Read the book: «Шёпот древних рукописей»

Пролог: Тень над вечностью

Бездна. Время не имеет значения.

Здесь нет неба.

Здесь нет земли.

Здесь нет ничего, кроме вечного, голодного мрака, который простирается во всех направлениях сразу, не зная границ и пределов. Иногда во мраке вспыхивают искры — это души, поглощённые Бездной, на миг вспоминают, что когда-то были живыми. Но память тает быстро, и искры гаснут, уступая место новой тьме.

В центре этого не-места, в самой глубине, где даже мрак кажется гуще, чем где-либо, лежит ОН.

Древний.

Голодный.

Вечный.

Вельзен не помнит, когда родился. Он помнит только голод — вечный, ненасытный голод, который гложет его изнутри дольше, чем существуют горы на поверхности, дольше, чем текут реки, дольше, чем люди научились зажигать огонь. Он старше этого мира. Он помнит, как Эрантис был юным и беззащитным, как магия впервые пролилась в его недра, как первые маги, не ведая, что творят, открыли дорогу туда, откуда нет возврата.

Но дорога закрылась.

Слишком быстро. Слишком рано для него.

Мир оказался гибельным для его сородичей — плотность бытия, материя, время — всё это разъедало их тела, превращало в безумных чудовищ, которые гибли, едва ступив на твёрдую землю. Вельзен понял это первым. Он не стал рваться туда, как другие. Он нашёл иной путь — тоньше, хитрее, изящнее.

Сделка.

Душа в обмен на силу.

Он научил людей торговаться. Он дал им могущество, о котором они мечтали, а взамен взял то, что принадлежало ему по праву — их сущность, их память, их вечность. Тысячи душ прошли через него. Тысячи огоньков зажглись в Бездне и погасли, растворившись в его голоде.

Но ни одна не была такой сладкой, как те две.

Вельзен открывает глаза.

В Бездне нет света, но демон видит всё. Видит, как далеко внизу (или вверху? здесь нет верха и низа) пульсируют нити судеб, связывающие мир живых с миром мёртвых. И среди этих нитей — две, которые светятся ярче всех. Две, которые не угасают уже тысячу лет. Две, которые принадлежат ему по праву древней сделки, но всё никак не могут упасть в его пасть.

— Элинор... — шепчет он, и имя звучит как шипение змеи, как скрежет камня о камень, как предсмертный хрип. — Райан...

Вокруг него начинают кружиться тени. Они поднимаются из глубин Бездны, из тех мест, где даже демоны боятся появляться. Это воспоминания. Самые древние. Самые болезненные. Самые сладкие.

Он видит их снова.

***

Тысячу лет назад. Эрантис, эпоха до Раскола.

Она стояла на холме, и ветер играл её тёмными волосами, развевая их, как знамя. Молодая, красивая, полная жизни — Элинор из рода Вилсон, Первая Ведьма. Сила текла в ней так же естественно, как кровь в жилах, и Вельзен чувствовал этот запах за сотни лиг. Чистая сила. Древняя. Такая, какой не рождалось уже много веков.

Рядом с ней стоял он.

Райан.

Инквизитор.

Вельзен тогда не понял, что привлекло его в этом человеке. Обычный смертный, пусть и с задатками магии, пусть и с твёрдой верой в своё дело. Но когда они стояли рядом — ведьма и инквизитор — их ауры сплетались в такой узор, что даже в Бездне становилось тесно.

— Они любят друг друга, — прошептал тогда кто-то из младших демонов. — Это же прекрасно! Можно играть с ними вечно!

— Можно, — согласился Вельзен. — Но я хочу большего. Я хочу их души. Обе.

Он начал игру.

Тонкую, хитрую, многолетнюю.

Он шептал Райану на ухо, когда тот молился в храме: «Она ведьма. Она опасна. Она погубит тебя». Он нашёптывал Элинор во сне: «Он предаст тебя. Они все предают. Инквизиторы не умеют любить». Он сеял сомнения, раздувал страхи, подталкивал к пропасти.

И они упали.

Райан пришёл к ней с кинжалом. Не потому, что хотел убить — потому что Вельзен убедил его, что это единственный способ спасти её от Ордена. «Убей её сам, — шептал демон. — Быстро, без боли. А потом воскреси. У тебя же есть сила. Ты же инквизитор, ты знаешь ритуалы. Она будет только твоей. Навсегда».

Райан поверил.

Элинор увидела кинжал в руке любимого — и не стало мира.

Вельзен помнит этот момент. Помнит каждую деталь.

Она стояла у окна, и лунный свет падал на её лицо, делая его почти прозрачным. Райан вошёл тихо, но она услышала — ведьмы всегда слышат тех, кого любят.

— Ты пришёл убить меня, — сказала она. Не вопрос — утверждение.

Он молчал. Кинжал дрожал в его руке.

— Я знала, что так будет, — продолжала она. — Мне говорили. Предупреждали. Но я не верила. Потому что любила.

— Я тоже люблю, — выдохнул Райан. — Потому и пришёл. Так надо.

— Надо? — она горько усмехнулась. — Кому надо? Им? Ему?

Она посмотрела прямо в угол комнаты, туда, где висела тень, слишком густая для обычного сумрака. Вельзен понял: она видит его. Всегда видела.

— Ты, — сказала она демону. — Ты всему виной.

Вельзен не ответил. Ему не нужно было отвечать.

Райан шагнул вперёд. Кинжал описал дугу. Элинор не пыталась уклониться, не пыталась защищаться. Она просто смотрела на него — и в её глазах не было страха. Только боль. Только любовь. Только прощение.

Лезвие вошло ей в грудь.

Кровь — горячая, алая, живая — брызнула на пол, на стены, на лицо Райана. Он закричал. Выронил кинжал. Упал на колени рядом с ней.

— Нет! — кричал он. — Нет! Я не хотел! Это не я! Это он!

Элинор улыбнулась. Кровь текла из уголка её рта, но она улыбалась.

— Тише, — сказала она тихо. — Я знаю. Я всё знаю.

Она подняла руку, коснулась его щеки. Ладонь была холодной, но прикосновение — нежным.

— Смерть — не конец, — прошептала она. — Запомни это. Мы встретимся снова. И снова. И снова. Пока не разорвём этот круг.

— Как? — рыдал Райан. — Как я найду тебя?

— Ты почувствуешь, — ответила она. — Сердцем. Оно не обманет. Оно никогда не обманывало.

Она закрыла глаза. Рука упала.

Райан завыл — по-волчьи, по-звериному, так, как воют только те, кто потерял всё.

И в этот миг Вельзен рванулся вперёд, чтобы забрать своё. Две души — чистейшие, сильнейшие, идеальные — должны были стать его наградой.

Но что-то пошло не так.

Элинор открыла глаза.

Мёртвыми глазами.

И посмотрела прямо на демона.

— Нет, — сказала она. — Не сегодня. И никогда.

Свет — ослепительный, белый, горячий — вырвался из её тела. Он ударил Вельзена в грудь, отбросил его в Бездну, проломил границу миров, сжёг половину его сущности. Он кричал — впервые за всю свою вечность он кричал от боли.