня навестил, пока я в «задержанных» числился, – Петропавлов улыбнулся.

– Я с ним успела пообщаться. Вас защищал, – смущенно добавила Шура.

– Знаю-знаю, майор, – Петропавлов сел в кресло, положил ногу на ногу и, разглядывая свои до блеска начищенные сапоги, продолжил:

– Итак, Толчинский явно наговаривает на Ершова. Строит из себя туповатого простака, но явно куражится, цитируя Есенина; уверен, что следователь и не поймет. Думаю, что в этих показаниях смело можно менять местами роли Ершова и Толчинского. Кроме связи с Ефимовым. Ершова вы допрашивали, разве это похоже на него? Неужели он центральный персонаж в этом деле? У него вообще мозги были?

– Да куда там, – Шура пренебрежительно скривила губы, – какие у Ёрша мозги? Как у рыбы… простите, что о покойнике так говорю. А Ефимов пока молчит. Думаю, боится рассказать, зачем во время войны наговорил на отца Ершова. Последний выявил махинации Ефимова. Теперь у нас есть показания Толчинского, можно инициировать проверку. Узнав об этом, Ефимов сам прибежит каяться.

Подполковник продолжил:

– Согласен. Только это не даст нам возможности прижучить Стаса. Он сам нам рассказал, что передавал Ефимову угрозы от Ерша. Ничего принципиально нового в этом смысле нач. станции и не расскажет. Вот так! В итоге будет крайне сложно доказать ведущую роль Толчинского. Он понимает, что это его шанс не попасть под расстрельную статью. Потому весьма умело представляет дело так, будто являлся только исполнителем! Кроме убийства Ершова, ни-че-го на себя и не возьмет. В его пользу и то, что заточка, которой убиты охранники литерного, была найдена в купе в руках Ерша. Ей убит милиционер, охранявший Ершова. Ты не дочитала еще до конца. Все и выглядит так, как Стас в показаниях «предполагает»: охранник открыл дверь, Ершов напал на него и зарезал. Охранник же успел выстрелить в Ерша, да еще через подушку! Поэтому никто и не слышал выстрела. Александра Степановна, мы же с тобой понимаем, что так быть не могло. Как и не могла быть у Ерша заточка после обыска! Но доказательств иного развития событий у нас нет. Значит, следующим ходом Толчинского, даже если мы его как-то прижмем, будет признание, что Ёрш зарезал милиционера, и Толчинскому пришлось, защищаясь, застрелить самого Ерша из пистолета убитого милиционера. Вот так и будет, попомните мое слово. Надо об этом еще подумать. Ох и душный денек сегодня.

Петропавлов встал, подошел к окну, с видимым усилием подергал шпингалет. С дребезжащим звуком и хрустом отворил давно закрашенную раму. Вернулся к столу:

– Мы с вами, майор, и есть алиби этого дьявола во плоти – вот откуда его фантастическая наглость и изворотливость. Он, вроде как, все время был с нами, у нас на глазах. Придется ловить минуты и даже секунды его отсутствия. Мда-а…

Петропавлов опять полистал справочник «Определитель насекомых».

– Ого, тут еще одна закладочка. Тоже цветок незабудки. Третий.

Отведя книгу от глаз подальше, дальнозоркий Петропавлов не без патетики размеренно прочитал заложенную страницу:

«Рыжий таракан, или прусак – вид тараканов из семейства Ectobiidae. Широко распространённый синантропный организм. Ведёт преимущественно ночной образ жизни…»

Помолчав, лишь заметил:

– Таланта выживать у Толчинского тоже не отнять.

Верный порядок слов

Толя привез Горшкову аж пять комплектов запчастей, и еще восемь по личному указанию председателя Ярославского Исполкома завод обязался предоставить в течение ближайшего месяца. У Горшкова случился праздник. Он был счастлив, он был горд, он был просто окрылен. Казалось, еще немного, и Горшков взлетит, воспарит, понесется над колхозными полями сказочным чудо-председателем, увлекая за собой в бой за пятилетний план весь парк стоявшей до сего дня на приколе колхозной техники.

Горшков сидел за пыльным рабочим столом напротив Сахарова. Перед ними стояли две чашки чая и глиняная мисочка с печеньем. Бумаги, карандаши, кусочки ластика, промасленные коробки с деталями – все сгребли на край стола. Назидательно водя указательным пальцем перед носом, Михаил Васильевич вещал:

– Толя, дорогой ты мой человек, ты, хошь не хошь, а я уж принял решение! Доучиваться тебе надо. Вот фактически за главного инженера у меня столько лет, а диплома нет. В механизаторах числишься. Поэтому готовься, Толя, к отъезду. Поступаешь в Московский автодорожный на заочное. Направление тебе даем от колхоза. А там гляди, может, и на вечернее перейдёшь? Там у меня свояк в институте… Решим вопрос. Возраст – все е-рун-да! И с работой в Москве я тебе помогу, есть там у меня кое-кто. С ногами-руками оторвут. Вот прямо сейчас и позвоню… И никаких гвоздей.

Он тут же схватил трубку телефона и стал набирать номер, приговаривая:

– Вот по-зво-ню сей-час я… два, пятьдесят три… три… четыре…

Сахаров утвердительно кивнул и, доподлинно зная, что «никаких гвоздей» означает у Василича, все же попытался возразить:

– А как же мой дом?..

Но Горшков, по давней своей привычке не дослушав, хлопнул с размаху эбонитовой трубкой по рычагам аппарата.

– Да твою ж дивизию! Ну что ты будешь делать с тобой, а?

На шум, как всегда, приоткрылась дверь кабинета. Зинаида робко глядела в щель, ожидая указаний. Горшков тоже, как обычно, резко махнул рукой вниз, дверь тут же затворилась.

– Да я хотел сказать спасибо, и что, это самое, согласен, конечно, – отрапортовал Анатолий.

– А-а-а, – протянул председатель с широкой улыбкой, – а то я уж огорчился да разозлился. Только, уважаемый сапер и спасатель из-под завалов, дай как мне слово, что вернешься?! А за домом – не боись, пригляд будет. Добро?

– Добро.

– Вот и вся недолга. Ты давай, чаек пей, студент. Иван-чай – штука ядреная. Сам знаешь, для каких таких наших подвигов потребная, – кивнул в сторону двери, за которой притаилась Зинаида.

И они в шутку чокнулись чашечками.

***

В конце лета в Москве всегда идет дождь. Ну, или почти всегда. 24 августа 1959 года в понедельник утром просто слегка моросило. Сахаров вышел из метро «Аэропорт», зонтика у него не было. Дожевывая бутерброд вприкуску с вареным яйцом, он, не торопясь, шел по направлению к институту. Сахарова кто-то окликнул:

– Толя? Сахаров!

Он поднял взгляд от бутерброда и чуть не поперхнулся. Перед ним, под желтым с зелеными дубовыми листочками, с зонтиком-тросточкой стояла Шура.

– Здравствуйте, Шурочка, – он с видимым усилием проглотил сухой комок.

Шурочка засмеялась и тут же спросила:

– Что в Москве делаете? Надо же, вот так встреча! Один шанс на миллион! На лекцию или в планетарий опять?

Она так приветливо улыбалась, так блестели ее глаза, что Сахаров невольно залюбовался и снова предательски ёкнуло сердце:

– Это самое, вы не поверите, теперь начинаю учебу в МАДИ. Вернее, сразу с третьего курса. Я же два с половиной курса отучился еще до войны в Ленинградском химико-технологическом.

– Какой вы молодец. А как ваша рука?

– Да все в порядке. И думать забыл.

– Вот и славно. А мы как раз собирались вызвать вас для дачи свидетельских показаний.

Как ушатом холодной воды обдала. Толя сник:

– Ясно-ясно, да, – он оглянулся по сторонам в неумелой попытке скрыть свое огорчение.

А майор Стременная вдруг сделала испуганные глаза:

– Ой, я такая глупая, говорю не о том совсем. Я действительно рада вас видеть. Очень рада. А что вы делаете сегодня вечером? Давайте встретимся, расскажете мне о своей учебе? Идет?

Сердце Толи чуть не выскочило из груди:

– Идет, – он не смог сдержать счастливой улыбки.

– Тогда, чтобы не потеряться, давайте на этом же месте в семь вечера! – и она, не дождавшись ответа, повернулась и скоро зашагала вглубь переулка. Зонтик покачивался над ее головой, каблучки отбивали дробь по асфальту.

Вечером они встретились. Не сговариваясь, пошли бок о бок вдоль Ленинградки в сторону центра. Поначалу разговор вовсе не клеился, все время возвращался к ярославским событиям. Они пытались уйти от этой темы, но потом, кажется, оба смирились. Шура рассказала, что в Гохране предвидели нападение, обратились даже в МУР, усилили охрану, повезли ценности отдельным вагоном, да еще и срочно. Отложить не могли. Деньги на зарплаты для целого города нельзя не привезти вовремя.

– Я нутром чувствовала присутствие преступников. Была почти уверена, что они где-то рядом. Да и вы, Толя, тоже были под подозрением. Удивилась, когда вы полезли вытаскивать парня из-под завала, – говорила Шура, а Сахаров слушал и тоже удивлялся: разве мог он предположить такое!

– Знаете, в какой-то момент я посчитала, что вы ведете себя крайне глупо, не сказать сильнее. Теперь неловко вспоминать, – призналась она. – А вот на проводника не обратила должного внимания. Он показался таким заурядным.

Потом вспомнили о Левоне Лонгуряне, и Шура чуть не расплакалась. И в этот момент Толя впервые решился взять ее за руку.

Чтоб успокоить Шурочку, Сахаров вспомнил, как Рыбальченко чуть не упал в канаву, рассказал, как тот неумело наливал воду в ресторане, смешно нес поднос. Конечно, оперативник с такой комплекцией, изображающий официанта в вагоне-ресторане – весьма забавное зрелище. Шура снова улыбалась, и Толик вдруг сообщил, что был готов скупить для нее все запасы Дюшеса. Шура рассмеялась:

– Знаете, я раньше очень любила Дюшес, но выпила его тогда столько, что теперь видеть не могу.

Гуляли уже несколько часов. Прошли всю улицу Горького, миновали Моховую и, чуть не дойдя до Манежа, свернули на Герцена. Солнце не успело спрятаться за верхние этажи, отразилось в окнах. Из того, что на втором этаже, полуоткрытого, донеслось:

Мы за мир за дру-жбу за улыбки ми-лых,

За сер-деч-ность встреч… …

Та самая, знаменитая фестивальная песня. И после этого они пошли нога в ногу. Не сговариваясь, отбивая ритм, ускорили шаг. Оба молчали, ее каблучки стучали и стучали, и Анатолий вновь и вновь повторял про себя две строчки. Их хватало со всеми паузами на пятнадцать шагов.

Это было состояние, когда ничего не нужно говорить, когда ноги несут сами и кажется, что вот-вот взлетишь.

Они были счастливы. Не заметили, как оказались у Никитских ворот. На тротуаре у самого храма, застыв перед раскрытым этюдником, стояла совсем юная девушка-художник. Издалека доносились раскаты грома, но дождика не было. В сумерках с писком пролетела стайка ласточек, скрылась в листве за куполом церкви. Сахаров остановился у Федора Студита⁶³ и неожиданно для себя начал читать стихи.

А когда настанет новолунье,

Вся изнемогая от тоски,

Бледная влюбленная колдунья

Расширяет черные зрачки.

И слова какого-то обета,

Все твердит, взволнованно дыша.

У нее глаза морского цвета…

Он остановился:

– Ты не дочитала тогда, в вагоне. Я потом стихи Бальмонта специально в библиотеке отыскал. Правда, не без труда…

Шура взяла его под руку:

– Знаешь, Толя, мне очень стыдно. Я не могу забыть допрос Ершова. Я была такая вульгарная. Прости меня. Я просто должна была поставить его на место.

Сахаров хотел было что-то сказать, но она попросила:

– Почитай еще стихи?

Толя на мгновение остановился. Он повернулся и посмотрел на храм. Юная художница стояла все также неподвижно. На перекрестке одобрительно замигал зеленый глаз светофора, и Толя прочитал:

Тебя найти не суждено мне будет,

Лишь имя сквозь далекие года,

Творец напомнит, и меня осудит,

Улыбкой губ, с трудом – как никогда.

Не мерит он страдания словами,

В разлуке вечной разум, кровь и плоть,

Любви осталось сколько между нами,

Пожалуй, понимает лишь Господь.

– Толя, это чьи стихи?

– О, так ты знаешь стихи Бальмонта, а автора этих стихов не помнишь?

Сахаров заметил, что Шура смешалась.

– Это же великий русский поэт… Анатолий Петрович Сахаров, – торжественно объявил Толя и смутился сам. – Это самое, наивные они, да и с рифмой, думаю, не все в порядке.

Шура расхохоталась:

– Ну, ты… ну ты… и хули-и-ган. А я и не зна-ала!

Сахаров улыбнулся и сообщил:

– А еще я клянусь всегда носить в кармане по вареному яйцу. Всю мою жизнь.

– Это зачем? – удивилась Шура.

– А я встречаю тебя исключительно, когда жую вареное яйцо. Такая вот последовательность событий. Или это ты меня встречаешь?

Сахаров вновь остановился, широко улыбнулся и продолжил:

– Нет, пожалуй, это я, наконец, нашел тебя.

Шура о чем-то думала. Она шла, размахивая сумочкой вперед-назад. Чуть погодя добавила:

– Не знаю про последовательность. Но точно знаю, что важно уметь объяснять простое и сложное одинаково доходчиво. Ага. Понимаешь? Это большой дар. И, судя по всему, он у тебя присутствует.

Сахаров удивленно заметил:

– Присутствует? У меня? Что же для этого нужно?

Она задумалась:

– А самую малость! Нужен верный порядок слов. Вот ты уже все сказал. Слушай теперь и мой пример: танкист, механизатор, студент и поэт, милый, я хочу в кино, в кино, в кино!

Они встретились и на следующий день, и на следующий. Они встретились на всю жизнь.

Возлюби ближнего своего

– Александра Степановна, вы опять курили?

– С чего ты взял, родненький Алексей Станиславович?

Врач развел руками и улыбнулся:

– Так пахнет же… «Беломор» ни с чем не спутать.

– Алексей Станиславович, я тут сегодня фотографии в альбомах старых перебираю. От моей мамы остались. Вот, посмотрите, это мой дедушка.

На тумбочке стояла старая фотография в овальной рамке с металлическими раскладными прутиками-подставками. Худощавый усатый казак в кубанке с Георгием на груди сидит на стуле, смотрит прямо, лицо серьезное, ни тени улыбки или сомнения. Левую руку положил на рукоять шашки, правая – на меленьком круглом столике.

Если посмотреть на обороте, в углу надпись размашистая с завитками:

«Дорогой Лизе от папы. 1917 годъ, Екатеринодаръ».

– Славно, а какой он у вас был серьезный. Я, когда смотрю на старые фотографии казаков, думаю – сколько в этих людях было достоинства и спокойной силы. Никогда не видел казака с глупой улыбкой на лице.

– Да, это так, дорогой мой. Но революция многое изменила.

– Не хочу с вами спорить. Вы же знаете мое отношение к этому вопросу. Неоднозначное время было.

Звезда Басовицкого взошла три года назад – в знаковом двухтысячном, после публикации его знаменитой статьи в американском научном журнале. Практически сразу посыпались предложения о работе. Он получил приглашение прочитать курс лекций в нескольких Европейских университетах. Звали даже в США, в Принстон. Лично звонили и руководители нескольких японских и корейских медицинских исследовательских лабораторий. Но Басовицкий никуда не уехал и продолжал работать в родном институте за очень скромную зарплату. Он успевал читать лекции на лечебном факультете в Первом Медицинском, дважды в неделю принимал пациентов в стационаре Онкоцентра. Так вышло, что с Александрой Степановной Стременной у него сложились почти родственные отношения.

На следующий день Алексей принес свой альбом с фотографиями. Только альбом этот был совсем маленький да худенький. В нем на первой странице единственное фото его отца, и… два засушенных крохотных цветочка. Две незабудки. Шура сразу же узнала фотографию, узнала и цветы. Это была фотокарточка из Ярославского дела пятьдесят девятого года. Как Стас достал фотографию – неизвестно, хотя с его талантами не стоило сильно удивляться. Его сын сделал для Шуры столько хорошего… Когда Басовицкий извлек со второй странички старую потрепанную вырезку из «Известий», у нее перехватило дыхание. Статья называлась «Героический поступок Гражданина!» И автор: С. Толчинский.

– Это все, что у меня есть как память об отце. Статью эту мой папа написал. Я потом искал в архивах, но, вероятно, остался чуть ли не единственный экземпляр. Выглядит так, что тираж газеты за это число, почему-то, постарались изъять из библиотек. Тут не столько об отдельном человеке, сколько о том, как слаженно действовало все городское хозяйство, когда на вокзале в Ярославле обнаружили неразорвавшуюся бомбу. Отец как-то сказал маме, что, хотя никогда не работал в «Известиях», но статью написал именно он. Помню еще, как папа пробурчал, что «лучше бы ничего и не писал». Он-то рассказывал о настоящем герое, человеке, спасшем город, но редакторы почти все это вымарали, добавили сплошные лозунги.

– Алеша, – Стременная в первый раз назвала его так, – вы столько для меня сделали, спасибо! Как мы встретились в этой жизни, родной мой! У такого человека, как вы, конечно, были талантливые родители. Я уверена в этом.

Басовицкий явно смутился. Он почти ничего не знал о своем отце. Просто принес показать то, что было.

– Воспитывался я, Александра Степановна, в детском доме. Фамилия тоже, как видите, другая. Но на фото точно мой отец. То, что я о нем слышал… Не уверен, не знаю, что правда, а что люди просто болтали. Говорят, он был не самым честным человеком, хотя и не без талантов. За какое-то серьезное преступление он отсидел большой срок, а потом еще много лет жил в колонии-поселении в Мурманской области. Его туда на химию перевели⁶⁴. Так и не смог я выяснить, за что именно отец сидел. Сошелся он с моей матерью по переписке. Мама к нему на свидания приезжала, хотя у нее четверо детей было. Вот и я появился на свет в шестьдесят девятом. Вышел отец по амнистии семьдесят седьмого года⁶⁵ и остался в тех же краях. Мы к нему почти сразу переехали. Мать стала работать в местной столовой, а он все пытался устроиться на работу в гаражи, но с судимостями не брали. Даже с геологами в тайгу пробовал ходить, да здоровье уже не то было. Потом в один день взял да и стал на кухне что-то стряпать. А запах с кухни слышен в тот вечер был… на всю жизнь остался со мной – корица с яблоками! Помню, вышел с кухни папа довольный, светится как самовар. Вынес пирог. Торжественно так вынес… Говорит: «вот, штрудель по-польски, попробуйте, мои дорогие». В общем, стал он печь этот самый штрудель почти каждый день да на рынке местном продавать. А по вечерам все писал что-то в блокноте, никому не показывал. Записи эти он где-то прятал. Все шутил, что стихи стал на старости лет писать. И еще, каждое воскресенье в церковь ходил с раннего утра – за семь километров пешком. И часто что-то там все строил, помогал. Бороду отрастил, не узнать совсем. Так прожили мы целый год. Жили небогато, но этот год – самый лучший из моего детства. А дальше я не знаю, что именно произошло, но отец пропал. Говорят, в один день то ли сам он куда-то пошел и что-то о себе рассказал, то ли кто-то приехал за ним и забрал. Вроде даже из КГБ.

Было у меня еще трое старших братьев и сестра – почти все, кажется, имели разных отцов. Осталась в памяти моей только сестра старшая, Варвара. Мать после того, как отец исчез, запила горькую. Тут ее позвали в район на беседу какую-то. Потом несколько раз приезжала милиция и люди в штатском. Все перерыли, блокнот нашли, но нам не показали. Мать после того, недолго думая, отдала меня, малого еще, в детский дом. И ни разу не пришла ко мне, братья тоже. Я не мог тогда понять и сейчас не понимаю – почему. Так вот, только сестра старшая и навещала меня в первое время. Все жалела, иногда даже апельсины откуда-то для меня таскала. Варя хорошая была, добрая очень. У меня голос такой с детства был басовитый. Вот она и называла меня ласково – Басиком. Я все рыдал, как она собиралась уходить. Уцеплюсь за юбку, слезы из глаз сами текут, как из крана. Она, чтобы успокоить меня, шутить пробовала. С собой чайную ложечку носила. Я вот как зарыдаю, так она и подставляет мне к глазам ложечку эту, да шутит: «Ну как, проверим, Басик, сколько сегодня накапает. На рекорд идем?» Я и успокаивался иногда. И даже слезы выжимал, крепко так моргая, чтобы ложечку доверху набрать. Однажды Варя мне рассказала, что папа мой в тюрьме умер, я рекорд и поставил. Потом, став постарше, я все думал о причинах его ухода. Дали о себе знать болезни и годы лагерной жизни. А чуть позже и сама Варя пропала. В поселке тетки судачили, что был у нее жених. Любила его сильно. А он обрюхатил Варю, да как узнал что-то об отце моем, так и бросил. Варя с горя в петлю и залезла. Я совсем один тогда и остался. После детского дома как котенка швырнуло в жизнь, я матери фамилию в восемнадцать лет взял и поменял. Захотел стать Басоветским. Вроде как Басик, а еще Советский я. Сильно мне не нравилось, что в Союзе происходило, вот и решил я оставаться навсегда по-настоящему Советским. Паспортистка по ошибке записала, как ей верным показалось – БасовИцким. В армии, можно сказать, подфартило, в Забайкалье под Читой. Но это ничего, не самое худшее мне досталось, не Афган. Потом медициной заинтересовался. Трудно было, но хороших людей много. Не дали пропасть. Выучился. А польский штрудель я с детства обожаю. Уже и сам пеку, и жену научил, и дочку.

Александра Степановна достала свой старый альбом с фотографиями. Выудила из кармашка одну, с уже обтрепанными краями. На ней Александра Стременная еще в чине майора, справа от нее – Рыбальченко Юрка, слева ее дорогой Толенька – прожили с ним в радости и любви чуть за тридцать годков. Вот и снег сошел давно, но до могилки его нет сил доехать. В ногах дурашливо застыл в позе йога молодой лейтенантик. Она задумалась, вспоминая его фамилию. «То ли Канарейкин, то ли еще какой-то птичий. Ну ладно». Вздохнула. «Нужен верный порядок слов», – вспомнила Шурочка их первый вечер с Толенькой. Перевернула фотографию и написала пляшущими, прерывистыми буквами на обороте.

«Алексею Басовицкому на добрую память от Александры Степановны. Эту фотографию сделал Ваш папа. 1959 год. Ярославль».

Увидев подпись, Басовицкий потерял дар речи:

– Вы это что, Александра Степановна. О чем это вы? Не шутите же так?

– Не шучу, милый. Я знала твоего отца. Скажу тебе лишь одно: человек много плохого в жизни сотворить может, ужасного и непоправимого даже. Но при этом всегда должна оставаться дорога назад, пусть и не для него самого, но для его души. Прости, если пафосно звучит. Странно, но именно для меня твой отец сотворил добро. Он меня от пули спас… Ничего рассказывать я тебе не буду. Не смогу. Уж прости. Если, как ты сказал, он вернулся к Богу, может, прощение твоего папы Господь обратил на тебя.

Басовицкий молчал, часто-часто моргая.

– И не рассказывайте…

– Мне что же, ложечку достать? Теперь столовую, а, Басик?

Они обнялись, и Басик не заплакал.

Ранним утром ей стало совсем худо. Она никого не позвала. Только майский ветерок, слегка шурша занавесками, влетел в чуть приоткрытое окно палаты. В парке уже пели первые птицы, но вдруг на мгновение наступила тишина, и где-то вдалеке ударил весенний гром. Шура всегда любила дождь, она улыбнулась и закрыла глаза. А на тумбочке – в стаканчике из-под капель – просыпались ее любимые незабудки.

Я наконец нашел тебя!

Краткая историческая справка.

После Великой Отечественной Войны в руки СМЕРША⁶⁶ попала картотека с пятью тысячами фамилий изменников Родины. Все они проходили обучение в лагере СС⁶⁷, расположенном в местечке Травники неподалеку от польского города Люблин. Эту категорию изменников потом назвали «травниковцы». В большинстве своем это были бывшие советские военнопленные, подписавшие обязательство служить в СС. Сразу после войны поиском «травниковцев» занялся СМЕРШ, потом МГБ и КГБ СССР.

На столе лежит старая бумажная папка. В ней отрывки из ДЕЛА.

Архивный номер 15632.

В верхнем правом углу – синий прямоугольный штамп

«Учтено _ 1979 г.»

Далее идет запись:

дело подлежит возврату в Архив КГБ Украинской ССР

6 декабря 1978 года в n-ском районе Мурманской области арестован гражданин Толчинский Станислав Игоревич.

Опись документов, находящихся в деле:

Наименование документов…                               номер листа в деле…

Постановление на арест.

Постановление на принятие меры пресечения.

Ордер на арест.

Протокол обыска.

…(неразборчиво)

Протоколы допросов арестованного.

Постановление о принятии дела к производству.

Постановление о предъявлении обвинения.

Протоколы очных ставок и показаний свидетелей.

…текст зачеркнут

Пакет с вещественными доказательствами.

Протокол признательных показаний арестованного.

Опись произвел следователь….

Ст. лейтенант….

Выписка из п. №12 – протокола признательных показаний:

Мое настоящее имя – Мчислав Бубело. По национальности: поляк. Дата рождения: 12 мая 1920 года. Я родился на территории Украинской ССР на Волныщине в городе Ковель в зажиточной семье. Семья владела доходным домом, а также несколькими квартирами в центре города на улице Варшавской. До войны я окончил местную школу, а затем с отличием и лицей Ю.Словацкого.⁶⁸ Также несколько лет занимался в актерской студии и, по настоянию отца, английским боксом в известной спортивной школе «Бар-Кохба».

28 июня 1941 года Ковель был занят немецкими войсками. Во время войны, когда город был оккупирован, я работал инженером-технологом на местной табачной фабрике. На лето 1941 года планировалась моя свадьба с Зосей Зеелендфройнд. Мы познакомились в актерской студии за год до начала войны. Уже в первые несколько дней оккупации немцы расстреляли около тысячи евреев, в 1942 году они уничтожили в городе два еврейских гетто – более десяти тысяч человек! Моя Зося пропала в первые же дни оккупации, и я, как ни старался, не мог ее отыскать. Фамилия Зоси переводилась с немецкого, как «душевный друг». И я вдруг возомнил, что евреев с теми фамилиями, в основе которых лежат немецкие корни, немцы пощадят. Время показало, как я жестоко ошибался. К октябрю сорок первого года начал функционировать только что организованный лагерь «Майданек». Надо понимать, что никто из простых граждан и понятия не имел о том, что такое концентрационный лагерь. В самом начале мы все воспринимали это место, как пункт сбора для последующей переправки гражданских лиц в Германию. Правда, говорили и о том, что в лагере будут содержать заключенных (также и из числа пленных), которых будут привлекать к постройке разнообразных зданий и сооружений для СС и полиции. Тогда я стал надеяться, что Зося отыщется на территории лагеря. Попасть туда было две возможности – или как узник, или как надзиратель. Я выбрал второй путь. В том же 1941 году я оказался в числе тех, кого немцы определили в военную школу в местечко Травники. Так я стал сотрудничать с оккупационными властями и когда осознал, что перешел черту, было слишком поздно. В этой школе недалеко от польского города Люблин нас обучали военному делу, конвоированию заключенных, охране объектов специального назначения.

Зосю в лагере я так и не нашел. Летом 1944 года, во время освобождения «Майданека» советскими войсками я был среди тех, кто по приказу немецкого командования пытался скрыть свидетельства массовых убийств. Спасаясь, я бежал, предварительно надев припрятанную робу заключенного. Отойдя на достаточное расстояние, я лег на обочине дороги и притворился, что нахожусь без сознания… Позже я присвоил себе имя сожженного узника лагеря Станислава Толчинского. Имя это было вписано в выданные мне временные документы. Примерно через месяц, опасаясь разоблачения, я намеренно совершил уголовное преступление на территории СССР. Ограбил деревенский дом и нанес тяжкие телесные повреждения его хозяину. Осенью 1944 г. я был осужден по уголовной статье на длительный срок. Так я окончательно стал Станиславом Толчинским. Выйдя на свободу через несколько лет, я уехал на территорию РСФСР и уже почти не опасался разоблачения. Но покинуть пределы СССР возможности уже не было. Ведя антиобщественный образ жизни, я неоднократно находился в заключении. Во время последней отсидки я познакомился с Виктором Ершовым. Вскоре мы решили бежать из лагеря, что и осуществили летом 1957 года. Изначально мы планировали покинуть страну, как-то попасть на Запад. Для того чтобы пересечь границу СССР и Финляндии, нужны значительные материальные средства. В качестве оплаты за помощь в осуществлении нашего замысла от нас требовали золото, а не советские рубли. С тех пор я постоянно думал о «деле», провернув которое, я смог бы сбежать из СССР.

После побега мы с Ершовым временно осели в Москве и Подмосковье. Промышляли мелкими аферами и грабежами. Так сложилось, что во время заключения я узнал о семейной ситуации Виктора Ершова. Ёрш рассказал, что муж его матери, некий Ефимов, занимающий важную должность на станции, был повинен в смерти отца Ершова и сам имеет нелады с законом. Поначалу я полагал использовать его служебное положение и, шантажируя, заставить оказать содействие в хищении материальных ценностей непосредственно на станции. Однако от проводника Воскобойникова, имеющего передо мной довольно крупный карточный долг, я узнал о перевозках ценностей в литерных вагонах по маршруту Москва – Ярославль – Омск. Перевозки осуществляла организация ГОХРАН. Я вспомнил, что еще в лагере видел в руках у оберлейтенанта Эмиля Шпайделя, кажется, племянника генерала Ханса Шпайделя⁶⁹, каталог «Алмазного фонда СССР»⁷⁰. Я тогда мало что понял, но хорошо запомнил название «Гохран». Теперь же я сообразил, что в литерном осуществляется не просто перевозка советских рублей, но чего-то гораздо более ценного: скорее всего золота или ранее эвакуированных ценностей. Так постепенно всё дело, начиная от Ёрша и до Ефимова, начало вырисовываться вокруг Ярославля! Единственное, чего я не мог предположить, что Ефимов поставит под угрозу жизни большого количества людей, приказав пасынку начать работы рядом с мощной авиабомбой на территории станции. Сам же Ефимов, как мне стало известно во время следствия, спрятался в подвал.

Все эти годы меня мучила совесть. Я хочу заявить, что Ершов не предполагал, кем я в действительности являюсь. Он знал меня именно и только как Стаса Толчинского. Как видно из материалов дела, по итогам проведенного расследования и дознания, я был осужден на длительный срок заключения за соучастие в ограблении. Моя вина как организатора так и не была доказана. Кроме того, следствие не смогло доказать мое непосредственное участие в убийствах. По этому поводу я хочу сделать следующее заявление. Эту операцию задумал, организовал и провел именно я! Ёрш всегда был у меня на подхвате. Следователи просто не догадывались, что означало его лагерное погоняло⁷¹. Он никак не мог быть организатором нападений на машину Гохрана и литерный вагон.

Теперь о проводнике. Воскобойников не знал о том, что переданный ему порошок является цианистым калием. Мы сказали ему, что он подсыплет охране сильнодействующее снотворное. Хотя было бы наивно полагать, что нам удастся ограбить вагон, используя только снотворное. Поэтому я не исключаю, что Воскобойников понимал, что в его руках оказался именно яд. Кстати, мы с Ершовым не имели никакого отношения к отравлению пассажиров из восьмого вагона. Я иногда думаю, что Игрок намеренно отравил их по каким-то своим соображениям.

С самого начала я планировал и позже с помощью Ершова осуществил убийство охранников литерного вагона. После того, как поезд отправился из Москвы, я убедился, что в поезде едут сотрудники милиции, сопровождающие литерный вагон. Однако мои подозрения относительно конкретных лиц подтвердились лишь частично. Проводник удачно выманил одного из милиционеров на перекур в тамбур. Во время перекура я всячески затягивал спор двух сотрудников милиции, удерживая одного из них от возвращения к его напарнику в вагон-ресторан. Я понимал, что проводнику понадобится время, чтобы осуществить задуманное, а второй сотрудник может сильно помешать. По выходу из вагона-ресторана, Воскобойников как бы между прочим сказал, что «все в порядке». Это было сигналом. После прибытия поезда Ершов, притворяясь калекой, по моему заданию контролировал обстановку. В разговоре с Воскобойниковым Ёрш убедился, что яд в чай для охраны тот уже подсыпал.

Мы не предполагали, что действия начальника станции приведут к таким последствиям. Я видел, что случилось у привокзального здания. Поэтому уже после начала эвакуации нам пришлось импровизировать. Стемнело, поезд стоял на станции около часа. Вся операция от момента вскрытия двери до момента выхода из вагона заняла у нас около двадцати минут. Мы явно затянули со всем этим. Я запомнил время 21:20 – 21:42. За пару минут до того, как мы вышли с золотом, пошел сильнейший ливень. Раньше заниматься охраной было бесполезно, поскольку яд они приняли после семи вечера. Через вагон-ресторан мы идти не могли. Незаметно попасть в литерный можно было только через открытую проводником дверь тамбура после остановки поезда. Дверь в спецвагон оказалась защищена много лучше, чем мы предполагали. Ершов все никак не мог с ней справиться. Попробовали было вскрыть, но сразу остановились. Шуметь нельзя. Думаю, что дверь охранник открыл от безысходности, он и не заглянул в смотровое окно, наверное, уже не мог в полубессознательном состоянии. Мы из-за двери сказали ему, что идем с помощью. Как только вошли, сержант этот попытался оказать сопротивление. Смелый парень. Остальные точно были без сознания, может, даже мертвы. Мы и не разбирались особо. Используя заточку, я ликвидировал всю охрану литерного. С сейфовым ящиком проблем у Ершова не возникло. Ершову той же заточкой пришлось зарезать одного из сотрудников милиции, он уже занял пост с правой стороны по ходу движения поезда. Я сначала подумал, что это инкассатор, но сразу узнал милиционера из тамбура. Не помню его имени, такой коренастый, черненький, притворялся официантом в вагоне-ресторане. Мы разделились. Я поспешил в здание вокзала. Важно было, чтобы меня постоянно видели среди пассажиров. Сильно рисковал. Могло не получиться пробраться обратно к составу. Но зато там я услышал о Погорелове и оценил ситуацию. Встретившись с Ершовым в канаве за нефтяным составом, мы обсудили дальнейшие действия, и я вновь поспешил на вокзал. По пути мне легко удалось забросить зажигалку в приоткрытое окно литерного. Никто и не заметил, опера еще кругами бегали. Один из сотрудников, Рыбальченко Юрий, находился в тамбуре, но и он не заметил.

Как я потом анализировал, получилось, что экскаватор с неким Сахаровым Анатолием упал в яму около 22:15, и это сыграло нам на руку. В царящей кутерьме я поспешил на выручку и обеспечил себе убедительное алиби. Многие запомнили, что я ехал в кузове открытого грузового автомобиля, сопровождая пострадавшего. Кроме того, в больницу надо было попасть, чтобы перепроверить слухи о том, что пострадавший тракторист – родственник начальника станции. Я сразу постарался, чтобы Сахаров усвоил мою версию всего происходящего. Он и сообщил, что Евгений Погорелов – пасынок Ефимова. Парень этот успел рассказать Сахарову, что именно нач. станции отдавал указание о проведении работ. Я сразу подумал, что гусеница у трактора слетела не случайно, и это подстроил Ефимов. Следствие выяснило, что именно так оно и было. В тот момент я не мог допустить, чтобы ограбление и неминуемое расследование по зданию сразу связали в единую логическую цепочку. Утром я планировал уйти с золотом. Мне просто нужно было выиграть время. Погорелова пришлось ликвидировать. Прямо в больнице. После операции он был без сознания, находился в соседней с Сахаровым палате. Я задушил его подушкой, а потом принес воды Сахарову и продолжил беседу.

Воскобойникова Ёрш убил вскоре после ограбления, тот стал сильно нервничать, грозить разоблачением. Ночью Ершов поместил переодетый труп на каталку – вернее ее часть – и положил тело на рельсы. Как только поезд тронулся, ноги отсекло и Ершов выбросил их в канаву. Была задача, чтобы проводника не сразу опознали. Но тут нам не повезло. По наколке на руке милиция выяснила, чье это тело.

Теперь о золоте. Сразу после успешного ограбления мы спрятали часть золота в двойное дно инвалидной тележки. Другую часть удалось спрятать в чемодан и оставить в купе прямо под носом у милиции. Для доступа в купе мы использовали найденный у Воскобойникова универсальный ключ проводника. Никому в голову не пришло проверять купе, в котором ехала майор милиции Александра Стременная. В это купе постоянно приходили и сотрудники милиции, осуществлявшие дополнительное прикрытие литерного вагона. Кроме того, мы с майором, кажется, друг другу симпатизировали.

Когда Ёрш узнал о гибели брата, у него не выдержали нервы, и он попытался застрелить Ефимова, начальника станции. В этот момент Ершова и повязали. Во время покушения на убийство я получил ранение, поскольку поддался эмоциям и заслонил от пули следователя Александру Стременную. Самое забавное, что позже я присутствовал на допросе Ершова. Сначала после задержания Ершов успешно вводил в заблуждение следователей и даже дал мне понять, что будет молчать, если я помогу его матери. Но скоро мне стало очевидно, что напарника придется также устранить, поскольку он начал мне угрожать. Ершов стал говорить про то, «что если кореш ссучится, все равно ему не жить». Присутствующие не могли знать, что и это послание было адресовано именно мне. По окончанию допроса Ершова увели, а я случайно узнал у майора, что в любой момент может прийти подробный ответ на запрос о побеге Ершова. Это грозило мне разоблачением. Времени не было. Под благовидным предлогом: взять фотоаппарат, чтоб сделать памятную фотографию – я на несколько минут отлучился в восьмой вагон за фотоаппаратом. Вагон был пустой. Лишь у купе Ершова дежурил один охранник. Поскольку я считался «своим», быстро удалось его ликвидировать. Я забрал пистолет милиционера. Открыв купе, я увидел, что Ёрш мне рад. Да. Помню, как он, ожидая освобождения, чуть ли не обниматься полез. Я застрелил его через подушку, вышло негромко. В руку Ершову вложил заточку, охранника сразу же затащил внутрь купе. Дверь прикрыл. Убедился, что в коридоре нет следов крови. На все ушло две-три минуты. Далее я взял из соседнего купе свой фотоаппарат, вернулся в ресторан. Там сделал памятную фотографию, позаботившись о том, чтобы самому не попасть в кадр. Сразу после этого мы вернулись в купе за вещами вместе со следователем Стременной. Единственное, чего я опасался, что майор Стременная заметит отсутствие охраны у купе Ершова и что мне не хватит времени уйти. Поначалу мне повезло, она такая славная, умная, но… женщина же. Романтик ей в голову ударил. Я смог уйти. Но недалеко. Думаю, что ликвидация охранника и Ершова была моей ошибкой. Эмоциональным, непродуманным решением. Хотя выбора у меня не было. Если бы Ершов увидел через окно купе, что я ухожу, то мог бы мне помешать скрыться. В протоколе дела есть все детали моего задержания.

Выписки из п. №9 – протокола очных ставок и показаний свидетелей:

…арестованного привезли в Ковель, где были проведены ряд очных ставок. Его опознали несколько жителей города. Стас Толчинский был опознан как Мчислав Бубело.

…арестованного специально отвезли на место эксгумации общих могил замученных евреев. Несмотря на грозу и сильный дождь, решили продолжать, когда же на свет поняли кости одной из жертв, а потом и череп с длинной косой и лентой, увидев этот череп, Бубело повалился на колени, зарыдал и запричитал: «Зося, Зосенька! Моя Зося! Я нашел тебя. Нашел тебя, Господи!»

Послесловие

Выписка из последнего слова подсудимого:

…и мне скоро бы исполнилось шестьдесят. Хорошо, что этого не произойдет. Ничего не изменить, никого не вернуть, потому и поверить мне я тоже не прошу. Не могу передать словами всю силу моего раскаяния, хотя кажется, само слово «раскаяние» звучит из моих уст крайне цинично. Чувствую, что даже произносить его не имею никакого права. Иногда думаю о том, что не начнись эта треклятая война, не попади я на службу к немцам, возможно, вся моя жизнь была бы прожита с другим знаком. Я многое смог бы дать людям, возможно, много бы сделал хорошего, но я сделал в своей жизни только плохое, только самое страшное. И я не давал людям, но только забирал их жизни. Но убивал я не только людей, я себя и убивал. Кто же я после всего содеянного? Человек ли?

Единственное, что меня утешает – успел родить сына. В нем я наконец нашел смысл своей никчемной жизни, но уже на самом ее закате. Быть может, он сумеет стать человеком. И тем самым, хотя б отчасти, замолит страшные грехи своего отца. Я боюсь не заслуженного наказания, но только того, что мой сын узнает о том, кем я был. Люди, он не должен этого знать, прошу вас только об этом. Ни о чем более.

Но ты, Господи, прости, если ты есть и если можешь! И пусть прощение твое не умалит твоего мне наказания, но лишь не отвратит сына моего от верного пути.

Khao Sok N.P., Thailand, 2005

– Bekas, Latvia, 2018

Чужая тень

«Мозг – великий обманщик»

Из лекции Т.В. Черниговской, 03.06.2017

«Совесть мы понимаем как механизм самоконтроля человека, который не позволяет наслаждаться

собственной ложью. «Муки совести» существуют. Детектор ошибок внутри мозга не позволяет принять ложь за правду – так работает мозговая система в условиях сознательной лжи».

Старший научный сотрудник лаборатории нейровизуализации

Института мозга человека

Максим Киреев

«Совесть есть у всех. Она лишь опирается на разные матрицы того, что такое правильно. Как говорится в афоризме, совесть никогда не мешала нам совершать дурные

поступки, но она мешала нам наслаждаться ими».

Директор Института мозга человека

Святослав Медведев

Руки заведены за спину, запястья в наручниках. В ожидании утреннего допроса он неподвижно сидел уже целый час. В голове все путалось, она гудела, как зал филармонии, когда рассаживаются слушатели и настраивается оркестр. Прошлой ночью Ивана Щепенцева допрашивали три раза, он почти не спал.

Мысли роились и бурлили, но, не находя себе места, появлялись и разбивались на тысячи острых осколков, тенями вытекали из памяти без спроса и порядка, наощупь самовольно находили себе места в самых укромных уголках его мозга. Сотни голосов его же совести, оправдывая, твердили:

«Не виноват! Не верим! Не мог!»

«Сволочи, подставили!».

Но мозг обвинял и обвинял:

«Нагло нам врет! Виноват! Понимал, что это – взятка! Получал эти деньги!»

Все, что он слышал, причиняло физическую боль. Рука у надзирателя оказалась тяжелая.

«Наверное, сотрясение», – подумал Иван. Ломило виски, а слова гулким эхом все повторялись и повторялись. Казалось, что от этого напряжения череп лопнет и вот-вот начнут отваливаться куски наспех обритой, исцарапанной головы.

Иван пытался вспомнить все детали той встречи. Отдельные картинки и лица возникали и сразу тонули в нестерпимой головной боли. Он напрягал память, но никак не мог разглядеть все до конца.

«Олег, ты же попросил взять для тебя сверток. Сказал, что когда я буду на посту, какую-то книгу или блокнот передадут из района. А у тебя важное совещание в УГРО. Но неожиданно появился сам и странно, что почти сразу после того, как из проезжавшей мото-коляски в окно моей будки прилетел увесистый газетный сверток.

Я передал этот сверток Олегу, и тогда стало ясно, что это такое. Олег ушел, а я увидел на столике, под газетой, в которую все было завернуто, денежные купюры и оставленную Олегом коробку «Герцеговины Флор»⁷². Через минуту меня задержали. В газете нашли только часть, почти все унес Олег. Я же не виноват, но как теперь это докажешь?»

Что еще? У Ивана когда-то была отличная память, особенно зрительная. На фронте это не раз выручало. Он попытался думать о чем-то самом простом и очевидном:

«Так, сегодня первое июня 1962 года, суббота…»

Слова доносились сквозь посторонний шум:

– Вы, вероятно, не знаете, но у человека есть четыре дольки мо-о-озга: лобная, теменная, затылочная и височная. Так вот, вы, Иван Сергейч, молчать можете, но они-то молчать не умеют. Вот и посмотрим. Та-акс, что нам видно?

Лампа на столе светила прямо в глаза. Огромная горящая птица, зависшая над самым его лицом. Картинка дрожала, и сквозь радужные блики он видел свои ресницы. Сильно мешал доносившийся из темного угла комнаты постоянный мерный гул и стрекот какого-то аппарата. А на улице был праздник. Пионеры били в барабаны, кто-то пытался играть на горне.

«Я хочу спать, руки ломит, моя голова, птица не улетает. Я засыпаю?»

***

Еще почти час до начала встречи, но большой поселковый зал ДК МВД им. Щепенцева набит до отказа.

И откуда здесь ходики из моего детства? От настенных часов на цепочках свисают две тяжелые коричневые гирьки-шишки. Вот и сейчас громадные еловые шишки зависли в нескольких метрах от сцены. Они опустились откуда-то сверху и качаются по всей ее длине – вправо и влево, вправо и влево. Это я умер или просто сплю?

Я вижу, как коршуном нависла над центром зрительного зала огромная, некогда шикарная хрустальная люстра. Ее грязные плафоны, горящие в полнакала желтым дерганым светом, дают причудливые тени. По стенам и деталям отваливающейся лепнины играют блики. Толпа роится и бурлит у входа, ее ручейки, разбиваясь о ряды кресел, постепенно затекают в зал. Все хмуро и деловито рассаживаются почти наощупь, не обращая внимания на нумерацию рядов и кресел. Все равно разглядеть что-либо при таком освещении сложно. Некоторые устраиваются на истертых ступеньках. Я вижу в этом зале всех и каждого. При желании могу рассмотреть лицо любого из присутствующих. Мерный гул зала раздражает. С улицы периодически доносится стрекотня, а иногда неровные вскрики пионерского горна или еще неумелое тремоло барабанной дроби. Это поселковый оркестр старательно и дежурно создает праздничную обстановку на площади. Народ толпится у входа в клуб. Оказывается, в поселке меня любят, шепотом говорят друг дружке, что «за честность, за прямоту». Даже как-то неловко. Мой арест заставил прийти людей в этот зал в праздничный день, в свой выходной? Прийти, чтобы узнать правду.

А шишки на ходиках все качаются, и странно, что никто в зале не обращает на них ни малейшего внимания, впрочем, как и на меня. Я слышу стрекот, шипение и щелчки механизма. Такой звук бывает перед тем, как часы начинают отбивать время, но сейчас для этого рановато, на циферблате без пяти минут шесть.

Что это за грохот, и почему все вокруг дрожит?..»

***

Ровно без пяти минут шесть дверь распахнулась, гулко ударив ручкой о большой металлический сейф. Потом его тормошили, орали в ухо, трясли. Развернули табурет и прислонили спиной к столу, сняли наручники. Провода, проводки, ремешок на груди, запястья, палец с какой-то прищепкой.

Иван вновь увидел перед собой человека в кургузом клетчатом пиджачке, усики аккуратной щеточкой. Человек продолжил допрос:

– Ну, проснулись, пришли в себя? Вот и ладненько. Ночью не получился у нас разговор. Так вот, дорогой вы наш Иван Сергейч, это прибор такой америка-а-нски-и-ий. Большая редкость. Детектор лжи точно расскажет нам всю правду о вас. Вернее, это вы ее нам сейчас расскажете. Ваши движения, взгляды: все объясняется работой вашего мозга, лейтенант – нет, гражданин Щепенцев. Контузия была? Да, допускаю, но…

Иван увидел в толстых линзах его очков свое съежившееся отражение. Его слова также отражались эхом.

– Итак, следующий вопрос: вы получали деньги? – а самописец все стрекотал и шуршал, выделывал мерные движения вправо и влево, вправо и влево.

– Нет, – Иван отрицательно мотнул головой.

– Отпираться бесполезно! Так вот, я повторю еще раз и про-дол-жу… Да, есть у человека четыре дольки мозга – лобная, теменная, затылочная и височная. Ну, да мы отвлеклись. Вы, Ваня, молчать можете, но они-то молчать не бу-дут. Все мне и пове-едают. А я буду сразу вам рассказывать, как все бы-ло на самом деле.

– Я рассказал все.

– Вы тут ножками сучите под табуреточкой, – продолжал полиграфолог, – а я вижу на этой ленточке, что ваша лобная доля мозга нам объясняет, родимая, что вы нагло-нагло нам вре-е-ете. И врете вы о том, что не помните, какого цвета были купюрочки! Вижу-вижу. С фронта у вас травма. Поэтому заикаетесь иногда? Но темечко пострадало не настолько, чтобы вы не помнили, где находились в тот момент? А мы вот с товарищем полковником видим, что при этом затылочная доля мозга у вас вполне себе нормальная – цвета отличаете! Вы же и не дальтоник. Верно, родной?

– Нет.

– Что «нет»? Вы держали в своих ручках толстую пачку денежных купюр, которые вам не принадлежали? – вкрадчиво продолжал пиджачок.

– Нет.

– Ну вот, опять. То, что вы не видели, гражданин Щепенцев, и что не брали – ло-о-ожь. Я вижу на этом экране, что в затылочной дольке вашей все в порядке и то, что проблем со зрением у вас не-ет. И за какие-то доли секунды вы точно запомнили цвет пачки.

– Я не видел. И если кто и брал, то н-не я.

– А вот височная долька – моя любим-а-ая – все видит и все помни-ит, что бы-ыло-о. И у вас замечательная память, друг мой. И она тоже против ва-а-ас. Опять врете-е…

«Что за идиотская привычка – растягивать слова, и какие мерзкие у него усы, – подумал Иван. – Никто не знает, что я здесь. Все на меня сваливает этот усатый».

В ушах стучала кровь.

«Я не виноват, я не брал. Кто-то ждал в будке, кто-то передал. Кто? Мне плохо, голова… Моя голова. Я виноват? Только не надо меня будить…»

***

Опять этот зал? И вновь без пяти минут шесть. Интересно получается. Я нахожусь в этом зале как бы нигде, но одновременно и везде. Я могу видеть все и отовсюду. Обозревать весь зал чуть ли не с потолка, пристроиться на ступеньках, никого при этом не стеснив. Могу даже залезть на шишку и кататься на ней – вправо и влево. Однако попробовал, быстро надоело. А главное, я уверен, что понимаю, ощущаю все, что чувствует любой в этом зале и даже все вместе. Так не бывает? Бесполезно обсуждать. Да, так не бывает, но сейчас это именно так.

Вдруг дверь за кулисами хлопнула, и из-за тяжелого красного театрального занавеса на захламленную сцену вышли четверо ведущих. Трое мужчин и одна женщина. Они вальяжно расселись в проваленные мягкие кресла, стоявшие на самой кромке оркестровой ямы. Не обращая на присутствующих малейшего внимания, не представившись и ничуть не соблюдая элементарных правил приличий, они сразу начали спорить друг с другом. Зал моментально затих.

Через минуту никому не понятных препирательств товарищ Лобов – зав. отделом обкома, худощавый субъект лет сорока, вдруг резко вскочил, рубанул рукой воздух, и остальные сразу замолчали.

Продолжая рубить рукой воздух, Лобов отрывисто сообщил:

– Здравствуйте, товарищи! Наше выступление будет коротким. Сегодня праздничный день, нас ждут, – он неопределенно махнул в сторону.

– Сразу выскажу личное мнение: считаю, что Иван Щепенцев виноват, и он нагло нам врет! Вот так. Передаю слово председателю облисполкома товарищу Теменному. Он открывает встречу. Все.

Товарищ Теменной немного заикался, но почти уверенно начал выступление, отчего-то попеременно глядя то в пол перед собой, то закатывая глаза на люстру, часто убирая ладонью со лба прямые масляные волосы.

– Граждане, нет смысла п-представляться, вы знаете нас. Также понятно, что мы специально не в-в-ывешивали плакат на стенд перед Домом Культуры, не давали обычного объявления через райком к-к-омсомола и т.д. Попрошу это не обсуждать. Вы пришли п-послушать о том, что произошло и почему это п-произошло, а значит, вы хотите знать наше мнение, то есть знать п-правду. Мы тоже, может быть, посмотрим, зададим и залу п-пару вопросов. Потом. А пока, пожалуйста, дайте нам высказаться и все вам объяснить. Мое личное мнение такое – лейтенант милиции, сотрудник п-патрульно-постовой службы Иван Сергеевич Щепенцев виноват. И он должен помнить, где именно находился в момент п-передачи денег. Слово второму секретарю райкома товарищу Затыловой.

В поселке все знают, что товарищ Затылова никогда и ничего не упускала из виду. Подниматься по служебной лестнице она начала еще в далеком тридцать шестом. Она видела, что называется, «всех и вся» буквально насквозь. И когда была уверена, и даже если только подозревала, «сигнализировала куда надо».

– Мы считаем, что Иван знал и понимал, что берет деньги. Брал своими руками. И я лично думаю, он понимал, что это – взятка! – крикнула еще с места товарищ Затылова. Ерзая в кресле, она не без труда поднялась. У нее плохое зрение, эта крупная женщина носит очки с большой черной роговой оправой. Ее примерный «минус семь» компенсируется безусловными «плюс семь» в окружности бюста. И слова ее сейчас также весомы. Огромный пук ее смоляных волос, свернутый в калач, колыхался в такт каждому ее слову:

– Что молчать, попался он. Сам виноват. Мы до сих пор прийти в себя не можем, – продолжила она. – Наш Ваня – фронтовик, – Затылова тяжело опустилась обратно в кресло. Нервно сложила носовой платок на коленке.

«Вот гадина. Сколько раз я по-соседски ей помогал. А уж когда в сорок девятом у нее сгорел дом, и моя мама пустила ее на три месяца к нам. И что же, меня не знает?»

В зале повисло гробовое молчание.

Внезапно кто-то вскочил с места: «Не виноват! Не верим! Не мог он. Это что ж такое – подставили Ваньку-то. Сво-о-о-лочи», – и другие вскочили, заорали наперебой.

Лобов поднял руку:

– Мы сказали, что объясним.

– Так объясняйте, – шумели в зале, – только напраслину наводите. Где доказательства? Кто видел? Кто давал деньги?

Занавес на сцене дрогнул, согнал с себя облачко пыли. Из-за бордовой кулисы заинтересованно показалась голова незнакомца – усики аккуратной щеточкой.

«Кукла бибаба⁷³ – кажется, так. Недавно я о таких куклах в журнале читал. Это для всех он незнакомец, а я лично знаком с этой сволочью».

С приклеенной улыбкой конферансье голова торжественно объявила:

– До-ольки и ассигнА-ации!

На мгновение зал вдруг замолчал. Все четверо на сцене обернулись, но голова хихикнула и тут же нырнула обратно.

Лобов встал во весь рост и заявил:

– Напомню вам, товарищи. Мы не отчитываться пришли. Мы вам рассказать пытаемся… Вина Щепенцева, конечно, должна быть доказана. Иван сам пока ничего объяснить не может. Суд решит. Мы все четверо считаем, что, по логике, по реакции подследственного и последовательности событий, Иван Щепенцев получил эти деньги. И, судя по всему, это не за просто так. Но это тайна следствия. Скажу только, что там денжищь аж на тридцать зарплат.

В наступившей тишине его слова звучали, как приговор. С места затараторила-заголосила молодая девушка в синем ситцевом платьице:

– А вы и не пытаетесь рассказать, как все было, а только говорите, что он брал деньги, а значит виноват. Вы большие начальники, но вас четверо, а нас в поселке, кто не верит, кто знает Ванюшу – сотни.

В зале уже не было ни одного, кто бы сидел. Встали все. Сотни голосов твердили в мое оправдание все то же: «Не виноват», «Hе верим! Не рассказывает, может, боится чего. Стыдно с больной головы на здоровую перекладывать… сволочи! – гудел народ. – Так, значится, не мог, фронтовик, принципиальный он…Стыдно, что невиновного человека мучают! – крестилась бабка Мироновна, – Да не он это»!

– Ти-ихо!!! Нам что, милицию вызвать? А ну замолкли! Вы понимаете, что я говорю? Я вам говорю – взял он деньги! – вступил товарищ Височ: – Я допускаю, что Иван пока не помнит деталей, не помнит, сколько было времени и где именно он находился в тот момент. А мы знаем, что он в вечернее время всегда дежурил на центральной площади. В милицейской будке его видели в тот день. Значит, он и брал! Кто еще? Понимаете вы или нет!?

***

– Понимаете вы или нет!? – билось в мозгу назойливое, – Вы меня слышите, Щепенце-е-в!? Просыпайтесь, спать – это потом.

– Пришел в себя. Вот – глаза открыл.

Так, вопрос:

– Вы…

Иван замотал головой, попытался было встать. Не смог. Громко перебил усатого:

– А вы сами там были! Мозг, доли его, как вы и говорили, но я не понимаю, как это возможно. Мозг, как прокурор… Но вы же слышали, что совесть моя чиста… Зал слышали? Убедились? Я вспомню, я докажу, что не виноват!

– Я был где? Мозг – прокурор? Совесть – зал?

– Вы выглянули, а на сцену не вышли? Почему дольки обвиняли?

– Вы что, бредите, Иван Сергейч? Или скорее симули-и-руете. Да бро-осьте! Не пройдет с нами тут ваньку валять.

Человек в пиджачке щелкнул каким-то тумблером, присел на уголок стола. Из протянутой ему коробки пиджачок аккуратно достал папиросу.

– Спасибо, товарищ полковник. Вот что ты будешь с ним делать, опять отключился, пакостник эдакой.

– Да пожалуйста, – полковник машинально подергал ручку большого железного шкафа, вернулся и встал за спину спящего Ивана, – дадим ему несколько минут, а пока покурим. Надо этот цирк заканчивать. Только проверьте заранее свои проводочки-тумблерочки, прочее хозяйство. Пусть по науке там все четко будет. Понимает, что виновен, вот и куролесит. А что, на самом деле вы там видите все эти отделы мозга, считываете информацию с них?

– Да какое там. Конечно, нет. Правда лишь в том, что есть области мозга, отвечающие за отдельные действия человека. Перспектива огромная, доложу я вам. Опосредованно тут все реакции, конечно, отражаются, но пока мы мало что знаем, делаем лишь первые шаги в этом направлении. А этот прибор по ряду физических величин просто фиксирует малейшие изменения состояния человека. Это действительно работает. И мы зна-аем – лжет испытуемый, отвечая на конкретный вопрос, или говорит правду. Или ду-умает, что отвечает честно, но это намного сложнее.

***

Иван понял, что его, вероятно, дожидались. Ждал весь зал – его совесть – и ждали безжалостные обвинители – его «дольки», «дурной мозг».

– А что, если это не он? В будке кто-то еще был, а? – пожилой шахтер встал со ступенек: – Нет в Новочеркасском районе второго такого честного парня, как Ванька наш. – дед повернулся спиной к сцене, обращаясь к залу: – Cовести нет? Парня под монастырь подводите ни за понюх табаку, а что не пришел товарищ полковник? Он же и есть начальник всей районной милиции нашей, и был он в тот день в поселке. Пусть выскажет мнение. Вот его многие видели около будки, когда Ваня еще не заступил. А заодно, товарищ Лобов, скажите, уж раз все здесь собрались, а почему «по просьбам трудящихся» цена на масло, мясо и хлеб в магазине выросла на четверть. Мы – трудящиеся, но не просили.

– Теменной снова встал, выпрямился в струну, сжал кулаки, волосы прилипли к потному лбу. В поисках поддержки он посмотрел на остальных обвинителей. Потом повернулся к залу:

– Да вы что себе позволяете! Т-трудовой народ п-п-позорить?!

Кто-то крикнул с места:

– Позволяем? А как же Нинка-то его, а дети у них малые. И не скажешь, что жировала семья, как некоторые начальники! Да пусть вот тут…

Теменной сорвался на крик:

– Мяса вам не хватает? Так жрите тогда пирожки с ливером⁷⁴. Недобитки фашистские?

Лобов тоже встал со своего места:

– Да спокойно, товарищи. Разберемся в сути вопроса. Я, как председатель совнархоза заявляю – это не тема встречи. Мы же сказали… Разберемся. Суд учтет и заслуги Щепенцева…

Но эти слова уже утонули в реве, свисте и отборном мате. Собрание действительно получилось скоротечным. Народ в зале уже не слушал, толпа рвалась на сцену – морды бить.

«не остановить…» – подумал Иван.

***

Щепенцев резко откинул голову назад и с громким нервным всхлипом пришел в себя.

За спиной кто-то курил «Герцеговину Флор». Не спутать теперь. Краем глаза Щепенцов увидел и погон в две полосы, и три звезды… теперь он точно понял! Он знал, что его совесть не позволит не сказать правду, но и сдать боевого товарища он не мог. Теперь Иван понял, почему не мог, не хотел вспоминать все подробности.

«Не остановил его, не успел даже спросить, а он и не сказал. Я позволил… Олег, что же ты сделал, как же ты. Мы же воевали вместе! Курская, Будапешт – все было на двоих, все вместе. Я скажу, что это был незнакомец, что бросили в окно. Не мог Олег, не мог. Он объяснит все. Да, конечно, может это спецоперация какая… Разберутся, ведь уже не те времена…»

– Постойте, я знаю. Да, я знаю, кто, и могу это доказать, могу описать даже…

Самописец очертил крутую параболу и замерцал в нервном танце.

Из-за спины поднялась фигура.

– А? Какие там были купюры, цвета какого, куда дел?! Да все ясно, c-сволочь ты продажная!

Сидевший за спиной у Щепенцева не выдержал.

– Куда дел, спрашиваю? – гаркнул.

Полковник Олег Борисович Манов прервал допрос.

– Иван Сергеевич, прекратите. Подпишите протокол, – и перешел на «ты»: – Да будь ты мужиком, Ваня. Уж попался, что теперь. Суд учтет все твои заслуги.

И внезапно Иван увидел в беспокойно-прищуренных серых глазах Олега то, что он видел лишь однажды и о чем всегда пытался забыть. Как тогда, в октябре сорок четвертого под Дебреценом. На их участке шесть немецких танков и взвод венгерских автоматчиков, смяв первую линию нашей обороны, двигаясь на верную гибель, обреченно впечатывали в осеннюю грязь орудие за орудием, окоп за окопом…

Потом был наградной лист. «За проявленное мужество награждаются… рядовой Иван Щепенцев и командир орудия Старший лейтенант Олег Манов. Артиллеристы прицельным огнем из 76-мм орудия, уничтожив два танка, остановили продвижение противника, позволив нашим силам перегруппироваться, тем самым…»

Это был не просто страх, это была готовность сдаться и сдать. Олег побежал. И Ваня никогда не напоминал ему об этом. Он в одиночку вел прицельный огонь, а Хлебников подносил снаряды. Олег вернулся позже, когда на опушке в трех километрах появились наши тридцатьчетверки. А Леха Хлебников погиб в том бою. И до, и после Олег не раз шел на верную смерть. То была просто минута слабости. На войне герой мог стать трусом на следующий день. Бывало и наоборот. На войне не бывает абсолютной правды. Часто – дело случая. Но сейчас, Олег!?

Иван заметил, как Манов отрицательно покачал головой, заломил и со злобой выкинул бычок в окно.

Мелькнуло: «Вот оно что. Олег боится, что я назову его имя. Но предал меня он сам, предал не в первый раз.… А как же Нинка, дети?» – но было уже поздно. Что-то лопнуло в его голове. Он не слушал обвинений и не думал о защите. Иван с ревом бросился на полковника, удар следовал за ударом. Манов не отвечал.

– Охра-ана, охра-а-ана! – истошно вопил клетчатый пиджак.

Иван Сергеевич Щепенцев подписал признательный протокол.

Вместо эпилога.

На моем столе две газетные вырезки.

Из Газеты «Известия» за 1978 год:

«…в аэропорту председателя временного военного административного Совета Социалистической Эфиопии товарища Менгисту Хайле Мариама встречали члены ЦК КПСС и другие официальные лица». На снимке слева направо читается перечень фамилий. Третий слева во втором ряду – генерал-лейтенат МВД СССР О.Б. Манов.

Статья о знаменитом «Хлопковом деле». Газета «Правда» за 1988 год:

«Долгую и трудную борьбу с организованной преступностью ведет следственная группа прокуратуры СССР… все они были осуждены к длительным срокам заключания… О.Б. Манов приговорен к высшей мере социальной справедливости – расстрелу».

Глупый хозяин реки

– Так рождаются поговорки?

– Так рождаются истины.

В стародавние времена жил на юге далекой страны древний дух. Этот дух был хозяином реки, которая называлась Най. Большая и полноводная река Най, но совсем безжизненная, и никто не хотел селиться по ее берегам. Воды реки были слишком холодные, а по берегам скапливалась зловонная тина.

В один прекрасный летний день пришел к хозяину реки человек. Он зажег благовония, помолился и попросил разрешения построить дом на берегу и отвести от реки канал, чтобы пить и брать из него воду для рисового поля. Посмотрел хозяин реки на натруженные руки крестьянина, подумал и сказал:

– Ты можешь построить дом и даже отвести канал, чтобы утолять жажду и выращивать рис. Одно условие: дом должен стоять на том берегу, где скапливается тина, и ты будешь чистить берег, разводить и кормить рыб. Когда рыба размножится, я даже разрешу тебе ее ловить. И тем за труды свои найдешь пропитание. А мне радость, коль в реке появится жизнь.

На том они и порешили.

Человек построил дом и прочно обосновался в тех местах, завел семью, отвел от реки канал и стал рыбаком. По уговору рыбак исправно чистил берега, разводил и кормил рыб. И пошла молва среди людей, рыб, птиц и зверей, что не такая уж холодная вода в той реке и жить рядом – одно удовольствие. И в реке стали плодиться в изобилии всякая рыба и иная живность, привлекаемые чистотой и обильной пищей.

Наступили времена радости и достатка. Как вдруг однажды в дом пришел хозяин реки и сказал: раз рыбак пьет воду из такой прекрасной всеми любимой реки и ловит в ней рыбу, то теперь должен отдать половину своего дома, а не то пусть засыпает канал. И вышел спор, и говорил рыбак, что доверился обещаниям хозяина реки. Только потому и построил дом, завел семью, и теперь это его семейный очаг! Если он засыплет канал, то не сможет тут жить, чистить берега и кормить рыбу и даже рыбачить не сможет, потому как будет занят весь день перетаскиванием воды из реки в дом. Но не слушал его хозяин реки и твердил лишь одно:

– Условия изменились!

И ушел рыбак вместе с семьей, не отдав дом, но от обиды спалив его дотла. Никто не верил духу – хозяину реки – и, показывая на сожженный дом, не хотели люди иметь с ним дел, не зажигали благовоний в его честь. А если кто и договаривался о чем, то норовил обмануть первым, поскольку знал о судьбе рыбака. Через какое-то время заросли берега тиной, уплыла рыба в другие реки, улетели сладкоголосые птицы, ушли звери и стали берега, как прежде: безжизненные и некрасивые. Понял хозяин реки, что наделал много глупостей от жадности своей, да было поздно.

В наше время на том месте, где была река, лишь глубокий овраг. По берегам его и сегодня бродит печальный дух, сокрушаясь о том, что иссохла и всеми забыта прекрасная река Най. В памяти же людской до сих пор живет предание о трудолюбивом рыбаке и глупом хозяине реки. Вот откуда могла возникнуть старая поговорка народа Тэй: «на берегу реки не верь обещаньям, их вода унесет».

Придумано и рассказано сыну перед сном. Phuket, 2010

Банный день или банка варенья в подарок

Ох уж эти маркетинг с рекламой!

Вчера праздновали мамин день рождения. А сегодня Людвиг крутился на кухне. Он вспомнил, что перед уходом мама попросила заложить столовые приборы в посудомойку, но прежде обязательно ополоснуть большую старую вилку, ножи Zwilling и ее любимый топорик-нож Pure. До маминого возвращения оставалось несколько минут. Людвиг старался успеть, но тщательно вытирал обеденный стол и гранитную столешницу. Потом Людвиг решил заварить зеленый чай и достать с полки банку вишневого варенья… Что-то еще? Мальчишка не любил джаз, но заранее поставил любимую мамину мелодию. Он надеялся отпроситься на весь вечер к Кристоферу. У приятеля теперь новый комп. После прошедшего дня рождения с папой разговаривать бесполезно. По крайней мере, еще несколько часов. Солнышко лукаво выглядывало из-за деревьев, вроде ничего не предвещало неприятностей… Людвиг вынул пустой лоток из посудомойки и потянулся за банкой с вареньем.

***

Генерал Звиллинг лично направил ротмистра Пура вместе с несколькими особо отличившимися ребятами на пару дней в тыл. Как раз наступил банный день, и Пура определили во вторую партию вместе с любимчиками командования – ударной группой «Хенкель» под командованием капрала Форка. Перед белоснежным зданием бани собралась целая толпа. Погода была просто замечательная. Весеннее солнце пробивало огромный защищающий базу и уходящий под облака прозрачный щит. За ним качались размытые тени гигантских платанов. На длинном гранитом плацу все казалось идеально подогнанным, торжественным и напряженным. Громко играл джаз, казалось, музыка звучит прямо с небес.

***

Большой Форк – так его звали все свои. Этот огромный детина всегда рассказывал новобранцам одну и ту же байку о том, как он участвовал в знаменитой переделке у Брайд. Все ехали туда просто как на праздник, но там случилась действительно большая драка. Старина Форк при неудачном приземлении в самый тыл противника потерял там руку, но не был уволен в запас, как он любил повторять: «Таких спецов больше нигде на свет не производят». После боя липкие и перепачканные бойцы замертво попадали вповалку, отдыхали, слушая еще не известную им трепотню Форка.

– Я видел, как эта французская свинья бежит от меня по поляне прямо через красный ручей. Улепетывает, как поджаренный кролик. Этот большой кусок дешевого дерьма даже пытался спрятаться в траву, – на мгновение Форк замолчал, обвел всех торжествующим взглядом, сверкнул на солнце своей единственной клешней, – тут-то я его и доста-а-л.

– О да-а-а, Форк, это ты умеешь, – заметил Пур… – Врать как сивый мерин.

– Да, я заколол его двумя ударами, кровь так и брызнула на меня из его мерзкого распоротого брюха. Вот, посмотри, мой серый мундир до сих пор испачкан, видишь коричневое пятно?

– Может, это просто твое неотмытое дерьмо? – добавил кто-то и сразу уточнил: – Может, это ты от страха обделался! – ребята загоготали до икоты. Только один новобранец из запаса робко спросил:

– А что ты почувствовал сразу после, как его прикончил?

Форк приосанился:

– Был момент, я подумал, что там и останусь. Шрапнелью, как горохом, так наддали из соседних кустов! Пришлось повозиться, тащить борова на себе: штык напрочь застрял в его ребрах. Как оказалось, я его только заколол. Прикончил его другой, – чуть тише пояснил герой. И громко продолжил: – я всегда знаю, что делать! Держитесь меня, братцы!

– Ну ты и здоров врать! – неожиданно заявил тихий коротышка со странной татуировкой 1P00KOП на плече. Это парень из другого подразделения, акцент выдавал в нем русского. – Я к тому, – невозмутимо продолжал коротышка, – что ты просто хвастун. Мы с ребятами прочесали эти кусты от и до.

В упавшей звенящей тишине было слышно, как заработал барабан огромной сушилки внутри соседнего здания.

Спорщики выхватили клинки. Звякнул металл о металл.

– Э-э! Потише, остыньте, – заревели боевые товарищи.

Лампочка над входом мигнула три раза, бойцов начали строить, готовя к входу в раздевалку.

Через мгновение мощный взрыв потряс плац. Пур почувствовал жар, его швырнуло под навес. Вокруг все покрылось красным и сладковато-терпким. Отряд разметало по сторонам. Они лежали неподвижно. Большой Форк весь в крови, похожей на густой вишневый сироп. Его некогда серый, отливавший металлом мундир облеплен кусками чужой плоти. Мерзкая жижа бурлила и лопалась вокруг тысячами пузырей.

«Химическя атака. Это конец» – последнее, что подумал Пур.

***

Фрау Гретта прибежала на грохот и звон.

– Мама, я не виноват! Это не я… Это папа опять положил бутылки с пивом на посудомойку. А я только собирался закладывать вилки и ножи в посудомойку. Хотел доставать с полки вишневое варенье. Бутылка и упала вместе с банкой. Это же гранит, все разбилось. Прости, я не нарочно!

– Людвиг, а где папа, он уже проснулся? – с легким раздражением спросила мать, – Хорошо, что слушаешь джаз, но почему так громко? А-ло-ис, до-ро-гой, где ты? – крикнула она. – Я же просила, неужели нельзя было вовремя положить в посудомойку ножи? «Хенкель» – дорогие ножи. Ты их покупал? Нет. Ну конечно, их же подарила моя мама…

– Шайзе! Борд-штайн-швальбэ⁷⁵, вы обе, – донеслось из туалета.

Мама и сын услышали звуки рвоты и громкого пуканья. Это реагировал на обвинения Герр Алоис.

– Сволочь! Алоис, ты мерзкая пьяная морда!!! – закричала фрау Гретта мужу и отчетливо, по слогам, добавила: – Ал-ко-го-лик!

В ответ – лишь шум сливного бачка.

– О Боже! Когда ты успел! Я никогда не забуду, как в первый раз ты нажрался на нашей свадьбе. Тогда с пьяни пырнул деда твоих будущих детей вот той огромной старой вилкой прямо в зад… Аж до кости, зубец так и остался у папочки там… Он к нам ни ногой с самого первого дня. А ты так и пьешь с тех пор, как свинья. Даже в мой день рождения не можешь держать себя в руках. Вилки с ножами нормально в посудомойку положить не смог. Выкини эту старую железяку, иначе я сама воткну в тебя ее единственный оставшийся зубец, – не унималась жена.

Она стала нервно вытирать разлившееся пиво, собирать вилки и ножи.

– И что делает тут это старое советское говно за «1 рубль 00 КОП»? А? Не вилка и не нож – не пойми что.

Покачиваясь на полусогнутых ногах, Алоиз пятился вдоль стены, не слишком уверенно артикулируя в ответ.

– Большой вилкой я свинину французскую ем, когда она на косточке, и кролика жареного, – он мучительно рыгнул. – А этим вот мелким острым гавнюком за рубль ноль-ноль русских копеек еще и бутылки с банками открываю, – и тихо добавил: – когда топорик твой долбанный не под рукой.

Добравшись до порога спальни, буркнул:

– Не отдам я этого малыша.

Фрау Гретта только сейчас увидела ее любимый, самый острый на свете, дорогущий топорик-нож Pure фирмы «Звиллинг». Он валялся в пивной луже, весь в варенье.

– О Боже! Как! Не может быть, с зазубринами на лезвии?! – она пыталась взять себя в руки, успокоиться. Вспомнился вчерашний день. Фрау Гретта, успела посмотреть в большое кухонное окно: размытая тень клена как назло качнулась в эту секунду, обнажив яркое полуденное солнце.

«Ящик пива себе и дохлый букет второсортных тюльпанов мне. Вот и весь праздник, все, на что способен мой муженек».

То ли от солнца, то ли от ярости у Гретты потемнело в глазах. Она схватила топорик и со всей силы метнула его наугад. По стене туалета поползла густая вишневая клякса. Что-то с громким шорканьем ухнуло вниз. Людвиг закричал:

– Папа, не-е-ет!

***

Свет, свет, много света. Много людей. Фото и видеокамеры. Удар деревянного молотка. «1 июня 2017 года суд общей юрисдикции города Байройта постановил: признать Гретту Ланге виновной в покушении на убийство ее мужа Алоиза Ланге. Ввиду смягчающих обстоятельств, признать факт…»

А на улице у знания суда от дома к дому висела огромная, праздничная, по случаю установленная растяжка:

«Только до 1 июня при покупке одного ножа Zwilling Pure – банка вишневого варенья в подарок!»

Четыре подруги и посторонняя

Бренность мира узрев, горевать погоди! 

Омар Хайям

Загромыхали, отрывисто заскрипели гаражные ворота. Старый «Ситроен» заехал в гараж. Автомеханики в синих комбинезонах быстрыми и уверенными движениями подняли машину на стапель, сняли все четыре шины.

***

Ведущая стояла справа. Она была самая модная, самая стильная и самая молодая.

– Да ну эту худую дурочку, нафиг ее! Она точно не из наших, – сказала ведущая. – А что думаешь ты, как тебя?

– Кто? Я?

– Да, ты, слева, дуреха, я к тебе обращаюсь.

– А что мне думать – я как все.

– Ну-ну. Ты всегда «как все». Зачем только я тебя спросила, – и ведущая повернулась в другую сторону.

– Нет, – сказала третья. – Это совершенно возмутительно. Я вот согласна, что эта тощая – посторонняя для нас, девочки. Слишком много о себе думает. Она столько времени провела без дела, но теперь совершенно уверена, что наша дорогая подруга Резка больше не сможет работать, ну или любая из нас будет счастлива уступить ей свое место. Как бы ни так.

– Э-ге-гей! – взвизгнула та, что стояла справа сзади. Это была она – наша мягкая, отзывчивая Реза. – Смотрите, как я все еще могу! – С этими словами она лихо сделала сальто через голову, и подруги поняли, что у нее точно не все в порядке. Она была серьезно больна. Подруги не понимали, как с таким серьезным недугом можно было так визжать, кувыркаться и перескакивать с кочки на кочку?

Реза была на целый год старше остальных подруг. И этим все сказано. Может потому еще пару дней назад, когда у нее сильно заболело справа, она осознала, что дни ее сочтены. Это началось не вдруг и не случайно. Каждый раз, проезжая по привычной дороге, она видела мерзавца Стоуна. Род Стоунов исстари известен всей округе. Говорят, много лет назад они спустились с гор и так и обосновались вдоль дороги в Эргли. Он всегда улыбался ей застывшей сухой ухмылкой. Проезжая она успевала разглядеть его грязные поры, забитые столетней пылью.

«Может, я ему нравлюсь?» – думала Реза.

Оказалось, он просто ждал удобного момента. Стоун подкараулил ее на самом крутом повороте у огромного дуба, где скорость падала до минимума. Стоун возник так неожиданно, что она ничего не успела понять. Негодяй ударил. Ткнул коротким, подлым тычком. Реза громко завизжала. От страха теряя сознание, сваливаясь набок в придорожную пыль, успев подумать: «Что он хотел, за что мне это!?»

Все подбежали, засуетились, а он отскочил в сторону и… исчез в кустах. Ее подняли, привели в чувство. Кое-как она доковыляла до дома. Тогда подруги только злорадно смеялись, но Дис? Ее милый славный Дис как-то подозрительно и криво посмотрел на нее и ничего не сказал. Она ждала объяснений, упреков, утешений, крика, наконец. Но ничего этого не последовало. Дома она приняла душ, обсохла и вот, о Господи, сегодня все повторилось! Будто кто-то нарочно неведомой рукой вновь заставил ее поехать именно этим путем. Резка чувствовала себя так скверно, так одиноко, как будто сегодня из нее вышел весь воздух. Теперь у нее все болело и с левой стороны. «Как же мне не повезло», – думала бедная Реза.

Девчонки смолкли, но только на минуту. Ведущая не собиралась менять тему:

– Интересно, как ее парень все это выдерживает? Как он терпит… Да, мой бы точно меня вышвырнул прочь! – она повернулась к Дису: – Что скажешь, кра-сав-чиик?

Но Дис многозначительно молчал, он был как всегда занят, ему не до пустых подозрений. На нем всегда большая нагрузка, особенно сейчас. Работа есть работа. Сегодня день не задался, Дис с раннего утра почуял неладное. Когда он увидел, что вновь произошло с Рез, понял, теперь все точно слишком серьезно. Но что поделаешь – такая вот опасная у них жизнь. Теперь его милую Резку уже не залатают, как в прошлый раз, и ему снова придется жениться, чтобы быть полезным патрону. Месье Бернье – хороший человек, он все знает и понимает, но да, работа есть работа. Дису страшно не везло с женами, они рано умирали. Резка была у него уже третьей. И…

– Ну так вот, девки, я и говорю на-афиг! Эту худую дурочку точно нафиг! С утра до ночи лежит себе на боку в своей пыльной вонючей коморке. Сама, прости Господи, чер-те откуда, а считает себя принцессой-недотрогой. Много о себе думает и давно положила глаз на Диса. Пусть уж лучше Дис скажет, что думает на этой счет. Ему эта худышка никогда не заменит Рез. Ну разве только на пару ночей, – съязвила она.

– Хи-хи, – прыснула молчавшая до сих пор подруга, та, что стояла слева, не имевшая своего мнения. – Я вот всегда так и думала, что эта худая только и ждет удобного случая. Стерва.

– Вот я…

***

Подруг свалили в пыльный грязный угол гаража. Туда же полетел и погнутый Диск.

– Сами вы сучки зажравшиеся, и еще все вы – дуры! – это орала из багажника она – пятая запаска-докатка.

– Слышите, лысые гадины, я еще покажу вам, что значит фирма! Вот услышите, что скажет Дис, когда я подарю ему сказочные мгновения! Свои семьдесят километров в час я всегда отработаю по полной. И этот мерзкий каменюка Стоун… плевать я на него хотела. Я, в отличие от вас, пустышек, его не боюсь. Ни капельки! Поняли?!

Высокий опрятный мужчина лет сорока сказал механикам:

– Ребята, пусть моя ласточка постоит в таком виде до весны. А там – посмотрим. Может, вообще продам ее к чертям собачьим. Хотя жаль, но давно пора подумать о замене.

Один из парней, чуть заикаясь, спросил:

– П-патрон, а ч-что делать с Рез-иной, проколотой шиной и правым задним Дис-ком, а, месье Бернье?

Бернье почесал подбородок.

– Гм, пусть пока полежат тут, а там видно будет.

Пора ехать домой. В конторе он набрал домашний номер, чтобы узнать, не надо ли купить к ужину свежих овощей. Трубку подняли не сразу. Он услышал, крик старшей дочери: «Эта зараза Полет всегда первая, нафиг ее…». Кто-то пыхтел, а кто-то пытался вырвать трубку. Он услышал грохот. Вивьен истошно вопила:

– Папа, папа, а эта ду-ура, сломала телефон!

– Сама ты дура! Я была первая! – и неразборчиво: – Ты, идиотка, знала, что это папа, а не твой вонючка Жерар.

Месье Бернье дал отбой. Обойдемся без овощей.

Пальцы обеих рук

Не перестану удивляться жестокости,

с которой человек относится к себе подобным.

Жан де Лабрюйе́р

Французский моралист XVII века

Местечко Каховка – бывшая турецкая крепость Ислам-Кермен. Совершая путешествие в Крым, Екатерина II переправлялась через Днепр в этом месте, поскольку именно здесь, в самой узкой части Днепра, работала паромная переправа. Отсюда вели дороги и в Крым, и в Россию, и на Кавказ.

Мой двоюродный прапрадед Янкев Шпильберг открыл свое дело в Каховке сто пятьдесят лет назад, он рассуждал так: «Раз тут переправа через Днепр, значит, людей будет еще больше, а раз будут люди, так будут и башмаки, а уж если все носят башмаки – всегда понадобятся люди, которые должны чинить башмаки. И если у наших обеих семей с башмаками не очень густо, то, по крайней мере, мы их умеем чинить». В те времена в этом местечке Таврической губернии проживало всего около трех тысяч евреев, и Янкев предложил своему двоюродному брату:

– Так почему бы нам не открыть свое дело, а, Ицхак? Мы же с тобой неплохие сапожники. Мы родня и доверяем друг другу, ты будешь моей правой рукой.

Спорить с этим было бесполезно, и младший брат сразу согласился. Они открыли крошечную сапожную мастерскую.

С тех пор прошло около пятидесяти лет. Браться преуспели не только в сапожном ремесле: у Ицхака Сабсовича и Хаввы Нахманович родились пять сыновей. А что говорить еще о трех девчонках? Смысла нет – сплошные убытки. И это только те дети, кто выжили. Если вас не смутит, я не буду приводить все имена сыновей Ицхака кроме одного, младшего. Запомните, пожалуйста: его звали Азария⁷⁶.

Янкев Шпильберг с супругой так же произвели на свет свой еврейский отряд мальчиков. И тоже пятерых: я хорошо помню их имена: Аарон, Наум, Биньямин, Гедали, а младший – Мося. Смешное дело, но Янкев как в воду глядел насчет того, что брат станет в общем деле его правой рукой. По странному стечению обстоятельств, все сыновья Янкева оказались левшами! В семьях часто шутили по этому поводу. К началу Первой мировой войны постаревшие Янкев и Ицхак отошли от дела. Почти каждый день они проводили вместе в беседах и воспоминаниях, в окружении любящих семей и целой оравы сопливых внуков. Их сыновья развивали общее предприятие, были трудолюбивы, старательны и верны заветам отцов. Двоюродные братья, как и прежде, крепко дружили, обе родственные семьи имели хорошую репутацию в местечке. Фирма «Братья Сабсович и Шпильберг» была известна не только в Каховке, ее контора и основная мастерская располагались на Большой Куликовской улице в доме Верецнера, рядом с «фотографiей Б. Гиммельшейна и Я. Найдича». Надо сказать, что всю работу делали сами братья. Сабсовичи часто придумывали всякие новые механизмы, штуки и инструменты для мастерской. Они дразнили с раннего детства своих кузенов: «Сашка-левша, не лови ерша. Сел слева на сапог, а справа слезть не смог».

А Шпильберги считались «рукастыми». Они отвечали за самые сложные заказы, шутливо называли Сабсовичей горе-правшами и говорили, что левши из рассказа господина Лескова⁷⁷ на самом деле живут не в Туле, но в Каховке. Старший – коренастый здоровяк Аарон – был крепкого телосложения, кряжист и даже толстоват. Он отлично знал ремесло, планировал часть работ и всегда получал от поставщиков лучшие цены на все материалы. А вот Наум замечательно общался с заказчиками. Он так умело принимал заказ, внимательно слушал, уверенно указывал на главное, что человек иногда возвращался в мастерскую уже на следующий день, приносил в работу другую пару штиблет. Когда в мастерскую заходила очаровательная институтка, на сцене появлялся Биньямин. Братьев всегда веселило представление, которое он устраивал. Каланча, почти на голову выше всех братьев, он часто разыгрывал заказчицу, будто не может достать готовую пару дамских туфелек с верхней полки. А он и взаправду замечательно тачал дамские туфельки. Гедали – самый тихий и застенчивый, даже его имя редко звучало в стенах мастерской. С виду почти незаметный, но что это был за мастер! Сам господин градоначальник прислал однажды Гедали грамоту с гербовой печатью. Младший – Моисей, навсегда остался у братьев Мосей. Ростом Мося не вышел, зато отличался мастерством и сноровкой. Он был просто нарасхват. Только Мося мог так на спор поправить дамские ботиночки из нафты⁷⁸ или из ткани «броше»⁷⁹, что единственный французский обувной магазин месье Бланшара, расположенный аж в самом Николаеве, чуть не принимал пару обратно как новую… Возможно, я слегка и приукрашиваю, если и так, то совсем чуть-чуть. И кто знает? Но мне радостно осознавать свои корни, оживлять в этих строках память о предках. Предприятие почти процветало. Почему почти? Да потому что это у богатых евреев миллионы, а мои очень много работали, были не бедны, но и совсем не жировали. Братья трудились на совесть, давали хорошую гарантию, и уже несколько лет мастерская обслуживала не только Каховку. Посыльные привозили обувь с того берега Днепра из Борислава; обувь в ремонт везли и из Алешек, Херсона, и даже с самой Голой пристани иногда приходили самые сложные заказы. Еще пару поколений без войн и, возможно, эта профессия превратила бы оба наших рода в каких-нибудь Сандалеров⁸⁰. Но что было потом – нет нужды напоминать. Останься братья в этом местечке чуть подольше, вряд ли бы кто-то из Шпильбергов и Сабсовичей выжил. О десяти сыновьях Янкева и Ицхака и есть мой краткий рассказ.

Весной 1914 года в дверь мастерской уверенно постучали. Это был всего-навсего страховой агент «Жизни» – одной из известнейших Российских страховых компании того времени. Генеральное общество страхования капиталов, жизни и пожизненных доходов «Жизнь» не нанимала на работу дураков, и господин в элегантном твидовом английском костюме в тот же вечер удачно продал братьям страховые полисы от увечий. На гербовой бумаге, замечательном солидном документе с виньетками и печатями, значилось так: «Коллективное страхование от несчастных случаев любого рода для лиц, служащих и работающих на фабриках и заводах». Это также подходило и для предприятия «Братья Сабсович и Шпильберг».

А потом началась война. К осени 1915 года всеобщее патриотическое возбуждение угасло под гнетом жестоких реалий войны. Российская армия отступала по всему фронту. Немец давил. На рассвете третьего сентября в город вошли отступающие за Днепр – в относительном порядке, но озлобленные, уставшие и измотанные до крайности – казачьи части. Пару раз с улицы слышались свистки, один выстрел. На мгновенье наступила тишина, в окнах стали зажигаться лампы. Городовые как будто исчезли из местечка… Выстрелов тоже больше не было, но слышались крики, звон стекол, глухой перестук копыт в подворотне у булочной. Показалось, что шум сместился к парку, ближе к набережной. По каменной мостовой мимо мастерской два еврея еле тянули телегу без лошади. Рядом, подобрав подол, кралась девушка. Босая. Ревекка? Аарон узнал их. Это были Гендлеры. Отец и сын не могли справиться с телегой, одним колесом она съехала в желоб водостока. Вдруг в конце переулка мелькнули тени всадников, раздался выстрел. Люди бросились врассыпную. Парень успел заскочить в подворотню, отца и дочь нагнал казачий разъезд. Спешились, глянули в телегу. На мостовую полетели какие-то сарафаны и блузы. Людей стали бить. Ругались по-матерному, орали, чтобы их куда-то вели. Лавка готового платья Гендлеров⁸¹ находилась за углом. Старик встал на колени, потянув одну руку в сторону лавки, другую положил на голову дочери. Она что-то прижимала к груди. Старика ударили прикладом, женщину схватили за волосы и потянули по мостовой в сторону лавки. Старик не шевелился, а девушка, перебирая ногами, пытаясь дотянуться до отца, истошно, во все горло, орала. Дом уважаемого купца А. Балагина напротив. Из окна второго этажа кто-то пугливо выглянул и… тут же нырнул назад, задернул занавески.

Аарон сдавленно зашипел братьям: «Беня, Наум, где Гедали? Мосю тащите сюда. Будите женщин, прячьте детей на чердак, беги к Сабсовичам. Пусть уходят. Ну же, скоро-скоро! Это погром».⁸² Сами Шпильберги уйти не успели.

В мастерской завоняло самогоном и прелым телом. Пьяный казак в грязной гимнастерке⁸³ ткнул Мосю стволом винтовки в ребра. Парень отлетел в угол, согнулся от боли.

– Что, жиденыш, крови мало русской? Сапожки тачаешь, гнида, пока мы головы кладем за Рассею-матушку? А ну покажь, сколько рубликов нахапал ноне.

– Не нахапал. Работаем мы, Ваше Высокоблагородье.

– Я тебе не Высокоблагородь, я – потомственный казак, донец. Отродясь служил Отечеству, а ты, мать твою, мошенник и душегуб. Вот я тебя поучу, с-с-с.

Он вытянул нагайкой. Лицо Моси обожгло красным. Кровь из рассеченной брови густотой закапала на ладонь.

У окна гуртом стояли остальные братья. Они было бросились к Мосе, но второй казак, ввалившийся следом за первым, недолго думая, пальнул из винтовки поверх голов. В ушах зазвенело, казак загоготал и забасил:

– Полно тебе, Лукьян, а нагайкой маловато будет. Ну, жиды, сейчас будете подыхать.

– Погодит-ка, Матвеич…

Лукьян намотал плеть на кулак и стал постукивать шлепком⁸⁴ по столу.

– А вот ежели сможете мой сапог починить зараз… я и подумаю.

Он с остервенением зачесал бороду шалыгой⁸⁵, как будто эта борода была причиной всех его бед. Заелозил пяткой об пол, пытаясь, не наклоняясь, стянуть давно просивший каши сапог.

– А это легко им, – опять забасил второй, тоже начав чесаться, передергивая плечами.

– Пусть лучше уж стекло мне в часы вставят, – наклоняя голову, предложил он. – Стекло у меня есть.

– И то и другое. Любо, Матвеич? – заключил Лукьян. Казак, качаясь, криво заулыбался.

– И ни гу-гу мне, часы, чтобы как новые, – Матвеич передернул затвор.

Уже было часов девять утра. По улице пробежал человек. Слышно было, как он дергает все двери, пытается зайти в любой дом. Братья видели это в окно.

– Михельзон это, – прошептал Гедали.

Подбежал к решетке подворотни, попытался протиснуться в нее. Чугунная литая змейка, лукаво глядя выщербленным глазиком, подлая, не пускала внутрь. Человек застрял. Проскакал всадник, не сбавляя хода, рубанул шашкой по ограде, высек искры, тело черным мешком осталось висеть в воротах ограды. Матвеич загоготал.

– Немец или ваш ужо, видали, нехристи. Все едино вшей да-авить и да-а-авить.

Попытаться выудить из этих двоих хоть что-то человеческое. Наум выступил вперед, закусив губу, тихо сказал:

– Братцы, мы, со всем уважением, не часовых дел мастера. Сапоги – это, конечно, можем. Сапоги – они, видать, еще справные. Подошву заменим. А часы…

– Перечить, значиться, вздумалось… А покажь руки. Может, ты умеешь, откуда мне знать? – Лукьян указал нагайкой на стол. – Я по рукам увижу, зараз.

– А зачем это? – спросил Наум. – Вот, – и протянул руки, положив ладони на стол.

– А вот зачем, родимый, заорал из-за спины Матвеич. Тяжеленный приклад раздробил кисть. Крик Наума оборвался грянувшим выстрелом. Наума бросило в объятья братьев. Умер он сразу, половину черепа снесло, как косой.

Аарон, сидя на полу, держал тело Наума, бережно гладя брата по тому, что осталось от лица. Слезы капали и капали сами по себе, расплываясь розовыми кружками на кровяной рубахе брата. Гедали в ступоре застыл в углу, лицо было каменным и ничего не выражало. Его обнимал Мося, качался, шептал что-то на ухо брату. Глядя перед собой в одну точку и силясь вспомнить поминальную молитву, он думал о тех, кто прятался на чердаке… А в помещении воняло кровью, порохом и калом. Их трясло.

Пальцы никак не могли приложить стекло к циферблату.

– Стекло… оно не подходит, – плача почти закричал Беньямин. Мося подполз, обнял Аарона и беззвучно зарыдал.

– А мне до ..зды, клей, говорю. И чтобы держалось! – и Лукьян отшвырнул ногой стул.

Наконец удалось как-то приладить. Долговязый Беньямин старался не испачкать клеем стекло.

– Пусть сохнет, – забасил Матвеич, – завтра придем за часами.

Сапоги были готовы, и Лукьян сменил пьяный гнев на пьяную же милость:

– Ну вот, жидяры, можете же. Живите пока.

Похватав кой-какой инструмент и два целковых выручки, не побрезговав и мелочью, они ушли.

Света вечером не зажигали.

– Бежать, бежать, бежать, бежать, – повторял Аарон.

Кто-то шептал:

– Но мы не успеем. На каждом углу разъезды и патрули. Везде. Кажется, Сабсовичи успели. Слава Богу! Толпа громит магазин за магазином. Семьи здесь, на чердаке дома. Родители спрятались в собачьей конуре во дворе за дровником. Огромный алабай лежал тут же, рядом, словно охраняя вход, положив печальную морду на лапы. Сколько было споров в семье об этом псе⁸⁶…

Куда идти?!

– Некуда. Уже некуда. Вчера бы…

– А может, уйдут?

– Уйдут?

– Да, уйдут.

– Нет.

Они были затравлены, уничтожены и убиты. Тело Наума лежало в комнате на втором этаже. Его жена, выглянув с чердака, закусила губу, глаза расширились в безмерном ужасе, лицо перекосило от горя. Чьи-то руки тут же втянули ее назад.

Казаки, как и грозились, пришли наутро – уже впятером. Перво-наперво быстро и деловито обшарили все вокруг. Взяли последнее. Братья стояли вместе, плечом к плечу, как в детстве, но теперь их осталось четверо. Лукьян и еще двое уже стояли на пороге, когда Матвеич процедил:

– Ну-у, где часы мои?

Он был еще пьянее вчерашнего. Беньямин обреченно протянул цепочку c луковичкой. Он просил бога только о том, чтобы это стекло продержалось хотя бы чуть-чуть. Они успеют увести детей. Они просто побегут. И там – как богу угодно.

Дойдя до порога, казак обернулся. Тихо сказал:

– Ну, пойдем.

Стекло осталось в его ладони.

Прямо перед домом на улице их поставили к стене, рядом с той черной оградой со змейкой. Тела уже не было.… А по улице мимо шла заводная толпа.

– Куда, правосла-авные?

– А идем бить лавки жидовские у завода Бенда.

Иногда был слышен далекий выстрел, гул толпы, крик и глухие удары, звон разбивающегося окна, хруст стекла под каблуком где-то совсем рядом. Беда затекала на улицы местечка черными ручьями погромщиков, а отхлынув, оставляла за собой красные лужи крови, плач и ужас выживших.

В сумерках тела троих братьев чернели на булыжной мостовой у ворот. Они лежали один на другом, наверное, в последней попытке защитить друг друга, закрыть от казацкой шашки. Тело старшего, Аарона, болталось на веревке во дворе дома, а из собачей будки раздавались нечеловеческий вой и рыдания.

***

Прямой и напряженный он сидел в удобном кресле в цирюльне при знаменитом петербургском отеле «Большая Северная». Ему делали массаж головы, потом шло бритье, модная стрижка с гладким пробором набок. Ко всей этой роскоши он еще не привык. Из всех сыновей Сабсовичей спасся только Азария. Младший. Чудом удалось спасти и родителей, жен и детей. Азария получил на семью огромную страховую выплату, в полном объеме за всех погибших братьев. Во время погрома выжил – не иначе как Бог помог ему. Толпа за минуты растерзала братьев, а он потерял пальцы левой руки, а на изуродованной кисти его правой руки остался только мизинец. Азария подумал, что он и есть этот самый мизинчик.

Шел октябрь 1916 года. Семью ждал большой пароход. Ждала Америка. А пока за широченным окном цирюльни чинно шествовал ничего не подозревающий Петроград⁸⁷. Азария услышал что-то, знакомое с самого детства: мальчишки орали на улице вслед ковылявшему дворнику: «Сашка-левша, не лови ерша. Сел слева на сапог, а справа слезть не смог».

Четверги моей жизни

…на окраине сказки.

Я всегда почему-то любил слово «башмаки». В детстве, когда я просыпался, это слово первым приходило мне на ум. В комнатке слышен запах моря, на высоком истертом пороге, застывшем на волне кораблем лежит деревянный башмак. Но куда же подевался второй? Зелено-синее толстое стеклышко – моя драгоценность. Оно сверкает на подоконнике в проеме полусогнутых ставен, отражая на стены комнаты пузырчатые цветные блики. Какой же это год? Впрочем, не важно. Июль, мне шесть или семь лет. Вспоминаю то раннее утро – солнечный зайчик, прыгая, пробирается из-за ветреной занавески, игриво будит меня. Сегодня, наверное, произойдет что-то замечательное… Какой день! Вот уже с восторгом стремглав вскакиваю с постели. Распахиваю настежь ставни, ударом кулачка по шершавой звенящей раме растворяю окошко. Солнце и морской бриз, запах роз и терпкого кипариса вливаются в комнату. Мое детство прошло на узкой улочке маленького приморского городка, среди деревьев граната и листьев дикого винограда. На углу, как всегда по утрам, работает вечно небритый точильщик. Уже в который раз худеет острие старого ножа, с визгом высекая из крутящегося оселка белые искры. Вертлявая канарейка в маленькой клетке в окне напротив прыгает, как заведенная. Выгнув худую шею, прищурившись от солнечного зайчика, я видел все это из окна второго этажа нашего домика.

А, вот же, вот же! – из-за угла появляется мальчишка, чем-то похожий на меня. Да это же Буратино! Под мышкой у него новенький букварь. Стук-шшарк-стук-кк. Он вприпрыжку скачет по брусчатке мимо точильщика и его искр, мимо нашего дома вниз, к самому морю, к театру Карабаса Барабаса. На одной его ноге башмак. Точно такой же, что и мой – огромный, деревянный, немного загнутый и стертый на кончике носка. А где второй? Нет уж, надо догнать этого наглеца и все выяснить! Уже бегу вниз по скрипучей гулкой лестнице. Перепрыгиваю через три ступеньки, через перила, у самых дверей сбиваю корзину с редиской, красным луком и пышной зеленью. Усатая редиска со стуком скатывается вниз на порог дома. Вот и утренняя улица, пятки чувствуют теплую брусчатку, кажется, слышу шум моря, парусами хлопают белые простыни, развешанные под окнами, вдоль и поперек – от дома к дому. Бегу вниз по улице, выпятив вперед пузо, расталкивая локтями воздух и распугивая котов… Эх, чуть-чуть не успел, не догнал. Мальчишка уже скрылся за поворотом и скоро, я это знаю, он пойдет на представление, где все и произойдет и где начнется знаменитая сказка. Понуро возвращаюсь, понимаю, что мой единственный башмак слетел еще на лестнице. Молодая торговка зеленью, черноокая соседка Заара медленно собирает в подол платья укатившиеся луковицы, укоризненно смотрит на меня исподлобья. Грозит пальцем. Но вдруг улыбается мне своей солнечной сказочной улыбкой. Она не может долго сердиться на такого забавного мальчугана. Мы смеемся и, толкаясь, наперегонки начинаем собирать овощи. Редис и лук летят в корзинку… Теперь пора подумать о завтраке. «Ста-а-арый вещь! Ста-рр-ый ве-ещь!» – это кричит старьевщик, привычно протискиваясь с мешком на нашу кривую улочку. Значит, это точно четверг – один из множества светлых дней моего замечательного раннего детства.

***

Сегодня тоже четверг, но прошло пятьдесят лет. Зелено-синее стеклышко, волшебная драгоценность так же лежит на подоконнике… на девятом этаже кирпичного дома в большом уныло-сером городе. На холодной стене, на гвоздике висит тот старый деревянный башмак. Этим зимним вечером я достану с книжной полки «приключения Буратино», почитаю внуку и потом подарю ему эту мою драгоценность – нам обоим на радость и внуку на долгую память.

Стокгольм, Декабрь 2017