Read the book: «Неидеальный спор»

Ошибки – это знаки препинания жизни, без которых, как и в тексте, не будет смысла.

Харуки Мураками

© Керн С., текст, 2024

© Валор А., иллюстрации, 2024

© ООО «Феникс», оформление, 2025

Плейлист

Каждой главе соответствует определённая музыкальная композиция. Автор рекомендует читать под музыку. Плейлист можно найти в начале книги.

Пролог

Май 2018 г. Никита

Вдох-выдох, вдох-выдох. Я будто после долгого нахождения под водой вынырнул и хватал ртом воздух, чтобы надышаться. Однажды мы с другом Гариком ставили эксперименты по задержке дыхания в бассейне, он всплывал и смешно шлёпал губами, как немая селёдка, чтобы схватить побольше кислорода в лёгкие. Я ощущал то же самое, только выбирался не из воды, а из сна. Над головой потолок вместо воды, а чувство – словно мог утонуть.

Я сел в кровати, медленно приходя в себя. Позвал девушку, с которой провёл ночь, но в ответ услышал только перекличку птиц за окном и шелест листвы. Май выдался тёплым – конечно, не тридцать летних градусов, но тепло по-весеннему, когда можно открыть окно, чтобы свежий воздух вместе со звуками проникал в комнату, заставляя радоваться новому дню.

Отбросив одеяло, я вскочил и дёрнул дверь ванной. Надежда, что она не слышит меня из-за шума воды, растаяла, потому что никакого шума не было и свет в ванной не горел. Постучав по косяку пальцами, чтобы сообразить, что происходит и что делать дальше, я натянул джинсы и выскочил из комнаты, продолжая звать исчезнувшую из постели девчонку.

На ум приходили разные варианты исчезновения от «пошла прогуляться» до дикого «она мне приснилась».

– Здесь никого нет, кроме меня, – услышал я с первого этажа голос Галины Петровны, нашей помощницы по хозяйству, которая, наверное, уже готовила завтрак на двоих, как я просил. – Кофе или чай? Что-нибудь принести?

– Нет. Не сейчас, – быстро ответил я со второго этажа.

Голова гудела от бешено закручивающихся в узел мыслей.

«Что я сделал не так? Чем мог её обидеть? Почему она ушла?» – думал я.

Остановился у лестницы, вернулся назад, толкнул дверь и бросил взгляд на тумбочку – сотового не было. Я не мог вспомнить момента, когда и куда его кинул.

Разворошил кровать в поисках смартфона, потому что иногда засыпал с ним в руках, и столкнулся с её запахом, оставшимся на подушках и простынях. Сладковато-ванильный, нежный. На секунду я забылся, откинувшись на подушку, и закрыл глаза, вспоминая всё, что произошло после её приезда ко мне.

Дурак!

Ругал себя за то, что проспал момент, когда она могла уйти.

Уйти?

Почему-то я даже не мог предположить, что она решит уйти – вот так просто, ничего не сказав, сбежать утром. И если бы не сон, от которого я столь резко проснулся, мог бы ещё валяться и ничего не предпринимать.

Сон…

Я давно не видел маму во сне. Столько раз мысленно представлял, хотел увидеть, чтобы не забыть черты, голос и её прикосновения, но каждый раз после нескончаемой бессонницы просто проваливался в темноту до утра.

Мама не снилась давно, но в этот раз словно хотела мне помочь, хотя видение было не из лёгких.

Больничная палата, этот ужасный запах медикаментов и стерильной чистоты, мама на современной койке с приподнятым подголовником. Её глаза закрыты, дышит часто, у меня наворачиваются слёзы. Знаете, про сильных мальчиков – всё это пустая болтовня. Когда тебе действительно плохо, сдержать слёзы невозможно, они сами текут; и я пытаюсь их скрыть, спрятав лицо в сгибе локтя и уткнувшись в край кровати.

Там, на грани реальности, на меня нахлынули чувства, которые я испытал, когда мама впервые сказала, что скоро нам придётся попрощаться, что она всегда будет со мной, но теперь незримой тенью станет помогать не сбиться с пути и сделать правильный выбор.

Я не верил в поставленный диагноз. Казалось, только в фильмах бывает, когда вполне себе счастливая семья вдруг теряет самое главное – её душу, то, что всех скрепляет и объединяет. Потеря близких представляла собой потерю себя, по крайней мере, какой-то её части. Я не знал, как смогу дальше жить. Просто не хотел знать.

И вот я у кровати мамы, плачу и чувствую, как она положила руку мне на затылок и тихонько проговорила:

– Милый, поторопись.

– Что?

Я попытался стереть следы слёз рукавом свитера и посмотрел на неё.

– Она уходит, ты ещё можешь её догнать.

– Кого? – не понял я.

На лице мамы играла еле заметная улыбка, а глаза смотрели так же тепло и участливо, как обычно.

– Её. Ты же не хочешь её потерять. Она же…

Мама закашлялась.

– Да-да, только не волнуйся.

Я сжал её ладонь, поцеловал в щёку, а она всё торопила:

– Иди, милый. Скорее…

И тут я всплыл. Точнее, вынырнул на поверхность, чтобы… Чтобы что?

Я перевернулся на живот, свесив руку с кровати, и нащупал сотовый. Пока набирал код доступа, сел и наконец заметил листок на тумбочке под фотографией. Я отложил телефон, сглотнул и потом только потянул на себя мятую бумагу.

Читал, спускаясь по лестнице, ничего не понимая, пропуская слова и перечитывая несколько раз. Почерк ровный, стук моего сердца – нет.

«Это всё. Ты получил то, что хотел. Поздравляю».

Подпись – буква «В». Последняя буква расплылась, словно была размыта водой.

Я набрал её номер, слушал тягучие проклятые гудки, которые никак не заканчивались. Сбросил. Набрал снова. И всё по кругу. Ещё как минимум десять раз, пока не дошёл до постройки охраны.

Холода не чувствовал, а ведь вышел без футболки. Но понял это, когда без стука открыл дверь каморки охраны и спросил, где старший, кто выпустил девушку и почему не сообщили мне. Их удивлённые взгляды заставили посмотреть на себя со стороны, но я плевать хотел на это.

Орать и пенять на то, что люди, которые идут охранять частную собственность, тупые, смысла не было. Я спокойно выслушал рассказ молодого, аккуратно подстриженного парня с полными губами и широкими бровями о том, как она выбежала к ним с чемоданом, в слезах, просила, чтобы ей открыли ворота и выпустили. Она говорила, что вызвала такси и должна уехать домой, потому что мы поругались, потому что ей плохо и она больше не хочет здесь оставаться.

– Кто открыл ворота? – повторил я вопрос, строча СМС.

– Я, – услышал я тот же голос и посмотрел на самого молодого из охраны. Новенький.

– Он, Никита Витальевич, просто ещё неопытный. Пока мы осматривали территорию, оставили его за старшего. И особых распоряжений не было…

– Она плакала, – огрызнулся парень, смотря на меня из-под густых бровей.

– Думаешь, это я её обидел? Думаешь, я богатый козёл, который тащит к себе в дом девочек и… И что?!

Мне хотелось наброситься на охранника, и я сделал к нему шаг, сжимая кулаки. И тот тоже принял стойку. Во рту чувствовался вкус крови, зубы скрипнули.

– Что? Ну! Договаривай!

Парень продолжал буравить меня взглядом, ненавидя в лице меня всех, у кого имелись деньги. Это читалось по его глазам и тому, как он говорил со мной. И мне во что бы то ни стало хотелось выбить из него эту уверенность.

– Стоп-стоп-стоп! – остановил меня, схватив за руки, Геннадий Алексеевич, начальник охраны. – Не кипятись, Никита Витальевич.

Мы с парнем сверлили друг друга глазами, доказывая каждый свою правду и силу. Его тоже кто-то схватил за плечо.

– А ты иди внутрь, с тобой потом поговорим, – сказал мужчина парню напротив.

Тот одёрнул чёрный пиджак и скрылся в помещении для охраны.

– Такие люди не должны здесь работать, – на минуту прикрыв глаза, я попытался справиться с охватившим меня гневом.

Всё время одно и то же, будто я виноват в том, что родился в хорошей семье, а не в подворотне. Будто я должен раздать всё, что имею, только чтобы вот такие, как этот урод, заткнулись.

– Мы решим этот вопрос. Так же, как и первый, – снова заговорил начальник охраны. – Она могла ещё не дойти до пропускного пункта. Я возьму машину, и мы попробуем догнать девушку.

– Да, – ответил я, понимая, что это важнее, чем какой-то придурок, считающий меня… тем, кем хотел считать.

– Может быть, вы пока оденетесь? – предложил Геннадий Алексеевич, но мне было не до этого.

Отправил сообщение: «Ты где? Что случилось? Ответь».

Молчание.

– Потом, – ответил я охраннику. – Сейчас нет времени.

Мне хотелось найти её и объясниться или просто узнать, в чём я виноват. Что сделал не так?

Сидя в машине, отправил чёртову кучу сообщений с извинениями, не понимая, в чём моя вина. Но с ней я привык извиняться за всё, потому что постоянно косячил, совершая тупые поступки, как влюблённый первоклашка.

В салоне работала печка, меня окутало теплом, и я откинулся на кресло. Такси обычно подъезжало к КПП, дальше на частную территорию их без предупреждения не пускали. Она об этом не знала, так что был шанс успеть задержать её там. Но, как назло, по дороге никто не попадался, даже кошка мимо не пробегала.

Мы доехали до пропускного пункта за две минуты, но там все пожимали плечами, смена поменялась. День не задался.

– Может быть, оденетесь? – предложил начальник охраны. – Можно поехать к ней домой. Вы знаете, где она живёт?

– Геннадий Алексеевич!

Он понял мой укор.

– Никита, не кипятись, – наконец он разговаривал со мной как нормальный мужик. – Девушку, конечно, найдём.

– Да, конечно, – согласился я, забираясь обратно в машину. – И я её не обижал. Просто она ушла… сама…

Последнее слово прозвучало практически неслышно, потому что горло неприятно сжалось. Но на жалость к себе времени не было.

Я посмотрел на себя глазами охраны в зеркале – джинсы, вьетнамки и… и всё. В отражении мелькнули взъерошенная шевелюра и осоловелый взгляд, словно вчера я слишком много выпил. Но вчера я не был пьян, а сегодня всё равно наступило похмелье.

Глава 1

Август 2018 г. Вика

Наверное, самое ужасное в жизни – признать собственные ошибки и постараться их исправить. Ведь чаще всего мы совершенно уверены в том, что наши действия не могут ранить. Мы убеждаем себя, что это не наша вина, потому что страшно быть виноватым в чём-либо, брать на себя ответственность за причинённую боль. Но спустя время всё равно понимаем: если бы промолчали или не говорили всего, то могло бы выйти иначе. И ошибка осталась бы всего лишь коварной лишней запятой, которую можно просто удалить.

Правда, иногда за чередой ошибок теряется смысл происходящего. Ты стараешься проиграть у себя в голове варианты ситуаций, где признаёшь, что поступила неправильно, просишь понять, простить, пытаешься исправить всё, что натворила. Но, оказавшись перед тем, кому хотелось бы принести извинения, понимаешь, что во рту огромный сухой ком кошачьей шерсти, который нельзя ни проглотить, ни выплюнуть. Он застрял внутри и мешает не только говорить, но и дышать. И если ты хоть слово скажешь, то шанс задохнуться уже не будет всего лишь шансом.

Это как в детстве в песочнице, когда ты защищаешь свои игрушки, а тебя вдруг просят извиниться и поделиться. А иногда ты действительно виноват, но так привык, что всё сходит с рук, потому что ты малыш, и сказать «прости, я так больше не буду» равносильно тому, чтобы разреветься перед толпой таких же малышей. Так что остаётся только тихо плакать, будучи не в силах что-либо изменить.

Мне ужасно хочется плюнуть на гордость, пойти к парню, которого я обидела, и рассказать, что думаю на самом деле. Но страх и обида останавливают опять, и я всего лишь захожу на его страничку в социальных сетях, убеждая себя, что это в последний раз, что мне просто необходимо знать, всё ли с ним в порядке. Просто зайти, посмотреть, есть ли новые фото, видео, и понять, что без меня в его жизни всё хорошо. Что без меня ему лучше.

Ведь чтобы сделать шаг в бездну, нужна смелость, а у меня, к сожалению, её не осталось. Только вот эта трусливая возможность следить за ним в социальных сетях, забывать о своих обещаниях и писать комментарии от имени @vita_karamel, чтобы получить на них ничего не значащий ответ. Хотя он отвечает, что интересно болтать со мной обо всём и ни о чём. Говорит, что это отличная возможность отключиться от повседневности и загонов. Возможно, для нас обоих это некая терапия.

Если бы только сегодня не так остро чувствовалась осень из-за барабанящего по карнизу дождя, а я не сидела и не рассматривала тоскливые фото с речной регаты, где рядом с ним красовалась сексуальная блондинка, довольная жизнью… Но я вижу, что это постановочный кадр, он просто позирует, недовольный тем, что её локон задевает его лицо. Сам же смотрит чуть в сторону, а брови сходятся на переносице. Для него это всего лишь фото, а для меня – его жизнь, в которой отсутствую я. Ненавижу себя за то, что изучаю эти снимки так досконально, но продолжаю с жадностью разглядывать каждый день, словно это моя ежедневная доза боли, без которой мир выглядит слишком прекрасным.

Именно так и чувствуют себя те мыши, которые едят кактус. Меня саму от себя тошнит, но я не могу оторваться. В наушниках – «Выпускной» Басты², потому что ты как-то написал, что она на повторе у тебя в плеере. Что ещё надо моей мазохистской душонке? Только ещё одну деталь из твоей жизни.

По телевизору гоняет какая-то ерунда, из кухни падает тусклый свет, едва дотягиваясь до края дивана.

Задумываюсь, рассматривая капли на стекле окна, которые отражают блики уличных фонарей, и то, как эти капли легко превращаются в маленькие ручейки и сбегают вниз. С кухни доносится запах сваренного какао, но я бы предпочла кенийский кофе и плед, в который можно закутаться с интересной книгой, а не сидеть, тупо глядя в телефон на то, как ты обнимаешь другую. Это глупо, но кто сказал, что в чувствах есть логика?

Именно поэтому не останавливаю себя, пишу тебе первый на сегодня комментарий.

Ответ приходит тут же. Но он какой-то безжизненный, словно говорящий: «Мне по барабану».

³ Американская певица, популярная в 2000-х. Самая известная песня – Baby One More Time.

⁴ Американские актрисы, известные по фильмам «Чёрный лебедь», «Очень плохие мамочки» (Мила Кунис), «Мистер и миссис Смит», «Малефисента» (Анджелина Джоли́).

Пытаюсь язвить, скрываясь за такими фразами.

Он не остаётся в долгу, ставя меня на место жёстко, даже жестоко. И я сижу, притягивая к себе колени в растянутых легинсах, кусаю уголок губы, не зная, что ответить, сдерживаю слёзы, пока не приходит сообщение в личку:

У него дурацкий никнейм – так называла их дружную шайку его мать: Атос, Портос и Арамис. Для меня это выглядело мило – герои книги «Три мушкетёра». Наверное, сейчас круче было бы назвать себя Тором или Локи⁵, а мог бы назваться Гослингом⁶, что-то в его облике напоминало этого актёра. Высокий, стройный, не качок, но всё на своих местах, сразу видно, что занимается спортом: по выступающим венам на предплечьях и руках, по широкой спине и крепкой груди, по… Но дальше я запрещаю себе вспоминать, потому что будет только больнее. Но от Гослинга в нём определённо только телосложение – крепкое, уверенное; моя мама сказала бы, что слишком худой, для меня – в самый раз.

Ещё раз возвращаюсь к фото, провожу пальцем по сведённым тёмным бровям. Кепка, повёрнутая козырьком назад, скрывает тёмные волосы, а взгляд голубых глаз пронизывает насквозь. Я помню этот резкий ярко-синий проницательно-самоуверенный взгляд. Нет, ноги не превращаются в желе, как у героинь из романов, но сразу хочется вздёрнуть подбородок и ответить таким же.

Открыв комментарии, раздумываю над тем, что написать, чтобы диалог не так быстро угас, хотя совершенно не имею права столь резко реагировать на фото со всякими блондинками – кто я ему, чтобы давать советы. Пусть думает, что это плохое настроение.

Кажется, в этот момент я даже перестала дышать, сжимая в другой руке ткань легинсов.

А вдруг правда надоела ему? Надоела своими выходками, грубостью и шутками, которые будто специально предназначены для того, чтобы цеплять. Надоела, и он отправит меня в бан. А ведь я вовсе не хотела прерывать наше недообщение.

Вся эта ерунда с перепиской закрутилась в начале лета. Я сама написала. Это были тупые комментарии под фото, чтобы привлечь его внимание, потом мы перешли в директ. И теперь день был не день без этих его мемасиков и приколов. Он юморил, я цепляла и подкалывала. Не помню, кто первый решил переписываться в личке, иногда я писала первой, но в последнее время всё чаще беседу начинал он, и это ужасно радовало.

Интересно, чем для него были наши милые пикировки на грани флирта и поддёвок? Для меня – отдушиной и мнимым принятием того, что мы общаемся как раньше. Для него, наверное, наше общение было чем-то другим, но тоже приятным. Мы раскрывались немного друг перед другом, рассказывая о том, что переживаем, но не доверялись полностью. С ним было легко не вдаваться в подробности, ведь он и сам не сильно откровенничал в ответ. Между глупых шуточек проскальзывали и грустные эпизоды. Так что жизнь для него была не вечным летом на Лазурном Берегу. Почему-то меня это утешало.

Он не видел меня, не знал, как я выгляжу, но всё равно писал и поддерживал общение. Когда не видишь и не знаешь собеседника, проще поделиться тем, что тебя волнует. А мне очень хотелось знать, что его волнует. Поэтому на моей странице он не мог найти селфи и личных фото, там было много фотографий кофе, милых ресторанчиков, атмосферных кофеен, книг или языковых постов. Всё, что я хотела бы скрыть, оставалось за кадром. Всё, что должен был скрывать он, всегда присутствовало на его фото. Это напоминало какую-то игру, название которой я забыла, да и вспоминать не очень-то хотелось. Единственное, что понимала, – мы фишки, которые пытаются двигаться по клеткам в той самой игре, то обгоняя, то пропуская ход.

Я облегчённо выдохнула, прикрыв глаза.

Не знаю, зачем я рассказала ему про своего бывшего. Может быть, потому что он тоже случайно проболтался о своей. А может, ждал объяснений, почему я пишу ему, а это смахивало на причину. Да и другой я придумать не смогла. Писать правду было нельзя, признаться после всех наших переписок, что я не та, за кого себя выдаю, было бы глупо и опасно. Тогда бы я разрушила всё, что незаметно, по маленькой ниточке, снова начинало нас связывать. Ничего не хотелось менять, только осторожничать, чтобы не сболтнуть лишнего.

Мы раскрылись друг другу в разговоре совершенно случайно. Он спросил, почему я пишу эти дикие комментарии, а я ответила, что он слишком самовлюблённый, поэтому ему стоит знать о себе правду. Тогда он и предположил, что меня кто-то обидел в прошлом, и теперь я злюсь на парней. Я ответила, что он не угадал. Но он рассказал историю, от которой захотелось выйти в окно. Наверное, первые чувства должны заканчиваться романтичнее, но чаще всего они оставляют после себя только боль. И он чувствовал как раз именно её.

На секунду я задумалась, что ответить, но тут же написала в чате.

Его слова прозвучали обидно, так что я сделала вид, что не понимаю намёка. Написала, что мне некогда, и покинула чат.

Обхватив себя руками, я отложила телефон в сторону и посмотрела на серое небо за окном, думая лишь о том, что ждёт меня завтра и куда приведёт ложь. И да, я знаю, в какой группе учится мой бывший, какие у него лекции и где в течение дня могу его встретить…

Но зачем Атосу об этом знать.

Глава 2

Сентябрь 2017 г. Никита

Первый учебный день в пятницу – это круто. Вроде бы ты собрался грызть гранит науки, но прошвырнулся до школы – и опять можно спать пару дней. Что может быть лучше такого начала, которое оттягивается и никак не начнётся? Это и правильно: последний год в этом ненавистном дворце науки, где каждая унылая физиономия тебе знакома настолько, что хочется вопить от скуки.

Томсон⁷, я и Гарик спрятались в тени кустов за воротами школы и ждали Милку, которая должна была приехать с Жекой, своим однояйцевым братом. В смысле не то, чтобы у него было одно яйцо. Просто они были братом и сестрой, близнецами.

– Слушай, Ник, может, нам сегодня затусить? Последний год в школе, ну типа… – прервал тишину Гарик.

– Можно, – отозвался я. – Томсон, что думаешь?

– Думаю, надо взять текилу у твоего отца в баре. И заморозить льда. Кстати, если будешь замораживать, то лучше горячую воду, она, согласно эффекту Мпембы, замерзает быстрее, хотя это и противоречит первому закону термодинамики, но…

Томсон у нас повёрнут на физике. Скажи ему любое слово, и он всё вывернет так, что ты сам удивишься, потому что всю твою жизнь можно описать с помощью физических законов. Термодинамика, Ньютон, Бойль, Максвелл – вот его лучшие друзья.

На самом деле он неплохой парень, практически всегда молчит, слушает и рассказывает новости о мировых физических явлениях. Как он оказался в нашей дурной компашке? Просто однажды позвали пить пиво, он так и привязался, как бродячий щенок. Может быть, Томсон был аутистом, но учителя и психолог предпочитали об этом молчать, тем более что его отец и мать возглавляли совет школы. Мне он не мешал, а Гарику нравилось над ним подшучивать.

– Отлично, Томсон, спасибо, что подсказал. А то не знаю, что бы делал без этой информации, – посмеивался Гарик. – Слушай, а может, тебе перепихнуться пора, чтобы вся эта дурь наконец перестала разъедать тебе мозги?

Томсон вытаращил свои щенячьи глаза, пару раз моргнул и опустил голову. Кажется, он сильно покраснел.

– Отстань от него, – буркнул я, прикуривая очередную сигарету. Да, курить – это плохо и всё такое, но авторитет в школе – это всё. Так что здесь я именно такой.

– Перепихнись лучше сам, а то у тебя, кроме этого, в голове вообще ничего нет, – осадил я Гарика.

Томсон усмехнулся, ковыряя кроссовкой асфальт.

– Да пошёл ты, – ответил Гарик.

Вообще-то, его звали Григорий Саркисян, и он был помешан на девушках и своей модной причёске. Очень гордился своим отцом – обладателем мягкого парламентского кресла и бизнеса, оформленного на всю его многочисленную родню. Я любил Гарика, с которым можно было забыть обо всём и тусить ночь напролёт, потому что у кого-нибудь из его родни обязательно был входной билетик во все клубы города.

– Слушай, брат, – позвал я Гарика.

Друг уже отвернулся и смотрел на здание школы, поправляя то свою причёску, то новый школьный пиджак.

– Что?

– Где ты хочешь устроить вечеринку?

– Не знаю, – уклончиво ответил он.

Я хотел напомнить, что у всех родители дома, так что ничего безбашенного мы всё равно организовать не сможем, но тут на меня налетел кто-то сзади, и я не успел ничего сказать, пытаясь удержаться на ногах.

Милка запрыгнула мне на спину, оседлав, как осла, и оглушила своим:

– Приве-е-ет!

Я отбросил недокуренную сигарету, и Томсон затушил её кроссовкой, что-то пробурчав про то, что курить – здоровью вредить, а не тушить окурки – вредить окружающей среде. Девушка у меня на спине коснулась щекой моей кожи и поцеловала в шею.

– Изи, изи… – попытался угомонить её я, разворачиваясь в кольце обнимающих меня рук.

В тот момент меня переполняли тёплые чувства к друзьям – такое часто ощущаешь после летних каникул, когда долго никого не видел и хочется обнять всех сразу. Я улыбнулся Милке, и она спрыгнула.

Почему-то я запомнил тот осенний день – солнечный, немного влажный, с запахом осени и чувством чего-то нового впереди. Меня окружали друзья, с которыми мы бок о бок шли почти все одиннадцать лет. Последний год в школе, дальше – взрослая жизнь и никаких запретов. Наверное, так думает каждый типичный школьник, но что поделать: так и есть. Все мы думаем именно об этом, а не о том, что ЕГЭ может испортить все эти «очучения».

– Скучал по мне? – искренне поинтересовалась Милка.

– Конечно, – так же честно ответил я.

– Ой, ладно. Даже и не вспоминал, наверное. Французская Ривьера скучать не давала наверняка.

Единственная девушка в нашей компании шустро хлопнула меня по спине и вытащила из кармана пачку сигарет.

В общем, всё было как обычно. Жека задирал сестру, Гарик – Томсона, я пытался веселить всех, на том и держались. Наверное, именно в этот момент, а может быть, позже (думаю, никто конкретно не может вспомнить эти переломные моменты или ощущение чего-то нового, необычного, того, что вот-вот должно произойти с нами) это и случилось.

– Эй, смотрите, – неожиданно позвал Гарик, когда мы в очередной раз над чем-то глумились.

Выворачиваясь из Милкиного нежного захвата, я успел только обратить внимание на стройные ноги, вышагивающие по асфальту, обновлённому к первому сентября. И портфель нашей англичанки рядом с ними. Точнее, можно было сказать «моей англичанки», потому что весь прошлый год я занимался с ней индивидуально несколько раз в неделю.

– Интересно, кто это с ней? – озвучил мои мысли Жека.

– Вам бы только на новеньких попускать слюни, – фыркнула его сестра.

И теперь все обернулись к ней, ожидая новостей, но она не успела ничего сказать, навстречу к нам шёл ещё один всезнающий чувак из класса.

– Два пальца об асфальт, он уже всё знает, – предположил Гарик, когда мы услышали ещё издалека приветствие одноклассника.

– Привет, Илюх, – хором поздоровались мы, парни, ещё и пожали друг другу руки.

И только Милка сказала:

– Привет, придурок.

– И тебе привет, ненормальная, – в ответ услышала она.

Все помнили, что у этих двоих что-то там когда-то было, только никто точно не знал что. И почему вдруг это что-то развалилось, оставив после себя одного «придурка» и вторую «ненормальную», хранилось в тайне. Никто из нас не лез с задушевными беседами к Жекиной сестре, а она сама не очень-то и хотела делиться секретиками.

Мила считалась симпатичной девушкой, даже очень, со своими светлыми волнистыми волосами, огромными голубыми глазами и фигурой, созревшей для всего сразу, но никому из парней, кроме меня, она не давала шансов. Да и у нас с ней существовали свои правила.

– Видели уже? – тут же, без предисловий, начал Илья.

– Я же говорил, – усмехнулся Гарик.

– Видели, – даже Томсон загорелся, что меня скорее удивило, чем обрадовало. – Вообще, вы знаете, почему волосы, собранные в хвост, у женщины так равномерно раскачиваются при ходьбе? Если взять, например…

– Подожди, Томсон, – перебил его Жека. – Давай об этом потом. Так что там с новенькой?

Илюха подкинул рюкзак плечом, посмотрел себе за спину, словно опасаясь, вдруг кто-то его услышит или увидит. В общем, как обычно, этот перец нагонял таинственности, соответствуя своему имиджу и фамилии, которая была такой же, как у известного телеведущего.

– Даже не знаю, стоит ли вам всё рассказывать, – рисовался он, отставив ногу в белых «конверсах» и рассматривая носок кеда.

– Хорош загоняться, Малахов, – не выдержал Гарик. – Скоро и так всё узнаем.

Подул лёгкий ветерок, рассеивая общее напряжение, со стороны школы послышались звуки детских песен о школе и голос завуча, которая любила, чтобы все ходили строем: пережитки совка всё ещё чувствовались даже в элитных школах, хотя давно уже должны были выветриться. Но до стариков всё доходило на пятые сутки.

– Ладно, а то, я смотрю, вы совсем заскучали в этом болоте знаний. Пора внести некую…

– Без предисловий можно? – нетерпеливо цыкнул Жека.

– Можно. В общем, это сестра англичанки.

– Всякого быдла нам в классе не хватало, – буркнула недовольно Мила.

– Скворцова, может, сама расскажешь? – опять сцепились они.

– Нет уж, это не моё. Сплетни и всякий тухляк.

– Ладно, короче, Малахов, давай по теме, потом будете влюбляться с Милкой, – опять возмутился Гарик.

Один я молчал. Не то чтобы меня совершенно не интересовало, кто эта новенькая и почему все вдруг так переполошились, но и не особо волновало, кто будет грызть гранит науки со мной вместе в этом году. Школа настолько достала, что хотелось быстрее разделаться с этими экзаменами и двинуть дальше.

– Никто здесь не… Хотя ладно, что я с вами церемонюсь. У вас тут более надёжные источники есть, вот и выспрашивайте у неё все подробности.

Малахов эффектно развернулся на пятках и почти лунной походкой побрёл в противоположную от нас сторону.

– Твою же… – выругался Гарик, всплеснув руками.

– Да ладно, что вы так расстроились, – фыркнула Мила. – Я вам и так всё расскажу.

– А ты откуда знаешь? – хмыкнул Жека, как будто не жил с ней в одном доме.

Даже я догадался, что об этой ситуации знала её мать, которая входила в попечительский совет, и уже наверняка она успела всё обсудить с мамашей Томсона.

– Знаю, – кривлялась подруга. – Мама рассказала.

– Понятно, – сказал её брат. – Давай тогда рассказывай, любите вы с Малаховым интриги крутить.

Она ничего на это не ответила, а просто смахнула небрежно с моего плеча невидимую пылинку и, словно говорила о каких-то пустяках, начала издалека:

– В общем, мама разговаривала с матерью Томсона, и они обсуждали, что незачем всякую шваль принимать в нашу школу, что кто-то за всё платит, а кто-то просто так пользуется общими благами.

Я даже зевнул от увлекательного рассказа.

– А можно короче, Мил? – попросил я.

– Короче. У этих, – и она, по-моему, изобразила училку английского в очках и с портфелем, – умерла мать.

Мила бросила короткий взгляд в мою сторону, хотела, чтобы я не заметил, ну и я сделал вид, что не заметил.

– Рак, в общем, то да сё. И Гончаруха, англичанка, взяла несовершеннолетнюю сестру под опеку.

Гарик почесал затылок. Мы все ждали продолжения, подёргивая за ремни свои рюкзаки.

– Опека – это типа усыновления, Гарик, если ты не понял. Ну и денег не очень много, поэтому она её к себе забрала, в свою квартиру, и в школу, естественно, её возить в нашу будет. Вот и всё.

Издалека донёсся голос завуча, которая говорила, что рада всех приветствовать на линейке и тому подобное. Мы смотрели себе под ноги, каждый, наверное, думал о том, как относиться к тому факту, что англичанка – сестра новенькой девушки в нашем классе.

– Ладно, пошли на линейку, – сказал я.

– Да, двигаем, – поддержал меня Гарик. – Потом поговорим. И насчёт тусы тоже.

– Какой тусы? – оживилась Мила, подстраиваясь рядом под мой шаг.

– Гарик хочет попить пива и пожарить мясо, как обычно. Отметить офигенский праздник начала нашего прощания с этим ненавистным зданием, – сказал я и мотнул головой в сторону школы.

– Отличная идея. Да, Томсон?

Мила подхватила его под руку, и мы дружной компашкой ввалились в ворота.

Кажется, Томсон был вовсе не против прикосновений нашей подруги, хотя раньше за ним такого не водилось. Но обращать внимание других на этот факт я не стал.

Линейка, как всегда, интересовала меня меньше всего, а вот чат, в котором мы общались с параллельными классами и в который допускались только те, кто прошёл фейсконтроль, интересовал. Там обсуждались и новенькая, и её сестра, и учебные новости, как ни странно, тоже.

Сообщение адресовалось мне, и было понятно, от кого оно и зачем.

Мой ответ Репина не удовлетворил, но я игнорил все его дальнейшие реплики, чтобы собеседник понял, наконец, серьёзность моего ответа. Меня интересовало теперь больше не то, что писал этот дебил, а танцующие перед школой. И больше всего песня и голос, который её исполнял.

Пела девушка, воспроизводилась не фонограмма, а шёл живой звук. Тембр и мягкость попадания в ноты каждый раз отдавались внутри. Я чуть подался вперёд, чтобы посмотреть, чьё пение меня так задело. И залип.

Там стояла та самая девчонка. Ничего особенного: тёмные волосы забраны в хвост, скучная обычная школьная форма, очки, ноги… Но главное – голос, глубокий, сильный, пробирающий до мурашек. Редко встречался вокал такой силы, редко даже для известных исполнителей.

– Ну что, Астахов? Высматриваешь новую жертву? – раздался голос за плечом.

– Отстань, Илюх. Ничего не будет.

– А мне кажется, Репин серьёзно настроен. В чате вовсю обсуждают, что может привлечь новую жертву.

Я развернулся и уставился в наглые глаза Малахова, улыбочка ехидно растягивала губы. Он, кажется, был просто в восторге от самого себя. И того, что нафантазировал в голове.

– Жертвой, Малахов, будет заяц на охоте, – заметил я и отвернулся от придурка.

– Ну-ну.

Песня ещё продолжалась, только вся магия голоса разрушилась замечаниями Ильи и сообщениями в мессенджере, который я опять открыл, чтобы быть в курсе дела. Оказалось, что все мои друзья, кроме Томсона, уже высказали своё мнение и даже поспорили с Репиным о том, кто окажется круче в этом году.

Меня дико выбесила ситуация, я-то думал, что всё это стоило закончить после происшествия в прошлом году. И я точно не собирался делать то, что сейчас мне казалось гадким и пошлым. Но для остальных учеников, видимо, весь этот движ являлся развлечением, как будто проблем с ЕГЭ и репетиторами им не хватало. Я злился и не завидовал тому, кто попадётся под руку.

Линейка закончилась, и вокруг все стали толкаться, поток двигался в сторону входа в школу. Я тоже повернулся в этом направлении, всё ещё зависая в чате и просматривая сообщения.

– Ник, ты чего молчишь? – Мила подхватила меня под руку и заглянула в смартфон. – Мы там за тебя горой.

– Отлично, – выдавил я сквозь зубы. – Кто-то просил?

– Ты чего такой злой?

– Не понимаешь, да?

Я остановился и внимательно посмотрел на неё:

– То, что случилось весной, для вас вообще ничего не значит?

Мне хотелось встряхнуть её, заорать и дать оплеуху, но я знал, что для всех случившееся осталось всего лишь мелким происшествием, о котором совет сказал: «Бывает». Хотелось крикнуть им, что бывает у кошки четыре ноги, а вот это вот – трагедия. Поэтому объяснять Миле ничего не стал, а всего лишь вырвал у неё из захвата руку и потопал за своим классом, ускоряя шаг.

Возле стеклянных дверей на ступенях стояла группка парней во главе с Репиным, они ржали и поглядывали по сторонам. Матвей явно хотел быть тем, кто попадётся мне под руку, но я решил пройти мимо. Даже отвернулся, чтобы они меня не заметили, но эти придурки так просто не могли отстать.

– Эй, Астахов!

Это был Матвей. Я продолжал делать вид, что очень тороплюсь на урок и не собираюсь обсуждать с ним все его глупые подколы из чата.

– Ник, подожди!

Он догнал меня на первом этаже, когда я собирался подниматься к нужному кабинету, и дёрнул за рукав форменного пиджака. Я поморщился, потому что деваться было некуда.

– Астахов!

– Ну что? – наконец остановился я.

Репин скинул рюкзак и схватился за перила лестницы, делая вид, что очень сильно запыхался, догоняя меня. Я ждал, когда он заговорит.

– Почему ты молчишь? – улыбнулся он одной стороной губ, вышло это издевательски.

– Потому что я сказал «нет».

– Короче, ты остаёшься в стороне? Так? – продолжал посмеиваться он.

– Я просто не участвую в этом, понял?

– Понял-понял.

Он всё ещё продолжал ухмыляться, презрительно рассматривая меня. Хотел, видимо, сам понять, серьёзно я или цену набиваю. Что тут было понимать, я стоял на своём. Может быть, Матвей плюнул на то, что произошло в прошлом году, я же, к сожалению, не смог просто так переступить через всё это.

– Типа это игра для дурачков? Развлекайтесь, детки?

Начав разворачиваться к лестнице, я остановился, чтобы посмотреть в его наглую физиономию ещё раз. Мимо нас бегали малолетки, задевая своими огромными рюкзаками; проходили девочки, поправляя длинные волосы и громко смеясь, чтобы привлечь внимание, но лично мне ни до кого не было дела. Репин же улыбался в ответ и подмигивал всем.

– А для тебя, Матвей?

Он вдруг стал серьёзным:

– Для меня это способ сказать своё «нет» системе. Сказать, что ни фига вы нас не прогнули.

– А-а. Это же так важно – быть не таким, как все.

Хотел рассмеяться ему в лицо, но не стал: слишком уж нетерпеливо и серьёзно он выглядел. Но как бы Репин ни выпендривался, всё равно ждал моего ответа.

– Твоё дело. Как хочешь, – сказал я, начиная подниматься по лестнице.

– Ну-ну, – услышал за спиной.

Я не собирался ни спорить с ним, ни быть заодно. Просто хотелось, чтобы Репин понял: я не имею больше отношения к этим дурацким играм.

Неприятный, всё ещё не выветрившийся запах краски смешивался с ароматами из буфета и вызывал рвотные спазмы. Утро без завтрака и пара сигарет тоже принимали в этом участие, ну и вся эта тема в чате как вишенка на торте. Тошнило от них, ситуации и себя.

Не шёл ли я сам против системы, выходя из игры? Может быть, привык, что со мной всегда все соглашались, но в этот раз всё выглядело иначе. Моё мнение пытались игнорировать.

Поднимаясь по лестнице, я размышлял именно об этом, когда вновь услышал своё имя за спиной.

– Никита? Астахов? – повторили, пока я не обернулся.

– Простите, Анастасия Сергеевна, я задумался, – объяснил я, спускаясь на одну ступеньку к учительнице по английскому.

Но она предложила спуститься ещё ниже – на площадку между лестничными пролётами.

Если честно, я не мог предположить, для чего она меня остановила. Весь прошлый год мы занимались два раза в неделю, чтобы подтянуть мои знания, и в этом вроде бы тоже собирались продолжать, но я не был уверен, потому что отец говорил что-то о носителе языка и улучшении коммуникабельных навыков, а не о всей этой никому не нужной грамматике.

– Сама не знаю, почему решила с тобой поговорить. Но не представляю, к кому ещё обратиться.

Я удивился, но старался внимательно слушать её, пытаясь уловить суть дела в этом шуме первого учебного дня.

– Слушай, Никит, моя сестра теперь учится в вашем классе. И я хотела попросить… Понимаешь, в связи с тем, что произошло весной… Да и в целом, человек в новой обстановке, скажем так, не самой гармоничной…

– Да, – согласился я.

– Не мог бы ты присмотреть за Викой?

Её глаза встретились с моими, и во взгляде англичанки теплилась надежда, поэтому отказать как-то язык не повернулся. Я мог только молча выругаться, потому что игнорировать присутствие новенькой, видимо, вообще никак не светило.

– Присмотреть? – всё же решил уточнить я.

– Да, чтобы её не трогали, не цеплялись. Я знаю, что некоторые родители против того, чтобы в элитной школе учились простые дети, – она поправила очки, словно волнуясь, что сказала что-то не то. Но я понял.

– Да, – опять сказал я.

– В общем, сам знаешь, многие этого не примут и… Вика неплохая, просто присмотри за ней, если тебе не трудно.

– Как именно присмотреть?

Я пытался идти на попятную, хотя понимал, что уже влип.

– Я за неё переживаю. У нас не стало мамы и…

Раздался звонок, и все, кто ещё двигался вверх, разбегались по своим кабинетам. Нам пора было идти. Я понял Гончарову, но не хотел ничего делать – только этого мне и не хватало для полного счастья. Я просто хотел, чтобы этот ещё с утра прекрасный день побыстрее закончился, а в наш класс не приходила никакая новенькая, потому что стало всего этого слишком много для меня. Плюс я выходил из игры, а она не хотела меня выпускать.

– Угу, – угрюмо бросил я, взбегая по лестнице на третий этаж.

Кажется, все знали, чем меня можно прижать. Так что смысла отказывать не было.

– Спасибо, – прозвучало позади.

Глава 3

Сентябрь 2018 г. Вика

Первый день в универе прошёл на удивление хорошо. Мы познакомились с одногруппниками, изучили расписание, обменялись номерами и создали общий чат в мессенджере.

Вспомнила, что из школьного чата я удалилась в мае, чтобы не читать всякие гадости про себя, отстраниться и посвятить свободное время подготовке к ЕГЭ. Сейчас никто ничего обо мне не знал, и я не собиралась никого посвящать в школьную историю, даже девчонку, с которой подружилась. Полина подсела ко мне на организационной паре и так и осталась слушать лекции рядом. Мы вместе сходили в столовку, пропахли пирогами с картошкой и выпили капучино с круассаном. Вообще, меню нас обнадёжило. А Полина заметила, что если запастись пирожками, то можно дожить до конца лекций.

Бывшего я встретила несколько раз за день, и если он кивал мне в знак приветствия, я лишь терялась и опускала взгляд, рассматривая мыски кроссовок. Каждый раз глупо вспоминала всё, что между нами было, краснела, мысленно возвращалась в тот день, когда чувствовала себя с ним слишком бесстыдной, и смущалась ещё больше. Эти чувства ужасно бесили, но стоило смириться с тем, что следующие четыре года мне предстояло делить один универ с парнем, который причинил когда-то слишком много боли. Так что пора было придумать, как вести себя, каждый раз сталкиваясь с прошлым.

Все эти мысли занимали меня весь день и после лекций, когда мы с Полиной вышли из здания университета и направились по аллее к воротам. Я слушала болтовню новой знакомой, чувствуя спиной чей-то взгляд. Она что-то говорила о преподавателях и стопке книг, которую придётся взять в библиотеке, а я шла, поддакивала и чувствовала, как между лопаток припекало, словно кто-то шептал: «Обернись». Но стоило повернуться, как я встретилась с глазами того, кого не хотела видеть. Пронзительный и тёплый взгляд, от которого ныло в груди.

Парень отвернулся, рассмеялся, отвечая новым одногруппникам, которые окружали его, и вновь встретился со мной взглядом, словно не мог не смотреть в нашу сторону.

Полина тоже обернулась на громкий смех и заметила внимание парня, выделяя его из толпы. И тут же тема для разговора плавно перетекла в обсуждение парней, вечера первокурсников и возможности выяснить, кто это такой.

Я точно знала, кто это, но новой подружке ничего не говорила. Хотя могла бы рассказать, какие у него сегодня пары и как его зовут; что когда он улыбается, у него чуть приподнимается правая бровь, а когда хмурится – между бровей можно рассмотреть отчётливую английскую V; а когда берёт тебя за руку, сердце убыстряет ход, потому что ты смотришь в его глаза и не можешь оторвать от них взгляда. Но я решила промолчать, ведь ничего уже не вернуть.

Мы прошли аллею до конца и оказались у ворот учебного заведения, попрощались и разошлись в разные стороны. Учебный год начинался резво, торопя нас грызть гранит науки, заучивать термины для зачётов и тренировать руку в скорописи.

Полина двинулась к метро, а я перешла дорогу и остановилась у перил на набережной, которая начиналась сразу за проезжей частью, напротив университета. Вода бликовала на солнце, отбрасывая зайчиков на стены канала, я стояла и смотрела на эту игру лучей, думала о том, как прошёл день, и часто дышала, стараясь справиться с чувствами. Мне не хотелось плакать, но я знала, что слёзы на подходе. Ветер дунул в лицо, развевая волосы, в кармане завибрировал телефон.

Предательская влага, которая отступила секунду назад, покатилась по щекам крупными каплями. Груз сегодняшнего дня, встреч и переживаний наконец выплеснулся, и я лишь успевала стирать солёные дорожки со щёк. Во всём виноват был этот взгляд, от которого хотелось скрыться.

Я писала ответ, пока шла вдоль реки к остановке автобуса.

Он всегда знал, что сказать, чтобы получить ответ.

«Но лучше бы не видела», – подумала про себя.

Символы на экране расплывались, потому что глаза опять заволокло слезами. Что я могла ответить? Что счастлива, что готова убить себя за то, что так поступаю с нами? Теперь уже точно ничего не вернуть, не представляю просто, как можно было бы всё исправить. Как признаться?

Проглотив слёзы, я подбежала к остановке и села на лавочку, пропуская свой автобус, пропуская следующий и, кажется, пропуская жизнь, в которой всё могло быть иначе.

Написала, что рада за него. Написала «люблю», но тут же стёрла, закрыла чат и мысленно вернулась почти на год назад. Туда, где всё начиналось, туда, где всё закончилось, туда, где мы были счастливы, пусть всего один короткий миг.

Осень 2017 г. Вика

Я не сразу обратила внимание на бывшего, сначала познакомилась с другим парнем. Тогда я жила в каком-то коконе, делала всё по инерции, знала, что надо вставать, есть, умываться, готовиться к школе, но окружающий мир не интересовал совсем, а если и интересовал, то какой-то странной своей половиной, искалеченной, что ли.

Меня поймал Репин, мальчик из параллельного класса, когда я шла на урок. Окликнул по имени, но я не остановилась, решила, что не меня, но он назвал моё имя ещё раз и придержал за локоть. Тогда я ещё не знала, кто он и как его зовут.

– Привет, Вик, – улыбнулся парень.

Улыбка у него была сладкая и воздушная какая-то, от которой тоже хотелось растянуть губы в ответ, и я даже попыталась, но сдержалась – не знала, что они тут вкладывают вот в такие смазливые улыбочки и взгляды из-под длинной чёлки.

– Привет, – ответила ровно и даже, кажется, холодно.

– Красиво ты поёшь.

Он как-то дёргался, поправлял что-то на себе и продолжал улыбаться. Нервничал, наверное, только из-за чего, я не понимала. Такие мальчики обычно не нервничают. Симпатичный, высокий, знает себе цену, знает, как улыбнуться и посмотреть из-под полуопущенных ресниц, чтобы ты тут же растаяла. И всё же при разговоре он вёл себя слишком взвинченно.

– Спасибо.

Может, я и подозревала всех этих мажориков в чём-то, но мне была приятна его похвала.

– Меня Матвей зовут, – представился он, протягивая руку, а потом, пока я не успела её пожать, просто махнул ей, типа для него это всё формальности.

Я молчала и ждала, что он скажет дальше. С минуты на минуту должен был прозвенеть звонок, а я ещё не добралась до класса. Всё же первый день, первый урок в новой школе. Не хотелось опаздывать.

– Слушай, – продолжал он. – Мы тут с ребятами хотим собраться потусить. Последний год в школе, первое сентября, то да сё. В общем, ты приходи, хорошо? Ко мне домой.

– К тебе?

– Да. Это за городом. Я адрес пришлю.

– Спасибо, нет. Это далеко, да и у меня нет транспорта. Как-нибудь в другой раз.

Даже разговаривать расхотелось, издеваются, наверное, специально.

Я уже повернулась, потому что было не смешно, чего-то такого я и ожидала от новой школы, только всё равно мои желания никого не интересовали, да и сама понимала, что другого выхода нет. Знала я и то, что нелегко будет в этой школе, где измеряется всё деньгами и связями, но что в самый первый день меня будут унижать за то, что я бедная сирота без денег, не думала.

Он опять тронул меня за локоть.

– Подожди, Вик. Транспорт мы организуем. Ты только приходи.

– Я подумаю, – ответила я и стала подниматься по ступенькам.

– Вик, я буду ждать.

А в глазах и правда надежда, что ли, промелькнула? Ерунда.

Вечеринки, тусовки, вписки… Ненавижу их. Скука смертная.

Скучно, потому что туса – это выпивка. Ну и… первый раз это действительно интересно, это же первый раз, непонятно, что и как. Второй раз – предсказуемо. В третий ты пьёшь меньше, чем все, и понимаешь: чем выше градус, тем все становятся тупее. А когда совсем не пьёшь в компании, то тебя может стошнить только от вида этих придурков, которые делают вид, что алкоголь на них не действует, а они такие классные и раскованные просто сами по себе.

Так что вечеринки и глупые шепотки за спиной – это точно не ко мне. Пусть лучше обсуждают новенькую без её присутствия, я не доставлю им такого удовольствия.

В класс успела войти до звонка, и наша классная, физичка, посоветовала найти свободное место. Но там, где бы мне хотелось сидеть, место было занято. Так что я решила остановиться на первой парте у входа, где сидел стеснительный рыжий парень в очках. Он сказал, что не против соседства, покраснев до корней волос, так что даже уши стали пунцовыми, и я решила, что мы подружимся.

Звонок прозвенел, но в класс ещё забегали ученики, последним зашёл парень, которого я не успела рассмотреть, потому что в этот момент отвернулась к рюкзаку вытащить тетрадь по физике, которую почему-то перепутала с геометрией. Он пронёсся мимо, и я заметила только синеву пиджака и брюк, а потом услышала шепотки за спиной.

– Где ты был? – спрашивал первый голос.

– Англичанка задержала, – ответил второй, и я поморщилась, понимая, что они говорят про мою сестру.

«И чего ей надо было от этого парня?» – подумала я, но дальше развить мысль не успела, потому что физичка попросила внимания. Но лучше бы она не заостряла его на мне, потому что это напрягло больше, чем приглашение на вечеринку.

– Ребята, у нас в классе новая ученица. Виктория Гончарова.

Я нахмурилась и замотала головой, прося взглядом отменить всё то, что она собиралась сказать и сделать, но училка не понимала намёка. И я лишь спрятала лицо в руках, чувствуя, как стучит в висках.

– Виктория, встань, – она мне улыбалась совершенно непринуждённо, – и расскажи что-нибудь про себя.

– Вы серьёзно? – ещё сидя спросила я, не убирая рук от лица.

Она в ответ только ещё шире улыбнулась, а мне хотелось, чтобы её придавило бетонной плитой.

Стул со скрипом прошкрябал по полу, когда я нехотя отодвинулась от парты.

– Всем привет, – вставая и поворачиваясь к классу, сказала я. – Мне кажется, всё это глупо и подходит только для таких же тупых американских фильмов. Меня тут никто особенно не хочет видеть и слышать, так что, Наталья Николаевна, давайте оставим всё как есть. А если всё же кто-то захочет обо мне что-то узнать, пусть спросит лично.

Физичка недовольно вздохнула, с последних рядов послышались смешки.

– Спасибо за внимание, – я театрально поклонилась и вернулась на место, слушая перешёптывания за спиной.

– Круто, – сказал мой сосед по парте. – Я Семён.

– Очень приятно, Сём, – улыбнулась я парню и протянула руку. – Будем дружить?

– Конечно.

Теперь, когда у меня появился хоть один друг, остальное выглядело не так страшно. Да, я слышала, как шептались, смеялись и обсуждали моё выступление, но пропускала всё мимо ушей, потому что знала, что примерно такого отношения к себе и стоило ожидать в элитной гимназии, где у каждого второго ученика папа депутат, бизнесмен или медийная личность. А я… Кто я? Всего лишь сестра учительницы английского языка, которую пожалели и приняли не на общих основаниях, а со скидкой в пятьдесят процентов. Сиротка бедная, причём в полном смысле этого слова.

Нет, конечно, я не считала себя серой мышкой, готовой забиться в уголок, чтобы никто и никогда не видел. Я знала, что каждый из нас личность со своими способностями и мыслями, личность, с которой должны считаться, поэтому, наверное, тогда и выступила перед классом с этой речью, чтобы никто не приставал лишний раз со своими соболезнованиями или дикими подколами. Хотелось, чтобы все отстали от меня.

Что же до Никиты (бывшего), познакомиться с ним ближе удалось только спустя неделю, за которую я и так поняла, что он из себя представлял. Если Матвей Репин выглядел как смазливый наглец, которому сложно отказать, то Никита Астахов представлял из себя таинственного и неприступного рыцаря, который иногда может взглянуть на тебя так, что крыша отъезжает, а вернуть её получается с трудом. Наверное, поэтому всю неделю вокруг него крутились не только девочки, но и мальчики, пытающиеся казаться такими же крутыми.

Все они искали его одобрения, улыбки или хотя бы приветствия. Ловили каждый его взгляд и потом где-нибудь в уголке обсуждали, что и как он сказал. Выглядело это, опять же, глупо, но что делать – такова уж картина обычного среднестатистического школьного класса. Есть звёзды, а есть всего лишь их блёклые тени.

И новый класс не был исключением. Я поняла это, когда через несколько дней к нам на урок пришла завуч и, назвав фамилии, попросила после уроков явиться в актовый зал. С последних до первых рядов парт прокатилось «ум-м-м…» тех, кого назвали. Я входила в их число. Так что после седьмого урока двинула вниз с третьего этажа по мраморным лесенкам с резными перилами, костеря на чём свет стоит свою сестру, которая наверняка приложила ко всей этой ерунде руку.

По сравнению с моей обычной школой гимназия выглядела, конечно, шикарно. Всё новое, парты по росту, стулья удобные, столы в каждом кабинете располагались по-разному – то буквой «п», то по два сдвинуты, то как обычно. Но и учеников не так много, максимум по двадцать человек в классе. В нашем девятнадцать насчитала.

В первые дни всё казалось таким непривычным и слишком величественным, как будто это не школа, а музей с картинами на стенах, лепниной и колоннами. Мраморные полы с рисунками под старину, по которым даже ходить не хотелось, только рассматривать и томно вздыхать, произнося: «Как люди жили, как тонко чувствовали!» Но видя, как мажористые снобы не обращают внимания на всю эту красоту, я тоже постаралась абстрагироваться и настроиться просто на учёбу, потому что выбирать мне не приходилось.

Поправив воротничок белой рубашки и потянув жилетку от формы вниз, я посмотрела на себя в потухший экран смартфона и осторожно приоткрыла дверь актового зала. Тихонько вошла внутрь, чтобы не привлекать внимания, и осмотрелась, ища глазами хоть одно знакомое лицо. На сцене кто-то смеялся, внизу стояла завуч и что-то объясняла, в зале чувствовался запах дерева и новой обивки сидений. Казалось, что здесь всё новенькое и никто часто актовым залом не пользовался. А ещё все сидели в уютных мягких креслах, словно пришли на киносеанс, только попкорна не хватает. Зато зрителей достаточно.

Помещение заполняли ребята не только из нашего класса, но и из параллельного, и младшие. Кто-то уже что-то показывал, кто-то готовился, выглядывая из-за кулис, остальные наблюдали с мест в зале.

Пройдя вдоль стены к первому ряду, я увидела знакомое лицо и подсела к парню во втором, выдохнув с облегчением.

– Привет, – толкнула я его плечом.

– О, привет, – улыбнулся он в ответ.

– Ты что, тоже? Поёшь? Танцуешь? – удивилась я.

– Нет, – рассмеялся он. – Ирина придумала какую-то сценку, где я обязательно должен сыграть роль.

– Ты серьёзно, Кравцов?

– Более чем. Социализируюсь, – усмехнулся он, проведя пальцем по небольшому шраму на своей левой щеке.

Андрей, как и я, пришёл в гимназию в этом году, переехал к отцу из какого-то небольшого городка. В подробности он не вдавался, но я слышала, что отец у него давно жил с новой семьёй, его мачеха вела какой-то кружок в школе. Мать уехала работать в Америку, а его оставила на попечение отца, с которым он раньше виделся от силы два раза в год, а теперь должен был влиться в новую семью. Ситуация тоже, скажем, не позавидуешь.

Мы считались братьями по обстоятельствам. Новенькие, которые, как обезьянки в клетке, интересовали всех вокруг. О нас шептались, разглядывали, пытались завести знакомство, ну или просто троллили, создавая мемасики в чате. И если Кравцов всё больше числился в списке по «завести новые знакомства», то я – по мемасикам.

Нам легко удалось найти общий язык, когда мы встретились в школе ещё в августе, общего было хоть отбавляй, но особенно поговорить так и не вышло, пока не начался учебный год. Да и Ира, его одноклассница, которая показывала нам школу, никак не хотела отлепляться от Кравцова. Конечно, он выглядел менее смазливо, чем тот же Репин, но в его глазах и манере была какая-то теплота, когда человек сразу располагает к себе, да и взгляд напоминал провинившегося лабрадора. Как тут не пожалеть. Ну и фигура что надо, выглядел он мощнее и старше своего возраста – сказывалось спортивное прошлое: в родном городе парень играл в хоккей, но и сейчас держал себя в форме. А улыбка делала лицо Андрея сияющим искренностью, к таким всегда тянулись.

– Да, Ирочка теперь так просто от тебя не отстанет. Она ещё когда экскурсию по школе проводила, улыбалась во все тридцать три зуба, – подколола я.

– Ревнуешь? – хитро улыбнулся он.

– Ха-ха. Нет, просто констатирую факт.

В этот момент хлопнула дверь актового зала, словно кто-то специально хотел обратить на себя внимание. И, если признаться, все тут же обратили. Половина присутствующих девочек так и не смогли вернуть головы назад, чтобы смотреть на сцену, а не на вошедшего с гитарой Астахова.

Никита не выглядел как рокер, он даже немного, кажется, смущался от всеобщего внимания, но старался держаться уверенно, прихватив с собой верного Санчо Пансу – друга и соратника Гарика Саркисяна.

– Никита? – удивилась Варвара Андреевна, которая отвечала за организацию концерта ко Дню учителя. Именно этому празднику мы все были обязаны тем, что собрались в этом зале.

– Подумал, что без меня вам никак не обойтись, – смело заявил парень.

– Но ведь весной ты сказал…

– Я передумал, Варвара Андреевна, подростки – что с нас взять, – обрубил её он, но завуч, кажется, нисколько не расстроилась, а даже обрадовалась появлению и участию Никиты в этом балагане.

Парни продефилировали мимо нас и уселись в первом ряду, с другой стороны, у стены с окнами. Гитару Астахов поставил рядом, не расчехляя, только повернулся к сидевшему чуть дальше Репину и что-то ему сказал. Я не расслышала, потому что на сцене девочка снова декламировала Есенина, а Варвара Андреевна давала ей рекомендации.

 
– Отговорила роща золотая
Берёзовым, весёлым языком,
И журавли, печально пролетая,
Уж не жалеют больше ни о ком…⁸
 

– Астахов похож на молодого вокалиста группы «Звери»⁹, – рассуждала я вслух. – Таинственный и уверенный в себе.

– Будь осторожней, – проследив за моим взглядом, предупредил Кравцов.

– Что не так?

Я посмотрела ему в глаза, и парень тут же отвернулся, рассматривая разговаривающих Репина и Астахова.

– Вокруг все делают какие-то ставки. Я пока не разобрался, что к чему.

– Ставки? – задумалась я, вспоминая, что сама ничего такого не слышала.

– Мелкая тоже вскользь сказала что-то про этих двоих, – он мотнул головой в сторону парней. – Но я пока не понял, что тут происходит. И что-то ещё случилось весной, о чём все предпочитают молчать.

– А твоя…

– Мачеха? – Кравцов снова прошёлся пальцем по шраму, словно когда нервничал, он чесался или что-то такое. – Пока не нашли с ней контакта.

– Понятно, – ответила я, не зная, что сказать на это.

Я не представляла, как вдруг в семнадцать переехать в другой дом, к отцу, с которым не жил всё это время, попасть в другую семью. Поёжившись, вспомнила, что сама лишилась практически всей семьи, спасибо сестре, которая не отправила в приют, а оформила опеку, хотя всю жизнь меня вроде не любила.

– Но я всё равно спрошу, – он дёрнул уголком губы, но это мало походило на улыбку.

Достав телефон, я написала сестре сообщение, что сижу на репетиции в актовом зале, чтобы не волновалась лишний раз, потому что всю неделю после уроков я приходила к ней, сидела в кабинете и ждала, когда она закончит и отвезёт меня домой. Добираться самой было крайне неудобно, на двух автобусах, которых можно было дождаться только в следующем веке.

На экране телефона высветилось сухое: «Хорошо».

– Одиннадцатиклассники! – повысила голос Варвара Андреевна. – Вы следующие. Вика Гончарова, приготовься.

Я посмотрела на завуча, отмечая для себя её встревоженные глаза за стёклами очков в блестящей оправе и дружелюбную улыбку. Выглядела она строго, но чувствовалось, что эта женщина с модной стрижкой справедлива и любит детей.

Я кивнула в знак готовности.

– Ни пуха, – подмигнул Кравцов.

– Пошёл ты к чёрту, – отшутилась я, бросая рюкзак на сиденье и поправляя школьную юбку.

Вроде бы я не волновалась, потому что уже выступала перед всей школой первого сентября, но тогда особенно никого не знала, а сейчас в зале находились симпатичные парни и вредные девочки, которые шептались, обсуждая то мою походку, то юбку, то причёску. Сегодня пришлось заплести колосок, потому что ни времени, ни сил не было помыть голову, а так выглядело опрятно, как говорила мама.

Поднявшись на сцену, я стояла за кулисой и ждала, пока закончится сценка ребят из восьмого класса, рассматривала аппаратуру, технику и декорации. Всё здесь было на высшем уровне. Все эти богатенькие папики и мамики тратили на своих любимых чад свои деньги, только чтобы потом перед друзьями хвалиться заслугами ребёнка. Вот ещё один беспроигрышный проект, сам сотворил…

Сцена опустела, и меня попросили выйти, вручив микрофон.

Щёки обожгло, когда я поняла, что все смотрят на одну меня, стоящую в тишине.

– Виктория, – начала Варвара Андреевна, ловя мой взгляд, пока я совсем не засмущалась. – Ты фонограммы посмотрела? Что будешь петь?

– Одна есть у вас, вторую я сбросила на флешку, – хрипло ответила я.

– Отлично. И что ты выбрала?

– «Я спросил у ясеня»?¹⁰ – почему-то вопросительно произнесла я.

– Хорошо, – улыбнулась в ответ Варвара Андреевна. – Пой.

Музыка заиграла, ещё немного я терялась, но, запев, отключилась от всех, кто находился в зале, как это обычно бывало. Сначала закрыла глаза, а потом нашла благодарного слушателя в роли Кравцова, чем смутила его не на шутку. Щёки горели, я чувствовала их жар, но продолжала даже после того, как парень опустил голову, чтобы разорвать контакт.

– Браво! – восторженно произнесла Варвара Андреевна, как только стихла последняя нота. – Шикарно. У меня нет слов.

– Да уж, – прочитала я по губам Астахова и нахмурилась, не понимая, чем он недоволен.

Его тут же дёрнул за рукав Саркисян, и он отвернулся, слушая приятеля.

Из зала тоже послышались аплодисменты, особенно усердствовала компашка Репина, а сам он даже встал, чтобы оглушить меня овациями. Улыбался, как всегда, нахально и сладко, а глаза светились каким-то бешеным огнём.

– Матвей, сядь. Ребята, хватит устраивать балаган, – успокоила их завуч, как будто всё это так не походило на него.

И только девочки, собравшиеся в зале, тихо шушукалась, никак не проявляя своего отношения ни к исполнителю, ни к песне. Ирочка, улучив момент, пока я ушла на сцену, подсела к Кравцову и что-то ему шептала, а он в ответ только кивал и улыбался как дурак. Остальные с интересом разглядывали меня, посматривая на Репина и обсуждая что-то. Их странное поведение заставило меня задуматься над тем, что рассказал Андрей, и я поёжилась, чувствуя себя как никогда неуверенно. Но отвлекаться было некогда, потому что Варвара Андреевна ждала от меня уже вторую песню, которую я выбрала сама.

Я исполняла песню известной французской певицы, звучала она весело и бодро, но подтекст имела провокационный. Надеясь, что никто из этих деток не знал перевода, а может быть, и песню слышал впервые, я озвучила свои взгляды на мажорские замашки с чувством полного удовлетворения, чем опять сорвала овации мужской половины зала. В этот раз даже Астахов, натянуто усмехнувшись, соизволил похлопать.

– Варвара Андреевна! – неожиданно крикнул Матвей Репин. – Этому номеру чего-то не хватает.

– И чего же, Матвей? – снисходительно вздохнула завуч.

– Сейчас…

Парень сорвался с места и, подбежав к сцене, запрыгнул на неё, не используя ступенек.

– Можешь напеть ещё раз? – подмигнул он мне.

– Да, но…

Я посмотрела на Варвару Андреевну, которая жестами показала, что согласна выслушать парня.

Осторожно запев первые строки без аккомпанемента, я обернулась к Репину, который стоял у меня за спиной и сбилась, рассмеявшись. Он там танцевал или как там это всё могло называться. Три прихлопа, два притопа.

– Да-да, ну что ты остановилась? Тебе нужна подтанцовка. А то всё это выглядит пресно.

– Репин, – попыталась утихомирить его завуч. – Слезай.

– Я, между прочим, согласен разучить танец, если надо, – сказал он и изобразил что-то настолько смешное, что захихикал весь зал.

Варвара Андреевна показала рукой, чтобы он покинул сцену:

– Я подумаю, Матвей, время ещё есть.

Я, вся красная, неуклюже поправляла юбку в складочку, которая мне досталась от какой-то девочки, уже закончившей школу, и собиралась тоже двинуться следом за Репиным, когда с первого ряда подал свой голос Саркисян.

– Нет, Варвара Андреевна, Матвей прав, надо как-то украсить номер. Я, короче, знаете, что предлагаю…

– Заткнись, – услышала я, как резко осадил Астахов своего друга.

– Отстань, – бросил тот в ответ и встал, чтобы его было лучше видно и слышно.

Никита опустил голову и взял кофр с гитарой в руки.

– Давайте сделаем живой номер. Пусть она поёт не под эту фанеру, а вот Ник ей подыграет. Да, Никит, ты же сможешь подобрать и разучить. Да хоть только эту первую песню тоскливую.

– Нет, – тут же выпалила я.

– Видите, девушка не согласна, – выкрикнул Матвей, который уже дошёл до своего места в зале. – Лучше подтанцовка.

Я вдруг подумала, что мне придётся репетировать с этим таинственным придурком Никитой, от которого без ума половина школы, и решила сразу отказаться. Проблем и так хватало.

– Подождите, – успокоила всех завуч, поднимая руки, чтобы все замолчали.

Я встретилась глазами с Астаховым, который хмуро улыбнулся одним уголком губ. Его пронзительный взгляд поражал своей глубиной, я чувствовала, как начинаю тонуть.

– Нет, я…

– Подожди, Вика. Минусы хороши, но живая игра и голос – это действительно то, что нужно. Песни заиграют новыми красками.

– А может, всё-таки… – предприняла я ещё одну попытку.

– Никит, – Варвара Андреевна уже не слушала меня. – Ты сможешь подыграть?

– Попробую подобрать мелодию, – хмуро ответил он.

Глава 4

Сентябрь 2017 г. Вика

После выходных я ждала, что Кравцов расскажет мне о случившемся весной с одной из старшеклассниц. Хотя я уже сама кое-что разузнала об этом. Сестра пусть практически и не разговаривала со мной с сентября, потому что я всё делала не так, но об этом умалчивать не стала. Настя злилась на то, что я перестала быть той маленькой послушной девочкой, которая с открытым ртом внимала всем её басням. К тому же я не собиралась строить идеальную семью или хотя бы делать вид, что всё у нас хорошо. Не собиралась петь дифирамбы о том, какая она прекрасная сестра, потому что знала, что никакой она не ангел, просто хочет казаться такой.

И всё же заговорила первой я, а она не стала молчать в ответ.

Так я узнала, что в прошлом году в школе произошёл несчастный случай: одна из учениц покончила с собой, шагнув вниз с крыши многоэтажного дома. Никто не знал причин, побудивших её сделать это, но сестра рассказывала, что с Никитой и Матвеем разговаривал следователь. Говорили, что именно Никита стал последним, с кем общалась Маша.

Настя заверила, что он неплохой парень. Но меня его многозначительные взгляды настораживали. Не хотелось становиться жертвой и повторять историю Беллы Свон¹¹, которую делили вампир и оборотень, но и походить на Ханну, героиню сериала «13 причин почему»¹², я тоже не собиралась. Ведь смерть ничего не решает, однако выносить непрестанные издевательства и публичное высмеивание было бы слишком дорогой платой за обучение в элитной школе.

– Привет, – раздался голос надо мной.

На большой перемене я уютно устроилась в читальне с книгой и пыталась полюбить гордеца мистера Дарси, который делал вид, что ему нет дела до прекрасной, но бедной Элизабет¹³. Вообще, это была комната для отдыха, которую многие называли «аквариумом» из-за двух стеклянных стен, через которые можно было наблюдать и за теми, кто снаружи, и кто внутри. Здесь я иногда сидела после уроков, дожидаясь сестру, здесь зависала на переменах, читая книги, которые стояли на полках в общем доступе, кто-то здесь играл в настолки, кто-то слушал музыку, кто-то просто сидел, закрыв глаза.

Я любила читать, но большинство моих книг осталось в старой квартире, там теперь жили другие люди, а сестра не разрешила забрать библиотеку, поэтому я проводила время с любимыми героями подальше от классного серпентария.

– Привет, – ответила я, поднимая голову.

По периметру комнаты стояли круглые диванчики, а в центре каждого из них – какая-то пальма; получалось, что ты сидишь и релаксируешь под деревом в тени. Мне нравилось чувствовать себя так. Вот и сейчас я расположилась на одном из диванчиков, спрятавшись от всех.

Кравцов плюхнулся рядом и взглянул на обложку книги.

– Мало тебе классового неравенства в школе? Или ты мечтаешь о любви одного из местных мажоров?

– Дурак ты, Кравцов.

– Нет, я не дурак. Я кое-что узнал, и меня это нервирует.

Он кинул рюкзак рядом, откинулся на спинку, сложил руки на груди и вытянул ноги, закрыв глаза. У него плохо выходило играть наглеца. Короткая стрижка, прямой нос и приветливые серые глаза выдавали в Андрее самого доброго парня в мире. Вот поэтому-то ему все и садились на шею.

– Хочешь, чтобы я спросила?

– Да, – не открывая глаз, ответил он.

Я улыбнулась его самоуверенности и отложила книгу:

– Что ты узнал, Андрей? Давай рассказывай, потому что я тоже кое-что узнала.

– Что?

Кравцов подобрался и сел ровнее, готовый слушать. Заинтересовался. Значит, не так много он выяснил сам.

– Эта девочка совершила самоубийство, – зашептал Андрей, придвигаясь ближе.

Он обернулся посмотреть, не слушает ли кто-нибудь нас, потом опять повернулся ко мне и кивнул.

– Это и так всем известно, – ответила я. – Если честно, у сестры мне тоже не так много удалось выяснить, кроме самого факта. Она тоже сказала, что в этом как-то принимали участие Никита и Матвей, но никто не знает, что там на самом деле случилось. Говорят, она даже записки не оставила.

– А ещё я выяснил, что у неё была подруга, которая могла что-то знать.

– Откуда ты…

– Это сводная сказала, – нахмурился он.

Не знаю, то ли ему не нравилось её так называть, то ли сам факт существования неродных сестры и брата угнетал. Но каждый раз, когда он их упоминал, кривился.

– А ещё я узнал… и это куда серьёзнее и касается тебя.

– Ты меня пугаешь. Я следующая жертва Астахова? – Приложив руки к сердцу, я закатила глаза.

– Знаешь, Вик, я мог бы ничего не узнавать, никого не расспрашивать и спать спокойно.

Кравцов отвернулся и надулся, как рыба-ёж, ну, такая, знаете, с иголками, выпученными глазами и ртом, то открывающимся, то закрывающимся в поисках еды.

– Хорошо, что там ещё такого страшного? Ну ладно, Андрей, не дуйся.

– Как думаешь, почему тебя пригласили на тусыч?

– Ясное дело, что не за симпатичную мордашку. Я поэтому и не собиралась идти, знала, что не просто так. И Репин не просто так названивал и писал. Где только номер узнал…

Я посмотрела на свои руки, которые лежали теперь на коленях. Вообще, я думала, что буду тут держаться незаметно, протусуюсь хоть как-то последний год, никто не будет доставать новенькую, стану серой мышью; но я ей не была, и притвориться не получилось.

– Я узнал про игру, – сказал Андрей.

– Что? – я подняла на него непонимающий взгляд.

– Точно не знаю, какие условия и как ставки делают. Я здесь только с одним поциком общаюсь и с Ирой. Вот она и рассказала, но просила молчать.

– И почему же ты проговорился?

– Потому что мы с тобой простые ребята, а вокруг полно избалованных мажорских детишек.

– А может…

– Нет, Вик, я вроде понял тебя. Прошлые отношения и всё такое, тебе не до меня. И мне, в принципе, тоже не до тебя. Мне вообще ни до чего, хватает новой семьи за глаза. Больше головняков не надо.

– Значит, друзья? – неуверенно спросила я.

На самом деле у меня как будто тяжёлый груз с плеч свалился. В прошлой школе я встречалась с парнем, хотя об этом сейчас вспоминать не хотелось. В общем, моя первая любовь превратилась в драму, и теперь я никогда больше не собиралась ни в кого влюбляться. Пусть лучше парни держатся на расстоянии вытянутой руки, так с ними проще общаться.

Всё это мы с Кравцовым выяснили ещё на прошлой неделе, сразу после репетиции, потому что ему показалось, что я как-то странно на него смотрела со сцены, и он решил проверить, не запала ли я на него. Пришлось сказать, что не запала и западать ни на кого не собиралась вовсе.

– Друзья. И вот на этих основаниях я тебе говорю, что есть чат какой-то, где они всё это обсуждают. Типа закрытого клуба для избранных, – он сделал акцент на слове «избранных» и наигранно откашлялся.

– И что им надо?

– Веселятся. Ира говорит, выбирают девочку новенькую, к ним каждый год кто-нибудь приходит. И потом не знаю что. Издеваются… Может, весной девочка та как раз и пострадала от чего-то такого.

– А я в этом году новенькая…

Я нахмурилась, почувствовав, как брови сами собой сдвинулись к переносице.

– И что они собираются делать?

– Я пока не знаю.

– А мне кажется, я знаю. Здесь все помешаны на американских сериалах. Смотрел «13 причин почему»? Что-то не улыбается закончить так же.

– Нет, тут что-то другое, – задумчиво сказал он. – Вик, ты пока не выдавай себя. Давай посмотрим что и как.

Я открыла рот и вытаращилась на Кравцова:

– Хочешь, чтобы я червяком была? Вроде приманки? Красавчик, чё!

– Да тише ты, – зашипел Андрей, поглаживая свой шрам. – Это и нужно для того, чтобы ничего более серьёзного не произошло. Узнаем, что и как, а потом пошлём их всех. Или проучим. Мы же команда.

– Команда? Робин Гуд, блин…

Я вскочила с диванчика, всплеснув руками, потому что не знала, что ещё сказать. Всё это меня как минимум разволновало не на шутку. Одно дело узнать о какой-то мистической школьнице, которая рассталась с жизнью, но совсем другое – когда всё это касается лично тебя.

Книгу пришлось вернуть на полку, потому что прозвенел звонок. Мы схватили рюкзаки и, переглядываясь, как заговорщики, вышли из «аквариума».

– Я не смогу, – пробормотала я, когда мы с Кравцовым расходились по разным аудиториям.

– Поговорим потом, – бросил он.

– Хорошо, – согласилась я, хотя ничего хорошего в этом не видела.

Я и до этого не видела ничего хорошего в том, что перешла в школу, где учились детишки олигархов, а теперь тем более. Вот, значит, какие у богатых развлечения. Конечно, с возрастом игрушки становятся серьёзнее и реалистичнее. И ничего, если одна может сломаться или перестать функционировать, её всегда можно заменить новой.

Теперь каждый раз, когда ко мне подходил Репин со своими подкатами о том, что зря я отказалась от подтанцовки, мне тут же хотелось просто сбежать, чувствуя в его болтовне какой-то умысел. Но что я могла сделать? Спросить напрямую? Сказать, что всё знаю? Но мы же ничего конкретного с Кравцовым не знали, и никто не собирался нам ничего рассказывать.

При слове «игра» на ум приходил только спор, ну или как это назвать, когда мальчики выясняют, с кем будет новенькая. Сто раз выслушивала рассказы от Дашки про книги, в которых так всё и начиналось, поэтому всё это меня пугало до чёртиков.

Конечно, я доверяла Кравцову, потому что он рос в моей среде и парнем был вроде нормальным, который, если что, мог бы и накостылять Астахову и Репину, причём сразу двоим одновременно. Но ждать и молчать – это не про меня, поэтому я пристала к Семёну, с которым мы вроде бы тоже подружились. По крайней мере, иногда он давал посмотреть домашку и подсказывал на самостоятельных.

«Ты должен мне рассказать про чат игры», – написала я ему на последнем листке в тетради по алгебре.

По тому, как Семён заёрзал на стуле, я поняла, что парень определённо что-то знает. Но на листе вдруг появилось: «Я ничего не знаю. Что за чат?»

Конечно, Левшин боялся. Рыжий ботан в очках, который, кажется, давал списывать домашку ещё и некоторым слишком борзым типам в классе.

«Ты должен мне сказать. Я не проболтаюсь», – написала я в ответ.

Он опять заёрзал под пристальным взглядом учителя. Я видела боковым зрением, как Семён пытается посмотреть куда-то мне за спину, поэтому не удержалась и пихнула одноклассника под столом.

«Я не знаю», – выпучив глаза под очками, написал опять Сёма.

«Ты козёл, Левшин, – написала я. – Всё ты знаешь».

Пришлось отвернуться от него, желания общаться с этим трусом не было. Тут и по лицу всё можно было определить: парень знает и про игру, и про чат, только сказать не может. А возможно, ещё и сведения какие-нибудь передаёт им, потому что сидит со мной за одной партой. Так что оставался только Кравцов, которому тоже неохотно кто-то что-то рассказывал.

По-хорошему стоило выкинуть всё это из головы и зубрить алгебру, потому что главным в этом году были экзамены и поступление, а не выяснение отношений с избалованными мажорами.

Так что, проснувшись на следующий день после разговора с Кравцовым, я поняла, что не хочу никуда идти. Просто из постели не могу вылезти, пусть Настя хоть за руки вытягивает, но в школу я не пойду.

– Вика, ты чего? Вставай, быстро! – тут же нарисовалась сестра в проёме двери. – Опаздываем уже.

Я как-то вяло поморщилась, рассматривая идеальный макияж сестры, заглядывающей в гостиную, где я всё ещё валялась под одеялом на диване.

– Ты иди, я сегодня дома останусь.

– Что значит «дома останусь»? – Она деловито сложила руки на груди. Училка.

Но сестра тут же подскочила и присела на край дивана, приложив руку к моему лбу.

– Голова не горячая… – рассуждала она вслух.

– Дело не в голове, – пробурчала я в одеяло.

– Что-то случилось? Это одноклассники? Кто-то достаёт?

Настя – моя сводная сестра, у нас одна мама, но отцы разные, и раньше за ней не водилось такой заботы и трепетного отношения. А может быть, это я считала её всегда расчётливой стервой. Хотя чего она особенно рассчитывала… Подумаешь, квартиру какой-то папик помог купить, и теперь Настя пыталась оправдаться, что не продалась за жильё, выплачивая ежемесячно ипотеку, проявляя заботу обо мне и оформив опеку. Сестра будто старательно доказывала всем, что она хорошая, что не было никаких папиков, роли любовницы и по совместительству помощницы какого-то бизнесмена.

Но Дашка, подруга из старой школы, оказалась права: лучше жить с ней, чем отправиться в приют. А препираясь с Настей по любому поводу, выставляя напоказ свой подростковый максимализм, просто с жиру бешусь. Надо жить с сестрой в ладу. Ну хотя бы не спорить. Поэтому я просто сказала то, что думала:

– Насть, столько всего навалилось. Новая школа, ученики, нет друзей. Можно мне денёк побыть в тёплой норке? М?

Знала, что кошачьи глаза давно не прокатывали с ней, но по привычке состроила просительную моську. Сестра серьёзно посмотрела на меня, вздохнула и махнула рукой:

– Оставайся. Только напиши мне в середине дня, как у тебя дела.

– Ага, – улыбнулась я в ответ. – Не волнуйся.

Через несколько минут дверь за ней закрылась, а я так и не смогла уснуть, размышляла о Маше Соловьёвой, девочке, которая покончила собой, о Репине, Астахове и тех, кто тщательно скрывал причины её смерти. Наверное, близкие друзья парней что-то знали, только вот желания с ними общаться и что-то выспрашивать не было, вряд ли кто-нибудь что-то решится рассказать.

Ещё я думала о маме, которая оставила меня одну так не вовремя: последний год в школе, выпускной и мои проблемы с бывшим. Столько всего, а поговорить, прижаться к тёплому плечу и почувствовать, как тебя целуют в лоб, теперь можно было только во сне, да и то не часто.

А потом думала о том, что, может быть, всё, наоборот, сложилось лучше, чем могло бы. Там, в классе, остался Руслан, которого тяжело было видеть каждый день, а здесь пока никого не было, даже подруга у меня существовала теперь только в социальных сетях. Нет, конечно, Дашка жила всё там же и вполне сносно, просто виделись мы теперь реже. С начала учебного года – всего один раз. Поэтому я решила ей написать. Уж кто-кто, а Рогова, моя подружка из прошлой школы, точно могла бы разрулить всё и дать дельный совет.

Схватив телефон, я написала ей.

А потом надолго зависли три точки.

Прошло долгих пять минут, за которые я решила, что написать, потом передумала писать вообще, а потом всё же уговорила себя спросить совета у подруги. И только я собралась это сделать, как от неё пришло сообщение.

Но писать казалось долго, поэтому я надиктовала голосовое и отправила ей. Долгое молчание подруги заставило вылезти из-под одеяла и прошлёпать в кухню, чтобы сделать кофе. Я нажала кнопку на кофеварке и, притопывая ногой, слушала гудение агрегата.

И потом ещё одно:

Блин, вот типичная Дашка. Из всего моего рассказа она выбрала одно имя и спросила то, что её больше всего интересовало.

Я ожидала услышать от Даши что угодно, но только не пожелания поднять попу и действовать как стерва, крутить-вертеть парнями, которые могли подтолкнуть ту девочку к шагу с крыши. Не зря она про Кравцова спросила, мысли у этих двоих рождались одинаковые.

Честно говоря, про Руслана говорить не хотелось. В такой день, когда ты хочешь отдохнуть, совсем не светит вспоминать, что вас с бывшим развело в разные стороны.

Ей было смешно. А мне – нет.

Вообще, с Дашкой мы дружили со второго класса. Она пришла к нам учиться, когда их семья переехала в соседний дом. И мы сразу привязались друг к другу, ходили вместе в школу и из школы, болтали, смеялись. Я очень радовалась, что нам интересно вместе. До этого мама заставляла общаться с отличницей Алиной, которая мало разговаривала и всё время думала только об уроках. С ней было скучно, так что, когда появилась Даша, я поняла, что такое настоящая дружба. Весёлое тогда было время, никаких тебе парней и сложностей, связанных с ними.

После моего переезда медленно, но верно мы с Дашкой стали отдаляться друг от друга. Наверное, так со всеми друзьями происходит, к тому же я видела, что ей некомфортно со мной разговаривать про смерть мамы и утешать. Всем хочется веселья, а не вот этого унылого болота, в котором оказалась я. Она всё лето пыталась меня вытащить то в парк, то в центр, то в кино, а я хотела побыть дома, снова и снова перебирая мамины вещи и общие фотографии.

А про Сафина она зря напомнила, его мне хотелось забыть побыстрее, да и не думать о парнях совсем, но они сами не давали возможности забывать о себе. Вот и Кравцов нарисовался в чате.

Я не ответила, потому что не знала, что ему сказать. Меня не пугал интерес со стороны парней, но пугало то, что за этим стояло. Жертвой быть я не привыкла, поэтому хотелось узнать скорее о том, что происходит. Именно поэтому я и осталась дома, где никто не мешал думать и тупить в потолок.

Жаль только, что мысли всё время ходили по кругу, и Астахов в них казался неприятным и мерзким. Вспоминались его взгляды там, в зале, и натянутая улыбочка, как у Пеннивайза¹⁴.

Думала я о многом, долго и пришла к выводу, что хочу держаться от всего этого подальше. Быть невидимой, как в том фильме «Как стать принцессой»¹⁵, где до всей этой шумихи с новым статусом Мию никто не замечал.

И я честно пыталась несколько дней подряд не высовываться, меняла направление движения, когда видела на горизонте Репина. Уходила от него, когда он догонял, нагло клал руку на плечо и говорил что-то смешное. Только эти невыносимые репетиции два раза в неделю я не могла отменить, а очередная приближалась слишком быстро.

Я даже теперь не оставалась у сестры в классе, когда ждала её после уроков. Скрывалась в «аквариуме». Там делала уроки или читала, пока она меня не звала, чтобы ехать домой. Для Насти же придумывала отговорки о том, что устаю от людей и их излишней жалости. Срабатывало.

Но если я пыталась избегать их, они почему-то, наоборот, искали встречи со мной, и этого я никак не могла изменить. Школа хоть и была большой, но спрятать от любопытных глаз не могла. Даже в библиотеке, между стеллажами, Астахов меня нашёл. Я сидела на широком подоконнике, подложив под спину рюкзак и свесив ногу, надеясь, что юбка не слишком сильно оголяла бедро.

– Вот ты где, – хрипловато заметил Никита, будто знал, что я специально прячусь.

Голос у него был низкий, но мягкий, пробирающий до мурашек, как у маньяка. То есть мне такой мягкий баритон казался слишком нежным и пугал.

– Где? – повторила я на автомате, всё ещё находясь в книге.

– Привет.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза:

– Привет.

Парень нервно потёр руку о ткань джинсов, скинул капюшон толстовки и чуть улыбнулся, придерживая лямку. Нет, не рюкзака: за спиной висел кофр с гитарой. Ладонь он протягивал мне.

Я взглянула на неё и тут же спросила:

– Чего тебе?

Видеть Астахова в повседневной одежде в сумраке библиотеки, между полок, где свет от окна позволял разглядеть, насколько у него синие глубокие глаза, было непривычно. Он предстал передо мной тёмным рыцарем в удлинённом худи, чёрных джинсах, кедах и с этой своей загадочностью.

– Я… э-э… как насчёт дополнительных репетиций?

Я посмотрела в книгу, будто она могла как-то помочь.

– Слушай, короче, мне не улыбается опозориться на этом концерте. Учителя, родители, ученики, наконец, – его рука с тонкими длинными пальцами жестикулировала, подстраиваясь под темп слов.

– Пять минут позора тебе не повредят.

– Что?

От неожиданности он замолк. Я и сама притихла.

Мне вовсе не хотелось его уязвить или как-то оскорбить, я просто сказала то, что думала. А думала я, что этот парень ужасный сноб, которому нет дела до тех, кто копошится у него под ногами. Именно таким я его видела каждый день – высокомерным и отстранённым.

– Подожди, – нервно усмехнулся он. – Давай сначала. Я тебя чем-то обидел?

В ответ он услышал тишину.

– Я не сам вызвался подыграть тебе, насколько ты помнишь. И никак не хотел мешать твоему талантливому исполнению. Просто обстоятельства сложились так…

– Твой друг это подстроил, – не выдержала я.

– Я тебе не нравлюсь, – скорее уточнил, чем спросил он.

– Да. То есть нет. Не знаю. Пытаюсь быть осторожной, – наконец честно призналась я, хотя не собиралась быть с ним честной.

– Со мной?

Он так искренне улыбнулся, что я дёрнулась, и книга упала с колен. И конечно, сначала каждый решил проигнорировать то, что она упала. Не хотелось вместе кинуться её поднимать, чтобы не выглядеть максимально глупо, как в Дашкиных романтических комедиях. Но получилось так, что мы всё же оба потянулись за книгой. Никита оказался первым и подал её мне.

– «Цветы для Элджернона», – прочитал он название. – Интересная?

– Хорошая, – ответила я, забирая книгу.

– М-м… Так что насчёт порепетировать дополнительно? Можно пойти в «аквариум», там никого нет.

– Зачем тебе это? – спросила я, опустила обе ноги на пол и поправила юбку.

– В смысле? Сказал же, хочу хорошо выступить.

– И всё?

– А что ещё? – неуверенно спросил он.

– Не знаю… – отмахнулась я. – Я здесь ничего не знаю. Всё новое и непонятное.

– Меня не надо бояться, – хмуро ответил он, пиная носком кеда угол стеллажа. – Я не съем.

– Подавишься? – улыбнулась я.

Он хотел что-то сказать, чтобы ответить на мой подкол, но промолчал.

– Пошли, – сказала я. – Так и быть, а то жалко твою репутацию. Что скажут родители и ученики?

– Вы так любезны, – подыграл он мне, склоняясь так легко и непринуждённо, что вписался в придуманный мной образ печального рыцаря.

Астахов оказался совсем не таким, как я его себе нарисовала. Нет, он не юморил всё время и не пытался создать непринуждённую атмосферу, потому что мы не знали друг друга и просто притирались, но я чувствовала себя спокойно с ним, чувствовала, что мне не надо кого-то играть и всё время улыбаться.

Даже когда он решил спросить о маме, я просто сказала, что это не его дело. В ответ Никита молча согласился и больше не задавал подобных вопросов, хотя иногда смотрел так, что хотелось всё ему рассказать.

Мы стали репетировать практически каждый день, что категорически не нравилось Кравцову, который считал, что я запутываюсь в сетях игры, о которой мы так пока ничего и не узнали. Но я знала, что репетиции были нам нужны, поэтому старалась быть осторожной.

Андрей иногда приходил на репетиции и следил за Астаховым, как Шерлок¹⁶, выискивая улики и ошибки, что привело к неудобному разговору и вопросу, на который я не хотела отвечать:

– Он твой парень?

В этот раз мы решили репетировать в актовом зале, который для нас открыла завуч. Всё шло нормально, как обычно, пока он не задал этот вопрос. Я не сразу сообразила, о ком спрашивал Никита, пока складывала вещи на сцене и готовилась.

– Кто?

– Слушай, давай без этого, – нахмурившись, сказал он.

– Ты про Кравцова? – уточнила я.

– А есть ещё кто-то?

Если голос у Астахова и был мягким, то вопросы он задавал совершенно противоположным, не терпящим возражений тоном.

– Знаешь, это вообще-то тоже не твоё дело. Но чтобы ты больше не задавал мне таких вопросов, отвечу один раз: нет и нет.

– А…

– Нет, больше никаких глупых вопросов. Сам говорил, что это только ради того, чтобы хорошо выступить, а не наводить мосты, – отрезала я, показывая пальцами воображаемые кавычки. – Так что давай настраивай свою балалайку, и будем петь.

Он всего лишь уныло усмехнулся и стал наигрывать мелодию на гитаре.

– Слушай, а по теме вопрос можно? – уточнил Астахов, подкручивая струны.

– Что? – снисходительно поинтересовалась я.

– Ты песню Zaz¹⁷ выбрала, думаешь, никто не знает французского? Или загуглить не сможет?

– Мне пофиг, – усмехнулась я, отвечая на его проницательный взгляд. – Это моя личная позиция, если хочешь знать.

– М-м-м…

Не знаю, что думал Астахов о моей враждебности, но полностью отпустить контроль я не могла, да и Андрей постоянно напоминал, что они наши враги, поэтому мы должны быть начеку. Так что я старалась относиться к репетициям только как к репетициям, но всё же иногда серьёзный профиль Никиты, его сосредоточенный вид, когда он играл на гитаре, и голос не давали покоя, причём даже во сне. Я его боялась, это факт.

А потом всё запуталось ещё сильнее.

Он начал мне подпевать в припеве, и Варваре Андреевне это понравилось, завуч так воодушевилась, что решила одну из песен поставить последним номером, чтобы точно у всего педагогического коллектива вышибить слезу. Это злило меня целый день. Но эмоции тогда были всего лишь цветочками: ягодки выросли, когда завуч объявила, что после потрясающего выступления в школе наш номер было решено отправить на районный концерт. И мне пришлось провести в обществе Астахова ещё пару дней, хорошо хоть в присутствии завуча.

Но, к счастью, и это мероприятие закончилось удачно. Мы, выдохнув, вышли из Дома культуры, где провели в общей сложности часа четыре, пока ждали своей очереди, а потом выступали.

– За мной приедет водитель, – сообщил Никита, когда мы остановились под крышей у входа.

На улице лил дождь, начало октября выдалось пасмурным и серым, солнце забывало выглядывать из-за туч, а те безжалостно поливали нас водой каждый день. Так что бежать по лужам до остановки в новых ботинках совсем не хотелось.

– Если не хочешь ехать со мной, могу дать зонт, но он тоже в машине, а водителя пока нет. Он написал, что стоит в пробке и задержится. Сама знаешь, в такую погоду…

Никита что-то ещё говорил, но я просто отрезала:

– Хорошо.

В тот раз не только дождь заставил меня так ответить. В этом был повинен и отличный тёмный костюм, который сидел на Астахове элегантно, делая фигуру более мужественной. А может, мне просто хотелось продлить это мгновение, когда я чувствовала себя окрылённой из-за бабочек в животе. Хотелось в тишине смотреть на то, как ветер развевает его волосы, а глаза становятся темнее. И всё же после ответа я отвернулась. А он смотрел на меня.

– Ты сегодня отлично пела, – смущённо проговорил он, когда я встретилась с его взглядом. У него на щеках, чуть ниже скул, показались красные пятна.

– Спасибо, – тихо ответила я.

– И платье у тебя красивое, – он махнул рукой и облизал губы.

– Спасибо, – я отвернулась, чтобы ещё раз убедиться в том, что дождь льёт стеной, а ветер сдувает капли и бросает их в лицо.

– И причёска тоже…

– Никита…

Я не знала, что хотела сказать, да и не успела, потому что в этот момент он взял прядь моих волос, выбившуюся из причёски, заправил за ухо, а ладонь оставил на щеке. Она горела под его рукой, но я смотрела во все глаза на Астахова, во взгляде которого плескалось что-то вроде смеси нежности, страха и отчаянья. Я видела, как он наклоняется ближе ко мне, знала, что сейчас он меня поцелует и… испугалась.

Сделала шаг назад, уклоняясь от ладони, ещё один, ещё, развернулась и побежала прочь, не замечая хлеставшего по лицу дождя. И только на остановке я прикоснулась к щеке, которая всё ещё пылала.

Мокрая и встревоженная, я вернулась домой, упала на диван и расплакалась.

Глава 5

Май 2018 г. Никита

Машина остановилась на подъездной дорожке возле самых дверей дома, проект которого воплощали в реальность ещё мать с отцом. И хорошо, что нет в нём никаких эркеров и колонн, как у многих моих друзей. Куда лучше стиль лофт: много света, окон, необычная форма, высокие потолки и минимум перегородок. Дом одновременно напоминает куб и в то же время не напоминает ни одну из геометрических фигур. Я его люблю – может быть, потому, что к нему приложила руку моя мама, которой уже нет.

И сколько бы мачеха ни пыталась здесь что-то изменить, он всё равно остаётся тем самым нашим домом, где мы когда-то были счастливы втроём.

Не то чтобы сейчас мы несчастливы. Счастливы, но не так, как несколько лет назад. Тогда было совсем другое время, кажется, даже совсем другая жизнь. Отец много разговаривал со мной, смеялся и не прятался на работе или в кабинете, а мачеха не стыдила за поведение и неуважение к отцу. Единственным лучиком до появления Вики была малая, дочь отца и мачехи.

Пытаясь сбежать от проблемы, я мог бы и дальше предаваться размышлениям и воспоминаниям, но пришлось прерваться и прочитать сообщение.

Сначала я не понял, о ком он спрашивает и что за вопрос вообще. «Она» могла быть кем угодно, хотя почему-то, когда ответ появился в голове, остальные варианты отпали.

Я вышел из машины и почувствовал, как кто-то накидывает на плечи что-то тёплое: водитель предложил пиджак, но я отказался:

– Не надо, здесь пять метров. Не холодно.

– Хорошо, Никита, я жду в кухне, – предупредил начальник охраны.

– Да, – автоматом ответил я, заходя в дом и поднимаясь на второй этаж к себе.

Вопрос Матвея не давал покоя, поэтому я нажал на вызов, повинуясь ритму длинных гудков, которые убили сегодняшнее утро.

– Слушаю, – проскрипело немного погодя в трубке.

– Что за вопрос? – без предисловий начал я.

– Э… так она у тебя?

– Кто? Вика?

– Нет, блин, канцлер Германии.

Он был в своём репертуаре.

– Зачем она тебе?

У меня не было привычки отвечать вопросом на вопрос, но странность вопроса Репина заставила быть подозрительным. Возможно, Матвей что-то знал о том, почему она ушла, но не говорил? Или это он всё спланировал, уговорил её? Но ведь… Нет, она не могла. Только не она.

– Чёрт, чувак, просто скажи, что у вас всё ок и она у тебя. Или…

– Или что?

Мы оба замолчали.

– Ладно, – наконец заговорил он. – Милка сказала, что всё получилось.

– Что получилось? И почему Милка тебе сказала?

– Ладно, Никитос, ты выиграл, и все дела. Только скажи, Вика у тебя сейчас?

Я послал его подальше в грубой форме и нажал на отбой. Откинув телефон на кровать, сел в изножье и сжал руками виски.

Вот мерзавец, у него и тогда все мысли были только об игре. Все мысли о том, каким останется его статус, и ни одной о том, как будет чувствовать себя девочка после того, как вся школа узнает её самую сокровенную тайну. Если бы он был рядом, я бы его удавил. И зря я этого не сделал тогда.

«Выиграл? Может, она думала, что это всё ради игры?» – подумал я.

Я стёр со лба липкий пот, вдруг появившийся там от такого предположения. А ведь именно оно, скорее всего, являлось верным. Так она подумала, когда писала: «Ты получил то, что хотел…»

Что я хотел сейчас сделать, так это с радостью что-нибудь разбить, сломать, одним словом, выплеснуть всё, что накопилось с утра, на кого-то или на что-то, что плохо стояло, лежало… Но я всего лишь схватил телефон и, набрав номер, опять прислушивался к ненавистным гудкам.

– Фа? – глухо спросил голос, кажется, его владелец что-то жевал.

– Где она?

– Почему ты решил, что я могу знать? – теперь он говорил куда более внятно.

– Потому что я не дебил. Устраивает ответ? Где она? – повторил я.

В трубке что-то зашуршало, потом послышались шаги, и наконец я услышал ответ.

– Что у вас случилось? – Кравцов почему-то всегда попадал в точку.

Я знал, что они не встречались и не пахло там никакой романтикой, но что-то всё же их объединяло, и она доверяла ему больше, чем мне. Хотел бы я быть сейчас на его месте, просто чтобы знать, что происходит.

– Это так важно, мать твою? Я просто спросил, где она. Ты ответишь?

– А…

– Репин прислал сообщение, он не знает, где Вика. Я, если честно, сильно удивлён тому, что он её разыскивает.

– Она должна была уехать к нему утром, – вдруг выдал Андрей.

– Что?

Я вскочил с кровати и метнулся к двери, но потом развернулся и подошёл к столу, схватил первое, что попалось под руку, продолжая разговор.

– Она хотела отомстить вам обоим, – услышал я тяжёлый вздох. – За Машу и всех девочек.

Это прозвучало так, словно он просто взял и сжал моё сердце, как эспандер, только вот разжиматься он не собирался.

С фотографии на полке на меня смотрела мать, и взгляд был укоризненным и обвиняющим, хотя она и улыбалась. Мама всегда говорила: «Помогай слабым, но сам будь сильным». Говорила: «Верь в лучшее, не помни зла». Вот только вера эта всегда колебалась.

– Что значит… – всё же выдавил из себя я.

Вдруг понимая, что наговорил этой ночью много всего такого, что долго просто держал в себе, считая, что это только моя боль и проблемы. Наговорил кучу нежностей, который теперь казались пошлостью и дерьмом собачьим.

– Ник, я говорил ей, что это не решит ничего. Эта ваша игра…

– Я не играл, – лишь бросил я.

– И она разозлилась… и хотела проучить… и должна была уехать к Репину от тебя… и с ним… ну, в общем, тоже. Сказала, чтобы вы оба поняли, как это больно.

«Больно? – подумал я. – Да, сдохнуть хочется…»

– Понятно. Где она сейчас?

С трудом владея голосом, я откашлялся и постарался говорить ровнее.

– Не знаю, что у вас произошло, но она позвонила утром и сказала, что не может. Что, как и обещала сестре, едет к тётке.

– Я могу с ней как-то связаться?

Всё, чего я хотел, – просто поговорить, посмотреть на неё, понять, что всё не так плохо, как я нарисовал себе в голове. Я и раньше боялся поверить в то, что всё это реально, а теперь… Теперь просто хотелось хотя бы услышать её голос.