Read the book: «Акулий король. Серия 4. Во всем блеске»

Глава шестая
Во всем блеске

За завтраком на следующий день людей собралось больше, чем Шарлиз ожидала, но, поскольку Фрэнни уже увезли в школу, за столом было много тише. На кухне хлопотала Алессия. В гостиной, о чем-то неторопливо беседуя, сидели Донни, Анжело и Витале. Когда Алессия вручила Шарлиз корзинку с булочками и две чашки кофе, чтоб она отнесла это мужчинам, то шепнула:

– Ему очень понравился подарок. Он впервые надел джемпер. Честное слово, такого я еще не припомню. Восторг!

Шарлиз взволнованно сглотнула, чувствуя себя почти как во время экзамена, и, неторопливо постукивая низкими каблучками туфель, прошла к столу в полутемную гостиную с открытыми окнами. Хотя с улицы веяло прохладой, мужчины этого словно не замечали. Шарлиз поежилась. Анжело увидел ее первым и улыбнулся:

– Что же, позавтракаем в приятной женской компании?

Тогда Шарлиз бросила на Донни быстрый взгляд, и по спине ее пробежали приятные мурашки: он сидел во главе стола в подаренном карамельном джемпере, прекрасно оттенявшем его загар и цвет волос. Рукава он легонько подкатал, так, что на запястье были прекрасно видны часы «Улисс Нардин» с перламутровым черным циферблатом на кожаном ремешке. Выглядел он очень ладно и по-домашнему, и не то чтобы моложе, но расслабленнее – вот правильное слово.

– Ну-ка, освободи местечко, – велел Донни сыну, и тот, посмеиваясь, отсел в сторонку. – Доброе утро, Шарлиз. Как спалось?

– Хорошо, – мирно ответила она и обнесла мужчин кофе, поставив одну чашку Донни, а другую – Витале.

– А должно быть очень хорошо, – заметил Донни и сразу отпил кофе, после этого словно потеряв интерес к девушке. – Ну, чего там дальше? Пока не начали завтракать, скажи уж все и сразу. Фрэнки говорил вчера с Сарто?

– Конечно, говорил.

– И что же? – Донни взял из корзинки свежую булочку и, разломив ее, отщипнул мякоть из серединки. – Он понимает, что работать с ребятами из Пилсена нежелательно, если они уже в деле с нами?

– Он все отрицает, босс, – поморщился Витале. – Говорит, мол, не было такого. Мало ли что те твердят. У ирландцев языки высоко подвешены, вот и мелют всякую чушь.

– Скварчалупи – хитрый черт, – погрозил пальцем Донни и отщипнул еще булочки. – Он мать родную на запчасти разберет и продаст, потому что так выйдет на пару баксов дороже, чем целиком.

Анжело рассмеялся. Донни мизинцем смахнул ближе к своей тарелке крошки со стола и продолжил:

– Мне не нравится, что об этом ползут слухи. Слухи никогда не берутся из ниоткуда, для них всегда нужен определенный повод. Если уже все говорят, что Сарто работает с пилсеновскими, значит, так оно и есть. Витале, если я услышу хотя бы еще что-то об этом, займись ими сам. Разузнай все.

– Понял.

Тут Алессия вошла в гостиную и поставила перед каждым тарелку с яичницей, вялеными помидорами и длинными ломтями поджаристого бекона. Мужчины приступили к еде, продолжая разговаривать об ирландцах и своих рабочих делах. Шарлиз, сделав глоток кофе, к ним прислушивалась, но мало что понимала. Вдруг Анжело спросил:

– А тебе есть с кем пойти на оперу нынче, мм, отец?

Вопрос был глупым, ответ – очевидным. Наверняка он просто перевел тему, чтобы немного взбодрить заскучавшую Шарлиз. Донни сказал:

– К счастью, есть: Шарлиз любезно согласилась составить мне компанию.

Аллессия хмыкнула. Она хорошо знала, что дон не любил классическую музыку, особенно избегал оперы, но никогда в жизни в этом бы ни при ком не сознался. Однажды она стала свидетельницей его скучающего лица в театре, и после того, как на втором акте он сбежал в буфет и остался там, ей все было ясно. Дон, конечно, делал из себя человека важного, но больше предпочитал легкие, веселые сицилийские песенки или любовные итальянские баллады и частенько напевал себе под нос канцоне¹ «Чури, Чури» и кружил в шуточном танце Фрэнни. С мужчинами, выпив, они пели «Vitti na crozza»², песню – беседу с черепом о смысле жизни и смерти, и, наконец, «Прекрасную Сицилию». Из классиков он уважал Верди и Страделлу. Любил ходить на балет и уважал русскую школу. Но опера…

– Надеюсь, папа там не помрет со скуки, – сказала Алессия, и Донни только возмутился:

– Это будет «Орфей и Эвридика» Стравинского, так что все в порядке.

– Если он захрапит, рекомендую легонько толкнуть его локтем, – тихо сказала Алессия, но притом так, что все это услышали и рассмеялись.

Сам дон тоже рассмеялся, погрозив ей пальцем.

– Шутница этакая! Ладно, вы это мне бросьте. Кхм-кхм. Что же, спасибо за завтрак. – И он встал. – Я буду у себя в кабинете.

Как только это случилось, завтрак был окончен. Алессия снесла посуду на кухню, Анжело ей помог. После он поцеловал жену в щеку и вышел на террасу покурить. Витале был с ним. Когда дон остался с Шарлиз наедине в гостиной, то подошел к ней и мягко положил руку на плечо, погладив его.

– Ты плохо ела, – сказал он, и Шарлиз удивилась тому, что при внешней занятости разговором он, оказывается, за ней наблюдал.

– Волнуюсь перед сегодняшним вечером, – поделилась она.

Это его повеселило.

– Ты всегда говоришь честно то, что думаешь?

– Почти, – улыбнулась Шарлиз. – Иногда немного кокетничаю и что-нибудь утаиваю. Но, думаю, это простительно.

– Более чем, – улыбнулся Донни в ответ. – Тебе не нужно будет поехать к парикмахеру или что-то в этом роде?

– Думаю, что справлюсь с этим сама.

Это обрадовало дона. Он не любил глупых трат и ненужных фарса и пыли в глаза, а также лишних людей вокруг своей семьи.

– Вот и славно, – сказал он и, тепло сжав Шарлиз в коротких объятиях, коснулся поцелуем самого уголка ее губ. – Сегодня я буду дома весь день. Такое у нас впервые с тобой, правда?

Она кивнула, он продолжил:

– В моих привычках помногу работать у себя в кабинете. Он на первом этаже, вон там, за гостиной, в глубине. Видишь нишу? Маленькая дверь со шторой сбоку.

Шарлиз увидела и дверь темного дуба, и бархатную золотисто-зеленую штору, подхваченную шнуром с кистью.

– Когда я буду там, постарайся меня не беспокоить. Все в твоем доме к твоим услугам, но меня считай что нет, если я у себя.

– Хорошо, – сказала Шарлиз, и ее коснулась слабая тревога.

С одной стороны, что непонятного? Он бизнесмен, в его личном пространстве может быть много документов, ценных бумаг, возможно, даже сейф. С другой же, что такого в том, если когда-нибудь она даже зашла бы в этот кабинет? Однако Шарлиз сочла нужным согласиться с правилами хозяина дома. Донни расслабленно усмехнулся:

– Ты такая послушная, просто умница! Не переживай, у меня там нет людей, посаженных на кол. Я никого не растягиваю на дыбе и не стегаю плетьми. Просто я слишком забываюсь во время работы, и к тому же ко мне частенько заходят посетители. Это мое рабочее место: я предпочитаю, чтобы меня там не беспокоили, понимаешь?

– Да, – снова сказала Шарлиз. – С этим не будет никаких проблем, я чем-нибудь займу себя до вечера.

Донни растрогался и еще раз обнял ее, а потом ушел, открыв дверь в кабинет просто так, без ключа. Так значит, он его не запирает, подумала Шарлиз, и подумала также, что он, наверное, очень доверяет своим людям. Тогда еще Шарлиз даже не подозревала, что в своем доме Донни Мальяно не запирал даже входную дверь, потому что случайные люди там не появлялись, а репутация его была столь страшна, что никто просто не додумался бы нарушить его приказы.

* * *

Шарлиз готовилась тщательно: почти весь день. Она никогда прежде не была в театре, тем более на опере, но даже не это так ее беспокоило. Шарлиз тревожило, что Донни Мальяно, вроде бы обхаживая ее, оставался на расстоянии вытянутой руки, не подпускал к себе, не давал сойтись ближе; она, признаться, совсем не такого ждала, когда думала, что поедет к нему в Чикаго. Если не за близостью к себе и с собой он ее буквально выкрал, тогда зачем?

В его действиях она видела умысел, только не знала какой. Задаваясь этим вопросом, она полежала в большой ванне, отмокая в горе белой пены. Она думала над тем, каким выдастся вечер. Никогда еще, отдавала себе отчет Шарлиз, она не проводила время в компании таких богачей и воротил: в компании сильных мира сего. Хотя отец ее был тоже человеком состоятельным, и к достатку Шарлиз привыкла с детства, но что было сравнивать его и Донни? Первый был зажиточным и не скупым; Донни был человеком, главным над тем, кто владеет ключом от комнаты, полной золотых слитков. Шарлиз прекрасно это понимала.

После ванны, уже озябнув в остывшей воде, она погрелась под душем и смыла пену, а затем помыла голову. Промокнув волосы полотенцем, Шарлиз высушила их шумным дорогим феном, старательно вытягивая на расческе локоны, чтобы они блестели, выпрямленные под идеальным углом. Некоторые пряди очаровательно пушились, но это ее совсем не портило, только придавало виду живость и безмятежность. Шарлиз взглянула на маленькие часики близ кровати. Было только час дня, время тянулось очень медленно. Одевшись в свитер и юбку, Шарлиз спустилась вниз, чтобы немного отдохнуть на свежем воздухе. Алессия, по своей привычке, уже хлопотала на кухне. Шарлиз весело поднялась туда через веранду, предложив свою помощь, но Алессия, подмигнув ей, сказала, что справится сама – а если та хочет, может опустошить какой-нибудь из запасов в большом холодильнике на две двери. Сказав это, Алессия поставила на поднос кое-какие закуски – хлеб, сыр, ветчину – и кофе, несколько чашек, и ловко понесла все это через гостиную. Шарлиз украдкой проследила за ней, и по телу пробежала приятная дрожь, когда она поняла, что Алессия отправилась кормить мужчин, которые безвылазно засели в кабинете у Донни. Намотав локон на палец, Шарлиз замерла у двери, обдуваемая холодком от стеклянных полок, и раздумывала, что бы взять, когда на нее сверху упала тень, и кто-то обнял ладонью ее талию.

«Это он», – вдруг подумала Шарлиз. Ее объяли невыразимые покой и довольство. Мельком обернувшись, блеснув улыбкой, она ожидала увидеть его загорелое лицо, лучистые морщинки у глаз, складки в уголках мясистых губ, возможно, сытую тень от подбородка… она ожидала и хотела ответить лаской на ласку, но заметила более холодного тона оливковую кожу, черную щетину на щеках, озорные глаза, молодую белозубую улыбку. Резцы, абсолютно отцовские по длине и остроте, мелькнули в ней, как ножи. На том – и на некоторой физической мощи, из-за которой Шарлиз их так легко спутала – сходство с Донни заканчивалось. Шарлиз вздрогнула и так шустро отскочила вбок, вывернувшись из-под руки, что Коди Мальяно рассмеялся.

– Гляди-ка, – сказал он, щурясь, – что, я тебе не по нраву, кошечка? А мне сперва показалось, это совсем не так.

Густо покраснев, Шарлиз пробормотала «извини» и отошла в сторону, к столу, так, чтобы лицом быть все время к Коди. Он взял с полки пакет апельсинового сока и, посмеиваясь, попенял ей:

– А ведь ты подалась мне навстречу, милая, и клянусь, я прежде не разделял отцовских пристрастий к девушкам с формами, но сейчас понимаю, отчего он положил на тебя глаз. Привет?

У Шарлиз совсем отнялся язык. Она не знала, что ему на это сказать, как ответить. Он был сыном Донни; дерзить ему она не могла. Но он был и тем, кто так нагло к ней пристал. Приподняв подбородок, она холодно спросила:

– Ты взял все, что хотел? – намекнув, чтоб он отошел от холодильника.

Коди усмехнулся. Он был нынче в темно-синих костюмных брюках; пиджака на нем не наблюдалось – только рубашка, расстегнутая на три пуговицы, так, что в вырез выглядывала грудь, покрытая колечками черной густой поросли. Он сделал к Шарлиз один шаг, потом другой. Он двигался вальяжно, медленно, он наступал на девушку, упиваясь ее растерянным видом. Шарлиз подозревала, что дело было не в ее исключительности: он так обращался с каждой женщиной в своей жизни, и подозрения ее были верны.

– Совершенно не все, – сказал Коди, подойдя к ней почти вплотную.

Он снял крышку с пакета с соком, припав к горлышку губами: гулко и скоро заработал его кадык. Пока он пил, Шарлиз быстро отошла прочь, решив уйти из кухни без обеда. Нужен ей такой обед! В дверях она столкнулась с Алессией и обрадованно выдохнула.

– Привет, Коди, – сказала та, покосившись на мужчину. – Папа, кстати, тебя уже давно ждет.

– Ничего. Ожидание – вещь очень и очень полезная, – сказал он, напившись и утерев запястьем рот. Жест был широким и жадным, и отчего-то Шарлиз стало не по себе. – А кто там с ним?

– Все, кто обычно, – равнодушно сказала Алессия. – Сходи и погляди сам.

– Так и сделаю, – сказал он и подмигнул Шарлиз, пройдя мимо. Если б она не посторонилась, задел бы ее плечом.

Алессия проводила его высокую, крепкую фигуру взглядом, очень и очень долгим и пристальным, а затем, вскинув изящно выщипанные брови-ниточки, сказала Шарлиз:

– Ох и наплачется с ним папа.

– Он со всеми такой?

– Какой?

Шарлиз смутилась, пожала плечами:

– Не знаю, как сказать, чтобы не ранить ничьи чувства.

– Повеса, – улыбнулась Алессия. – Считает себя неотразимым, обычная мужская ошибка: думаю, дело в этом. Мне повезло: Анжело быстро указал ему, как со мной вести себя можно, а как нельзя. Но и я приехала в дом уже его женой. Так что Коди на мне только поупражнялся. Если он тебя достает, скажи мне – я поговорю с Анжело, и дело в шляпе!

– Хотите все сделать шито-крыто от него?

Шарлиз сделала ударение на этом слове: Алессия поняла, кого она имеет в виду, и легко ответила:

– А зачем тревожить папу? Он человек очень занятой, переживаний ему в жизни и так хватает, да и зачем накалять обстановку между ним и сыном – тем более из-за женщины. И тем более из-за той, которая одному нужна просто так, отметкой в бесконечном списке трофеев, а другому…

Шарлиз раскраснелась и была очень рада, что Алессия не стала заканчивать. Какое-то невыразимое тепло появилось в ее груди, когда Алессия намекнула, что она нравится Донни – очень нравится, не просто как галочка в том самом списке. Две женщины, поняв друг друга, договорились пообедать вместе и сели за стол прямо на кухне с небольшой трапезой, свежим хлебом, вялеными томатами и скромным десертом, и обед тот Шарлиз невероятно понравился.

* * *

Коди заявился к отцу в кабинет, стукнув по двери костяшками пальцев: не дожидаясь, когда тот разрешит войти, он сам себе дал такое дозволение и ступил за порог. Донни даже ухом не повел, сидя в кожаном кресле за рабочим столом. К характеру сына он уже привык и многое не то чтобы спускал ему с рук, но относился великодушно. Посмотрев на него сытым взглядом крупного хищника, перед которым мельтешит беспокойное, докучливое дитя, он преспокойно продолжил говорить с Витале, который сидел нога на ногу на диване напротив, в самом углу, держа на колене записную кожаную книжку в коричневой обложке.

– И если у Поли нет никаких особенных дел, – Донни потер подбородок, а потом продолжил это жестом руки, вальяжным и подкрепляющим весомость собственных слов, – пусть тогда обратится к друзьям из Нью-Йорка и поспрашивает, как там дела. Хочу, чтобы все было ровно, если сегодняшний вечер не задастся.

– А он может? – усмехнулся Фрэнк Кьяццо, почесав бок под пиджаком, и достал из внутреннего кармана платок, чтобы утереть потную шею.

Фрэнк знал, что ему было бы очень полезно сбросить пару десятков фунтов, вот только сделать это представлялось ему сложнее, чем даже изничтожить всех треклятых ирландцев из Айеловской банды.

– Всякое случается, – уклончиво сказал Донни, скривив губы. – Они ребята молодые и недальновидные. Их не за этим сюда послали. Я не думаю, что они по своей воле уехали из Нью-Йорка.

– Я надеюсь, это с Леоне не связано.

Донни пожал плечами: он не знал, как на это ответить и нужно ли вообще отвечать.

– Разберемся, – ответил он Фрэнку. – Затем Поли и посылаю обо всем разведать. А пока Айела-старший не оставляет попыток меня достать. Пилсена ему мало, он хочет работать ближе к центру.

– Думает, что доймет тебя и согласишься? – приподнял бровь Фрэнк и расхохотался басом.

Донни улыбнулся, покачав головой.

– Да просто нахрапом хочет взять, понимаешь. Проверяет, какие мы на прочность. Поглядывает, где у нас слабые места, где мы можем прогнуться, где пойдем на уступки. Думают: ага, согласятся ли итальяшки, если купим здание где-нибудь в центре? А согласятся ли уступить нам восточный тотализатор? Шажок за шажком потихоньку покусывают, знаешь ли. Не больно вроде бы пока что, но они как голодные тощие собаки. С виду безобидные, но когда поймут, где жилка потоньше, хватят уже так, что начнешь хромать.

Коди стало смешно, но смешок свой он прикрыл кашлем, наливая себе виски из хрустального штофа с острой кристаллообразной затычкой. В стакан он бы подбавил льда из ведерка, вот только лед, заботливо принесенный Алессией, уже почти растаял. Не желая разбавлять терпкий «Гленфарклас» почти что водой, он плеснул его просто так в широкий стакан и дал напитку вздохнуть.

Донни спокойно посмотрел на сына, когда тот прервал его нарочито громким кашляньем, которое поняли и Фрэнки, и Анжело, и Витале – каждый своеобразно, и каждый, в общем-то, верно. Витале опустил глаза в записи, сосредоточенно поправляя очки на переносице и вчитываясь в то, что нацарапал вслед за доном. Он-то, листая страницы, прекрасно знал, что Коди таким образом показал свое пренебрежение к фигуре отца, который был для всех собравшихся здесь людей, конечно, не бог, но фигура после него первостепенная. Это был не просто их босс, отец, товарищ, член семьи – это был их дон, тот, кого они слушались беспрекословно, кому подчинялись и за кем следовали, тот, кто способен был дать им в равной степени столько всего и так великодушно и кто мог жестоко, по мановению руки, отобрать больше, чем имел за душой, и даже саму душу тоже. Пожалуй, только императоры и боссы мафий, особенно старой закалки и особенно сицилийские, те что хранили древние принципы омерты, как нерушимый свод законов и правил, были личностями столь одиозными в глазах своих подчиненных, что предательство считали немыслимым. И хотя никому из тех, кто сидел в кабинете Донни Мальяно, в голову не пришлось бы попрать его авторитет и даже на долю секунды усомниться в нем, они всё же понимали, что именно на это и покушался Коди.

Покушался – и покусится еще, не будь он чадом своего отца.

– Можешь выйти и прокашляться, сынок, – спокойно сказал Донни и глубоко вздохнул, нарочито откинувшись на спинку кресла. – Так, Витале. Я уже говорил, что охрану сегодня брать нельзя, потому что вряд ли и они будут при охране, но все же какой-то наш человек быть там должен.

– Я подумал о Джонни Роско, – сказал Витале, подняв на него холодный, бесстрастный взгляд, блеском граничащий с хромированной сталью. – Рассудительный, хорошо себя показал недавно, и у Скварчалупи тоже не опростоволосился. Фрэнк его порекомендовал. Да, Фрэнк?

Тот что-то промычал.

Анжело подавил улыбку, наблюдая за братом и сидя на другом конце дивана неподалеку от Витале. Исподтишка взглянув на Коди, он заметил у него на лице выражение мелькнувшей ярости и подумал, как ловко отец умерил в нем этот дерзкий пыл и не уронил себя в глазах остальных. Черт подери, дерзить ему было форменным репутационным самоубийством! То, как у него подвешен язык, и то, каким образом он мыслил, не оставляло никому из его возможных конкурентов шанса. Анжело понимал, что сам он в будущем никогда не станет доном вместо отца: не из того теста он был сделан. Он исполнителен и по-собачьи предан отцу и семье, он делал все, что прикажут, и так хорошо, как мог, однако он мягок, порой даже слишком, и старался все же не преступать черту закона так часто и безрассудно, как преступал ее Коди. Порой отцу даже приходилось напоминать Коди о том, что тот жил в обществе, ограниченном этими самыми законами, – и Коди это не слишком нравилось. В Анжело же, чтобы стать доном, не хватало пороха, однако, если в нем этого недоставало, в другом месте было с избытком. Коди был оружейной комнатой, к которой стоит поднести зажженный фитиль – и все рванет на воздух. Его подводили импульсивность и резкость. Он был жесток, яростен, и часто ярость эта затмевала разум. Хотя он оказался совершенно блестящим капореджиме, и Поли Лучетти его очень хвалил и уважал, но никто не хотел бы себе такого дона, как Кодиак: знали, что он утопит их в крови. Крови эти люди не желали, проливая ее только в крайней необходимости. Основной целью их в последние годы и всегда было обогащение, власть и возможность пользоваться исключительными благами и нюансами в обществе и законах, которые позволяли бы им жить еще лучше и покойнее прежнего.