Read the book: «Дорогие коллеги. Как любимая работа портит нам жизнь»

Мелиссе и Питеру

Work Won’t Love You Back

Sarah Jaffe

How Devotion to Our Jobs Keeps Us Exploited, Exhausted, and Alone

Bold Type Books, 2021

© Sarah Jaffe, 2021. First published 2021 by Bold Type Books, an imprint of Hachette Book Group

© Константин Митрошенков, перевод, 2023

© ООО «Индивидуум Принт», 2023

Введение
Поздравляем с началом рабочей недели

Я люблю свою работу.

Строго говоря, постоянной работы у меня нет. Я безработная уже несколько лет с того момента, как ушла из журнала, нанявшего меня штатным автором сроком на год. С тех пор я с переменным успехом зарабатываю себе на жизнь как журналист-фрилансер. Путешествую, делаю репортажи, иногда выступаю на публике, но в основном пишу. Я встречаю удивительных людей и рассказываю их истории миру, и это занятие позволяет мне обеспечивать себя – по крайней мере на сегодняшний момент.

А еще я зарабатываю на 15 тысяч долларов в год меньше, чем в среднем женщины моего возраста и уровня образования¹.

Моя жизнь – наглядный пример того, как устроен рынок труда в современной экономике. Я гибкая и могу работать за ноутбуком, перемещаясь из кофейни в кофейню по всей стране, а иногда и по всему миру. У меня нет работодателя, который платил бы за мою медицинскую страховку, и я напрочь забыла о пенсионном обеспечении. Отпуск? Что это? У меня нет ничего из того, что раньше было символами стабильной жизни взрослого человека, – ни семьи, ни собственности, только собака. (С другой стороны, нет у меня и начальства.)

Но эта книга не обо мне. Она о миллионах людей по всему свету, которые существуют в таких же или похожих условиях, даже если им удается найти старую добрую работу на полную ставку. Многие составляющие того, что раньше называлось «гарантией занятости», сейчас исчезли, растворились в воздухе. Как напоминают нам авторы многочисленных статей и книг на эту тему, мы страдаем от усталости, выгорания, переработок и невозможности найти баланс между работой и личной жизнью (а то и просто найти время на личную жизнь).

В то же время мы слышим о том, что работа должна приносить удовлетворение, удовольствие, даже радость. Предполагается, что мы работаем потому, что любим свою работу: и в такой ситуации вроде бы вообще нельзя жаловаться на то, что ваш труд обогащает других людей, пока вы еле сводите концы с концами и не можете найти время посидеть с друзьями.

Как это часто происходит в эпоху позднего капитализма, фраза «выбери себе работу по душе – и ты никогда не будешь работать», которая первоначально фигурировала в мотивирующих постах в соцсетях, теперь превратилась в своего рода народную мудрость. Принято считать, что она справедлива по отношению к людям всех времен и народов, в том числе и к нашим пещерным предкам, которые, полагаю, действительно получали удовольствие от охоты на мамонтов и других подобных занятий. Но вместо того чтобы «никогда не работать», мы вынуждены работать больше, чем когда-либо прежде, и быть на связи даже в нерабочие часы. Все это становится причиной стресса, тревожности и одиночества. Короче говоря, «любовь к работе» – это откровенное надувательство².

Однако идея о том, что мы должны любить свою работу, появилась относительно недавно. В прежние времена считалось, что работа, грубо говоря, – отстой, и что люди вовсе перестали бы работать, будь у них такая возможность. Начиная со времен феодализма и заканчивая последними десятилетиями XX века, правящий класс обычно жил за счет своего богатства. У древних греков были рабы и banausoi³, которые трудились и тем самым давали высшим классам возможность посвящать свое время досугу и общественным делам. Если вы читали романы Джейн Остин и задавались вопросом о том, на что живут ее персонажи, которые ничем особо не занимаются, кроме бесед о том, кто на ком женится, то вы понимаете, о чем я говорю. Богатые не работали, за них это делали другие люди⁴.

Начиная с 1970–1980-х годов ситуация начала меняться. Современный класс собственников не только работает, но и превращает свой упорный труд в фетиш. Однако по-настоящему серьезно изменилась жизнь тех, кто не зарабатывает миллионы. Теперь нас заставляют поверить, что работа сама по себе достойна любви. Если мы вдруг вспомним, для чего работаем на самом деле – чтобы иметь деньги на оплату счетов, – то удивимся, почему же мы так много вкалываем, но так мало получаем…⁵

Дискуссии о том, должна ли работа приносить удовольствие, ведутся уже давно. В XIX веке социалист и художник Уильям Моррис выделил «три надежды», оправдывающих необходимость трудиться: «надежду на отдых, надежду на продукт труда и надежду на наслаждение самой работой». Моррис признавал, что сама идея о том, что работа может приносить удовольствие, покажется странной большинству читателей. Однако он утверждал, что виной всему порожденное капитализмом неравенство, которое обрекло рабочих людей на занятие «бесполезным трудом», приносящим выгоду неработающим богачам. Современная промышленность отняла у ремесленников те крупицы независимости и власти, что были у них прежде, превратив их во взаимозаменяемых роботизированных наемных работников. Никого не интересовало, любят ли пролетарии свою работу, ведь у них не было возможности выбирать⁶.

При этом пролетарии изо всех сил старались избежать работы. На заре рабочего движения его требования в основном сводились к тому, чтобы меньше трудиться: активисты добивались уменьшения продолжительности рабочего дня (сначала до 12, потом до 11, потом до 10, потом до 8 часов) и увеличения числа выходных. Забастовка, главное оружие рабочих, по сути представляет собой отказ от работы. Некоторое время рабочие довольно эффективно использовали это оружие, добившись сокращения рабочего дня и недели, а также увеличения заработной платы. Капиталисты пошли на уступки, чтобы сохранить прибыль, но одновременно стали искать новые, более эффективные, чем применение грубой силы, стратегии обуздания рабочих⁷.

Индустриальному рабочему классу предложили пряник – то, что часто называют «фордистским компромиссом» – как нетрудно догадаться, в честь Ford Motor Company и ее владельца Генри Форда. Рабочие обязались посвящать значительную часть своего времени работе на босса (но в пределах разумного – как правило, речь шла о пяти восьмичасовых рабочих днях в неделю), а взамен получали достойную зарплату, медицинское обеспечение (в США его предоставляла компания, в других странах – государство), иногда и оплачиваемый отпуск с пенсией. Именно «надежда на отдых», говоря словами Морриса (а еще надежда хотя бы на финансовое вознаграждение, если уж о контроле над продуктом труда приходилось забыть), дала рабочим возможность обеспечивать себя и даже свою семью, наслаждаясь жизнью в свободное от работы время⁸.

Возможно, некоторым моим читателям, выкраивающим время для чтения, пока они проверяют почту или ждут вызова на следующую смену, трудно представить себе такой образ жизни. Безусловно, его не стоит романтизировать. Рабочие зачастую занимались изнурительным и одновременно однообразным трудом. Кроме того, они часто так сильно уставали, что толком и не могли насладиться отдыхом, который им так нелегко доставался. Но благодаря фордистскому компромиссу стал возможен недолгий период стабильности, продлившийся с окончания Великой депрессии до 1960-х годов, и по этой стабильности мы тоскуем до сих пор.

Как и большинство компромиссов, фордистская сделка оставила обе стороны недовольными. С одной стороны равновесие поддерживалось постоянными забастовками рабочих, с другой – непрекращающимися попытками боссов пересмотреть условия сделки. В благополучные времена, когда прибыли были достаточно высокими, чтобы делиться ими, класс собственников более или менее соглашался мириться с условиями договора, но все изменилось в 1970-е годы, когда грянул кризис. «К 1970-м годам динамизм, который система демонстрировала в послевоенные годы, сошел на нет, что было связано с многочисленными политическими вызовами и институциональным склерозом⁹», – объясняет экономист Джеймс Мидуэй. Чтобы решить проблему, капитал усилил давление на трудящихся. Компании стали переносить производства в те страны, где могли позволить себе платить рабочим лишь жалкую часть того, что получали их коллеги в США или Великобритании. Продолжительность рабочего дня начала расти, доходы – снижаться. Стало появляться все больше семей, где работали оба родителя, теперь у них не оставалось времени на домашние дела¹⁰.

К 2016 году число рабочих мест в промышленности США сократилось настолько, что Дональд Трамп решил сделать фразу «Make America Great Again» («Вернем Америке былое величие») своим предвыборным лозунгом. В 2017 году, после того как он стал президентом, я посетила завод компании Carrier в Индианаполисе. Предприятие, которое должно было закрыться в 2016 году, сыграло ключевую роль в предвыборной кампании Трампа, обещавшего вернуть «хорошие» рабочие места. После победы на выборах он вновь появился на заводе Carrier, чтобы объявить, что «миссия выполнена», и похвастаться рабочим, что ему удалось предотвратить закрытие предприятия. Однако, приехав в Индианаполис, я обнаружила, что завод Rexnord, расположенный по соседству с Carrier, закрывается. Его сотрудников президент визитом не почтил, и они лишились своих рабочих мест. То же самое произошло с работниками предприятия General Motors в Лордстауне, штат Огайо, закрытого в марте 2019 года.

Рабочие, с которыми я разговаривала в Индианаполисе и Огайо, не хотели, чтобы их заводы закрывались, но никто из них не идеализировал свою работу. Они устроились на эти предприятия ради денег, а не ради самореализации. Они хотели иметь возможность отдыхать на выходных и платить аренду за свои дома. Когда я спросила, чего им будет не хватать после закрытия завода, никто не упомянул саму работу: они говорили о коллегах, которые стали им почти как родные, о посиделках в баре после смены и чувстве солидарности, возникшем благодаря активной профсоюзной деятельности (именно из солидарности в 2019 году они присоединились к забастовке сотрудников General Motors, хотя их собственное предприятие к тому моменту уже несколько месяцев как не работало). Но в основном они говорили о деньгах – о том, что потеря работы со ставкой 26 долларов в час (плюс сверхурочные) сильно скажется на их уровне жизни.

Неподалеку от завода Carrier высятся распределительные центры Amazon и Target. Вероятно, именно туда устроятся некоторые бывшие заводские рабочие. Сегодня работа в распределительном центре или на складе стала синонимом несчастья. Работникам приходится мочиться в бутылки, потому что им не разрешают слишком часто отлучаться в туалет, и горстями закидывать в рот ибупрофен, чтобы справиться с болями и недомоганиями. Ко всему прочему начальство следит за ними при помощи GPS-трекеров. При этом компания, опровергая информацию об адских условиях труда, описанных журналисткой Эмили Гундельсбергер, хвалит своих «усердных сотрудников» за то, что их «амбициозность и преданность своему делу обеспечивают клиентам Amazon обслуживание самого высокого уровня»¹¹.

Глобальная пандемия коронавируса лишь сделала невыносимые условия труда еще более заметными. Число людей, занятых в промышленности, сократилось по всему миру, но многие из них по-прежнему работают за гроши и без защиты профсоюзов. Женщины и дети трудятся в смертельно опасных условиях во многих странах, в том числе в Бангладеш, где в 2013 году в результате обрушения здания швейной фабрики «Рана-Плаза» погибли 1134 человека и еще более 2000 пострадали. Условия труда на швейных фабриках в Бангладеш (или на заводе Foxconn в Китае, где собирают айфоны) варьируются от тяжелых и изнурительных до смертельно опасных. Мало кому придет в голову, что рабочие на таких предприятиях могут любить свою работу. Однако в редких случаях, когда там проходят проверки, рабочих заставляют улыбаться инспекторам¹².

Многие журналисты воспроизводят стереотипы и пишут о шахтерах и заводских рабочих как об основном электорате Трампа, тем самым сильно романтизируя их труд, который был и остается невероятно тяжелым. Джордж Оруэлл писал, что шахты города Уиган, расположенного неподалеку от Манчестера, «подобны аду (по крайней мере моему представлению о преисподней)». Работники General Motors на заводе Linden в Нью-Джерси рассказали социологу Рут Милкман, что их предприятие «напоминает тюрьму»; их коллеги из Лордстауна назвали менеджмент завода «маленьким CC или гестапо». Чаки Денисон, недавно вышедший на пенсию с предприятия в Лордстауне, говорил мне, что «на заводе, по сути, шла война против рабочих». По словам Милкман, если их работу и можно было назвать «хорошей», то только благодаря профсоюзу, а условия труда сами по себе были «безжалостными и бесчеловечными»¹³.

Стандартизация и усиление контроля превратили рабочих во взаимозаменяемые шестеренки – настолько взаимозаменяемые, что сегодня компания может с легкостью закрыть предприятие в Индианаполисе и открыть его в Мексике или Бангладеш, где рабочая сила дешевле, или же полностью заменить рабочих машинами.

Но автоматизация, аутсорсинг и вывод производств за пределы США и Западной Европы изменили сам характер труда в богатых странах. Как ни странно, эти процессы привели к тому, что работодатели стали требовать от работников тех самых человеческих качеств, которые столь старательно истреблял промышленный капитализм. Работодатели пытаются эксплуатировать наш творческий потенциал, умение взаимодействовать с людьми и неравнодушие – все эти качества они требуют задействовать в работе. Предполагается, что так она станет менее невыносимой, но в действительности благодаря этому она лишь глубже проникает во все сферы нашей жизни¹⁴.

Текущая ситуация порождена политическим проектом, известным как неолиберализм, постфордизм или «поздний капитализм». Как объясняет политический философ Асад Хайдер, «неолиберализм… в действительности представляет собой два вполне конкретных явления: во-первых, контролируемую государством реструктуризацию социальной, политической и экономической сфер, ставшую реакцией на кризис послевоенной капиталистической системы, и во-вторых, идеологию формирования рыночных отношений при помощи социальной инженерии». Успех второй части проекта зависел от того, удастся ли переформатировать стремление к освобождению, выраженное политическими и общественными движениями 1960–1970-х годов, и переопределить понятие «свобода», сместив акцент с его позитивной составляющей (свобода для чего-то) на негативную (свобода от чего-то). Неолиберализм внушает нам идею, что все необходимое и желанное в этом мире нужно покупать¹⁵.

Неолиберализм возник не на пустом месте: его появление стало следствием решений, принятых победителями в политической борьбе. Эти победители реорганизовали государство так, чтобы повсюду насадить конкуренцию, обеспечить соблюдение прав частной собственности и защитить индивидуальное право на накопление. Государственные службы отдали на откуп частным спекулянтам. Граждан сделали потребителями. Свобода уже рядом, утверждали неолибералы, вам осталось только ее купить¹⁶.

Неолиберализм зародился в Чили в 1973 году, когда Аугусто Пиночет свергнул демократического социалиста Сальвадора Альенде и начал силовыми методами перестраивать экономику, получая рекомендации от американских советников. В том же году разразился нефтяной кризис, в экономике произошел глобальный спад, стоимость ценных активов рухнула. У капитализма начались проблемы: безработица и инфляция росли, а общественные движения требовали перемен. На этом фоне Пиночет репрессиями и пытками расчищал дорогу неолиберализму, прикрываясь заявлениями о приверженности ценностям «свободы»¹⁷.

В основе неолиберального проекта лежало насилие, но это не помешало ему распространиться из Чили по всему миру при поддержке правительств демократических стран. Маргарет Тэтчер, ставшая премьер-министром Великобритании в 1979 году, поставила своей целью сокрушить профсоюзы и саму идею солидарности. Она приватизировала объекты коммунальной инфраструктуры и государственные предприятия, а социальное жилье распродала частникам. Малоимущим тэтчеризм предлагал негативную солидарность – возможность наблюдать за тем, как сворачиваются программы социального обеспечения, снижается уровень жизни окружающих, а также утешать себя жестокой мыслью, что у них-то все еще не так плохо, как у соседей. «Экономика – это метод. Цель – изменить душу», – говорила Тэтчер¹⁸.

Другое, возможно, самое знаменитое высказывание Тэтчер – о том, что «у нас нет альтернативы», было сделано в момент, когда коммунизм еще подавал признаки жизни, а в большинстве европейских стран были сильны социал-демократические партии. Но идея TINA (англ. «There is no alternative») легла в основу того, что британский теоретик Марк Фишер назвал «капиталистическим реализмом», – представления, что капитализм – единственно возможная форма мироустройства. Неолибералы опираются на эту идею даже в периоды кризисов – более того, в такие моменты они особенно активно за нее цепляются¹⁹.

В результате «шоковых» мер, которые были предприняты в 1980 году главой Федеральной резервной службы США Полом Волкером, ограничившим денежную массу и повысившим процентные ставки, разорились десятки тысяч компаний. В городах вроде Янгстауна, штат Огайо, работы лишилось более одной пятой населения. Приятель Тэтчер Рональд Рейган, выигравший в том же году президентские выборы, пошел по ее стопам, снизив налоговые ставки и разгромив профсоюз авиадиспетчеров. Экономический и политический кризис 1970-х годов запустил процесс деиндустриализации, а Тэтчер, Рейган и Волкер как следует подлили масла в огонь. Производство либо вывели из богатых стран в бедные, либо автоматизировали. Рабочим автомобильных заводов, которые раньше объявляли забастовки и останавливали работу предприятий, чтобы добиться своих целей, теперь, наоборот, приходилось протестовать против закрытия заводов. Джошуа Кловер в книге «Бунт, забастовка, бунт» («Riot, Strike, Riot») назвал положение рабочих, которые, «борясь за выживание, утверждают собственную эксплуатацию», «аффирмативной ловушкой». А от аффирмативной ловушки недалеко и до идеи о том, что человек должен «любить свою работу»²⁰.

Те, кто в прежние времена устроились бы на работу в промышленность, теперь шли в розничную торговлю, здравоохранение, сферу услуг и высокотехнологичный сектор. Мы часто слышим разговоры об экономике знаний и о том, что теперь у нас появились возможности заниматься творческим трудом, однако гораздо чаще современный человек оказывается в сфере услуг. Там ждет другая аффирмативная ловушка: улыбайся клиентам, или тебя уволят²¹.

Идеалы свободы и выбора, которые на словах отстаивает неолиберализм, парадоксальным образом помогают ему оправдывать неравенство. Вы свободны в своем выборе, но и цена неправильного выбора также полностью ложится на ваши плечи, а с учетом сворачивания программ социального обеспечения эта цена может оказаться смертельно высокой. Такое понимание свободы, пишет политический теоретик Адам Коцко, также представляет собой ловушку, «аппарат, генерирующий чувство вины»²².

Этот аппарат неизменно нацелен на индивидуализацию. Все, что с вами происходит, – это следствие принятых вами решений. Логично, что если вы оказались в беде, никто не станет сочувствовать вам и уж тем более помогать. Как отмечает Марк Фишер, из-за такого отношения груз стресса – который никто не разделит – становится неподъемным, а депрессия и тревога лишь усиливаются. Если вы не можете найти работу, то сами виноваты – недостаточно трудились (бесплатно), чтобы приобрести необходимые навыки. Если же вам не нравится ваша работа, то рецепт прост – найдите другую! Такие рассуждения служат оправданием высокой текучки кадров, играющей на руку компаниям. У них в распоряжении всегда есть доступные работники, которых легко искать, контролировать и увольнять²³.

В этом контексте стоит вспомнить еще одно ставшее знаменитым высказывание Тэтчер: «Общества как такового не существует». В действительности она сформулировала свою мысль несколько иначе: «…какое общество? Как такового его не существует. Есть отдельные мужчины и женщины, и есть семьи». В ситуации, когда общество отсутствует, границы между семьей и работой стираются, а времени на личную жизнь почти не остается, идея сделать работу более приятной и даже найти в ней замену недостающей любви начинает казаться нам вполне привлекательной. Собирая материал для этой книги, я неоднократно беседовала с людьми, которые рассказывали, что начальство называет их офис или предприятие «семьей». Одна компания по производству видеоигр даже стала называть себя «fampany»²⁴. Не любить работу стыдно. Предполагается, что любовь – наш бесконечный внутренний ресурс, а если компания, где мы работаем, стала нам «как родная», то разве не естественно ее любить?²⁵

Когда любовь к работе подменяет любовь к людям, солидарность ослабевает. Заявление Тэтчер о том, что общества не существует, было сделано после разгрома профсоюзов, которые не только устраивали забастовки, но и организовывали неформальные встречи для своих членов во внерабочее время. Получается, если любимая работа не отвечает вам взаимностью, логичный выход – работать над отношениями или искать нового партнера, а не объединяться с коллегами, чтобы добиться своего. Коллективное действие в такой ситуации немыслимо. Либо работай над собой более усердно, либо уходи²⁶.

Однако принуждение, скрывающееся под маской любви, становится сегодня все более заметным, и рабочие начинают действовать. Об этом свидетельствует популярность концепции «выгорания» – ведь что такое выгорание, если не ощущение, вызванное безответной любовью к труду? Повторяющиеся циклы увольнений, стабильно низкая зарплата и сокращения в частном секторе – все это в совокупности привело к тому, что нам стало еще сложнее любить свою работу. Тот факт, что «ключевые» сотрудники должны выходить на смены даже во время пандемии коронавируса, обнажает принуждение, лежащее в основе трудовых отношений. Нас карают за все принятые решения, даже если мы просто делаем, что нам говорят: берем студенческие кредиты, соглашаемся на увеличение продолжительности рабочего дня, отвечаем на рабочие письма, находясь на вечеринке, в постели или на похоронах, работаем больше, а получаем меньше²⁷.

Неолиберализму необходима идеология любви к работе, чтобы скрыть тот факт, что на заре капитализма людей принуждали к труду. Однако сегодня это насилие все чаще выходит на поверхность, а протестные акции (проходящие по всему миру от Чили до Квебека и Чикаго; я включаю сюда и климатические забастовки) становятся все заметнее. Неолиберализм попытался продать нам не свободу от работы, а свободу, которой мы якобы можем достичь при помощи работы. Но достаточно взглянуть сегодня на улицы городов, чтобы понять: люди больше не желают покупаться на эту уловку²⁸.

Простая истина о труде при капитализме заключается в том, что на работе мы не контролируем почти ничего. Мы можем найти работу, которая будет приносить нам удовольствие, или добиться повышения зарплаты, но ситуация от этого не изменится. Концепция отчужденного труда описывает не чувства работника, а отсутствие у него возможности решать, где и насколько усердно он будет работать, а также контролировать производимые им продукты или предоставляемые услуги²⁹.

Труд необходим для производства собственности и накопления капитала, но труд, как мы отмечали, слишком часто выходит из-под контроля. Ведь труд неотделим от трудящихся, то есть от нас с вами – запутавшихся, одержимых желаниями, голодных, одиноких, злых и разочарованных людей. Мантра неолиберализма гласит, что мы можем спокойно уйти с нелюбимой работы и найти другую, которая будет нам по душе. Однако в действительности наша свобода ограничена потребностью в еде, крыше над головой и медицинском обеспечении. Наше место в иерархии капиталистического общества зависит не от того, насколько усердно мы трудимся, а от бесконечного множества неподконтрольных нам факторов, в том числе нашей расовой, гендерной и национальной принадлежности. Как пишет политический теоретик Кэти Уикс, в процессе работы происходит формирование нас как политических и социальных субъектов³⁰.

Иначе говоря, работа определяет наши представления о том, как стоит жить. И вслед за изменениями форм организации труда и капиталистической системы меняются и наши представления о том, какой должна быть наша жизнь, где и как мы должны реализовывать себя. Представление о «хорошей» работе меняется с течением времени, по мере того как рабочие люди борются за свои права. Нам следует об этом помнить.

* * *

Идея о том, что работа должна приносить удовлетворение, стала настолько общепринятой, что несогласие с ней воспринимается как бунт против здравого смысла. Но итальянский теоретик Антонио Грамши напоминает нам, что «здравый смысл» обусловлен исторически, а представления и верования людей меняются по мере того, как изменяются материальные условия их существования. Грамшистская концепция гегемонии объясняет, как социальные группы могут реорганизовать мир в собственных интересах, используя культуру, идеи и материальные силы. Гегемония – это процесс, в ходе которого нас заставляют принять структуры власти, определяющие нашу жизнь³¹.

Одна из особенностей здравого смысла – часто он оказывается не таким уж и здравым. Более того, на каком-то уровне мы можем даже это осознавать. В конце концов, раз вы читаете эту книгу, значит, что-то внутри сказало вам: «А что, если это с работой что-то не так, а не со мной?» Но нам необязательно искренне верить в идеи «здравого смысла», чтобы соглашаться с ними. Многие из нас просто делают вид, что верят, и этого достаточно³².

Макс Вебер в работе «Протестантская этика и дух капитализма» показал, что нарождающийся капитализм позаимствовал у протестантизма идею, будто усердный труд – призвание человека, за которое он в итоге будет вознагражден (на небесах). Первоначально капитализм ставил на первое место накопление ради накопления, а не ради потребления. Напротив, считалось, что потребления и других форм удовольствия следует избегать. Человек трудился ради того, чтобы быть хорошим, а не счастливым. Вебер отмечал, что это представление, зародившееся в рамках церкви, давно уже стало частью здравого смысла: «Пуританин хотел быть профессионалом, и мы должны быть таковыми»³³.

Французские исследователи Люк Болтански и Эв Кьяпелло с опорой на Вебера утверждают, что с течением времени дух капитализма изменился и появились новые разновидности трудовой этики. Они пишут, что присущий каждой эпохе дух капитализма должен отвечать на три вопроса. Как человеку обеспечить безопасную жизнь себе и своей семье? Как вынудить людей с энтузиазмом участвовать в процессе накопления, если они знают, что не смогут воспользоваться накопленным? Как оправдать капиталистическую систему и защитить ее от обвинений в несправедливости?³⁴

Капитализм нуждается в оправдании, поскольку люди ставят под сомнение его справедливость. Они смотрят на происходящее и понимают: эта система порождает неравенство. Люди бунтуют: устраивают забастовки, восстания, отказываются как ни в чем не бывало идти на работу. Все это приводит к кризисам и трансформациям капиталистической системы, которой приходится адаптироваться, находить новые оправдания, новые механизмы, позволяющие убедить нас продолжать работать. Борьба переходит с рабочего места во все остальные сферы жизни. Политический философ Нэнси Фрейзер называет это «борьбой за границы» – границы между экономикой и обществом, производством и воспроизводством, работой и семьей³⁵.

В результате изменений, вызванных этими столкновениями, каждый раз возникает новая трудовая этика и новый дух капитализма. Мы знаем, что представляет собой дух фордистской сделки, запечатленный в тысячах ностальгических историй: рабочие вроде моего собеседника Чаки Денисона шли на предприятие, а затем возвращались домой к семье, наслаждались выходными и отпуском, имели достойные пособия. Семья с одним работающим взрослым могла позволить себе довольно высокий уровень потребления. Жены рабочих могли вовсе не работать, а вместо этого присматривать за детьми и ходить по магазинам. Это была эпоха семейной зарплаты (family wage)³⁶, «организационного человека»³⁷ и пригородов. Индустриальная рабочая этика, в отличие от протестантской, обещала рабочим хоть какие-то блага здесь и сейчас, а не «райские яблочки на том свете», как шутили участники организации «Индустриальные рабочие мира». Работа открывала путь к социальной мобильности, но никого не интересовало, получает ли человек удовольствие от своего труда³⁸.

Должно было что-то измениться, чтобы мы перешли от индустриальной трудовой этики к современной этике любви к работе, согласно которой человек должен получать удовольствие от труда как такового. Сегодня идеальный работник должен быть веселым, гибким, творческим, заботливым, а еще уметь находить все необходимое в интернете и общаться с нужными людьми. Он любит свою работу, но меняет рабочие места, как ловелас возлюбленных. Продолжительность его рабочего дня увеличивается, а граница между домом и работой стирается. Гарантии – ключевая составляющая трудовой этики индустриальной эпохи, когда люди всю жизнь работали на одном месте и зарабатывали себе на пенсию, – уступили место самореализации. В то же время такие вещи, как дружба, чувства и любовь, прежде относившиеся к частной стороне жизни и запрещенные на промышленных предприятиях, внезапно оказались очень нужны работодателям³⁹.

Не стоит думать, что работники просто в один прекрасный день проснулись и решили, что теперь им нужен новый идеал. Новая трудовая этика родилась из-за изменений в глобальной капиталистической системе. «Глобализация» дала возможность переложить тяжелую работу на плечи жителей бедных стран, где рабочая сила дешевле, а законы не столь суровы. Болтански и Кьяпелло утверждают, что трансформация капитализма стала реакцией на критику со стороны общественных движений 1960–1970-х годов. Они выделяют два направления критики: «художественную», бросавшую вызов конформизму капиталистической системы середины XX века и демонстрировавшую репрессивный характер присущей ему скуки; и «социальную», акцентировавшую внимание на фундаментальном неравенстве капиталистического общества, где меньшинство удовлетворяет свои потребности, в то время как большинство сталкивается с тем, что географ Рут Уилсон Гилмор назвала «организованной заброшенностью»⁴⁰.

Социальная и художественная критика соответствуют двум компонентам этики любви к работе: заботе и творчеству. Признание значимости заботы и творчества стало частичной уступкой требованиям рабочих, бунтовавших против условий труда на предприятиях, социальной иерархии, буржуазной семьи из пригорода и мира, в котором все превращается в товар. Однако, приняв требования рабочих, капиталистическая система одновременно исказила их идеи. Движениям 1960-х не удалось совместить социальную и художественную критику и добиться одновременно бóльших гарантий и большей автономии. Программы этих движений были полны противоречий, ставших благодатной почвой для зарождения нового духа капитализма и новой формы организации труда⁴¹.

В 1970-е годы во всех промышленно развитых странах мира – от Италии, где располагались заводы компании Fiat, до Лордстауна в Огайо, где находился уже известный нам завод, – раздавались требования установить рабочий контроль над предприятиями. Слияние социальной и художественной критики было там наиболее ярко выраженным: рабочие, которым предстояло сорок лет гнуть спину на сборочной линии, прежде чем выйти на пенсию, нанесли ответный удар. В начале 1970-х годов стихийные забастовки были обычным делом в Лордстауне, где пестрая группа молодых рабочих выступала против самой идеи работы. Они не просто требовали прибавки к зарплате или доли от прибыли, а оспаривали саму идею о том, что кто-то должен всю жизнь вкалывать на сборочной линии. Однако в итоге рабочие променяли автономию на гарантии занятости⁴².

Бунт против фордистских предприятий отразился в бунте против буржуазного, «пригородного» образа жизни. Женщины боролись против образа домохозяйки из пригорода, наделенной тем, что Бетти Фридан окрестила «загадкой женственности», и требовали полноценной оплачиваемой работы. Когда они стали достаточно зарабатывать и получили экономическую независимость, мужья перестали играть в их жизни столь важную роль: изменилась сама форма семьи, которая дестабилизировалась точно так же, как и формы труда⁴³.

Показательна огромная разница между тем, чего хотели движения 1970-х годов, и тем, что они получили. Они хотели демократического контроля над предприятиями, а получили призывы покупать акции компании. Хотели сокращения рабочего дня и ослабления гнета начальства, а получили сокращение рабочих мест и множество подработок вместо одной работы на полную ставку. Хотели более горизонтальных профсоюзных организаций, а получили разгром профсоюзов. Хотели свободы, открывающей простор для творчества, а получили, говоря словами Фишера, «менеджериализм⁴⁴ и шопинг». Хотели пересмотреть отношение к традиционной нуклеарной семье, а получили наставления о том, что необходимо заниматься нетворкингом и относиться к коллегам как к членам семьи. Хотели, чтобы их труд был более интересным, а в итоге просто стали больше работать. Они хотели искреннего человеческого общения, а получили требование «любить свою работу»⁴⁵.

* * *

Сейчас мы имеем дело с последствиями исторического поражения, которое потерпели рабочие. Оно привело к изменению мирового порядка и расколу внутри рабочего класса, одновременно обогатив правящее меньшинство и укрепив его власть. Наши представления о работе перевернулись с ног на голову. Работа теперь стала требовать нашей любви, времени, мозгов и тел, и это точно нельзя назвать победой. Смелые мечты активистов 1960–1970-х годов о свободе и всеобщем процветании не сбылись. Как пишет фемактивистка и исследовательница Сильвия Федеричи, ничто «так сильно не подавляет нас, как превращение в работу тех занятий и отношений, от которых мы получаем удовольствие»⁴⁶.

С сокращением числа рабочих мест в промышленности все больше и больше людей переходят в те сферы, где от них требуют любви к своей работе. В США больше всего новых рабочих мест появляется в сферах ухода за больными, общепита и медицинского обслуживания на дому. Все это – гендерно маркированные занятия, требующие заботы о других людях. На такой работе требуются навыки, которые, как предполагается, от природы присущи женщинам; эти занятия воспринимаются как продолжение той работы по уходу, которую на женщин возлагает семья. В список перспективных профессий также входят программисты, которые хоть и получают больше, но тоже должны демонстрировать увлеченность своей работой, – правда, для этого им нужно не заниматься эмоциональным трудом, а сидеть за работой как можно дольше. В этом отношении они ближе к работникам творческих профессий (артистам или журналистам вроде меня), чей труд организован в соответствии со старыми представлениями о художественном творчестве⁴⁷.

Если работа по уходу соответствует семейной любви, основанной на всепоглощающем материнском чувстве, то аналог творческой работы – любовь романтическая, основанная на другой разновидности самопожертвования и преданности, – на них, как предполагается, нам должны ответить взаимностью. Проблема в том, что работа никогда, никогда взаимностью не отвечает.

Иными словами, когда человека принуждают быть счастливым на работе, от него всегда требуют эмоционального труда. У работы, в конце концов, нет чувств. Капитализм не может любить. Новая трудовая этика, согласно которой труд должен давать нам возможность реализовать себя, обречена на провал. Большинство работ счастья не принесут: даже если вы найдете работу по душе, она все равно будет для вас источником фрустрации. Например, я пишу эти строки в восемь часов вечера, поедая суп из пластикового контейнера, разогретый в микроволновке; я просидела двенадцать часов у экрана компьютера, хотя это и были славные двенадцать часов. У нас может быть лучший начальник на планете, искренне заботящийся о сотрудниках, но он все равно остается нашим начальником и финансовые соображения всегда будут для него на первом месте⁴⁸.

Капитализм определяет всю нашу жизнь – даже в эпоху фордистской сделки его воздействие не ограничивалось одним лишь рабочим местом, – и капиталистическая дисциплина касается не только деятельности, непосредственно направленной на извлечение прибыли. Отношения господства и подчинения на рабочем месте, утверждает Кэти Уикс, имеют определяющее значение для всей капиталистической системы. Работа – это то место, где люди осознают, насколько они в действительности несвободны. Думая о будущем, когда дискуссии об автоматизации, пандемии и климатическом кризисе станут еще более острыми, мы всё лучше понимаем, что для производства всего необходимого для процветания человечества требуются усилия как никогда малого числа людей. Наш современный образ жизни с его культом работы приближает гибель Земли. Но для нас едва ли возможно представить мир, в котором у нас было бы все необходимое вне зависимости от того, работаем мы или нет. Назовем это ощущение «реализмом работы»⁴⁹.

Как же разрушить «любовные чары» работы? Для начала необходимо понять: любить друг друга могут только люди. Любовь, как и солидарность, требует взаимности. Раньше считалось, что любовь обладает подрывным потенциалом именно потому, что она говорит людям: есть в жизни вещи поважнее работы. Неудивительно, что работа после этого поглотила любовь. Работа, в отличие от людей, не может полюбить нас. Если что-то и может помочь нам освободиться, – это именно узы солидарности, выходящие за пределы рабочих отношений.

Солидарность – одно из возможных обозначений для тех связей, что возникают между людьми в результате участия в классовой борьбе. Но класс – не просто набор характеристик, присущих определенной группе людей. Как писал историк Э. П. Томпсон, класс возникает в тот момент, «когда вследствие наличия общего опыта (унаследованного или совместно приобретенного) люди начинают чувствовать и выражать общность своих интересов, отличных от интересов других групп и обычно противоположных им». Часто, хотя далеко не всегда, ощущение классовой принадлежности рождается именно на рабочем месте, где рабочие осознают свою власть или ее отсутствие⁵⁰.

Рабочий класс – не устойчивая общность, не зафиксированная раз и навсегда категория. Он меняется по мере изменений внешних условий, в то время как капитализм трансформируется и создает новую трудовую этику, отвечающую его требованиям. Процесс, который мы называем «формированием класса», протекает по мере того как рабочие, чей труд и жизнь организованы капитализмом, начинают осознавать себя как класс и действовать в своих общих интересах. Мы наблюдаем этот процесс прямо сейчас: люди, прежде считавшие себя средним классом, начинают понимать, что их положение в системе властных отношений таково, что они все еще принадлежат к рабочему классу. У разработчицы видеоигр может быть гораздо больше общего с водителем Uber, чем она думала⁵¹.

Если к рабочему классу в широком смысле слова относятся все, кто не руководит другими людьми и кто практически лишен возможности влиять на свои условия труда (даже если, как в случае с водителем Uber или журналистом-фрилансером, за вами никто не надзирает), получается, что этот класс составляет значительную часть нашего общества⁵².

Современный рабочий класс более разнообразен в этническом и гендерном отношении, чем рабочие прошлого, какими их представлял себе Томпсон, для которого рабочий – это по умолчанию «он». Визит Трампа на предприятие Carrier, в ходе которого он сфотографировался вместе с молодыми чернокожими сотрудницами, напоминает нам о том, что женщины составляют значительную часть рабочей силы, занятой в промышленности. Рабочий класс никогда не состоял исключительно из белых промышленных рабочих мужского пола, но в наши дни, как отмечает историк Габриэль Винант, он характеризуется «феминизацией, этнической диверсификацией и возрастающей прекарностью⁵³: широким распространением работы по уходу, привлечением иммигрантов, низкими зарплатами и развитием практик гиг-экономики⁵⁴». Кроме того, образ жизни рабочего класса сегодня определяют внешние факторы: жилье найти труднее, стоимость образования и здравоохранения растет, полиция ведет себя жестче, помимо оплачиваемой работы приходится трудиться, заботясь о близких, а на рабочих мигрантов давят иммиграционные службы, стараясь вытеснить их прочь из страны. Технологии позволяют начальству дробить график работникам розничной торговли; требовать от офисных служащих, чтобы они в любое время были готовы подключиться из дома; а тех, кто работает на удаленке, контролировать при помощи приложений, чтобы выжать из них все соки. Одна из вещей, которые сегодня объединяют многих наемных работников, – это то, что их всех подстегивают при помощи мифа о любви к работе⁵⁵.

Работники, о которых пойдет речь в этой книге, оспаривают идею о том, что человек должен трудиться исключительно из любви к своей работе, и обращают наше внимание на концепцию эксплуатации, о которой слишком часто забывают; да и сам термин нередко используют неправильно.

Эксплуатация – не просто слово для обозначения ужасной работы или той, которая не нравится лично вам, – это заблуждение, навязанное нам через миф о любви к работе. На самом деле эксплуатация – это положение всех наемных сотрудников при капитализме, которые своим трудом производят больше стоимости, чем составляет получаемая ими заработная плата. Эксплуатация – это когда кто-то другой наживается на вашем труде. Неважно, работаете ли вы няней за 10 долларов в час, давая тем самым своему нанимателю возможность заниматься чем-то более высокооплачиваемым, или же программистом в Google за 200 тысяч долларов в год, в то время как компания благодаря в том числе вашему труду за год зарабатывает более 7 миллиардов. Миф о любви к работе – всего лишь новая попытка замаскировать эксплуатацию. Но ее жертвы все увереннее постепенно развенчивают этот миф⁵⁶.

На страницах этой книги вы встретите множество людей, которых вынуждали вкалывать во имя любви к своей работе. Среди них разработчик видеоигр и учительница истории, художница и сотрудница компании Toys “R” Us⁵⁷. Они создают коллективные пространства, запускают общенациональные кампании, организуют профсоюзы, лоббируют принятие новых законов и бастуют, требуя лучшего отношения к себе как к работникам. Знакомясь с их историями, мы проследим, как происходила экспансия идеи любви к работе, которая вышла далеко за пределы отдельных сфер занятости и захватывает сейчас все больше и больше профессий в современных постиндустриальных странах.

В первой части мы увидим, как идея любви к работе распространилась с неоплачиваемого труда женщин по дому на оплачиваемую домашнюю работу, преподавание, розничную торговлю и некоммерческий сектор. Сюда же можно отнести работу, выполняемую медсестрами, сотрудниками продуктовых магазинов, ресторанов и колл-центров. Стоит заметить, что в период пандемии коронавируса большинство этих занятий стали «жизненно важными»: люди перечисленных профессий вынуждены ходить на работу и рисковать своей жизнью, чтобы все остальные могли жить как прежде. Предполагается, что работники этих сфер должны быть милы и вежливы с клиентами, искренне заботиться о них, а также жертвовать своими личными интересами и потребностями.

Во второй части книги мы поговорим о второй составляющей нашей истории, связанной с художественной критикой капитализма. Мы увидим, как миф о голодающем, но преданном своему делу художнике распространился с людей искусства на стажеров, прекарных работников университетов, программистов и даже профессиональных спортсменов. В эту категорию также можно включить телепродюсеров, актеров, иллюстраторов, музыкантов и писателей – предполагается, что их работа сама служит вознаграждением за затраченные усилия, так как дает им возможность выразить себя и реализовать свои гениальные замыслы. Людям этих профессий часто приходится слышать о том, что они должны быть благодарны уже за то, что у них есть возможность заниматься тем, чем они занимаются, ведь сотни людей мечтают иметь хотя бы наполовину столь же интересную работу.

Мои герои выступают против идеи о том, что человек должен трудиться, руководствуясь одной лишь любовью. Тем не менее многие из них получают истинное удовольствие от того, чем занимаются. Они открыли для себя радость неповиновения и коллективного действия, радость, которую испытывает человек, стоящий в пикете плечом к плечу со своими товарищами, выкраивающий время, чтобы вместе с единомышленниками бороться за лучшие условия труда. Они возвращают себе право заниматься во внерабочее время тем, что считают нужным и важным.

Приглашаю вас присоединиться к ним.

https://nplusonemag.com/issue-34/reviews/other-peoples-blood-2; Fisher M. K-punk, loc. 7100; Clover J. Riot. Strike. Riot, loc. 1708–1710, 1861–1877, 2033–2036.

Часть I
Так называемая любовь

Глава 1
Продукты распада: семья

Рэй Мэлоун узнала о том, что беременна, когда работала над своим первым театральным проектом.

Ей было около тридцати, она жила в Лондоне и искала способ говорить о политике через искусство. Однажды Рэй увидела объявление с предложением принять участие в феминистском арт-фестивале. «Это было в 2014 году, за четыре дня до того, как я узнала, что беременна», – рассказывает она. До Брекзита оставалось несколько лет. Партия независимости Соединенного Королевства (UKIP), выступавшая за ужесточение миграционной политики и выход Великобритании из Евросоюза, в то время регулярно попадала в сводки новостей. «Казалось, что UKIP – это несерьезно, ведь [ее лидеры] постоянно несли какую-то чушь», – говорит Мэлоун. Одержимость партии традиционными гендерными ролями натолкнула ее на мысль устроить тематическое танцевальное выступление в стиле свинг, так что она приступила к реализации своего замысла вместе с еще одной театральной режиссеркой, собиравшейся организовать UKIP-кабаре.

Беременность стала для Мэлоун шоком. «Это было довольно жестко, – объясняет она. – Врачи думали, что у меня внематочная, – такие сильные боли я испытывала. Оказалось, что там киста размером с апельсин». Тогда же Мэлоун узнала, что у нее эндометриоз. Ей объяснили, что если она не сохранит этого ребенка, то, скорее всего, не сможет иметь детей в будущем. А ей очень хотелось стать мамой.

Мэлоун – миниатюрная женщина с бледной кожей и руками художницы, которые все время заняты: что-то вышивают или просто жестикулируют. Когда она рассказывает какую-нибудь историю, то вся светится, и в такие моменты чувствуется обаяние Мэлоун, которым полны ее театральные постановки.

Все время своей беременности она танцевала, носила пышный парик и наряды с преувеличенно феминными силуэтами, воплощая и одновременно высмеивая стереотипные представления о женственности, которые ей навязывали всю жизнь. «Вот почему моя дочка родилась такой музыкальной», – смеется она. Тогда она воплощала в жизнь свой первый проект политического театра, над которым работала вместе с разными группами активистов – их число увеличивалось по мере того, как британские политики делали все более и более дикие заявления. «Один из членов совета UKIP сказал, что наводнения происходят из-за геев, и мы решили, что в нашей постановке должна участвовать труппа мужчин-геев, поющих „It’s Raining Men“»⁵⁸. Мэлоун и ее единомышленники приехали со своим кабаре в родной город Найджела Фаража, основателя и лидера UKIP. Узнав, что тот находится в пабе неподалеку, они попробовали зайти туда, танцуя конгу⁵⁹. В паб активисток не пустили, зато Фараж сам вышел из заведения и начал с ними ругаться. Потом он рассказал журналистам, что на него якобы напали леваки, преследующие его детей. Мэлоун вспоминала, что Фараж назвал их «подонками» на страницах Daily Mail⁶⁰.

После возвращения в Лондон участники кабаре собрались, чтобы обсудить все, что произошло. На встречу заявились члены ультраправой националистической группировки Britain First («Британия превыше всего») и попытались их запугать. «Помню, как говорила себе: „Не нервничай, это вредно для ребенка“, – рассказывает Мэлоун. – Парни из Britain First говорят нам: „Мы вам покажем, как пугать чужих детей“. „Зачем ты преследуешь детишек, ведьма-левачка?“» Однако ее подруги объяснили членам Britain First, что среди них даже есть беременная женщина. «А мы такие: „Да нет, она хорошая“».

«Таким вот был мой путь к материнству», – говорит моя собеседница. «Хорошая мать», «плохая мать» – мысли, связанные с этими клише, преследовали Мэлоун. Сама она выросла в «довольно патриархальной семье», теперь же ей предстояло одной воспитывать ребенка, и было нервно. Кроме того, не давал покоя стереотип о женщинах из рабочего класса, которые заводят детей исключительно для того, чтобы получать социальное пособие.

Мэлоун родилась в Северном Уэльсе, она младшая из шести детей. К тому времени, когда девочка появилась на свет, ее родители достигли относительно устойчивого экономического положения, но все равно продолжали считать себя рабочим классом. Отец Мэлоун был преподавателем английского и тренером по скалолазанию, мать в юности бросила школу и нашла работу, связанную с искусством. «Мы все вполне творческие люди, и я думаю, что это передалось нам от мамы, которая работала в художественном магазине, когда ей было шестнадцать», – рассказывает Мэлоун. Отец также способствовал приобщению детей к творчеству. Поэт Джон Купер Кларк, учившийся английскому у отца Мэлоун, вспоминал, что эти уроки вдохновили его начать писать стихи. Ученикам Джон Мэлоун говорил: «Пишите, как великие мастера, но пишите о том, что знаете». Эти же слова стали девизом Рэй Мэлоун в театральном искусстве.

Работать в искусстве нелегко, отмечает Мэлоун. Она рассказывает, что во время беременности задавалась вопросом: «А я точно смогу обеспечить дочку? Сама-то я могу неделю жить на фасоли и хлебе, но нельзя морить голодом ребенка из-за того, что его мама хочет сделать театральную карьеру».

Отцом ребенка был человек, с которым Мэлоун в то время находилась в близких отношениях (они вместе руководили театральной труппой), воспитывать сына или дочь они собирались вместе. Однако вскоре их союз распался. Осознав, что после рождения ребенка ей потребуется больше денег, – и ужаснувшись ценам на жилье в Лондоне, – Мэлоун на восьмом месяце беременности решила переехать в Шеффилд, чтобы быть поближе к сестре.

Сестра помогала Мэлоун и ходила за покупками, а та, в свою очередь, присматривала за ее детьми. «Сразу после рождения ребенка женщина очень уязвима, – отмечает Мэлоун. – Время от времени вы ходите на прием к врачу, который спрашивает, все ли у вас в порядке и нормально ли ваш ребенок спит по ночам. Но никто не спросит: „Как вы справились с переездом в другой город за три тысячи километров, где никого не знаете, с младенцем на руках, не имея при этом никакого представления о том, чем заниматься всю оставшуюся жизнь?“» Политическая ситуация только усугубляла положение Мэлоун. Брекзит расколол британское общество. К тому же Мэлоун скучала по своим единомышленницам, с которыми делала политическое кабаре.

Незадолго до первого дня рождения Нолы (так Мэлоун назвала дочь) ей позвонил друг из театра и предложил поставить «Бурю» Шекспира в Греции. В итоге Мэлоун руководила женской театральной труппой на острове Лесбос, пока маленькая Нола сидела у нее на коленях. Это была идиллия: «Меня окружало множество женщин, которые всегда могли присмотреть за моей дочкой, пока я руководила постановкой под открытым небом».

Но после спектакля Мэлоун и Нола вернулись в свой старый дом, расположенный «в общем-то, у черта на куличках». От него до Манчестера 20 минут на поезде, но проделывать такой путь с маленьким ребенком было тяжело. «Я оказалась в изоляции», – говорит Мэлоун. Ей не нужно было платить за жилье и ходить на работу, но жизнь в полном одиночестве угнетала женщину. Она отмечает, что «не у всех получается „правильно“ завести ребенка», так, чтобы были партнер и ипотека. «Если вы занимаетесь искусством, вам часто кажется, что ваш род занятий – это роскошь, что вы словно играете чью-то роль», – говорит моя собеседница. Мэлоун изучала театральное искусство в аспирантуре и не хотела бросать карьеру, в которую вложила столько сил и времени. Но, отмечает она, «тут передо мной встал серьезный вопрос, с которым сталкиваются многие актеры: а как долго я смогу продолжать жить таким образом?» За несколько лет до этого она поработала в России гувернанткой в богатой семье, насмотрелась на разные проявления богатства, но это лишь больше вдохновило ее продолжать заниматься творчеством. «В мире искусства все реже и реже слышатся голоса людей из рабочего класса», – объясняет свое решение Мэлоун.

Поэтому, когда ей снова представилась возможность поставить «Бурю», на этот раз в Лондоне, она пришла в восторг. Нола могла быть поближе к отцу, а Мэлоун получила возможность заработать. Поначалу, правда, сводить концы с концами в Лондоне было почти невозможно: «Какое-то время я делила дом с другими людьми, но жизнь в крохотной комнатушке с двухлетним ребенком оказалась настоящим кошмаром». Потом она фактически оказалась бездомной, работая домработницей то у одной семьи, то у другой. «Это был очень, очень большой стресс, – вспоминает Мэлоун. – Куда нас занесет дальше, мы не знали. Денег не было. Мы были сами по себе».

Она жила на «универсальный кредит» (так называется новая британская программа помощи малоимущим) и перебивалась случайными подработками – «всем, что под руку попадется». Кроме того, ей помогал отец девочки. Однако для того, чтобы жить рядом с ним, Мэлоун с Нолой пришлось перебраться «в очень богатый район Лондона, где мы чувствовали себя совсем нищими». Если вы получаете «универсальный кредит», на вас смотрят как на прокаженных (особенно в богатом районе, отмечает Мэлоун). Кроме того, никто не считает воспитание ребенка «настоящей» работой. «Я попыталась отдать дочку в ясли, но мне сказали: „Это будет стоить 150 фунтов в месяц“», – рассказывает Мэлоун. Работница яслей стала задавать дополнительные вопросы, касающиеся финансового положения моей собеседницы, и Мэлоун объяснила, что получает «универсальный кредит», но ее бывший партнер работает учителем: «И тут эта женщина из яслей заявляет мне по телефону: „Вот если бы вы работали, у вас были бы деньги“. Это было как ножом по сердцу… все равно, что назвать человека отбросом общества».

В тот период, когда Мэлоун часто меняла место жительства, местный совет предложил помочь ей с переездом в Бирмингем. В Лондоне размер пособия на жилье часто оказывается ниже, чем стоимость аренды, поэтому для многих единственным выходом оказывается переезд в другой город. Правда, живя в Лондоне, Мэлоун могла хотя бы рассчитывать на помощь бывшего партнера. «Но мы тратим столько денег на аренду… – говорит она. – Я периодически думаю: „Господи, на что бы мы могли потратить эти деньги, если бы не нужно было платить за аренду? Может быть, я наняла бы учителя музыки для дочери? Или мы смогли бы съездить в отпуск?“»

Однако, приступив к поискам работы на полную ставку, Мэлоун столкнулась с новыми трудностями. Чтобы продолжать получать «универсальный кредит», необходимо периодически посещать центр занятости. Кроме того, по мере взросления ребенка требования к получателю пособия становятся все более жесткими. К тому моменту, когда Ноле исполнилось три года, Мэлоун должна была параллельно искать постоянную работу и регулярно встречаться со «специалистом по занятости». Хотя Нола ходила в школу, забота о ней отнимала слишком много сил, и Мэлоун начала задаваться вопросом, стоит ли ей вообще искать работу. Она отмечает, что родители находятся под непрерывным прессингом: «У женщин забирают детей, а виной всему то напряжение, которое они постоянно испытывают: из-за бедности, из-за режима жесткой экономии, из-за той ужасной ситуации, в которой мы все оказались. Я окончила аспирантуру, но мне все равно приходится очень трудно. Об этом тяжело рассказывать. Ни одна женщина не хочет, чтобы ее считали плохой матерью»⁶¹.

* * *

Любовь – женская работа. Девочкам твердят об этом с самого рождения; в детстве их наряжают в розовый, цвет Дня святого Валентина. Пока они растут, их всевозможными способами убеждают, что они должны внимательно относиться к людям вокруг, улыбаться, радовать глаз. Устойчивость гендерных ролей прежде всего обеспечивается институтом семьи, который даже в нашу якобы постфеминистскую эпоху вращается вокруг неоплачиваемой работы по уходу за другими людьми. А если женщина не способна должным образом выполнять эту работу, говорит Рэй Мэлоун, ее обвиняют в том, что она «плохая мать», а это часто значит «плохая женщина»⁶².

Труд любви, таким образом, начинается дома. Нам по-прежнему говорят, что убираться в доме и готовить, лечить разбитые коленки, учить детей ходить, говорить и думать, утешать их, сглаживать острые углы – все это естественно для женщины. Считается, что для этого не требуется никаких навыков и что ничему из этого не нужно учиться на практике, в отличие от любых других занятий. Эта убежденность перекочевала из домашней в рабочую сферу, затронув миллионы людей, не все из которых женщины: им недоплачивают, их перегружают работой, их труд обесценивают. Наша готовность согласиться, что работа женщины заключается в том, чтобы любить, а любовь при этом вознаграждает сама себя и не должна быть осквернена деньгами, играет на руку капиталу.

В этом нет ничего естественного. Семья была и остается социальным, экономическим и политическим институтом. Она развивалась параллельно с другими институтами, капитализмом и государством, и так же, как эти институты, превратилась в механизм, контролирующий труд и управляющий им, – в данном случае речь о женском труде. Как пишет историк Стефани Кунц, оплакивать упадок гетеросексуальной нуклеарной семьи с двумя родителями значит вздыхать по «тому, чем мы никогда не были», по такой форме общественного устройства, которая никогда не была инклюзивной и от существования которой мало кто выигрывал. Это значит сожалеть о разрушении системы, призванной сохранять такое положение дел, когда женщины ничего или почти ничего не получают за свой труд⁶³.

Трудовая и семейная этика развивались параллельно, и они по-прежнему взаимосвязаны. Когда мы слышим о «балансе между работой и личной жизнью», речь чаще всего идет о женщинах, которые пытаются выкроить время, чтобы провести его с семьей. Иначе говоря, семью изображают таким образом, будто она конкурирует с требованиями капитализма. Но теоретики еще начиная с Карла Маркса и Фридриха Энгельса указывали, что семья, какой мы ее знаем, призвана обеспечивать бесперебойное функционирование капиталистической системы: она воспроизводит работников, без которых эта система не может существовать. Вот почему не только деторождение, но и забота, приготовление пищи, утешение плачущего ребенка и все в том же духе – это тоже «репродуктивный труд». Институт семьи находится в кризисе, поскольку в кризисе капитализм – и если мы сейчас видим, как по этой системе ползут трещины, то лишь потому, что истории об этих институтах, которые нам рассказывали все это время, больше не в состоянии скрывать истинное положение дел⁶⁴.

Нет ничего естественного и природного в семье с двумя родителями и двумя-пятью детьми, живущей в домике за забором, как нет ничего естественного и природного в автомобиле, на котором она передвигается. Такая семья возникла в результате исторического процесса, полного насилия, борьбы и того, что мы воспринимаем как эволюцию. Как пишут Кунц и антрополог Пета Хендерсон, единственное «естественное» в репродуктивной деятельности – тот факт, что люди, которых мы привыкли считать женщинами, всегда были «источником новых членов общества». Однако выделение репродуктивного труда как отдельной категории не означало автоматически, что один тип труда станет оплачиваемым, будет цениться и мифологизироваться, а другой – обесцениваться и вовсе не считаться работой⁶⁵.

Ученые спорят, какие именно причины привели к установлению господства мужчин, или того, что мы можем назвать патриархатом. Но они дают нам подсказки, которые помогут ответить на вопрос, как мы оказались в мире, где женщины по-прежнему выполняют бóльшую часть неоплачиваемого труда. Когда древние люди начали производить больше, чем могли потребить (по отдельности или всей группой), они начали обмениваться с другими группами произведенными благами, а также людьми – сегодня такой обмен называется браком. Когда появилась частная собственность и произведенные блага стало нужно передавать по наследству, мужчины начали придавать большее значение контролю над репродуктивной деятельностью и другими формами труда, ложившимися на плечи женщин. Иначе говоря, женщин не просто подавляли, их эксплуатировали⁶⁶.

Такая эксплуатация, подчинение женского труда, частично достигалась насильственным путем, но поддерживать ее помогала идеология. По мере становления института «семья» уменьшилась до размеров того, что сейчас называется нуклеарной семьей. Уже во времена Древней Греции домашнее хозяйство стало играть центральную роль в функционировании общества, и было установлено, что место женщины – дома⁶⁷.

Конечно, это не значит, что в Афинах во времена Платона институты работы и семьи были такими же, как в Америке 1950-х годов. Разница как минимум в том, что залогом процветания Афин был труд рабов, а не белых рабочих-мужчин, состоящих в профсоюзах. Но подчинение женщины и снижение ценности ее труда были прочно закреплены в момент рождения государства как института, задолго до появления капитализма⁶⁸.

Капитализм, однако, принес с собой целый набор новых практик, предполагавших разделение домашнего труда и контроль над ним. В феодальной Европе не существовало той границы между «домом» и «работой», которая возникла при капитализме. В городах раннего Средневековья женщины получили определенную степень свободы: они работали врачами, мясниками, учителями, торговцами и кузнецами. В докапиталистической Европе, пишет Сильвия Федеричи, «подчинение женщин мужчинам смягчалось тем, что у них был доступ к общинной собственности и прочим общинным ресурсам». При капитализме, однако, «женщины сами стали общественным ресурсом, ибо их работа была определена как естественный ресурс, лежащий вне сферы рыночных отношений»⁶⁹.

Реорганизация репродуктивного труда началась с кровопролития: кровь лилась в ходе охоты на ведьм, которая и создала семейные отношения в их современном виде. Женщин лишили прежних прав, доступа к зарплате и возможности собираться группами или жить поодиночке. Единственное безопасное место для женщины теперь было подле мужчины. Главной целью охоты на ведьм стали женщины, которые отказывались выходить замуж и владели небольшой собственностью, – прежде всего акушерки, целительницы и все те, кто способен контролировать репродуктивную деятельность и проводить аборты. Террор работал хорошо, ведь в колдовстве могла быть обвинена почти любая женщина. Он и помог сформировать то, что мы сейчас называем гендером⁷⁰.

Охота на ведьм была призвана не только вытеснить женщин с общинной земли и загнать их обратно в дома. Она также напоминала всем людям о том, что произойдет, если они откажутся трудиться. Искоренение народной веры в магию, пишет Федеричи, сыграло ключевую роль в создании трудовой этики капитализма: магия была «незаконной формой власти и способом получить что угодно без труда, то есть настоящим отказом от работы». Наказание (а иногда и истязание) тела в ходе охоты на ведьм заложило основу для рабочей дисциплины – речь идет не только о рабочем графике, но и об изнурении больных мышц, усталых суставов и измученных умов, о которых теперь должны были заботиться женщины⁷¹.

Так была создана дихотомия между «домом» и «работой», а вместе с ней и множество других бинарных оппозиций, которые продолжают определять наши представления о мире: «разум» и «тело», «технология» и «природа» и, конечно, «мужчина» и «женщина». В этот период складывается и концепт расы в том виде, в каком мы знаем его сегодня, тогда же представителей некоторых рас начали называть «прирожденными рабами», а в обществе принялись наказывать людей за нерепродуктивные формы секса. По завершении этого периода потрясений не только заперли дома женщин, лишив их оплаты труда и сделав бесправными, но и уничтожили саму память о насилии, сформировавшем такую ситуацию. «Женский труд стал восприниматься как природный ресурс, – пишет Федеричи, – который доступен каждому, как воздух, которым мы дышим, или вода, которую мы пьем». Даже женская сексуальность, утверждает она, была превращена в работу. Джейсон У. Мур и Радж Пател в книге «История мира в семи дешевых вещах» («A History of the World in Seven Cheap Things») назвали этот период временем «великого одомашнивания»⁷².

Вот как возник тот двойной узел, которым по сей день связаны матери, в том числе и Рэй Мэлоун: воспитание детей не считается достаточно важной работой, чтобы за нее платить, но если вы покажете, что у вас есть другие приоритеты помимо дома, вас заклеймят как плохую мать. Границы всегда проницаемы и подвижны, но из-за этого от клейма еще труднее избавиться.

Даже после того как разделение между «домом» и «работой» прочно вошло в жизнь, капиталисты с радостью отправляли множество женщин и детей трудиться на мельницах и в шахтах наряду с мужчинами или вместо них: в те времена они без стеснения могли говорить, что предпочитают проворные маленькие пальчики. Кроме того, таким работникам можно было платить меньше, чем мужчинам. На заре эры наемного труда никто не делал вид, будто подобная работа может приносить удовольствие: ты либо трудился, либо голодал. Зная, насколько мучительна жизнь наемного работника, люди готовы были делать все что угодно, лишь бы избежать такой участи, поэтому хозяевам – и государству – необходимо было добиться того, чтобы без работы по найму люди жили еще хуже, чем с ней⁷³.

Из этой необходимости возникла традиция помощи бедным, по сей день определяющая политику в области социального обеспечения. Рабочий класс часто бунтовал: раннекапиталистическую Англию будоражили нападения луддитов на фабрики, ранние формы тред-юнионизма и всяческие беспорядки. Хотя за непродуктивную деятельность полагались суровые наказания (попрошайничество могло караться «публичной поркой, пока не пойдет кровь»), власти уступили давлению и создали своего рода предохранительный клапан в виде помощи беднякам. Но английские «законы о бедных» служили интересам хозяев. Пособия были настолько незначительными, а наказания настолько суровыми, что любая работа казалась предпочтительнее, чем жизнь на пособие; часто, чтобы получить жалкие гроши помощи, беднякам приходилось жить и трудиться в работных домах. В этом отношении государство, якобы помогая людям из великодушия, укрепляло трудовую этику, прививая представление о том, что они должны быть благодарны за предоставленную работу. Наследие «законов о бедных» и по сей день живо в репрессивных структурах «универсального кредита», с которыми столкнулась Рэй Мэлоун⁷⁴.

Законы о бедных также навязали людям идею ответственности за семью, согласно которой родственники должны поддерживать друг друга и только если другого выхода нет, обращаться за государственной помощью. Позже были введены специальные пособия для людей с инвалидностью и, что важно, для вдов и матерей – людей, исключенных из трудовых отношений из-за их особенностей или гендера. Таким образом, государство одновременно формировало семейную и трудовую этику⁷⁵.

Капитализм продолжал свой марш по планете, принося с собой институт семьи, зачастую – на острие меча. Например, в колониях, которые позже превратились в Соединенные Штаты Америки, образ жизни коренного населения насильственно реорганизовали так, чтобы он соответствовал представлениям колонизаторов о семье, а землю, прежде находившуюся в общинной собственности, сделали частной и передаваемой по наследству. Даже несмотря на то что институт семьи навязали местным жителям извне, его провозглашали естественной и неизбежной формой организацией жизни и труда, якобы выгодной для всех⁷⁶.

* * *

Для того чтобы создать современный миф о «работе по любви», требовалось не только замалчивать насилие внутри институтов семьи и труда, но и придать им романтический лоск. Брак в первые столетия своего существования имел мало общего с любовью. Когда это изменилось и возник идеал «брака по любви», он привел к созданию новых мифов о домашней работе.

Раз брак заключается по любви, выходит, что замужняя женщина выполняет свою работу тоже по любви. Таким образом, брак и работа по дому становятся теми вещами, в которых женщины должны в первую очередь находить удовлетворение и самореализацию. На протяжении многих веков популярная культура использует любовь и брак в качестве материала для создания нарративов – от романов Джейн Остин до оскароносной картины 2019 года «Брачная история», – а блоги «мамочек» и лайфстайл-аккаунты в инстаграме, как пишет журналистка Келли Мария Кордуки, до сих пор используют романтические архетипы XIX века. Они стали такими популярными благодаря новым для тех времен женским журналам и романам, которые описывали сферу жизни женщин как пространство удовольствия, а не труда⁷⁷.

Представление о семье как о романтическом убежище от бремени труда было буржуазным идеалом, который проникал в менее благополучные социальные группы; как и большинство подобных «подарков», на деле он представлял собой полную противоположность тому, что заявлялось на словах. Состоятельные люди имели возможность заключать браки по любви, а не просто по расчету; белая домохозяйка из среднего класса могла нанять прислугу для выполнения тяжелой домашней работы, а сама посвятить себя романтизированному эмоциональному труду. Но женщинам из рабочего класса приходилось заниматься и тем и другим⁷⁸.

Вместе с тем в семье есть место настоящей любви, и именно это делает такой привлекательной всю концепцию, а заодно и окружающие ее идеологии. Как заметила Анджела Дэвис в работе «Женщины и капитализм» («Women and Capitalism»), семья удовлетворяет вполне реальные человеческие потребности, «которые нужны всем, кто сохраняет в себе человечность. В капиталистическом обществе на женщину возложена особая миссия – одновременно быть источником и вместилищем целого ряда эмоций, которые иначе были бы просто исключены из жизни общества»⁷⁹.

Эмоциональная поддержка, забота, сексуальное самовыражение и настоящая любовь в семьях – не плод нашего воображения или ложного сознания, они существуют. Но все же во многом на то, как мы их воспринимаем, повлияла система, ориентированная на получение прибыли, а не на самореализацию человека. Как писала белл хукс⁸⁰, обязанность жены заключается в том, чтобы «самостоятельно производить любовь на домашней фабрике и предлагать ее мужчине, когда он возвращается домой». В семье мужчина-работник может без риска для себя выплеснуть тот гнев, который вынужден скрывать от босса; но семья, кроме того, также учит настоящей эмоциональной связи – тому самому навыку, который, как отмечает теоретик и организатор Сельма Джеймс, необходим для создания движений, борющихся за социальные изменения⁸¹.

Капиталистическое общество ценит сексуальность прежде всего в рамках брака, где она, как предполагается, должна отвечать за производство детей, которые вырастут и станут новыми работниками. Однако из-за того бремени, что ложится на семью при капитализме, сохранение любви в браке оказывается невероятно сложной задачей: когда на семью возлагается все больше ожиданий, а участники пары постепенно замыкаются друг на друге и перестают взаимодействовать с другими людьми, их брак грозит рухнуть под собственной тяжестью. Из-за такого давления, пишет Джеймс, брак становится столь враждебной средой, что «удивительно, как мужчины и женщины вообще разговаривают, тем более живут вместе и любят друг друга»⁸².

Институт брака постоянно меняется, под воздействием критики приспосабливаясь к потребностям обществ, которые живут в соответствии с установленными в них системами властных взаимоотношений. Избавиться от старой идеологии «разделения сфер», согласно которой дом – это территория женщины, а работа – территория мужчины, оказалось крайне непросто. Однако такой идеализированный образ жизни никогда не был универсальным⁸³.

Если нуклеарная семья (и общество, которое, как писал Энгельс, представляет собой «массу, состоящую… из индивидуальных семей, как бы его молекул») возникла относительно недавно, то ситуация, когда рабочие классы смогли позволить себе такой образ жизни (муж на работе, а жена занимается бесплатным домашним трудом), тем более нова. Этот сдвиг привел к тому, что еще больше женщин стали испытывать то давление, о котором говорит Рэй Мэлоун: от них начали требовать, чтобы они соответствовали идеалу женского совершенства, выполняя работу по дому, причем часто в одиночку⁸⁴.

До XX века (да и в XX веке) женщины из рабочего класса трудились на заводах и в шахтах. Они брали стирку на дом и выполняли сдельную работу, а также готовили, убирали и ухаживали за детьми. Термин «домохозяйка» появился около 1890 года – так называли жен, которые «полностью посвящали себя домашним делам». Вместе с новым определением на женщин были возложены новые ожидания. Дом теперь воспринимался не просто как место для приема пищи и сна, а как пространство, полностью противоположное пространству работы, где домохозяйка (homemaker) должна была создавать комфортные условия для своих мужа и детей. Комфорт самой женщины при этом никого не интересовал. Таким образом, изменения в структуре занятости привели к тому, что изменилось понимание гендера и представление о том, какой должна быть женщина⁸⁵.

Поначалу только самые обеспеченные мужчины могли позволить себе жену-домохозяйку, в то время как женам рабочих по-прежнему приходилось вкалывать на полную ставку. Рабочие движения стали добиваться «семейной зарплаты»: такого размера оплаты труда, который позволял бы мужчине-рабочему содержать жену и детей. Впервые это нововведение появилось в Австралии в 1896 году, когда был принят закон, согласно которому минимальный размер оплаты труда должен быть таким, чтобы мужчина мог обеспечивать семью. Примерно в это же время начали приниматься законы, запрещающие детский труд и ограничивающие продолжительность рабочего дня для женщин. Капиталисты пошли на некоторые уступки рабочим, прикрываясь заявлениями о том, что женщины слишком слабы для работы на производстве (вот бы удивились труженицы шахт в Манчестере или Лоуэлле!), следовательно, им стоит сидеть дома⁸⁶.

Идея семейной зарплаты быстро приобрела популярность. Она давала рабочим возможность добиться повышения дохода, но одновременно укрепляла патриархальные гендерные роли в семье. Становясь «кормильцем», мужчина из рабочего класса чувствовал гордость и получал ту власть, которой был лишен на производстве. В своих глазах он теперь был «настоящим мужчиной», в отличие от тех, кто зарабатывал меньше и не мог обеспечить семью. Кроме того, семейная зарплата давала рабочим возможность (я говорю в первую очередь о США) конструировать свою маскулинность, при этом противопоставляя себя небелым трудящимся. В США чернокожие рабочие первоначально были рабами и в вопросах брака и деторождения полностью зависели от своих хозяев. После отмены рабства был принят новый свод законов, поощрявший создание «традиционных» семей бывшими рабами. Как отмечает историк Тера Хантер, в условиях рабства, когда кровные родственники и супруги в любой момент могли быть разлучены по прихоти рабовладельца, афроамериканцы «трансформировали узкую концепцию родства», выработав более широкое понимание семьи. Однако Бюро вольноотпущенников⁸⁷ и другие подобные институты стремились навязать чернокожим рабочим идеал патриархальной семьи, хотя никто вовсе не собирался платить им зарплату, достаточную, чтобы прокормить жену и детей⁸⁸.

После рузвельтовских реформ «Нового курса» и Второй мировой войны, когда приняли законы, защищающие право рабочих на создание профсоюзов, семейная зарплата, а вместе с ней и белая рабочая семья получили институциональное оформление. Речь идет о так называемом фордистском компромиссе. Генри Форд и сам активно внедрял среди рабочих свои представления о «правильной» семье. Для получения семейной зарплаты они должны были соответствовать определенным требованиям. У Форда был специальный отдел расследований («социологический департамент»), который опрашивал работников на предприятиях и приходил к ним домой, чтобы убедиться, что их жены тоже усердно трудятся. «Требовалось, чтобы жена целый день занималась работой по дому, – пишет социолог Эндрю Дж. Черлин. – Любое отклонение от этого правила грозило проблемами с отделом расследований»⁸⁹.

Реформы «Нового курса» претворили в жизнь идеал семейной зарплаты, но действие Закона о справедливых условиях труда и Национального закона о трудовых отношениях не распространялось на сельскохозяйственных работников и тех, кто трудился на дому. Это означало, что большинство чернокожих мужчин и женщин оказались лишены семейной зарплаты. Фордистская семейная зарплата не только способствовала нормализации гендерных отношений и нуклеарной семьи, но также проводила этнические и классовые границы, определяя, кто имеет право пользоваться услугами американского государства всеобщего благосостояния, построенного совместными усилиями правительства и частных компаний⁹⁰.

Именно этому периоду мы обязаны привычным образом «традиционной» белой семьи, живущей в пригородном доме за невысоким забором. В такой семье обычно от двух до пяти детей. Жена, один в один Джун Кливер⁹¹, готовит дома ужин в туфлях на высоком каблуке в ожидании мужа, который должен прийти с работы, где проводит по восемь часов пять дней в неделю. Однако этот период ни в малейшей степени не был традиционным – напротив, с исторической точки зрения он представлял собой исключение, ставшее возможным благодаря компромиссу между капиталом и трудом, который не был устойчивым и поддерживался благодаря контролю со стороны государства, видевшего стабилизацию бизнеса своей главной целью. И романтизировать эти времена не стоит. Семейная зарплата вознаграждала отчужденный и однообразный труд, женщины получали меньше мужчин, а домашнее насилие со стороны мужей встречалось повсеместно: как уже неоднократно отмечалось, мужчины прибегали к нему, чтобы показать свою маскулинность в мире, где мало что контролировали, и добиться послушания жен. Трудовой договор, как и брачный контракт, предполагал юридическое равенство сторон, которое на самом деле скрывало колоссальную пропасть, разделявшую начальника и рабочего, мужа и жену. Представления о маскулинности и феминности складывались из опыта мужчин и женщин: первые обладали властью, вторые чувствовали себя беспомощными⁹².

Внутри этой идеологии всегда царило скрытое напряжение. Открытым оставался вопрос о том, почему женщины должны сидеть дома: потому что занимаются жизненно важным домашним трудом или потому что слишком чисты, добры и слабы для работы по найму? В XX веке женщин побуждали совершенствовать свои навыки ведения домашнего хозяйства, черпая знания из женских журналов или посещая курсы по домоводству – нововведение тех времен. Более того, шли споры о том, должны ли женщины получать деньги за работу по дому. Феминистки добивались введения пенсий и зарплат для матерей, финансовой помощи для семей и пособий на детей (последние появились в Великобритании в 1946 году). При этом женщинам по-прежнему всеми возможными способами напоминали о том, что они, в отличие от мужчин, не занимаются «настоящей» работой⁹³.

Однако по-настоящему серьезным вызовом для семьи стали попытки создания социалистического общества. Утопические социалисты выступали за то, чтобы дети воспитывались коллективно, а не в нуклеарных семьях. Эта идея, как замечает антрополог Кристен Годси, оказала влияние на руководителей Советского Союза и некоторых других стран. После Октябрьской революции Александра Коллонтай стала народным комиссаром государственного призрения РСФСР. Единственная женщина-нарком, она уделяла особое внимание мерам, призванным уравнять женщин в правах с мужчинами. Она доказывала, что «материнство как социальная функция должно… цениться и поэтому защищаться и поддерживаться государством». Женщины должны быть избавлены от домашнего труда благодаря государственным яслям, детским садам, прачечным и столовым; аборты были легализованы в 1920 году. Вместо того чтобы платить мужчинам семейную зарплату, предполагая, что тем самым будет оплачиваться и женский труд, социалистическое государство должно было предоставить всем равные возможности, разрушив экономическую зависимость женщин от мужчин⁹⁴.

Но и мужчины-социалисты не всегда с радостью приветствовали изменения в структуре семьи – они ведь тоже привыкли считать, что женщине следует заниматься домашней работой. Коллонтай приходилось бороться с товарищами по партии, добиваясь реализации своих замыслов. Многие ее завоевания были перечеркнуты в 1936 году Сталиным, решившим вернуться к модели патриархальной семьи. Тем не менее в вопросах семейной политики социалистические и социал-демократические правительства в странах Восточной и Западной Европы действовали более эффективно, чем их американские коллеги. Они предоставили женщинам декретные отпуска и другие меры поддержки, а также на официальном уровне поощряли мужчин брать на себя больше работы по дому⁹⁵.

В большинстве капиталистических стран воспитание детей считалось частным делом пары. Доказывая ценность домашнего труда, женщины столкнулись с мифом о любви к работе. Считалось, что их работа, к которой они готовились и на которую тратили больше времени, чем их мужья проводили в фирмах и на предприятиях, представляет собой самое приятное занятие, какое женщина только может себе вообразить. Но в действительности на всех уровнях, от государственного до индивидуального, женщин принуждали к работе, которую они якобы добровольно выполняли из любви. Более того, многие женщины не переставали заявлять, что домашние дела им совсем не по душе⁹⁶.

Дом в пригороде – как предполагалось, предел мечтаний для нового среднего класса – часто на самом деле оказывался ловушкой и тюрьмой. Женщины были изолированы в доме, то есть на рабочем месте. Со всех сторон их окружали напоминания о бесконечных домашних делах. В 1960-е годы все больше людей стали осознавать эту проблему. Прошло всего десять лет с того момента, как женщин стали массово превращать в домохозяек, а они уже были сыты по горло домашними делами⁹⁷.

Книга Бетти Фридан «Загадка женственности» («Feminine Mystique») была опубликована в 1963 году и сразу стала бестселлером. Фридан подробно описала «проблему, у которой нет названия» – положение женщин, запертых дома и вынужденных выполнять домашнюю работу. Ее книга спровоцировала феминистское восстание. Однако Фридан, судя по всему, больше беспокоилась об образованных женщинах, обреченных всю жизнь выполнять домашние обязанности, которые были ниже их достоинства и больше подходили для «недалеких девочек». Для образованных женщин работа должна была стать формой освобождения⁹⁸.

Однако работа вне дома – способная, по мнению Фридан, решить проблему утомительных домашних обязанностей – сделала многих женщин несчастными. Если обеспеченные женщины могли позволить себе нанять прислугу, которая бы выполняла домашние дела, пока они были на работе, то женщины из рабочего класса никогда не имели возможности сидеть дома или только недавно ее получили. Работа, на которую они могли рассчитывать, часто представляла собой низкооплачиваемую версию того, чем им приходилось заниматься дома: готовка и сервировка пищи, уборка, уход за другими людьми. Конечно, для некоторых женщин работа стала альтернативой домашним делам, но сама идея о том, что они ищут работу из развлечения, а не из необходимости, давала работодателям возможность платить им меньше, чем мужчинам. А на самом деле многие женщины искали работу именно потому, что остро нуждались в деньгах⁹⁹.

Новый миф о любви к работе подкреплялся идеей о том, что женщины, покидая дом и устраиваясь на работу, расширяют свои права и возможности. Старая история о том, что работа по дому и в особенности материнство сами по себе приносят женщинам удовлетворение, продолжала жить, но параллельно формировался новый миф – об освобождении через работу. Конфликт между этими нарративами привел к конфликтам между женщинами, по-разному воспринимавшими ситуацию.

В ходе дискуссий по вопросу об абортах и так называемой реформе социального обеспечения линии раскола прошли по границам классов. Тема абортов – сыгравшая важную роль в период охоты на ведьм, а потом ушедшая на второй план, – приобрела в 1960–1970-е годы огромное политическое значение. Борясьс навязанным им положением домохозяек, женщины добивались права самостоятельно решать, становиться им матерями или нет. Писательница-феминистка и активистка Шуламит Файрстоун в книге «Диалектика пола» («The Dialectic of Sex») писала о том, что уничтожение «половых классов» означает «захват контроля над воспроизводством: не только полное восстановление прав собственности женщин над их телами, но также и (временный) захват ими контроля над человеческой способностью к воспроизведению потомства»¹⁰⁰.

Но и до публикации книги Файрстоун, которая произвела эффект разорвавшейся бомбы, женщины доказывали, что им необходимо установить контроль над репродуктивной сферой, чтобы иметь возможность самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Как пишет социолог Кристин Люкер, аборты были «символическим стержнем», вокруг которого формировались представления о роли женщин и женской работе. На одной стороне были те, кто утверждал, что женщины – это в первую очередь не потенциальные матери, а личности, способные самостоятельно жить и принимать решения. Их оппонентами были женщины и мужчины, считавшие, что предназначение женщины – быть домашней хозяйкой. Некоторые сторонники (и особенно сторонницы) этой идеи опасались, что право на аборт не только изменит гендерные роли, но и лишит женщину ее высокого статуса, связанного с материнством. Однако лед уже тронулся, и вскоре недолговечной идиллии семей из рабочего класса пришел конец – но вовсе не из-за права на аборт, а по причине изменений в мировой экономике¹⁰¹.

На этом фоне Верховным судом США в 1973 году было принято эпохальное решение по делу «Роу против Уэйда»¹⁰², ставшее последней каплей для многих консервативно настроенных женщин и мужчин. После этого процесса сформировалась группа активисток, которая выступила против абортов – в основном в нее входили женщины из нуклеарных семей, посвящавшие все свое время домашнему труду. Они опасались, что американский суд подорвал не только ценность эмбриона, но и ценность женщины как таковой, поэтому развернули активную общественную кампанию. Возможности этих женщин на рынке труда были ограничены, зато их работа по дому – где они хранили «нежность, нравственность, заботу, эмоциональность и самопожертвование» – высоко ценилась хотя бы на словах. «Мне кажется, что сейчас мы находимся на пьедестале, так зачем нам опускаться до равенства с мужчинами?» – спрашивала одна из активисток. Как пишет Люкер, эти женщины боялись, что материнство перестанет быть священным призванием и превратится всего лишь в очередную работу¹⁰³.

Феминистки вздрагивали, когда консерваторы приписывали им намерение разрушить семью, – они-то настаивали на том, что просто хотят дать людям возможность выбора. Однако дестабилизация репродуктивной роли, в результате которой материнство стало для женщин необязательным, а развод перестал восприниматься как нечто недопустимое, действительно оказалась серьезным вызовом для института семьи. Файрстоун и другие радикалки считали, что это к лучшему, но умеренные феминистки в основном стремились к тому, чтобы дать женщинам возможность и строить карьеру, и иметь семью. Вероятно, именно по этой причине они не поддержали активисток движения за право на социальное обеспечение, бросивших вызов традиционным гендерным ролям. Как пишет историк Премилла Надасен, представительницы этого движения уделяли основное внимание «трудовой этике, критике веры в рыночную экономику, состраданию к людям в трудной жизненной ситуации, различным моделям материнства, сексуальной морали и репродуктивным правам»¹⁰⁴.

Движение за право на социальное обеспечение представляло собой относительно небольшую группу женщин, которые не могли похвастаться высоким социальным статусом. Тем не менее благодаря коллективным действиям им все же удалось добиться определенных успехов. Они отвергали семейную и трудовую этику, добиваясь права воспитывать детей так, как они считают нужным. Кроме того, они бросили вызов традиции «законов о бедных», положенной в основу Программы помощи семьям с детьми-иждивенцами (AFDC), или «велфера» (welfare), как его обычно называют в США¹⁰⁵.

Национальная организация за право на социальное обеспечение (NWRO) была основана в 1966 году и представляла собой орган, координирующий работу местных групп, часть которых к тому моменту существовала уже несколько лет. Эти группы придерживались тактики прямого действия: часто их участники занимали офисы службы социального обеспечения и призывали к прекращению дискриминации. Еще они создали политическую организацию и пытались юридическим путем оспорить методы контроля, использовавшиеся в рамках Программы оказания помощи семьям с детьми-иждивенцами (AFDC). Несмотря на то что среди получателей пособий по этой программе никогда не преобладали чернокожие женщины, именно они возглавили движение за право на социальное обеспечение. Присутствие чернокожих в списках на получение пособия вызывало возмущение политиков – зачастую тех же самых, которые доказывали, что белые женщины должны сидеть дома и заниматься детьми. Как пишет Надасен, организаторы движения за право на социальное обеспечение «вырабатывали свою политическую программу исходя из материалистического понимания этнических, классовых, гендерных и половых иерархий, неразрывно связанных между собой в повседневной жизни человека»¹⁰⁶.

Чернокожих женщин на протяжении долгого времени принуждали к труду – сначала как рабынь, а потом как работниц на низкооплачиваемых позициях. Паника вокруг социального обеспечения выявила противоречие между двумя установками. Считалось, что женщина должна сидеть дома с детьми, но если чернокожая женщина решала посвятить себя домашним делам, то ее обвиняли в том, что она отлынивает от работы. Отказывая чернокожим – и, соответственно, всем остальным – женщинам в праве на социальное обеспечение, государство вынуждало их соглашаться на любую, даже самую низкооплачиваемую работу. Социологи Фрэнсис Фокс Пивен и Ричард Кловард называют это еще одним способом принуждения к труду¹⁰⁷.

Однако участники движения за право на социальное обеспечение утверждали, что получающие пособие матери и так трудятся, ведь их работа по дому очень важна, так что они заслуживают помощи вне зависимости от того, замужем они или нет. «Будь правительство поумнее, оно бы переименовало AFDC в „круглосуточный уход“, создало бы новое агентство и начало бы платить нам достойную зарплату за ту работу, которую мы и так уже выполняем, – говорила одна из организаторок движения. – В таком случае можно было бы сказать, что кризис в сфере социального обеспечения разрешен, потому что все матери на пособии теперь при делах». Какое-то время организация успешно двигалась к намеченной цели – за 1960-е годы число получательниц пособия выросло на 107 % благодаря тому, что активисты убеждали женщин требовать выплат, причитавшихся им по закону. «В департаменте социального обеспечения уже выучили наш телефонный номер, – рассказывала другая активистка. – Члены нашей организации знают, что если позвонить в департамент, то чиновники все сделают быстрее и эффективнее»¹⁰⁸.

Организаторы движения за право на социальное обеспечение бросили вызов американским представлениям о «настоящей» и «ненастоящей» работе и распределении ролей в семье. Как сообщал один репортер, участницы организации «Матери за повышение пособия» (MAW) доказывали, что брак с его «строгими правилами и обязательствами» «в большей степени представляет собой инструмент угнетения, нежели средство выражения любви». MAW выступали за «ответственность перед другими людьми и свободу действия в той мере, в какой это позволяет ответственность», отвергая традиционную модель семьи. Джонни Тиллмон, возглавлявшая NWRO, писала в статье для журнала Ms: «Система социального обеспечения – это как суперсексистский брак. Вы меняете одного мужчину на другого. Но вы не можете развестись с ним, если он плохо с вами обращается. Он, конечно же, в любой момент может порвать с вами, но в таком случае дети останутся с ним. Всем управляет мужчина. В обычном браке вы имеете право заниматься сексом со своим мужем. Согласно AFDC, вы вообще не имеете права заниматься сексом. Вы отказываетесь от контроля над своим телом»¹⁰⁹.

Активисты NWRO требовали безусловного базового дохода, а не программ по созданию рабочих мест, оспаривая идею, что человек должен ходить на работу, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Лоретта Доменчич, организаторка WRO в Милуоки и представительница коренного населения Америки, отмечала, что до колонизации на континенте существовали институты, аналогичные безусловному базовому доходу: «В соответствии с принципом уважения к человеческому достоинству в племени должно быть место для любого человека вне зависимости от его способностей, будь он вождем или калекой, пожилым или беспомощным». В период президентства Ричарда Никсона NWRO почти удалось добиться своей цели. Никсоновский «План помощи семьям» предполагал предоставление безусловного базового дохода более чем десяти миллионам семей – правда, размер выплат должен был быть ниже требуемых NWRO 5500 долларов в год на семью из четырех человек (около 35 тысяч долларов по современному курсу)¹¹⁰.

Тот факт, что движение за право на социальное обеспечение едва не добилось принятия закона, гарантировавшего безусловный доход любому гражданину вне зависимости от семейного положения и наличия работы (а также тот факт, что соответствующий закон был предложен президентом-консерватором), напоминает нам о существовании альтернативных точек зрения на работу и семью. Однако в 1970-е годы маятник качнулся в обратную сторону. Снижение прибылей, зарождение аутсорсинга и инфляция привели к тому, что человечество внезапно включилось в дележку уменьшающегося пирога. Вместо безусловного базового дохода и социального обеспечения мы получили стереотип «королевы пособия»¹¹¹. Аборт считается аморальным поступком для женщины, но не менее аморальным считается рожать ребенка, не имея для этого необходимых материальных условий. В то же время женщин, получающих помощь от государства, демонизируют. Словно желая подчеркнуть, какая это давняя традиция, Рональд Рейган, говоря о необходимости сокращения государственных выплат, рассказал историю о «юной леди… которая получает продовольственные карточки на основании того, что она студентка, изучающая колдовство»¹¹².

В результате того, что получающие пособие чернокожие женщины превратились в объект ненависти (утверждалось, что они, отказываясь от оплачиваемой работы, одновременно подрывают институт семьи и трудовую этику), началось медленное разрушение государства всеобщего благосостояния, на смену которому приходил новый неолиберальный порядок. Левые, придерживавшиеся идеи о том, что работа способствует освобождению женщин, практически ничего не смогли противопоставить неолиберальному повороту¹¹³.

Но одна феминистская группа, вдохновлявшаяся идеями NWRO и итальянским операистским¹¹⁴ («воркеризм») движением 1970-х годов, предложила альтернативу, бросившую вызов широко распространенным представлениям о работе и семье. Кампания «За оплачиваемую работу по дому» не достигла поставленных целей, но ее организаторы по сей день продолжают бороться и подавать пример другим активистам¹¹⁵.

Участники кампании «За оплачиваемую работу по дому» восприняли у операистского движения идею о том, что капиталистическое производство стерло разделение между «обществом» и «рабочим местом», превратив все социальные отношения в производственные. Как указывали активисты, «социальная фабрика» начинается дома, а домашний труд жизненно важен для капиталистической системы, так как именно он обеспечивает воспроизводство рабочей силы. Исходя из этого, они доказывали, что работа по дому должна оплачиваться. Сельма Джеймс, одна из ведущих теоретиков движения, писала: «Добиваясь оплачиваемой работы по дому, мы доказываем, что домашний труд, подобно любому другому труду при капитализме, является принудительным, и мы выполняем его не потому, что нам это нравится, а потому, что мы, как и все остальные трудящиеся, понимаем: в противном случае наши дети будут обречены на голод»¹¹⁶.

Центральной для движения была идея о том, что отказ от работы по дому – забастовка вроде той, что устраивают рабочие на предприятиях, – открывает домохозяйкам путь к обретению власти. Женщины, устраивавшиеся на оплачиваемую работу, также отказывались от домашнего труда, но для многих из них это вовсе не означало эмансипацию – напротив, им приходилось выполнять низкооплачиваемую и скучную работу, не сильно отличавшуюся от той, которая ждала их дома после окончания смены. Требуя оплаты домашнего труда, активистки указывали, что работа по дому – это тоже работа и что они хотели бы тратить на нее меньше времени. Тем самым они заявляли: «Мы – это не наша работа»¹¹⁷.

Кроме того, борьба за оплачиваемый домашний труд давала им возможность отказаться от навязанной идентичности и гендерных ролей. Как отмечали активистки, представление о том, что работа по дому и рождение детей – это естественные для женщин занятия, удовлетворяющие некие глубинные женские потребности, оказало формирующее воздействие на всех женщин, в том числе на тех, кто мог позволить себе нанимать других людей (обычно тоже женщин), чтобы те выполняли за них домашние дела¹¹⁸.

У движения за право на социальное обеспечение участницы кампании «За оплачиваемую работу по дому» почерпнули идею о том, что женщины лишены свободы и дома, и на работе. Они хотели иметь время на себя, иметь возможность свободно исследовать любовь и сексуальность за пределами отношений власти и труда. Квир-участницы движения отмечали, что стигматизация лесбиянства способствовала укреплению патриархата и трудовой дисциплины внутри семьи. Женщины, работавшие в детских учреждениях и больницах, подчеркивали, что обесценивание их труда дома приводит к его обесцениванию и за его пределами. Насилие в отношении женщин, утверждали они, представляет собой форму трудовой дисциплины: мужчины ведут себя как начальники, стремящиеся держать подчиненных в узде. Кампания «За оплачиваемую работу по дому» предлагала оптику, которую можно было применить ко всем политическим столкновениям, – она была тем ключевым элементом, что отсутствовал в большинстве подходов к изучению капитализма и гендера¹¹⁹.

Хотя многие смеялись (и продолжают смеяться) над идеей, что за работу по дому можно платить, нет никаких сомнений в том, что во многих случаях домашний труд все-таки оплачивается. Вслед за организаторами движения за право на социальное обеспечение экономистка Нэнси Фолбре пишет: «Если бы две матери-одиночки, каждая с двумя детьми в возрасте до пяти лет, сидели бы с детьми друг друга по восемь часов пять дней в неделю и платили бы друг другу минимальную федеральную зарплату в размере 7,25 доллара в час, то обе смогли бы претендовать на налоговый зачет за заработанный доход¹²⁰ и получить в общей сложности 10 тысяч долларов практически за ту же самую работу, которую в обычной ситуации они выполняют бесплатно, сидя с собственными детьми». Участницы движения «За оплачиваемую работу по дому» отмечали, что государство оказывает финансовую помощь приемным родителям, а суды присуждают компенсации мужчинам, чьи жены получили травмы, на том основании, что они лишены возможности «предоставлять услуги» своим супругам¹²¹.

Новый дискурс любви к работе формировался в то время, когда зарплаты снижались, а заводы закрывались или автоматизировались. Участницы движения «За оплачиваемую работу по дому» в 1970-е годы одними из первых увидели, к чему все идет. Сдвиги в экономике стали заметны в Нью-Йорке и других крупных городах, где бюджетный кризис стал причиной перехода к режиму жесткой экономии. Подобно Кассандре, активистки предупреждали, что феминистки выходят на рынок труда именно в тот момент, когда он начинает рушиться. Предполагалось, что женщины выправят ситуацию, устроившись на оплачиваемую работу и одновременно продолжая заниматься домашним трудом в прежних масштабах. Новые социальные консерваторы плечом к плечу с неолибералами пытались укрепить традиционную нуклеарную семью в тот момент, когда государство начало проводить политику, направленную на усиление эксплуатации труда и восстановление протестантской трудовой этики, которая теперь основывалась на силе закона, а не на личном выборе человека¹²².

В конечном счете это привело к «реформе социального обеспечения», растянувшейся на несколько десятилетий и закончившейся подписанием Биллом Клинтоном в 1996 году Закона о личной ответственности и возможностях трудоустройства, который выполнял двойную задачу – укрепления трудовой и семейной этики. Реформа социального обеспечения напомнила о том, что за красивыми словами о любви, заботе и внимании скрывается беспощадная жестокость. Эта реформа стала результатом совместных действий представителей разных политических сил. Неолибералы вроде Клинтона и социальные консерваторы вроде Рейгана в равной степени эксплуатировали расистские стереотипы о ленивых чернокожих женщинах (очень иронично, если помнить, что США были построены на рабском труде чернокожих) и использовали недовольство недавно вышедших на работу женщин, которым раньше не приходилось работать в две смены. Они натравили женщин друг на друга и настроили американцев против программы социального обеспечения, которая могла помочь нуждающимся. Как писала активистка Джонни Тиллмон, «пособие – что-то вроде дорожной аварии. Случиться может с каждым, но особенно часто это происходит с женщинами»¹²³.

Реформа социального обеспечения была начата губернаторами-консерваторами в Висконсине, Калифорнии и некоторых других штатах, но на национальном уровне была проведена президентом-демократом. Клинтон стал президентом на выборах, в которых участвовало трое кандидатов, пообещав Америке «третий путь». Этот путь предполагал отказ от наследия общественных движений 1960-х годов (которым Клинтон, по его собственным словам, был обязан пробуждением своего политического сознания) и переход к идеям «свободных рынков» и «личной ответственности». По программе Клинтона на смену AFDC пришла система грантов для штатов, которые могли расходовать средства по своему усмотрению. Многие из них ввели требование трудовой занятости и установили пожизненный лимит на получение пособия. По закону 1996 года также выделялись деньги на программы «поощрения браков» и предоставлялось дополнительное финансирование штатам, которым удалось снизить число «незаконнорожденных» детей без увеличения числа абортов. Также были выделены средства на поиск биологических отцов и взыскание с них алиментов – при этом у самих матерей никто не спрашивал, хотят ли они иметь какие-либо отношения с отцами своих детей. В преамбуле закона было сказано, что «брак – это основа процветающего общества». Говоря словами политолога Мелинды Купер, государство навязало обществу «систему семейной ответственности», опиравшуюся на традиции «законов о бедных», но усиливавшую их репрессивную составляющую¹²⁴.

Несмотря на все заявления политиков о желании помочь женщинам, принятие этого закона привело к тому, что число чернокожих женщин, находящихся под государственным надзором и подвергающихся наказаниям, непропорционально выросло. (Все это происходило параллельно с увеличением числа заключенных в тюрьмах, также ставшим плодом совместных усилий демократов и республиканцев в 1980–1990-е годы.) Поток отчаявшихся людей хлынул на рынок низкооплачиваемого труда – им предлагали работу, которая часто не отличалась от того, чем они занимались дома, – что позволило снизить общий уровень заработной платы и одновременно увеличить доходы высших слоев¹²⁵.

В последующие десятилетия произошло снижение уровня зарплат, связанное с тем, что определенные виды работы по дому по-прежнему остаются неоплачиваемыми. Говоря словами Кэти Уикс, неолиберальная «романтика свободного рынка» как пространства свободы «сочетается с возрождением романтизированного идеала присвоенной [мужчинами] семьи – одновременно локуса социального воспроизводства и убежища посреди жестокого мира». Крах коммунизма и триумф капиталистического реализма привели к тому, что теперь нам крайне тяжело представить себе какую-либо иную форму организации домашнего труда. В эпоху «семей с двумя работающими родителями» мы много слышим о «балансе между работой и личной жизнью», но почти никто не говорит о том, что «личная жизнь» (кодовое обозначение семьи) в этом случае часто сводится к неоплачиваемой работе¹²⁶.

Более того, далеко не у всех есть повод задуматься о таком балансе. Брак все в большей степени становится уделом высшего среднего класса, в то время как пролетариат все чаще отдает предпочтение менее обязывающим в юридическом плане формам отношений. Консерваторы, выступающие против однополых браков, утверждают, что их легализация может разрушить сам институт брака. Однако, как отмечают исследовательница гендера и сексуальности Лора Бриггс и другие ученые, в действительности браку угрожают не однополые семьи, а экономическое неравенство. Уровень рождаемости снижается еще с 1970-х годов: как иронично пишет Сильвия Федеричи, «единственной настоящей трудосберегающей технологией, которую женщины использовали в семидесятые, были противозачаточные». Она также отмечает, что наступление на аборты, которое мы сегодня наблюдаем в большинстве стран мира, представляет собой попытку регулировать предложение рабочей силы¹²⁷.

Между тем дети все чаще рождаются вне семьи. К началу 2000-х годов в США только 59 % детей были рождены замужними женщинами, в то время как в конце 1950-х доля таких детей составляла 95 %. (В этом отношении можно сказать, что реформа социального обеспечения провалилась.) Многие женщины из рабочего класса понимают: если они выйдут замуж, на них свалится слишком много обязанностей. Как сказала одна мать-одиночка, решившая уйти от своего партнера: «Я могу обеспечить себя. Всегда могла. Могу обеспечить себя и своего ребенка. Но я не могу обеспечивать нас двоих и еще его». Эта женщина далека от стереотипного образа «плохой матери» – напротив, она поставила благополучие ребенка на первое место¹²⁸.

Возможно, нуклеарная семья действительно мутирует и распадается, но гендерно обусловленные представления о неоплачиваемой работе – и о том, кто должен ее выполнять, – никуда не делись. Сохраняющийся разрыв в оплате труда мужчин и женщин отчасти объясняется тем, что женщинам по-прежнему приходится выполнять неоплачиваемую работу по уходу. Проблема «второй смены», как ее обозначила социолог Арли Расселл Хокшилд, никуда не исчезла. Исследование, проведенное в Великобритании в 2016 году, показало, что женщины по-прежнему выполняют почти вдвое больше работы по дому, чем мужчины. Проведенные в США исследования демонстрируют, что работающие женщины сегодня тратят на уход за детьми столько же времени, сколько их матери, трудившиеся исключительно дома, в 1970-е годы. По подсчетам других исследователей, «объем рабочей силы, занимающейся оплачиваемым трудом, удвоился бы, если бы всем, кто выполняет неоплачиваемую работу по уходу, стали бы платить деньги». Согласно данным исследования, проведенного во время локдауна, почти половина мужчин с маленькими детьми считает, что в их семье домашние обязанности распределены поровну, однако их жены с этим не согласны. Только 2 % женщин рассказали о том, что их мужья взяли на себя бóльшую часть работы по дому в период локдауна. В 1999 году американские ученые подсчитали, что если бы весь неоплачиваемый репродуктивный труд в мире оплачивался, его стоимость составила бы 16 триллионов долларов (то есть треть от общей стоимости мировой экономики), и 11 триллионов из них пришлось бы именно на долю женского труда¹²⁹.

Рабочий класс, который не в состоянии платить няням, сиделкам и прислуге, вынужден урезать расходы. При этом даже средний и высший класс испытывают давление идеологии «естественного родительства», суть которой ярко описала писательница Хизер Эйбел: «Мама рожает Малыша и не может ни на шаг отойти от него. Она не может работать сидя и даже читать в свое удовольствие, потому что Малыш хочет двигаться, – впрочем, Мама может выполнять работу по дому, если Малыш пристегнут к ней»¹³⁰.

Беспрецедентное идеологическое давление привело к тому, что на крайне правом фланге появилось новое женское сообщество «трад-жен» (традиционных жен), некоторые из них стали интернет-звездами. Эти женщины открыто выражают фашистский потенциал, в скрытом виде присутствующий в институте семьи. На их страницах советы о том, как правильно воспитывать детей и ублажать мужа, чередуются с расистскими высказываниями. Одна из них запустила «the white baby challenge», призывая белых женщин рожать быстрее, чем представительницы небелого населения. «Трад-жены» – обратная сторона незавершенной феминистской революции: разочарованные ограниченными карьерными перспективами и разрушенной системой социального обеспечения, они вернулись домой и стали винить в своих бедах феминизм и небелых людей. Современные ультраправые используют эту либидинальную энергию разочарования, даже если и утверждают, что просто хотят вернуться к традиционному образу жизни. Но пути назад нет. Как пишет теоретик Джорди Розенберг, единственный выход в сложившейся ситуации – это мчаться, оседлав «сверхновую разрушения семьи», к новым формам близости¹³¹.

В то время как старый порядок рушится, журналы и сайты заполнены статьями о женщинах, которые стремятся «преуспеть и дома, и на работе». Но мы почти не слышим о мужчинах, пытающихся «преуспеть во всем»: применительно к ним даже сама эта формулировка кажется нелепой. Однако благодаря тому, что квир-семьи (разумеется, соответствующие нуклеарной модели) стали более видимыми, а гендерные роли – подвижнее, в дискуссию о будущем семьи включились новые участники: мужчины пишут о своем стремлении проводить больше времени с детьми, а участники квир-пар – о том, что невозможно в одиночку тянуть на себе всю работу даже в отсутствие строгого разграничения гендерных ролей. Появляются и высокотехнологичные способы решения проблемы, в их числе – заморозка яйцеклеток, которую ряд компаний предлагает наиболее ценным сотрудницам. Однако разговор по большей части ведется на индивидуальном уровне: нам предлагают самостоятельно найти «баланс» между работой и личной жизнью. Но на эту ситуацию можно взглянуть и по-иному. Как пишет Бриггс, именно в таких сражениях, на первый взгляд – строго частных, «дает о себе знать присутствие неолиберализма в нашей повседневной жизни». Идея движения «За оплачиваемую работу по дому» не в том, чтобы заставить отдельных мужчин платить отдельным женщинам, подобно тому как богатые мужчины выплачивают своим супругам «бонусы для жены» (об этом можно прочесть в книге Уэнсдей Мартин «Приматы с Парк-авеню» («Primates of Park Avenue»)). Смысл в том, чтобы, требуя введения оплаты за работу по дому, разрушить капиталистическую систему¹³².

Это будет честно: ведь система, в свою очередь, только и делает, что разрушает наши жизни. Дело не только в том, что продолжающиеся баталии вокруг работы по дому и вопроса о том, кто должен ее выполнять, приводят, как пишет Хокшилд, к тому, что «многие [гетеросексуальные] женщины не могут позволить себе роскошь искренней любви к своим мужьям», поскольку секс в рамках брака зачастую оказывается очередной разновидностью труда. Представление о том, что именно женщины должны заниматься неоплачиваемой работой по уходу – за пожилыми родственниками, нетрудоспособными супругами и детьми, – обрекает их на изнурительный труд, но проблема не только в этом. Например, в США получение медицинских услуг (а для этого необходима страховка) по-прежнему сильно завязано на трудоустройстве, из-за чего многие женщины не могут обратиться к врачу без помощи работающего супруга. Насколько это обстоятельство ограничивает свободу женщин, пытающихся выйти из надоевших или даже абьюзивных отношений? А что делать женщинам, у которых вовсе нет партнера?¹³³

Что происходит с теми, у кого нет партнера и семьи, в обществе, где предполагается, что близость, а иногда также жизненно важный уход мы должны получать от партнера или членов семьи (и где на партнеров и семью по-прежнему приходится 84 % от общих 21,5 миллиона часов неинституционализированного труда по уходу)? «Заботиться – значит давать больше, чем получаешь, – пишет няня Лора Энн Робертсон. – Но чтобы получить эту якобы неоценимую заботу, вам нужно быть привлекательным человеком». Потребность в любви (продиктованная не только эмоциональными потребностями, но и необходимостью выживать) представляет собой мощную форму контроля. Но если мы хотим, чтобы заботой в равной степени были обеспечены все члены общества, как пишет Робертсон, нам потребуется что-то более серьезное, чем «любовь и чувство вины»¹³⁴.

Сейчас однополые браки, ввиду их постепенного законодательного признания и поворота к «гомонормативности», становятся все больше похожи на стандартный брак; тем не менее, гомосексуальные отношения уже успели показать нам альтернативные формы близости между людьми. Эксперименты в области коллективного проживания приобрели новое значение во время эпидемии СПИДа, когда люди, не создавшие семьи в традиционном понимании (и не имевшие медицинской страховки), а также часто отвергнутые родными, объединялись, чтобы заботиться друг о друге и требовать политических шагов от государства. Они боролись за отношения, в которых на первом месте были бы свободный выбор, любовь и забота, а не брачный договор или штамп в паспорте¹³⁵.

Людей с ограниченными возможностями потребность в помощи и уходе также подтолкнула к тому, чтобы выдвинуть радикальные политические требования, создать сообщества по уходу и начать продвигать идею о том, что в жизни есть более важные вещи, чем умение держаться за свою работу. Теоретик инвалидности Сунаура Тейлор пишет, что из-за невозможности работать так, как того требует капитализм, «люди с инвалидностью вынуждены искать смысл в других аспектах жизни, подрывая привычную нам систему ценностей». Пожилые люди также часто сталкиваются с обесцениванием в нашем обществе, зацикленном на работе. В 2017 году ведущий новостей на телеканале Bloomberg так прокомментировал проблему снижения продолжительности жизни: «Мы стали раньше умирать. Это хорошая новость для наших работодателей». В капиталистическом обществе забота преподносится одновременно как альтруистический дар и предмет обмена, а обмен при капитализме, как известно, равным быть не может. Можем ли мы в таких условиях предложить иной взгляд на ценности и отношения?¹³⁶

Во время пандемии коронавируса слова Тейлор приобрели новый смысл. Политики и богачи стали прямым текстом говорить о том, что экономика должна быть восстановлена даже ценой человеческих жизней. Вице-губернатор штата Техас Дэн Патрик заявил, что пожилым людям придется пожертвовать собой, чтобы спасти экономику для своих внуков. Высказывание Патрика демонстрирует, насколько извращено понимание работы по уходу, выполняемой в рамках семьи. В период пандемии решение остаться дома само по себе стало социально значимым действием, напоминанием о том, что, несмотря на высказывания Патрика и ему подобных, большинство людей все же понимают, что все мы сильно зависим друг от друга, и потому стараются заботиться об окружающих¹³⁷.

Философ Ева Китти предлагает заменить понятие обмена понятием «доулии» (от слова «доула» – так называют человека, помогающего молодым родителям во время и после родов). По словам Китти, несмотря на то что межличностные отношения почти никогда не бывают равными, в некоторых ситуациях забота может рассматриваться как отложенное обязательство. Иначе говоря, мы заботимся о других, понимая, что когда-нибудь кто-то позаботится и о нас, хотя это вряд ли будет тот же самый человек. Однако нам нужно создать структуры, которые гарантировали бы всем людям право на уход, не полагаясь при этом на неоплачиваемый труд в рамках семьи. Для этого нужно построить такое общество, в котором будут цениться и те, кто нуждается в уходе, и те, кто его предоставляет¹³⁸.

Таким образом, критикуя концепцию семьи, мы совсем не отрицаем ценность домашнего труда (уборки, приготовления пищи, ухода), о чем будет подробнее сказано во второй главе. Вместо этого мы предлагаем раскрыть революционный потенциал заботы, жизни в сообществе и межличностных отношений. Вслед за Сельмой Джеймс мы задаем вопрос: «Что, если приоритетом для общества станут [отношения между людьми] и все материальное производство будет ориентировано именно на них?» Как отмечает Китти, женщины возглавили политическую борьбу за то, чтобы переоценить работу по уходу, потому что именно на их плечи ложится бóльшая ее часть. Даже несмотря на то что в некоторых странах возобновилась охота на ведьм, в последние годы были достигнуты важные политические победы: например, в Мексике правящая партия «Морена» предложила сделать работу по дому оплачиваемой, а в Венесуэле были введены пенсии для домохозяек¹³⁹.

Добиваясь того, чтобы домашний труд воспринимался как работа, мы отказываемся мыслить в категориях «баланса между работой и личной жизнью» и возвращаемся к программе рабочих движений прошлого, добивавшихся сокращения продолжительности рабочего дня, чтобы у людей оставалось время «заниматься тем, что им нравится». Тем самым мы начинаем моделировать новое, совершенно иное общество. Ведь, как пишут Радж Пател и Джейсон У. Мур, «добиваться того, чтобы капитализм платил за заботу, значит добиваться уничтожения капитализма»¹⁴⁰.

* * *

Во время одного из театральных собраний Рэй Мэлоун осознала, что может взглянуть на события собственной жизни через призму политики. Ее друг обучался методике «театра угнетенных». Этот подход, разработанный бразильским режиссером Аугусту Боалом, создает между актерами и аудиторией пространство для диалога, призванного способствовать политическим изменениям. Мэлоун вместе со своим другом и несколькими театральными режиссерами решила провести обсуждение жилищных проблем Лондона.

Она рассказала, как пыталась устроить дочку в ясли, но ей заявили, что у нее нет денег, потому что она не работает. Участники встречи начали импровизировать на тему ее истории, обыгрывая каждый ее аспект. Как говорит Мэлоун, «история, которую я прежде никому не рассказывала и которой стыдилась», дала им возможность исследовать глубокие политические вопросы, связанные с трудом и заботой.

Так был создан «Клуб выпавших» (Fallout Club). «Выпавших из нуклеарной семьи», – шутит Мэлоун. Клуб стал тем местом, где одинокие родители (в основном матери-одиночки) могли собираться и обсуждать свои личные истории, обращая внимание на их связь с широким политическим контекстом. «Куда нам идти со своими чувствами? Где мы могли бы дать выход своему гневу? А у нас очень много поводов для гнева», – говорит Мэлоун.

По ее словам, в последнее время произошел «настоящий бум» дискуссионных кружков, участники которых обсуждают проблемы материнства, воспитание детей и положение работников сферы искусства. Многие из этих кружков напоминают группы психологической помощи – во время собраний люди плачут и делятся самым сокровенным, во многом так же, как делали участники групп по повышению сознательности¹⁴¹ в 1960–1970-е годы. «Мы часто говорили о том, что многие из нас не могут посещать художественные воркшопы и занятия по йоге. Тогда я сказала: „Давайте создадим группу для матерей-одиночек и малообеспеченных родителей. Думаю, этот вопрос требует конкретного политического решения“».

Театр в свое время помог Мэлоун раскрыться, и на встречах «Клуба выпавших» они с товарищами всегда занимаются чем-то творческим. Мэлоун отмечает, что ремесло, издавна считавшееся женским занятием, помогает сосредоточиться и в то же время дает возможность размышлять. На политических собраниях обычно громко спорят, но Мэлоун решила подойти к этому делу иначе. Вопрос, по ее словам, заключается в следующем: «Каким образом люди приходят к осознанию того, что система их угнетает? Как нам подтолкнуть людей к разговору о своих проблемах и к размышлению о причинах этих проблем?»

Вскоре у Мэлоун появилась компаньонка, художница по вышивке Милоу Стелла, и они стали проводить собрания «Клуба выпавших» вместе, а Рэй сделала арт-проект о своем опыте получения «универсального кредита». Чем старше становилась Нола, тем больше времени ее матери приходилось проводить в центре занятости, доказывая, что она достаточно усердно работает и имеет право на получение пособия. «Как только ребенку исполняется год, они требуют ваше резюме, – рассказывает Мэлоун. – Если ребенку уже три года, а у вас все еще нет работы, они могут начать запугивать вас и угрожать, что перестанут платить деньги. Они ведут себя очень жестко, поэтому в центре тяжело находиться вместе с малышкой. Все это унизительно и вовсе не способствует поиску работы». Мэлоун начала замечать в центре занятости других родителей с детьми и снова обратила внимание на то, что стремление заботиться о ребенке вступает в противоречие с необходимостью искать оплачиваемую работу. Она наблюдала, как родители пытались успокоить своих детей, оказавшихся вместе с ними в этом неприветливом учреждении. Мэлоун стала фотографировать их, а потом делать вышивки по фотографиям¹⁴².

Ее дочь тоже быстро поняла, что происходит в центре занятости. Мэлоун вспоминает, как однажды показала Ноле одну из фотографий, по которой делала вышивку: «Я спросила у дочки, которой тогда было четыре года: „Ты знаешь, кто это?“ Она ответила: „Это женщина, она бедная“. Я спросила: „Откуда ты знаешь, что она бедная?“ Нола сказала: „Потому что она волнуется. Посмотри на ее лицо“».

Проект с вышивкой и художественные воркшопы дают людям возможность почувствовать себя комфортно и открыться. «Если бы я просто спросила их, получают ли они пособие и хватает ли им денег на жилье, то услышала бы в ответ: „Я не хочу об этом говорить. Вы лезете не в свое дело“», – объясняет Мэлоун. Но когда она начинает воркшоп с рассказа о своей собственной ситуации, люди воспринимают все совершенно иначе. Совместно работая над художественными проектами о своем опыте, они начинают обсуждать волнующие их вопросы.

Кроме того, Мэлоун ищет, что бы могло решить ее проблемы. Ее привлекает идея безусловного базового дохода – полной противоположности «универсального кредита» (название в лучших традициях оруэлловского новояза), с его хитрыми уловками, подводными камнями и возможными санкциями, который уходит корнями в репрессивные «законы о бедных». Безусловный базовый доход, как доказывали активистки движения за право на социальное обеспечение, обеспечит всем гражданам необходимую материальную базу и даст одиноким родителям возможность уделять время детям, а людям искусства – зарабатывать на жизнь творчеством. Для одного из воркшопов Мэлоун купила игрушечный домик и назвала его «Домом базового дохода». «Мы сделали множество плиточек для дома и попросили людей как-нибудь их украсить, кто во что горазд. А потом устроили дискуссию на тему „Что нужно матерям для выживания, а что – для процветания?“» – рассказывает моя собеседница. Они также сделали презентацию об истории идеи базового дохода, о пособиях на детей в Великобритании и о том, почему важно выплачивать деньги матерям, а не семьям. «Раньше пособие на ребенка позволяло женщинам избегать домашнего насилия: имея деньги, они могли быть независимыми от мужчин, – отмечает Мэлоун. – Но все изменилось из-за возросшей инфляции. Размер пособия – 80 фунтов в месяц [около 100 долларов]. Что можно купить на 80 фунтов?»

В заключительной части воркшопа его участницам задали вопрос: «Если бы у вас была дополнительная тысяча фунтов [около 1200 долларов] каждый месяц, на что бы вы ее потратили?» Ответы были разными. Самые обеспеченные женщины сказали, что отложили бы деньги для внуков или отдали бы их на благотворительность. Однако менее обеспеченные участницы воркшопа ответили, что эта сумма могла бы изменить их жизнь. «Кто-то сказал: „Тогда я смогла бы решить проблему с жильем“. Женщина с инвалидностью сказала: „Мне трудно нормально нарезать еду. Я бы наняла помощника“. Услышав такое, вы понимаете, что многие люди не могут удовлетворить даже самые основные потребности», – рассказывает Мэлоун. Она планировала путешествовать с «Домом базового дохода» по разным городкам, знакомиться с местными сообществами и разговаривать с людьми, в первую очередь с матерями, об их потребностях. «У матери-одиночки возникает ощущение, что ее наказывают за то, что она решила завести ребенка и растить его сама. Так материнство обрекает многих женщин на нищету. С другой стороны, женщины часто отказываются от материнства, потому что говорят: „Я не могу позволить себе иметь ребенка“», – констатирует Мэлоун.

Живя в Лондоне, она остро ощущала неравенство. «Вам все время талдычат, что нужно работать, что ничего в этой жизни не дается просто так. Но около 60 % богатства в этой стране люди получают по наследству», – отмечает Мэлоун. То есть очень многие люди живут на деньги, ради которых они палец о палец не ударили. А сама Рэй Мэлоун вкалывала очень усердно, только вот ее труд оценивали лишь в 80 фунтов в месяц¹⁴³.

Однажды Мэлоун познакомилась с Барб Джейкобсон, раньше входившей в организацию Wages for Housework¹⁴⁴, а теперь координирующей сеть сторонников безусловного базового дохода в Великобритании. Джейкобсон спросила у Мэлоун, не хочет ли она помогать с руководством лондонской ячейкой, и Мэлоун согласилась. Уже на первой встрече участники группы подняли те вопросы, которыми она сама давно задавалась. По ее словам, из-за того, что от людей требуют постоянно работать, сформировалась «культура выживания, которая не дает человеку возможности остановиться и спросить себя: „А чего я сама хочу от жизни? Что, если бы у меня была возможность реализовать свой творческий потенциал? Если бы я могла проводить больше времени с детьми?“»

Однако Мэлоун по-прежнему тяжело говорить о том, как она живет, на публике. Для одного из воркшопов по базовому доходу они со Стеллой смастерили значки и нацепили их на свои ярко-красные комбинезоны. «Я сделала значок, на котором было написано: „Пережившая «универсальный кредит»“. На самом деле мне было довольно трудно выложить фото значка в сеть и тем самым заявить: „Смотрите, я получаю пособие“», – рассказывает Мэлоун. Но, по словам моей собеседницы, она понимала, что «так быть не должно. Мне нужно найти в себе смелость и сказать: „Ничего постыдного в этом нет“». Теперь она гонит прочь идею о том, что ей должно быть стыдно за свою жизнь: «Что более полезно для общества: работать в Wetherspoon¹⁴⁵ или воспитывать новое поколение, делая все возможное, чтобы ребенок получал необходимую заботу и был счастлив?»

Мэлоун создавала пространство, в котором люди могли без стыда рассказывать свои истории и вместе искать решение проблем. Организаторская деятельность служила для нее опорой, хотя и ее тоже далеко не все считают «настоящей» работой. «Никто из нас не требует жалости к себе. Но нам необходимо создать пространство, где люди могли бы говорить о тех преградах, которые возникают на их пути», – говорит Мэлоун.

Когда началась эпидемия коронавируса, Мэлоун как раз собиралась выходить на новую работу – свою первую офисную работу с момента рождения Нолы. Ей предстояло участвовать в арт-проекте, посвященном истории лондонского квир-сообщества. Нужно было провести масштабное исследование, поэтому необходимо было начать как можно скорее. Но тут у Мэлоун появился кашель, а потом объявили локдаун, и ей пришлось думать над тем, как работать из дома: «Я сразу же столкнулась с необходимостью работать в одиночку, при этом график был очень плотный и нужно было общаться с большой квир-аудиторией, с которой я раньше не была знакома».

Мэлоун нравилось проводить очные встречи, на которых у людей была возможность общаться вживую, поэтому переход в Zoom дался ей непросто. Она рассказывает, что иногда чувствовала себя одиноко и напряженно. Не хватало близкого человека рядом. Ее бывший партнер оказался единственным, с кем она непосредственно виделась кроме дочери, поэтому их и без того сложные отношения ухудшились – трудно воспитывать ребенка вместе с человеком, который уже не заботится о вас так, как прежде. «Вам нужны люди, которые вас любят, которые вам нравятся, которые прислушиваются к вашему мнению, а не те, кто не придает вам никакого значения», – говорит Мэлоун.

Работа из дома во время локдауна вызывала у нее стресс. Мэлоун не нужно было нанимать няню, но она переживала, что не может уделять Ноле столько времени, сколько ей хотелось бы. Женщина начала сравнивать себя с соседями сверху, чей ребенок – он был совсем немного старше Нолы, но пошел в школу на год раньше – уже умел писать и читать. Мэлоун отмечает, что одним людям локдаун дал возможность уделять больше внимания своим детям, в то время как другим пришлось ради работы жертвовать временем, которое они могли бы провести с семьей. Она размышляет о том, смог ли бы безусловный базовый доход избавить ее от чувства тревоги: «Может быть, в этом случае я сказала бы себе: „Лучше потрачу этот день на то, чтобы построить горку для своей дочери, ведь сейчас это гораздо важнее для нас“».

Во время изоляции Мэлоун начала записывать видеоинтервью с женщинами, расспрашивая их о различных предметах из их домов. Многие из них, рассказывая об этих вещах, вспоминали о своих матерях и бабушках и той работе по дому, которую они выполняли. «Именно через такие пустяковые вещи мы выстраиваем отношения с самыми важными для нас людьми, – говорит Мэлоун. – Они напоминают нам о них, когда мы просто готовим, болтаем или ухаживаем за кем-то. Именно это и делает нас людьми, а наши близкие учат нас человечности. Человечность часто недооценивают, но в мире нет ничего важнее».

Мэлоун видит «потенциал изменить все» в идее безусловного базового дохода, которая во время пандемии привлекала к себе все больше и больше внимания. Если бы у нее был базовый доход, она смогла бы проводить больше времени с дочерью, не беспокоясь о деньгах. «Мы смогли бы уделять внимание тому, что по-настоящему важно для нас как для людей, – говорит Мэлоун, – появилось бы больше времени и возможностей для творчества. Мы могли бы больше думать о том, что для нас действительно имеет значение».

Глава 2
«Ты нам как родная»: работа по дому

У шестимесячной Милы начался период хватания. Она цепляется пальчиками за щеку Аделы Силли, с которой я впервые встречаюсь для интервью. Силли закрывает глаза, чтобы защититься от крошечных ногтей, и улыбается, придвигаясь поближе к девочке. Мила прижимается своими щечками к лицу Силли и тоже широко улыбается¹⁴⁶.

Силли работает няней Милы, а еще до ее рождения она сидела со старшей сестрой Милы Авой, пока та не пошла в школу. «У меня был неполный рабочий день, но все равно у нас установилась крепкая связь. Ава ходила на занятия по танцам и, когда у нее были выступления, всегда просила меня прийти. Когда она переходила из детского сада в группу подготовки к школе, то захотела, чтобы я пришла и посмотрела, как она танцует на сцене», – рассказывает Силли.

После рождения Милы Силли вернулась в дом семьи Авы. Вместе с родителями девочки живут в красивом особняке в городе Нью-Рошелл, штат Нью-Йорк, – из Бронкса, где находится квартира Силли, примерно час езды на автобусе. Пять дней в неделю с девяти утра до четырех, пяти, а иногда и шести часов вечера Силли сидит с ребенком. Няней моя собеседница работает уже шесть лет и бóльшую часть этого времени провела в семье Авы и Милы. Для Силли это был первый подобный опыт, а родители девочек никогда прежде не нанимали нянь: «Я просто знала, что буду работать и получать деньги. Мне ничего не было известно о льготах, рабочих часах и прочем. Мы учились по ходу дела».

Несмотря на отсутствие опыта, у Силли сложились хорошие отношения с семьей. Это сразу становится заметно, когда один из родителей заходит домой, чтобы обнять Милу, прежде чем забрать из школы старших дочерей (у Авы и Милы есть старшая сестра Донна). Работа с девочками по-настоящему приносит Силли счастье – она буквально сияет, когда поет Миле песни, а вспоминая Аву, говорит: «Мы с первого взгляда понравились друг другу». Все дети разные, объясняет няня: у нее самой семеро детей, и до переезда в Нью-Йорк она работала в детском саду на Сент-Люсии¹⁴⁷. Когда Ава была маленькой, соседи называли ее «плаксой». Силли вспоминает: во время прогулок по району «родители и няни подходили ко мне и спрашивали: „Неужели это та самая девочка? Раньше она все время плакала…“ Но со мной она почему-то успокоилась».

Для работы Силли выбирает удобную одежду. Сегодня на ней оранжевая футболка с надписью «Care in Action» («Забота в действии») и узкие джинсы. Длинные черные волосы собраны в пучок, чтобы до них не добрались цепкие пальчики Милы. Бóльшую часть дня Силли играет с Милой, сидя на полу. У девочки много игрушек, среди них – белый плюшевый кролик, который смеется и поет голосом ребенка из фильмов ужасов. Звучит жутковато, но Миле нравится. Еще у нее есть разные устройства, которые светятся и играют музыку, стоит только нажать на кнопку. Силли называет цвета, а Мила жмет на кнопки, то и дело визжа от восторга. Няня рассказывает, что девочка обожает издавать громкие звуки, когда рядом ее старшие сестры, словно говорит им: «Вы, конечно, старшие, зато я громче всех».

Когда Силли уже закончила нянчить Аву, а с Милой еще не сидела, она работала с мальчиком из Куинса. Она вспоминает, что обожала этого ребенка, но с ним было тяжело, так как он страдал от нескольких серьезных заболеваний: «Приходилось быть максимально осторожной, когда мы ходили в парк или гуляли с другими детьми. Я все время думала, как бы чего не случилось. Даже если умеешь проводить сердечно-легочную реанимацию, никогда не хочется применять этот навык на практике».

Силли рассказывает, что после возвращения в семью Милы она подписала новый контракт на более выгодных условиях: «Часто слышу о том, что у нянь не может быть карьерного роста, но это неправда. Добиться лучших условий вполне реально. Это может выражаться в денежном отношении – повышении зарплаты – или в отпуске подольше, увеличении числа выходных и больничных».

Адела Силли всегда знала, что хочет работать с детьми. В юности, еще до того как это стало ее постоянной работой, она сидела с чужими отпрысками: участвовала в драмкружке, писала пьесы для детей из своего района. Первого ребенка она родила совсем молодой, еще когда жила на Сент-Люсии. После нескольких лет, проведенных дома, она устроилась на работу в детский сад: «Мне очень понравилась эта работа: там можно учиться, играя. Высвободить маленького ребенка, который живет в каждом из нас».

Пока росли ее старшие дети, Силли уделяла им очень много внимания. Она была крайне активной мамой: посещала школьные мероприятия, участвовала в поездках, семинарах и собраниях родительской ассоциации. По словам Силли, для нее это было возможностью заняться общественно полезным делом. Теперь, когда она работает на полную ставку, младшему сыну (ему сейчас десять лет) маминого внимания иногда не хватает, хотя Силли по-прежнему регулярно берет отгулы, чтобы присутствовать на родительских собраниях. «Проблема в том, что иногда приходится оставлять собственного ребенка, чтобы заботиться о чужих. В результате вы проводите мало времени со своими детьми – точно так же, как те, кто нанял вас на работу», – говорит моя собеседница. Силли рассказывает, что иногда семьи устанавливают дома видеокамеры (просто погуглите «видеоняня» и посмотрите, сколько результатов вам выдаст поисковик), чтобы пережить те важные события в жизни ребенка, которые они пропустили: его первые слова, которые услышала няня (а не мама с папой), первые шаги, сделанные опять же при ее помощи. Но у Силли дома такого девайса нет. Случалось так, что ее ребенок заболевал, а ей приходилось с кем-то его оставлять, чтобы присматривать за чужими детьми и зарабатывать деньги. «Это сильно угнетает, чувствуешь себя виноватой», – рассказывает Силли. Кроме того, няни вынуждены проводить долгие часы в дороге – при том что формально это время не считается рабочим. В особенности это касается нянь из Нью-Йорка: часто они живут далеко от богатых семей, которые их нанимают.

Обычно Силли встает в половине седьмого, хотя, как признается она со смехом, часто позволяет себе поспать лишние десять минут. Включает кофемашину, будит своих детей и следит, чтобы они успели собраться до того момента, как ей нужно будет уходить. Приехав на работу, она кормит Милу и, если на улице хорошая погода, везет ее на прогулку в коляске или садится с ней в автобус. Они отправляются в местную библиотеку, где есть детская площадка и всякие программы для малышей. Мила немного дремлет, но пытается бороться со сном: стоит ее векам опуститься, как она тут же открывает их снова. Силли пытается уложить девочку, но та издает возмущенный вопль, а когда няня вытаскивает ее обратно из коляски, громко кричит прямо ей в ухо. Как объясняет Силли, дома лучший способ сделать так, чтобы девочка уснула, – уложить ее в коляску и возить по кругу по гостиной или покачать на руках, пока она не задремлет. Няня – работа очень ответственная, расслабиться нельзя ни на минуту, ведь постоянно приходится принимать тысячи маленьких решений: как успокоить ребенка, чем развлечь, чему научить за те долгие часы, что они проводят вдвоем.

Другие виды работы по дому нравятся Силли гораздо меньше. Какое-то время она работала уборщицей, но это занятие показалось ей нудным и неприятным: «Помню, как-то я убирала у одной женщины на Манхэттене. Заканчивала уборку, а она возвращалась домой и требовала все переделать». Если засорялся слив, Силли приходилось несколько часов прочищать его: «Это очень тяжело. Не думаю, что подхожу для такой работы».

Но и у работы няней есть свои неприятные особенности. Часто, возвращаясь домой, родители нарушают установленное расписание ребенка или забывают о правилах, соблюдения которых сами требуют от няни, тем самым перечеркивая результаты ее труда: «В таком случае [дети] вас будут считать злодейкой. Очень неприятно, когда вы не на одной волне с родителями». Еще Силли очень расстраивается, если родители отказываются воспринимать ее как профессионала, имеющего опыт работы с детьми. «Они думают, что вы просто няня», – говорит моя собеседница. Из-за этого родители не всегда доверяют ей в том, что касается питания ребенка и некоторых других вопросов, – например когда речь идет о том, можно ли начинать приучать малыша к твердой пище: «Они идут с ребенком к врачу, а потом возвращаются домой – и выясняется, что врач сказал то же самое, что и я».

И все же для Силли забота о детях – дело всей ее жизни. Ее восхищает, какие дети разные, хоть различия и кажутся небольшими. Клиентам она всегда советует не сравнивать своих детей с другими и не рассчитывать, что Мила будет расти точно так же, как росла ее старшая сестра. Ава была независимым ребенком, любила сама во всем разобраться, хоть ей и нравилось, чтобы няня была рядом и могла помочь. В этом отношении она отличалась от большинства детей, с которыми приходилось работать Силли: те хотят, чтобы няня ни на шаг от них не отходила.

«Уход за Авой приносил мне настоящее удовольствие, хотя и приходилось оставлять [собственных детей], чтобы сидеть с чужими, – рассказывает Силли. – Мне нравится смотреть, как они растут, открывают мир, изучают его, достигают важных рубежей, разбираются в чем-то, радуются, когда все получается. Так здорово смотреть, как они делают первые шаги по комнате или учатся сами завязывать шнурки. У меня есть собственные дети, но это не мешает радоваться каждый раз, когда малыш растет, учится ходить, произносит первые слова. Люблю наблюдать, как дети развиваются».

Пандемия коронавируса стала серьезным вызовом для Силли: «Я решила стать няней с проживанием. Подумала, что так будет безопаснее, чем каждый раз ехать на работу на автобусе или такси». С понедельника по пятницу она стала жить в доме своих клиентов. Силли забирали на машине в понедельник и отвозили домой в пятницу, так что ей не приходилось пользоваться общественным транспортом.

Родители, нанявшие Силли, во время пандемии в основном работали из дома, так что ее задача заключалась в том, чтобы чем-то занимать детей в течение дня: «Раньше у них был очень плотный график, и пандемия стала для всех серьезным испытанием. Не было же никаких внешкольных занятий, все закрылось». После окончания работы отец помогал старшим детям с домашними заданиями, так что Силли в основном сидела с младшими.

Силли считает, что ей повезло: никто из ее близких не умер от коронавируса. Но Бронкс стал один из эпицентров эпидемии в США, и в ее окружении было много заболевших. К тому же Силли пять дней кряду жила на работе, так что поддерживать баланс между заботой о своих и чужих детях стало еще труднее: «С подростками бывает непросто, – говорит она. – Иногда мы выходим немного прогуляться, но это бывает не каждый день. Бóльшую часть времени они сидят дома, и это само по себе создает трудности». После того как школьные занятия перевели в онлайн, Силли начала беспокоиться из-за того, выполняют ли ее дети все необходимые задания: «Все время думаю: „Будь я дома, могла бы их контролировать, и они бы лучше занимались“. Но хотя бы могу позвонить им и напомнить: „Не забудь сделать домашку!“»

Силли отмечает, что в силу специфики труда няням и другим домашним работникам практически невозможно держать социальную дистанцию: «Но мы соблюдаем меры предосторожности, носим средства защиты, поскольку близко контактируем с детьми. Надеваем маски, если рядом с нами кто-то есть, всегда моем руки».

Пандемия лишний раз подчеркнула то, что Силли и так прекрасно знала. «Если бы домашние работники не смогли работать, не смог бы почти никто, – говорит она. – Я люблю свое дело, потому что это тот стержень, на котором держится общество: мы даем возможность работать всем остальным».

* * *

Дом превратился в рабочее место в тот самый момент, когда люди научились строить стены и крыши, и почти сразу же появились люди, которые стали трудиться в чужих домах. При этом в пространстве дома границы между работой и не-работой постоянно размываются, даже если речь идет об оплачиваемом труде.

Исследовательницы Айлин Борис и Расель Саласар Парреньяс предложили термин «интимный труд», описывающий различные виды работы, где предполагается близкий контакт с людьми. Речь идет как о доступе к личной информации, так и о физическом контакте. Некоторые из тех, кто занимается интимным трудом, несут ответственность за чужие жизни; в других случаях ставки могут быть не столь высоки. Но все эти виды занятости объединяет то, что они размывают границу между той работой, которая, как мы считаем, должна выполняться ради любви, и той, которой люди занимаются ради денег¹⁴⁸.

Представление о том, что две эти сферы отделены друг от друга, основано на идеологии дома, сформировавшейся в XIX–XX веках. Эта идеология базируется на посыле, что дом и работа – два не просто отдельных, а «враждебных» мира. Считается, что любое соприкосновение между ними чревато проблемами и приведет к тому, что в рабочее пространство начнут проникать неуместные чувства, а семейные отношения, наоборот, отравит алчность. Предполагается, что забота, за которую платят (как в случае Силли), не может быть настоящей; если же начать платить человеку за работу, которую он выполняет ради любви, то любовь сразу же испарится¹⁴⁹.

Все виды «интимного труда» также объединяет то, что их принято считать уделом определенной категории работников, – почти всегда это женщины из рабочего класса, часто дискриминируемые из-за этнической принадлежности. В особенности это касается того, что мы называем работой по дому (приготовление пищи, уборка и уход), которую выполняют не члены семьи за деньги или по принуждению. Долгое время это была самая распространенная форма занятости среди женщин. В Европе в XVI–XVII веках треть женщин работала домашней прислугой, и даже после промышленной революции домашняя прислуга по-прежнему составляла самую многочисленную группу рабочего класса. Принуждение к труду, низкая зарплата и неуважительное отношение часто прикрывались эссенциалистским нарративом о том, что определенные группы людей «по своей природе» больше подходят для работы по дому. На протяжении большей части истории в эту категорию входили иммигранты (например, ирландцы в Англии). А если говорить о США, история работы по дому здесь тесно переплетена с историей рабства¹⁵⁰.

Представление о взаимосвязи между расовой принадлежностью и предрасположенностью к работе по дому основывается на сконструированных в эпоху Просвещения дихотомиях: «разум – тело», «человек – природа», «человек – животное». Тот, кто соприкасается с грязью и чужими телами, оказывается в опасной близости к природе, поэтому правящие классы предпочитали, чтобы эту работу выполняли те, кто, по их мнению, был ближе к животным. Женщины всегда относились к этой категории; также часто в нее включали людей, которые, как считалось, принадлежали к низшим расам и маргинальным социальным группам. Традиция использования рабов для работы по дому восходит к древности, когда победители порабощали женщин побежденных племен и заставляли их прислуживать в своих домах. До закрепления системы рабского труда, когда люди окончательно стали собственностью, домашнюю работу часто выполняли «рабы по договору»: к примеру, бесплатным трудом они оплачивали путь из Европы в США. А когда основатели будущих Соединенных Штатов Америки начали похищать африканцев и обращать их в рабство, для оправдания своих действий они создали нарратив, согласно которому чернокожие люди в силу своей расовой принадлежности должны заниматься грязным трудом – будь то работа на ферме или по дому¹⁵¹.

У чернокожих рабынь не было «дома» кроме того, где они полностью зависели от хозяев и не могли распоряжаться своим временем. Деторождение строго контролировалось, так как дети-рабы были источником прибыли; родственников разлучали и продавали; роскошные дома рабовладельцев замыкали чернокожих женщин в пространстве несвободного труда. Даже если эти женщины стремились обзавестись собственным жилищем, которое могло бы стать для них пространством любви, модель феминности, созданная для белых женщин, «слишком нежных», чтобы работать по дому, к ним не относилась. Как отмечает Анджела Дэвис, чтобы максимально эффективно эксплуатировать труд чернокожих женщин, классу рабовладельцев пришлось освободить их от «оков мифа феминности». Разумеется, это не предполагало отказа от идеи о том, что чернокожие женщины в силу своих природных качеств отлично подходят для ухода за (белыми) детьми¹⁵².

Во время Гражданской войны рабы, ожидая скорого поражения конфедератов, начали оказывать сопротивление своим хозяевам. Формы разнились: кто-то устраивал небольшие домашние акции неповиновения (например, чернокожие рабыни, которые надевали аксессуары своих хозяек и использовали их косметику, чтобы бросить вызов монополии белых женщин на красоту), а кто-то бежал от хозяев и даже вступал в армию северян – У. Э. Б. Дюбуа¹⁵³ назвал такой подход всеобщей забастовкой рабов. После окончания войны белым женщинам пришлось выполнять больше работы по дому, но вскоре они вновь переложили ее на плечи чернокожих женщин. Единственное отличие заключалось в том, что теперь последним все-таки платили за их труд. Но и по сей день давний конфликт между богатыми нанимательницами и их домашними работницами подрывает единство женского движения. Богатым женщинам в силу прагматических интересов часто выгодно игнорировать проблемы представительниц других классов и этнических групп¹⁵⁴.

После отмены рабства чернокожие женщины начали бороться за контроль над условиями своего труда, а также за привилегию иметь не занятое работой время, когда они могли бы «наслаждаться своей свободой», как пишет историк Тера Хантер в книге «Наслаждаться моей свободой» («To ’Joy My Freedom»). Если им не нравилась работа или условия труда, они увольнялись. В частности, несмотря на желание работодателей, многие чернокожие женщины отказались от домашней работы с проживанием. Они отвергали все, что напоминало им о рабстве, как бы усердно работодатели ни пытались возродить этот институт. В свою очередь, представители белого правящего класса, сохранившие свои позиции, считали, что если бывшие рабы не работают, то они бездельничают, ленятся и «бродяжничают». Подобные представления были закреплены на законодательном уровне. Бродяжничество, пишет историк и литературовед Саидия Хартман, «было статусом, а не преступлением. Речь шла об отказе от работы, неучастии, нежелании жить на одном месте и связывать себя договором с работодателем (или мужем)». Когда оказалось, что закон не в состоянии усмирить чернокожих работников, в дело вступили Ку-клукс-клан и другие подобные организации, всегда готовые к внесудебной расправе¹⁵⁵.

Чернокожие женщины в основном трудились либо в чужих домах, помогая белым женщинам по хозяйству, либо на фермах, где их начальниками были мужчины. Иначе говоря, они выполняли грязную работу, которую белые считали ниже своего достоинства. В 1880-е годы в Атланте около 98 % трудоустроенных чернокожих женщин занимались разного рода домашней работой: от ухода за детьми до приготовления пищи и стирки. До появления автоматических стиральных машин стирка была тяжелым занятием, но женщинам-прачкам нравилась их работа, потому что они могли выполнять ее в удобном им темпе, находясь в своем личном пространстве. Это давало им некоторую свободу и даже возможность бросать вызов монополии белых женщин на феминность – прачки могли «заимствовать» предметы гардероба своих нанимательниц. Кроме того, стиркой можно было заниматься сообща, что облегчало самоорганизацию прачек, боровшихся за сохранение тех условий труда, которых они с таким трудом добились. Неудивительно, что они одними из первых среди домашних работников стали устраивать забастовки. Прачки не только требовали установления минимального уровня заработной платы, но и самим фактом забастовки давали понять окружающим, что они – это не их работа¹⁵⁶.

Борьба не прекращалась ни на минуту. Бывшие рабовладельцы не были готовы смириться с тем, что у чернокожих женщин есть право на свободное время. Пускай рабство и было отменено, но чернокожие все равно занимали самое низкое положение в воображаемой иерархии труда. Более того, этим женщинам платили так мало, что обычно даже самый бедный белый рабочий мог позволить себе нанять чернокожую прислугу. Особенно угрожающим для иерархии виделось получение чернокожими работниками удовольствия – в особенности это касалось танцев, которые для чернокожих были важной формой досуга и сопротивления. Белые пытались запретить эти танцы, утверждая, что бесконечными танцами чернокожие расходуют физические силы, которые необходимо сберечь для работы. Однако, как пишет Хантер, «энергичные танцы, равно как и усердный труд, отвечали требованиям трудовой этики капитализма». Танцы были не проявлением лени, а формой труда, но такого, который работодатель не мог контролировать¹⁵⁷.

Законы о бродяжничестве и «Черные кодексы»¹⁵⁸ криминализовали определенные формы поведения чернокожих работников. Эти новые нормы представляли собой попытку навязать чернокожим обязательный труд и определенные социальные роли – так, одну женщину арестовали и посадили в тюрьму за то, что она работала прислугой в доме чернокожих. «Только белым можно было иметь прислугу», – замечает Хантер. Две молодые женщины, арестованные за отказ согласиться на роль прислуги, разбили окна в тюрьме с криком: «Вы не заставите нас работать!» – и их приговорили к 60 дням работы в тюремной прачечной. В Нью-Йорке женщин из исправительных учреждений отправляли прислуживать в дома белых семей, живших на севере штата, тем самым лишая их той свободы, что предлагал большой город. Таким образом, тюрьма была высшей мерой наказания для женщин, которых общество, говоря словами Анджелы Дэвис, считало «неодомашненными и гиперсексуальными из-за того, что они отказывались существовать в парадигме нуклеарной семьи»¹⁵⁹.

Одновременно с этим в конце XIX – начале XX века сложилась концепция белой домохозяйки из среднего класса, способствовавшая укреплению нуклеарной семьи. Чтобы поддерживать иллюзию, что дом – это пространство любви, свободное от труда, белой домохозяйке требовалась помощь одной или двух служанок. До брака белые женщины могли работать вне дома, но после замужества должны были сосредоточиться исключительно на домашних делах. Вплоть до 1980-х годов в ходе социологических опросов большинство американских женщин определяли себя как «домохозяек». При этом многие женщины также работали в чужих домах – до 1950 года чаще всего те женщины, которые имели занятость вне дома, отмечали в документах в качестве рода деятельности графу «персональное обслуживание: частное домохозяйство». В этот период происходило закрепление гендерных моделей, но одновременно внутри этих моделей укреплялись классовые и расовые барьеры¹⁶⁰.

Противоречие между интересами нанимателей и домашних работников было особенно острым в сфере ухода за детьми. В отличие от других видов работы по дому, уход за детьми требует постоянного внимания и эмоциональной вовлеченности. Наниматели ожидали, что няни будут со всей возможной нежностью относиться к воспитанникам и любить свою работу. «Мы дарим чужим детям почти столько же любви, сколько дарили бы своим собственным», – рассказывала Дороти Болден, долгие годы проработавшая домашней прислугой. Но няни редко могли рассчитывать на ответные чувства. Если наниматели и говорили им о своей любви, то обычно пытались таким образом компенсировать отсутствие заработной платы¹⁶¹.

Няни должны были выполнять свою работу с любовью. При этом у многих из них были свои собственные семьи, которым они не могли уделять достаточно времени из-за того, что нужно было заботиться о чужих детях. Они столкнулись с проблемой «второй смены» задолго до того, как появился этот термин: дома им приходилось бесплатно заниматься той же самой нудной работой, которую они выполняли за деньги в чужих домах. В 1930–1940-е годы, когда благодаря организованным действиям промышленных рабочих и реформам «Нового курса» рабочему классу удалось добиться повышения заработной платы и сокращения продолжительности рабочего дня, домашние работники трудились в прежнем изнуряющем режиме по 80–90 часов в неделю. Как и Адела Силли, они проводили гораздо больше времени с нанявшей их семьей, чем со своей собственной¹⁶².

* * *

Домашние работники и прежде оказывали сопротивление, но с переходом к «Новому курсу» и успехом рабочих организаций начали размышлять о возможности создания профсоюза. Подобно Силли, они хотели провести более четкие границы между работой и домом, установить пределы возможных требований со стороны работодателей, ясно дать понять, что труд, которым им приходится заниматься в чужих домах, – это настоящая работа, которую нельзя выполнять, руководствуясь одной любовью.

«Новый курс» представлял собой результат компромисса внутри Демократической партии между либералами, выступавшими за равноправие белых и чернокожих, и расистами с Юга. По этой причине действие Закона о справедливых условиях труда (FLSA), определявшего минимальный размер заработной платы и устанавливавшего выплаты за сверхурочную работу, не распространялось на домашних работников и крестьян. Кроме того, перечисленные категории граждан остались лишены социального обеспечения. Государство, проводя реформы «Нового курса», призванные положить конец Великой депрессии, по-прежнему считало, что чернокожим женщинам должно заниматься работой по дому и уходом, тем самым подкрепляя идею об их «естественном» предназначении. Домашние работники надеялись, что они получат хоть какие-то гарантии после создания Национальной администрации восстановления (NRA)¹⁶³, но эти надежды не оправдались. Среди представителей класса нанимателей встречались отдельные сторонники реформ, но даже они в большинстве своем не одобряли государственное вмешательство в дела частных домохозяйств. В ответ на призывы ввести регулирование домашнего труда начальник отдела корреспонденции NRA А. Р. Форбуш написал: «Действие существующих законов не распространяется на дома частных лиц. Даже если соответствующий закон был бы принят, мы не смогли бы осуществлять предусмотренные им меры на практике»¹⁶⁴.

И тогда домашние работники начали объединяться. Можно сказать, что их профессиональные организации продолжали дело бастующих прачек, которые первыми стали добиваться признания ценности своего труда. Теперь все домашние работники также боролись за право существовать отдельно от своей работы, за то, чтобы их воспринимали как полноценных людей, жизнь которых не сводится к мытью полов и уходу за детьми. Требуя улучшения условий труда, они подчеркивали, что над жизнью американцев по-прежнему довлеет наследие рабства. В Нью-Йорке в те годы домашние работницы часто искали клиентов на улицах, и это явление окрестили «невольничьим рынком Бронкса». Элла Бейкер и Марвел Кук так описывали места, где работал «рынок»: «Здесь люди продают свой труд за мизерную плату, а человеческая любовь превращается в товар. Но назови это „любовью“ или „трудом“ – люди вынуждены идти на эти сделки из-за нужды». Унизительные условия подтолкнули женщин к самоорганизации: они требовали, чтобы с ними перестали обращаться как со скотом¹⁶⁵.

Женщины действовали совместно с общественными организациями, боровшимися за гражданские права. Домашние работники сыграли ключевую роль в бойкоте автобусных линий в Монтгомери в 1955–1956 годах¹⁶⁶: они занимались сбором средств, объединялись с соседями и, конечно же, добирались на работу и с работы пешком, отказываясь пользоваться автобусами. Как объясняет историк Премилла Надасен, они возглавили движение, мобилизовав на бойкот работников других сфер, и разработали концепцию «коллективного сообщества», которое «сыграло важнейшую роль в противостоянии домашних работников со своими работодателями». Стремление защитить человеческое достоинство, ставшее причиной бойкота автобусов, также имело большое значение для домашних работников, бросивших вызов работодателям. Кроме того, в южных штатах автобусы стали тем местом, где домашние работники могли агитировать за улучшение условий труда¹⁶⁷.

Такие организации, как Национальный альянс домашних работников (созданный Дороти Болден в Атланте в 1968 году), объединили людей вокруг идеи о том, что они вовсе не исполняют свою «естественную» роль, а занимаются квалифицированным трудом. Так, домашние работницы не только боролись за установление минимального размера оплаты труда, но и требовали, чтобы их называли не горничными, а специалистками по домашней работе, тем самым проявляя уважение к их труду. Кроме того, они открывали образовательные программы, чтобы подчеркнуть (а также повысить) свою квалификацию, составляли списки неприемлемых для себя обязанностей, отказываясь в числе прочего драить пол стоя на коленях. Идея обучения домашнему труду не была нова: к тому моменту уже существовало движение домоводства, в числе прочего ставившее своей целью подготовку квалифицированных домашних работниц. Однако теперь они сами контролировали процесс обучения, тем самым давая понять, что их труд достоин уважения¹⁶⁸.

Домашние работницы указывали, что дом – это их рабочее место, а сами они, следовательно, не являются «частью семьи». Такое отношение со стороны нанимателей всегда было для них палкой о двух концах: на самом деле домашних работниц, конечно, не считали полноценными членами семьи, заставляли пользоваться черным ходом и вести себя максимально тихо, когда в дом приходили гости. Как говорила домашняя работница Кэролин Рид, «мне не нужна семья. Мне нужна работа». Однако чтобы добиться лучших условий труда, домашним работникам зачастую приходилось в индивидуальном порядке вести переговоры с работодателями, что требовало определенных навыков, помочь в освоении которых как раз и должны были профессиональные организации¹⁶⁹.

Благодаря слаженной организации и политическому лоббированию домашним работницам удалось добиться частичного юридического признания своего труда – в частности, на них были распространены некоторые положения Закона о справедливых условиях труда. Но в целом индустрия оставалась практически нерегулируемой, и как только перед чернокожими женщинами открылись новые карьерные возможности, они перешли в другие сферы, где им не нужно было иметь дело с семейными разборками¹⁷⁰.

А конфликты внутри семей между тем только обострялись. По мере того как работницы уходили из сферы домашнего труда, женщины из среднего класса начинали осознавать, насколько на самом деле тяжела работа по дому. Они перевели обсуждение этого вопроса в политическую сферу. Национальная организация женщин (NOW), созданная Бетти Фридан вскоре после публикации ее знаменитой книги «Загадка женственности», требовала распространить действие Закона о справедливых условиях труда на домашних работников. Она утверждала, что такой шаг увеличит предложение на рынке домработниц – в противном случае женщинам из среднего класса придется самостоятельно заниматься домашними делами вместо того, чтобы строить успешные карьеры¹⁷¹.

Вопрос о домашней работе и о том, кто должен выполнять ее, был крайне проблематичным. Идентичность домохозяек долгие годы строилась на том, что они занимались поддержанием дома в чистоте и создавали там атмосферу любви и уюта. Домохозяйка, неспособная создать в доме уют, считалась плохой женщиной. По этой причине женщины из среднего класса с трудом признавали, что значительная часть работы по дому выполняется вовсе не ими, а домашними работницами. Кроме того, тот факт, что посторонний человек проникал в интимное пространство дома и мог узнать личные секреты, воспринимался ими как потенциальная угроза. Поэтому, пишет историк Филлис Палмер, нанимателям было важно относиться к прислуге так, словно это не совсем полноценные люди, – именно по этой причине они предпочитали брать на работу чернокожих женщин и иммигрантов. Стоит отметить, что схожей логикой руководствуется большинство современных управленцев, присваивающих себе результаты чужого труда. Белые домохозяйки действительно чувствовали себя «боссами»: они были «мозгом», а нанятые ими женщины – «телом». Белым домохозяйкам нужно было поддерживать у самих себя иллюзию того, что именно они выполняют всю работу по дому, даже если они всего лишь присматривали за прислугой¹⁷².

Уборка считалась грязной работой для грязных женщин. Домохозяйки нанимали женщин из рабочего класса, чтобы сохранить свои руки в чистоте. Как пишет социолог Эрин Хаттон, в «нарративах безнравственности и привилегий» домохозяйки изображались чистыми и возвышенными существами, совершенно оторванными от мира работы. При этом женщины, убиравшие в их домах, считались такими же нечистыми, как «падшие женщины», которые смывали свой позор в ирландских «прачечных Магдалины»¹⁷³, стирая чужую одежду. По сей день труд женщин, занимающихся уходом за больными и пожилыми людьми, воспринимается как «нечистый»¹⁷⁴.

Работа по уходу на дому, как и домашний труд в целом, продолжала ассоциироваться одновременно с интимностью и нечистотой, а ее восприятие было завязано на меняющихся представлениях о женственности и заботе. На заре «Нового курса», когда домашний уход оплачивался государством, занятые в этой сфере работницы воспринимались как «заместительницы матерей», выполняющие работу по дому. Но в скором времени основной их обязанностью стал уход за пожилыми людьми, при этом сами работницы не были включены в программу социального обеспечения и не могли рассчитывать на достойную старость. Как пишут историки Айлин Борис и Дженнифер Кляйн, после Второй мировой войны их работа приобрела новое значение: «Занимаясь домашним трудом, они брали на себя обязанности государства всеобщего благосостояния». В последующие десятилетия число пожилых людей в мире стало стремительно расти, а вместе с ним увеличивалось и количество работников, занятых в сфере домашнего ухода¹⁷⁵.

До Великой депрессии уход за больными и престарелыми людьми либо ложился на плечи членов их семей и частных благотворительных организаций (часто церковных), либо был прерогативой работных домов и богаделен. Программы социальной поддержки в рамках «Нового курса» превратили уход в отдельную профессию. Это позволяло, с одной стороны, создать рабочие места для женщин, а с другой – удовлетворить потребности общества. Программа была расширена в 1960-е годы, когда развернулась «война с бедностью»¹⁷⁶, и стала еще более масштабной в следующем десятилетии, когда движения за права инвалидов и пожилых людей стали организовывать уход на дому, предложив альтернативу государственным институтам. Однако за увеличением финансирования последовало его сокращение, вызванное экономическим кризисом 1970-х¹⁷⁷.

Долгие годы в сфере ухода на дому были заняты в основном чернокожие женщины, которым приходилось постоянно бороться с идеей, что они – всего лишь прислуга на государственной зарплате. С другой стороны, они были вынуждены конкурировать с дипломированными сиделками, которые придерживались определенных стандартов и потому позиционировали себя как профессионалов, укрепляя представление о том, что домашние работники занимаются «неквалифицированным» трудом. Несмотря на то что у работников, занимавшихся уходом на дому, якобы не хватало необходимых навыков, они, как пишет председательница Национального альянса домашних работников (NDWA) Ай-Джен Пу, «часто одновременно выполняли обязанности диетологов, учителей, физиотерапевтов, психотерапевтов, спасателей, водителей, секретарей и медсестер». Кроме того, они оказывали своим клиентам эмоциональную поддержку, выслушивая их жалобы и выражая сочувствие. Однако домашних работниц считали недостаточно квалифицированными не из-за отсутствия у них необходимых навыков, а из-за их положения в обществе. Какой бы хорошей подготовкой ни обладали чернокожие работницы и сколько бы людей ни зависело от их труда, они не могли избавиться от этой стигмы. Когда в 1980–1990-е годы ряды сиделок и домашних работниц начали пополнять иммигрантки, им пришлось столкнуться с теми же стереотипами¹⁷⁸.

В 1974 году, сразу после того как домашние работницы добились распространения на них Закона о справедливых условиях труда, Министерство труда США отменило его действие для «лиц, занятых в сфере домашнего обслуживания и предоставляющих услуги компаньонов лицам, которые не в состоянии самостоятельно заботиться о себе (в силу возраста или немощи)». Теперь такие работники не имели установленного минимального размера заработной платы и не могли рассчитывать на компенсации за переработку, даже если были наняты через частное агентство и до этого находились под защитой закона. Несмотря на то что уходом и работой по дому долгое время занимались одни и те же люди (и оба эти занятия были окружены одинаковыми стереотипами), теперь многие из них, занятые в сфере ухода, были лишены звания «работников». Если прежде их труд называли «неквалифицированным», то теперь его вовсе перестали считать работой¹⁷⁹.

Правительство США по-прежнему исходит из того, что заботиться о стариках и людях с инвалидностью в первую очередь должны их родственники. Программа Medicaid оплачивает семьям с низким доходом услуги по уходу, но если семья не соответствует требованиям программы, родственникам приходится самим искать деньги, чтобы оплатить услуги частных сиделок и специальных агентств. Рональд Рейган, открывая в 1988 году «Неделю домашнего ухода», заявил, что «разговоры о смерти семьи были сильно преувеличены». В его официальном заявлении отмечалось, что «дома члены семьи в состоянии обеспечить [своим родным] уход и подарить [им] любовь». Билл Клинтон, проведя в 1996 году реформу социального обеспечения, еще раз подчеркнул, что забота о близких – это «ответственность семьи». Многие из тех, кто в прошлом получал пособие по программе AFDC и после реформы был вынужден устроиться на работу, стали заниматься как раз уходом на дому¹⁸⁰.

Одна из основных проблем, с которыми сталкиваются люди, занятые в этой сфере, заключается в том, что их интересы постоянно вступают в противоречие с интересами нанимателей. Идея о том, что люди занимаются работой по уходу из чувства любви, призвана скрыть тот факт, что у работников есть потребности, которые они не могут и не должны приносить в жертву интересам своих клиентов. Между тем для многих людей личные помощники становятся залогом независимого существования. Они помогают клиентам справиться с определенными проблемами, что дает им возможность жить у себя дома, а не в клинике или доме престарелых, и самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Но для того, чтобы клиенты чувствовали себя независимыми, помощники должны быть «невидимыми» – только так у человека может возникнуть иллюзия, что он сам справляется со всеми делами¹⁸¹.

В этом отличие персональных помощников от родственников или друзей. Чтобы заниматься своим трудом («трудом любви», как его называют) и в полной мере удовлетворять потребности клиентов, помощникам нужно согласиться быть невидимыми – хотя бы до некоторой степени. «Я – это продолжение тела [моего клиента]», – сказал один из таких помощников исследовательнице Линн Мэй Ривас. Другой помощник, которого клиент называл «просто сиделкой», отметил в разговоре с Ривас, что его ранит такое пренебрежительное отношение. Низкий социальный статус таких работников способствует тому, что их не замечают: в особенности это касается иммигранток, ведь наше общество и так не обращает внимания на этих женщин, обесценивая их навыки утверждением, что работа по уходу – это естественное для них занятие. По мнению Ривас, даже если работник, руководствуясь заботой о клиенте, позволяет ему обесценивать свой труд, пренебрежительное отношение все равно его ранит: «Стать невидимым – это первый шаг на пути к тому, чтобы перестать быть человеком»¹⁸².

Чтобы стать более «видимыми» и попытаться улучшить свое материальное положение, работники сферы ухода на дому (чья реальная заработная плата в период с 1999 по 2007 год снизилась, хотя спрос на их услуги вырос) стали создавать профсоюзы. Благодаря тому, что их нанимателем было государство (ведь именно оно спонсирует программу Medicaid), а не конечные получатели услуг, работники по уходу получили возможность выступать как единая трудовая сила и вести коллективные переговоры об изменении условий труда. Однако добиться этого оказалось непросто. Некоторые штаты поддержали политику федеральных властей, другие же выступили против и отказались распространить Закон о трудовых отношениях на сферу ухода на дому. Международный профсоюз работников сферы обслуживания (SEIU) оспорил это решение в ходе разбирательства по делу Эвелин Коук, гавайской иммигрантки, ухаживавшей за больными на дому в Лонг-Айленде. В 2007 году дело дошло до Верховного суда, но тот встал на сторону работодателя, сделав упор на то, что предоставление требуемых гарантий работникам сферы ухода приведет к увеличению издержек для государства и клиентов. Эвелин Коук и многие ее коллеги оказались лишены средств к существованию. «Я чувствую, что меня ограбили», – сказала она журналистам. Тем не менее Коук была рада, что ей удалось привлечь внимание общественности к своей истории. «Люди должны получать деньги за свою работу», – подчеркнула женщина¹⁸³.

Работники сферы ухода, чьи услуги оплачивались государством, продолжили создавать профсоюзы в тех штатах, где это было разрешено законом. В 2020 году SEIU представлял около 700 таких организаций по всей стране – цифра, сопоставимая с числом крупных промышленных профсоюзов в 1900-е годы. Иначе говоря, работники сферы ухода составляют значительную часть организованного рабочего класса даже несмотря на то, что их работу по-прежнему обесценивают и считают «ненастоящей». В 2014 году Верховный суд нанес еще один удар по домашним работникам, вынеся решение по делу «Харрис против Куинна»: судья Сэмюэл Алито придумал термин «частично государственные служащие», чтобы оправдать исключение этой категории работников из системы охраны труда. Памела Харрис, основная истица в этом деле, получавшая от Medicaid средства на оплату ухода за своим сыном с тяжелой формой инвалидности, заявила, что не хочет, чтобы государство или профсоюз вмешивались в их семейные дела. Перед нами одна из разновидностей аргумента «вы нам как родные», обесценивающего труд сотен тысяч работников сферы ухода на дому, которые вовсе не являются членами семей своих клиентов¹⁸⁴.

Как отмечает Ай-Джен Пу в книге «Эра достоинства» («The Age of Dignity»), проблема прав работников сферы ухода на дому особенно обострилась по той причине, что сейчас во многих странах, десятилетиями придерживающихся режима строгой экономии, резко увеличилось число пожилых людей. При этом в ходе неолиберальных реформ были разрушены многие институты, призванные помогать людям в старости. Пу пишет, что в Германии и Японии были внедрены универсальные программы, которые предусматривают долгосрочный уход за пожилыми людьми и исходят из потребностей человека, а не уровня его дохода или наличия у него родственников. В Великобритании работники сферы ухода сталкиваются во многом с теми же проблемами, что и их коллеги в США: их изматывают долгие рабочие смены и необходимость тратить много времени на дорогу. В статье, опубликованной в одном из британских медиа, рассказывается о том, какая ситуация сложилась в Манчестере, некогда важном индустриальном центре: многие представители рабочего класса в этом городе теперь работают не в промышленности, а в сфере ухода. Что интересно, многие из них ухаживают за пожилыми мужчинами и женщинами, которые раньше трудились на промышленных предприятиях и могли похвастаться более высокой зарплатой и большим количеством льгот, чем их нынешние сиделки¹⁸⁵.

В эпоху позднего капитализма, когда все больше людей вынуждены устраиваться на оплачиваемую работу, стремительно увеличивается число занятий, которые некогда считались домашними, а теперь превращаются в платные услуги. Бóльшую часть подобных услуг в нашем все более глобализирующемся мире предоставляют иммигранты из развивающихся стран, в результате чего меняется сама динамика властных отношений. В первую очередь это касается США, где нелегальных мигрантов все сильнее стигматизируют, они становятся все более незащищенными, несмотря на то что их роль в экономике растет. За спадом в сфере оплачиваемого труда последовал резкий подъем. В частности, сейчас сфера ухода за больными на дому – одна из крупнейших и наиболее динамично развивающихся в США. «Территория, на которой домашние работники ведут свою политическую борьбу, кардинально изменилась», – объясняет Премилла Надасен. Если в 1970-е годы движение добивалось гражданских прав, то в 2010-е годы на повестке дня оказалась борьба за сам статус гражданина¹⁸⁶.

Женщины-иммигрантки, для которых нелегальная работа по дому – один из немногих возможных вариантов трудоустройства, оказываются в самом невыгодном положении: им меньше всего платят и их больше всего эксплуатируют. Труд иммигрантов стоит дешево, поэтому семьям из среднего класса выгодно нанимать их на работу. Не будь иммигрантов, они бы не смогли позволить себе услуги домашних работников. Многие отдают предпочтение иммигранткам, которые оставили семьи на далекой родине и поэтому могут отдавать все свою любовь детям клиентов. Чтобы отправиться на заработки, им пришлось доверить заботу о своих семьях другим людям – перед нами пример того, что исследователи называют «офшорным воспроизводством». Совокупный объем денежных переводов, которые они отправляют на родину, может соперничать с доходами нефтяных компаний¹⁸⁷.

Эта категория работников также уязвима в силу иммиграционной политики государства. Нынешняя американская система по контролю над иммиграцией была создана в 1990-е годы – в то же самое время, когда проводилась реформа социального обеспечения. Оба этих преобразования стали результатом совместных усилий демократов и республиканцев. Закон о борьбе с терроризмом и применении смертной казни и Закон о реформе нелегальной иммиграции и ответственности иммигрантов 1996 года были построены на фундаменте, заложенном рейгановским Законом об иммиграционной реформе и контроле над иммиграцией, который «легализовал» три миллиона официально не зарегистрированных мигрантов, но одновременно ужесточил иммиграционные нормы. По мере расширения тюремной системы иммигранты стали подвергаться уголовному преследованию просто за то, что существуют¹⁸⁸.

Множество иммигрантов без документов находятся в серой зоне американского законодательства, чем пользуются наниматели. Если иммигрант попытается уйти с работы, на которой его притесняет начальство, он рискует быть депортированным из страны. Иммигранты, оказавшиеся вдалеке от своих семей, чаще соглашаются жить вместе со своими нанимателями и работать практически круглосуточно. Домашние работники сообщают о физическом и сексуальном насилии и даже о случаях торговли людьми. Как отмечает историк Лора Бриггс, жесткие меры со стороны государства сделали иммигрантов более уязвимыми, но не остановили приток людей в страну. Дело в том, что экономика нуждается в свежей рабочей силе, которую можно было бы эксплуатировать¹⁸⁹.

В уязвимом положении оказываются иммигранты не только в США, но и в Европе, где женщины, приехавшие из стран Азии, Северной Африки и бывшего восточного блока, выполняют значительную часть домашней работы и тоже страдают от ужесточения иммиграционного законодательства. Как пишет исследовательница Кармен Типл Хопкинс, всех работниц такого рода объединяет то, что «они не имеют гражданства и поэтому часто вынуждены жить там же, где работают»¹⁹⁰.

Многим работницам пришлось оставить свои семьи, но от них требуют любить своих клиентов, ведь они существуют в рамках того, что Арли Расселл Хокшилд назвала «глобальной капиталистической системой любви». И тот факт, что многие работницы (особенно если они ухаживают за детьми и стариками) испытывают искренние чувства к своим клиентам, делает их работу еще более тяжелой. Ева Китти, чья дочь Сеша нуждается в постоянном уходе, наняла для нее сиделку Пегги. В одном из своих эссе Китти пронзительно рассказывает о тех вызовах, с которыми они столкнулись, когда и Сеша, и Пегги стали старше. Как можно закончить столь длительные «отношения, у которых нет названия?»¹⁹¹

Описанная ситуация крайне проблематична для многих женщин, в первую очередь тех, кто получает выгоду от работы по уходу, выполняемой иммигрантками. Как отмечалось выше, феминистки добиваются, чтобы трудовое законодательство распространили и на домашних работников, однако во многих случаях залогом их успешных карьер становятся женщины, которые за небольшие деньги выполняют за них работу по дому. В этой модели воспроизводится извечная динамика властных отношений, порожденная теми самыми системами угнетения, с которыми так яростно борются феминистки. Проблема в том, что в отношениях «работник – работодатель» неизбежно присутствует неравенство. Как пишет журналистка и социальный критик Барбара Эренрайх, «если вы устраиваете беспорядок (разбрасываете носки, пачкаете зубной пастой зеркало в ванной, оставляете грязную посуду после ночного перекуса), убирать который предстоит другому человеку, то тем самым властвуете над ним в незаметной и интимной форме». Исследователи Семин Каюм и Рака Рэй пишут, что разговоры о дружбе между начальником и подчиненным – это всего лишь «эгалитарная» разновидность «риторики любви»¹⁹².

Перечисленные проблемы особенно остро проявились во время пандемии коронавируса: многие из нас оказались заперты дома, где нам пришлось одновременно работать и заниматься домашними делами. Когда в Великобритании были отменены ограничения на передвижение, некоторые обеспеченные феминистки радовались возможности снова нанять уборщиц – даже несмотря на то что запрет на все остальные визиты сохранялся. «Уборка – это работа, и я бы не хотела выполнять ее самостоятельно или просить об этом своих домашних. У меня и так есть работа», – писала Сара Дитум в журнале The Spectator. Тем временем на страницах The Telegraph прямо обсуждалось то, о чем многие говорили вполголоса: «Спор, похоже, сводится к вопросу о том, кого из женщин вы хотите защитить: тех, кто нанимает уборщиц, или самих уборщиц». Конечно, уборка – это работа, но дискуссия о найме уборщиц в пандемию напоминает о том, как привилегированные женщины зачастую решают домашние проблемы: нанимают менее обеспеченных женщин, чтобы те трудились за них. Оправдывая свои действия, некоторые британки утверждали, что уборщицы на самом деле любят свою работу¹⁹³.

Узы любви легко использовать против домашних работников. «Ты нам прямо как родная», – заявил наниматель работнице по имени Эльвира. Когда Эльвира ответила, что у нее есть настоящая семья – и в этой семье с ней хорошо обращаются, – наниматель огрызнулся: «Не забывай, что ты всего лишь горничная». Семейный нарратив стал настолько привычным для домашних работников, что они уже подшучивают над его неискренностью. Когда филиппинские домашние работницы в Гонконге собираются, чтобы посетовать на переработки, комендантский час и помешанных на контроле клиентов, они часто прерывают истории друг друга возгласом: «Так ты тоже им „как родная“, да?»¹⁹⁴

Если семью и любовь так легко купить, к чему это может привести? Один из самых радикальных примеров – японская компания Family Romance («Семейный роман»), основанная Исии Юити и предоставляющая услуги актеров (в том числе самого Юити), которые за деньги готовы сыграть роли членов вашей семьи. Юити часто нанимают в качестве запасного бойфренда для светских мероприятий, но в начале своей карьеры он изображал мужа своей подруги, которая была матерью-одиночкой. Однажды его наняла женщина, чтобы он сыграл роль биологического отца ее дочери, которого она никогда не видела. «Настоящий отец для нее – это именно я, – рассказывает Юити. – Если клиентка не расскажет дочери правду, мне придется продолжать играть свою роль. Когда ее дочь выйдет замуж, мне придется изображать отца на ее свадьбе, а потом стать дедушкой. Поэтому я всегда спрашивают у клиентов: „Готовы ли вы поддерживать эту ложь?“» Юити отмечает, что из-за такого специфического занятия он стал воспринимать и свои «настоящие» отношения как работу: «Я по горло сыт семейными отношениями»¹⁹⁵.