Read the book: «Жизнь Христофора Колумба. Великие путешествия и открытия, которые изменили мир»

Name: Жизнь Христофора Колумба. Великие путешествия и открытия, которые изменили мир
Author: Самюэль Элиот Морисон
ISBN: 978-5-9524-6053-9

Самюэль Элиот Морисон

Font::

SAMUEL ELIOT MORISON

ADMIRAL OF THE OCEAN SEA

Испанская монетарная система времен Колумба

Приведенные цифры основаны на официальных законах 1475 и 1497 гг.

* Марка (исп. Marco) – историческое название счетно-весовой единицы, принятой в средневековой Западной Европе, приблизительно равная 8 тройским унциям; в Испании времен Колумба – 230,045 г.

30ЛОТАЯ МОНЕТА В 20 ЭКСЕЛЕНЦ, ВВЕДЕННАЯ ФЕРДИНАНДОМ И ИЗАБЕЛЛОЙ

Предисловие

Посвящается экипажам баркентины «Капитан» и кеча «Мэри Отис», совершившим экспедицию по местам Колумба, организованную Гарвардским университетом в 1939–1949 годах.

Эта книга стала результатом желания точно знать, где в своих четырех плаваниях побывал Колумб и каким он был моряком. Ни одна из предыдущих работ о «первооткрывателе Америки» не отвечает на эти вопросы так, чтобы удовлетворить даже мореплавателя-любителя. Большинство биографий Адмирала Море-Океана вполне можно было бы озаглавить «Колумб у кромки воды». Авторы этих работ потратили слишком много времени, занимаясь нелицеприятными сплетнями о его рождении, характере и ранних годах жизни. Таким образом, у них не осталось места, чтобы подробно останавливаться на том, где и как он плавал. К первым, более или менее объективным из них, можно отнести Питера Мартиру, Овьедо, Фернандо Колумба и Бартоломео де Лас Касаса. Они обладали большим чувством меры и такта, но опускали многие вещи, считая их очевидными, и, само собой, не называли многие места в соответствии с их современными названиями. Фон Гумбольдт, Мердок и Ирвинг заполнили некоторые пробелы, а Шарко дал точную оценку морскому мастерству Колумба. Но ни Ирвинг, ни Шарко никогда не бывали в Вест-Индии, а у великого фон Гумбольдта, которого, казалось, интересовала вся Вселенная, не нашлось достаточно времени на более подробное изучение этой темы.

В колониальную эпоху личность Колумба не слишком интересовала людей, но, по мере того как Америка завоевывала независимость и заставляла Европу признавать свою важность, весь западный мир присоединился к празднованию четырехсотлетия 1492 года. Европейские библиотеки и архивы были обысканы в поисках любой современной информации о ранних путешествиях, и находка «Raccolta di Documenti e Studi»¹ в фундаментальной коллекции исторических источников итальянского правительства стала впечатляющим результатом. Наиболее ценные документы нашлись в архивах испанского Университета Наварры. Столь же замечательные находки иногда делали такие крупные исследователи, как Харрис, Гулд, Ассерето, а также герцогиня Бервикская и герцог Альба. Таким образом, материала для описания всех четырех путешествий Колумба набралось достаточно, однако мало что из него было использовано с какой-либо пользой. Ни один биограф Колумба, по-видимому, не выходил в море в поисках света и истины. Вы никогда не сможете написать историю морских путешествий пятнадцатого – шестнадцатого веков, которая будет что-то значить для современного читателя, просто изучив их в библиотеке с помощью карт. Такие «плавания», осуществляемые сидя в кресле, одновременно скучны и бесполезны. Эти труды можно сравнить с работой над текстами древних книг по естествознанию, проводимой без «выходов в поле» и без экспериментов.

Например, Фрэнсис Паркман, величайший североамериканский историк, не удовлетворялся изучением истории Канады в читальном зале Бостонской библиотеки. Он шел маршрутами французских исследователей, разбивал лагеря в диком лесу и жил среди первобытных индейцев. В результате живой работы «на земле» в сочетании с историческим воображением и неповторимым стилем повествования на свет появился монументальный семитомник «Франция и Англия в Северной Америке». Это не просто плоская земля, созданная из череды слов на бумаге, а новая картина в трех измерениях и настоящая история, в которой читатель осознает пространство и свет, землю под ногами, небо над головой.

В некотором роде это то же самое, что я пытался сделать для своего «Колумба». Зимнее плавание на небольшом парусном судне вдоль Наветренных и Подветренных островов дало мне живой комментарий к современным рассказам о Втором путешествии Колумба и доказало, что методы Паркмана на открытом воздухе столь же пригодны и для морских условий. Я изыскивал пути и средства для того, чтобы пройти и другие плавания по маршрутам Колумба под парусами. С этой целью Пол Хэммонд с друзьями организовали экспедицию под эгидой Гарвардского университета. Мы купили и оснастили баркентину «Капитан», которая по размерам и оснастке была достаточно близка к большим кораблям мореплавателя, – хотелось пересечь океан в условиях, очень похожих на те, что были в его время, и увидеть острова и побережья глазами великого путешественника. Уильям Д. Стивенс, как глава всего предприятия, внес свой вклад, приобретя 45-футовый кеч «Мэри Отис», походящий на «Нинью». Выйдя раздельно, в августе и сентябре 1939 года, мы достигли широт Первого путешествия Колумба при возвращении домой, чтобы повторить проведенные им наблюдения за погодой, птицами и водорослями Саргассова моря. При проходе Азорского архипелага мы очень внимательно осмотрели остров Санта-Марию, после которого, получив печальный опыт², Колумб отправился в Лиссабон, Сент-Винсент и Палос-де-ла-Фронтеру. Мы же вышли на океанский переход из Гомеры в Тринидад, примерно совпадающий с курсом Третьего путешествия, но высадились на берег 12 декабря 1939 года, в отличие от Колумба, совершившего то же самое 31 июля 1498 года. С несколько большим трепетом в сердцах, нежели отмечалось в судовых журналах экспедиции, мы прошли пролив Бока-дель-Сьерпе и встали в венесуэльском заливе Пария. На его северном берегу наша экспедиция точно установила место, где Колумб впервые вступил в контакт с американскими колонистами и формально вступил во владение Кастилией и Леоном. Проследовав через Бокас-дель-Драгон, мы вышли на курс Третьего путешествия к Маргарите, посетили Картахену и оказались у входа в Дарьенский залив, то есть в том месте, где Адмирал в последний раз покинул берега Нового Света во время Четвертого плавания. Несколько сбивчивые рассказы о заключительном путешествии прояснились, когда нашей экспедицией были обследованы карибские берега Панамы и Коста-Рики. Наняв местный шлюп, мы совершили непростую высадку в устье Рио-Белен – здесь Колумб пытался обосноваться на материке. Найдя проход между заливом Альмиранте и лагуной Чирики (который, как ожидал Колумб, должен был вывести его к Индийскому океану), мы зашли в Коста-Рику и далее отправились к Ямайке.

Летом 1940 года капитан Стивенс и я ходили на «Мэри Отис» по маршруту Первого путешествия Колумба от места его выхода на сушу в Сан-Сальвадоре, а далее – через Багамские острова до Кубы и вдоль берега прекрасной провинции Ориенте до мыса Майей. Там мы проследили маршрут его кубинского исследовательского похода 1494 года. Стивенс провел кеч в залив Гуантанамо и Сантьяго-де-Куба, вокруг мыса Круз, через Эль-Хардин-де-ла-Рейна и мимо Сьерра-де-Тринидад в Сьенфуэгос. За это время судно набрало слишком много воды, поэтому остаток пути до «провинции Манги» пришлось пройти, находясь на борту гостеприимной кубинской канонерской лодки с малой осадкой.

В других случаях – в 1938 и 1939 годах – я ходил на правительственных патрульных катерах, местных шлюпках и прочем, что попадалось под руку, вдоль берегов Эспаньолы, Виргинских островов и Пуэрто-Рико. Никарагуа и Гондурас я приберег для другого путешествия, но война на неопределенный срок отложила это удовольствие, и я решил завершить эту часть исследований, не делая ее больше повторно.

Хотя я и не оставил без внимания проблемы, связанные с национальностью, рождением, ранними годами жизни Колумба, а также преследуемыми им целями, большее внимание в этой уделено конкретным делам и мастерству моряка. Я в большом долгу перед работами морских археологов Эрнесто Д’Альбертиса, Чезаре Фернандеса Дуро, перед терпеливым корреспондентом Д. Хулио Гильеном и покойным другом капитаном А. Фонтура да Костой. Последний прекрасно знал технические стороны мореплавания в 1492 году – конструкции и оснащения судов, способы их проведения, методы навигации, морские порядки и ритуалы. Надеюсь, что главы на эти темы достаточно ясны и просты для понимания любым человеком, будь то моряк или сухопутный житель. Полагаю, что даже самый неискушенный читатель сможет понять условия мореплавания в то время и оценить превосходную работу, проделанную Колумбом и его экипажами.

Возможно, найдутся читатели, которые окажутся разочарованными, не найдя здесь «подлинного портрета» Колумба – даже не ищите, его просто нет. Некоторые могут задаться вопросом, почему в этой книге нет общей карты, отображающей все четыре экспедиции туда и обратно, хотя другие, менее амбициозные биографии Адмирала обычно ее содержат. Истинная причина, опять же, заключается в том, что не существует достоверных материалов, отслеживающих внешние переходы Колумба через океан (за исключением Первого путешествия и, с очень большими допущениями, Третьего). Объясняется это тем, что только Первое было тщательно изучено опытными навигаторами. В остальных случаях океанских переходов мы знаем лишь только точки отправления и место выхода на сушу. Любая попытка проследить фактический курс, учитывая, что суда двигались под парусом, относится к области предположений и чистых догадок. Но наш опыт плавания в Карибском море позволил с достаточной точностью проследить маршруты Колумба вдоль американского побережья и между островами, отметить его якорные стоянки и определить пункты, которые он сам называл.

За исключением монументального сборника «Raccolta di Document! e Studi», практически невозможно найти точные печатные тексты источников о путешествиях Колумба, а заслуживающих доверия переводов (плохих предостаточно) не существует. Я сделал собственные переводы, которые вместе с избранными текстами будут опубликованы в другой книге под названием «Дневники Колумба и другие документы о его жизни и путешествиях».

Людей и организаций, которые помогли написанию этой исторической реконструкции, так много, что я не могу назвать их всех. Это президент США Франклин Д. Рузвельт и Госдепартамент, президент Панамы Аугусто С. Бойд и правительство республики, президент Кубы Ларедо Брю и правительство республики, министерства иностранных дел и военно-морские чиновники Португалии, Испании, Колумбии, Коста-Рики, Гаити и Доминиканской Республики, губернаторы и администраторы Азорских островов, Мадейры, Больших Канарских островов, Гомеры, Тринидада, Ямайки, Виргинских островов, Сент-Круа и нескольких островов Багам, исторические, научные, географические общества Лиссабона, Лас-Пальмаса, Тринидада, Панамы, Сантьяго-де-Куба, Гаваны и Сан-Хосе, а также компания United Fruit Company – это лишь малая доля тех, кто оказывал помощь самого различного характера. Множество портовых служащих, ученых, антикваров и других людей самых разных профессий перечисленных стран и островов с радостью предлагали сотрудничество в поисках искомой информации и гостеприимно принимали нас на берегу. Корпорация Карнеги, Образовательный фонд Меллона в Питтсбурге, Исследовательский фонд Милтона Гарвардского университета, а также некоторые фирмы и частные лица оказывали финансовую поддержку и выделяли людей и материальные средства для Гарвардской экспедиции Колумба. Среди людей, которым я особенно обязан, хочу выделить мистера и миссис Хэммонд за организацию экспедиции, Уильяма Д. Стивенса за незаменимую и вездесущую «Мэри Отис» и мой собственный секретарский «штат» – капитана Джона У. Макэлроя и Альберта Харкнесса-младшего (оба моряки), доктора Милтона В. Анастоса (научного сотрудника) и мисс Флоренс Берлин (постоянную сотрудницу). Я хотел бы коллективно и по отдельности поблагодарить представителей прессы в Соединенных Штатах, Португалии, Испании, Латинской Америке и британских владениях в Вест-Индии за их сочувствие и мощную рекламную поддержку, которая позволила встретиться с местными экспертами и получить от них множество важных фактов.

В качестве последнего приветствия всем нашим хозяевам, сторонникам, вкладчикам, коллегам по работе и доброжелателям я посылаю морскую фразу, которую помощник капитана Хосмер использовал на борту «Капитана», когда паруса были правильно установлены, а реи правильно закреплены.

– Первый сорт!

С.Э. Морисон

Первые сорок лет

– Одно дело – описывать что-нибудь в качестве поэта, а другое – в качестве историка, – сказал Самсон. – Поэт может изображать людей и события не такими, какими они были в действительности, а какими должны бы быть; между тем как историк обязан представить их такими, какими они были, не обращая внимания на то, какими желательно было бы видеть их. Вообще, историк не имеет права ни прибавлять ничего к правде и убавлять от нее.
«Дон Кихот», ч. 2, гл. 3

Глава 1
Пролог

В конце 1492 года большинство мужчин в Западной Европе смотрели в будущее крайне мрачно. Христианская цивилизация, по-видимому, сокращалась по площади и разделялась на враждующие между собой кланы по мере того, как ее сфера суживалась. На протяжении более ста лет естественные науки не имели значительного прогресса, а желающих получить университетское образование становилось все меньше, поскольку преподавание оказывалось все более скучным, а наука – все более бесполезной. Учебные заведения приходили в упадок, прежде благонамеренное общество становилось циничным и отчаявшимся, а блестящие умы, за неимением лучшего занятия, пытались убежать от настоящего, обращаясь к языческому прошлому.

За счет христианского мира теперь активно расширялся ислам. Все попытки вернуть Гроб Господень из Иерусалима, как пробный камень христианского престижа, потерпели неудачу. Османы, уничтожив все, что еще оставалось от Византийской империи, захватили большую часть Греции, Албании и Сербии и собирались настойчиво стучаться в ворота Вены. В течение полувека каждый новый папа провозглашал очередной крестовый поход, но Европа видела в этих призывах к долгу лишь простой способ сбора денег. Дошло до того, что Иннокентий VIII использовал турецкого принца в качестве заложника, видя в этом хорошую возможность вымогать деньги и поддержку у османов. Этим ставился мат Франции, король которой демонстрировал явные признаки того, что собирается пуститься в легкую авантюру вторжения в Италию, нежели тяжелую борьбу с турками. Один из величайших скандалов христианского мира – великий раскол – действительно был временно преодолен, но лишь дорогой ценой жесткого подавления церковных реформ. По большому счету, это только спровоцировало неизбежность возникновения протестантизма и дальнейший более постоянный протестантский раскол. В 1492 году папство достигло дна, когда коррумпированный церковный политик Родриго Борджиа был избран на престол Святого Петра под именем Александр VI.

Если обратиться к Священной Римской империи, светскому аналогу католической церкви, картина станет более яркой. Воспитанный, но бездеятельный император Фридрих III, изгнанный из своих австрийских земель королем Венгрии, в конце концов удалился от дел, чтобы пуститься в занятия астрологией и алхимией; его сын Максимилиан любил многое обещать, но не любил свои обещания реализовывать. Война Алой и Белой розы была завершена, однако мало кто ожидал, что Дом Тюдоров продержится долго. Признаки общественного оживления проявлялись только на Пиренейском полуострове – в Португалии и Кастилии, но они находились слишком далеко, на периферии Европы, чтобы изменить общую картину вырождения и упадка.

После практического распада империи и с потерей церковью морального лидерства христиане утратили точку опоры. Великий принцип единства, представленный императором и папой римским, стал несбыточной мечтой о прошлом, а незыблемая вера в институты предков пошатнулась. Казалось, что сам дьявол усвоил для себя принцип «разделяй и властвуй». По всей Западной Европе властвовали глубокое разочарование, циничный пессимизм и черное отчаяние.

Преобладающие настроения, царящие в обществе, можно уловить, прочитав последние страницы «Нюрнбергской хроники». Колофон этого величественного старинного фолианта, датированного 12 июля 1493 года, гласит, что в нем содержатся «события, наиболее достойные внимания, от начала мира до бедствий нашего времени». Чтобы ни у кого из читателей не возникло неоправданного оптимизма, нюрнбергские летописцы относили 1493 год к «Шестой или предпоследней эпохе мира» и оставили шесть чистых последних страниц, предназначенных для записи событий с момента публикации «Хроник» до Судного дня. Затем начинается пророчество о «Седьмом и последнем веке», «по сравнению с которым наш век, в котором беззаконие и зло достигли высшей точки, можно считать счастливым и почти золотым». По мнению западных хронистов, только нечестивые будут процветать, а добрые люди впадут в презрение и нищету; не будет ни веры, ни закона, ни справедливости, ни мира, ни человечности, ни стыда, ни истины, «сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань…»³, война и гражданские беспорядки распространятся по всему миру, соседние города падут, сражаясь друг с другом, и существование станет настолько отвратительными, что ни один человек не сможет вести хорошую жизнь. Тогда исполнится вся стяжка Апокалипсиса: потоп, землетрясение, мор и голод; посевы не будут расти, и плоды не созреют; источники высохнут, и воды потекут с кровью и горечью, так что погибнут все птицы небесные, звери полевые и рыбы морские. Седьмой ангел выльет седьмой сосуд, и ужасный Судный день, окрашенный в зловещие цвета Откровения святого Иоанна, завершит историю нечестивого мира.

Таковой была тяжесть обличительных речей, проповедуемых Савонаролой в самодовольной Флоренции. Таково, можно сказать, было и общее ожидание серьезных общественных мыслителей в 1492 году. И именно как раз в то время, когда нюрнбергские летописцы вносили последние корректуры в инкунабулу Кобергера⁴, испанская каравелла «Нинья», несмотря на зимний шторм, вошла в лиссабонскую гавань с новостями о великом открытии, которое должно было дать старой Европе еще один шанс. Через несколько лет мы обнаруживаем, что ментальная картина полностью изменилась. Сильные монархи искореняют тайные заговоры и мятежи, церковь, очищенная и наказанная протестантской реформацией, наводит порядок в своем доме; новые идеи вспыхивают по всей Италии, Франции, Германии и другим северным народам Европы; возрождается вера в Бога, и обновляется человеческий дух. Перемена полная и поразительная. «Началось новое видение мира, и люди больше не вздыхают по воображаемому золотому веку, который остался в далеком прошлом, а размышляют о золотом веке, который, возможно, наступит в ближайшем будущем»⁵.

Христофор Колумб принадлежал к эпохе, которая уже прошла, но тогда он стал знаком и символом новой эпохи надежды, славы и свершений. Средневековая вера подтолкнула его к современному решению: экспансии. Если турка нельзя было оторвать от Гроба Господня обычными средствами, пусть Европа ищет новые средства за океаном, а он, Христофор-крестоносец, станет скромным, но гордым орудием европейского возрождения. Так оно и оказалось на самом деле, хотя и не тем путем, какого ожидал сам Колумб. Первое путешествие в Америку, совершенное с максимумом веры и минимумом техники, с минимальным количеством снаряжения и избытком мужества, дало Европе новую уверенность в себе, более чем в два раза увеличив территорию христианства, бесконечно расширив простор для человеческой мысли, и «привело путь к тем полям свободы, которые, посеянные великими семенами, теперь взошли для плодоношения мира»⁶.

В своей вере, дедуктивных методах рассуждения и в безоговорочном принятии современной этики Колумб, безусловно, оставался человеком Средневековья, но в лучшем смысле этого слова. В готовности же воплощать мысль в действие, в живом любопытстве и точном наблюдении за природными явлениями, в радостном чувстве приключений и желании завоевать богатство и признание он был современным нам человеком. Этот дуализм превращает характер и карьеру Колумба в загадку для недалеких и служит поводом для восхищения у проницательных. Именно такой подход раскрывает большинство так называемых «тайн», «вопросов» и «проблем» Колумба, которые для его современников не были ни первым, ни вторым, ни третьим, а являются лишь порождением неверующих глупых педантов, никогда не знавших радости морских приключений.

Лично меня более всего волнует Колумб действия, Колумб-первооткрыватель, державший в руке ключ к будущему и точно знавший, в какой из миллиона замочных скважин следует его повернуть. Без всякого сожаления я оставляю его «психологию», «мотивацию» и все подобное другим исследователям. И все же, когда каравеллы плывут по тропическим морям к новым и все более чудесным островам, к высоким, покрытым горными гребнями берегам земной тверди, где длинные волны пассатов вечно разбиваются и ревут, я не могу забыть о бесконечной вере, толкнувшей этого человека вперед во благо будущих веков. Именно поэтому, и для Европы, и для Америки – не важно, я осмеливаюсь закончить свой пролог молитвой, с которой Колумб начал свой труд:

Jesus cum Maria
Sit nobis in via⁷.

Глава 2
Генуя (1451–1473)

«По всей земле проходит звук их, и до пределов вселенной слова их»⁸. Во всяком случае, в наше время, когда чудесной смелостью Христофора Колумба из Генуи был открыт и присоединен к христианам почти другой мир.
«Псалтирь» Джустиниани, 1516 г.

Перед тем как отправиться в Третье плавание в Новый Свет, Колумб совершил юридическую процедуру «майората», то есть установление порядка перехода принадлежащего ему имущества, титулов и привилегий. При этом он поручил своим наследникам «всегда трудиться во имя чести, благосостояния и приумножения города Генуи». В Генуе должен быть сохранен дом, доступный любому члену семьи Колумба, «чтобы он мог жить там с честью и иметь опору, будучи его уроженцем, как и я сам». Преемникам поручалось создать фонд в знаменитом банке Святого Георгия в Генуе, в этом «благородном и могущественном городе у моря».

Можно предположить, что эти четкие заявления Адмирала не оставляют никаких сомнений относительно его национальности и места рождения. Более того, ранние биографы Колумба – Фернандо Колумб и Бартоломео де Лас Касас⁹ – неоднократно утверждали о месте рождения будущего мореплавателя. Питер Мартира из Барселоны вскоре после прибытия туда первооткрывателя в 1493 году назвал его «Christophorus quidam Colonus, vir ligur»¹⁰, а «лигур» по-латыни означает «генуэзец»; Андрес Бернальдес¹¹ из Севильи, человек, у которого Колумб останавливался после своего Второго путешествия, начинает свой рассказ о великом открытии так: «Был человек из земли Генуи… по имени Кристобаль Колон»; епископ Джеральдини, который встретил Колумба в Гранаде в 1492 году, пишет, что он был «из Генуи, города Лигурии»; венецианец Анджело Тревизан, знавший Колумба по Испании, в 1504 году писал: «Христофор Колумб, генуэзец, высокий мужчина, хорошо сложенный, румяный, с большим творческим талантом».

Четыре генуэзских летописца называют Колумба своим соотечественником, и в каждом случае, когда речь шла о его национальности, было записано «генуэзец». Кроме того, ни один из многих современников, упоминающих Колумба, не называет его иначе, как «генуэзец» или «итальянец». Вскоре после смерти Адмирала в правительстве было предложено отменить привилегии, гарантированные наследникам, на том основании, что он был иностранцем. В течение последующих трех столетий шел спор о месте рождения: родился ли Колумб в городе Генуя или в каком-то другом городе Генуэзской республики.

За большинством этих попыток исказить истину стоял преувеличенный национализм. Кастильская гордость не хотела признавать, что Колумб и Магеллан, два величайших мореплавателя, плававшие под флагом Льва и Замка, были иностранцами. Хотя ведущие испанские историки признавали факт генуэзского происхождения Колумба, более мелкая сошка продолжала усердно разрушать то, что называлось «традиционной генуэзской линией». В этих случаях, как правило, утверждалось, что Колумб был либо чистокровным испанцем, либо каталонцем, либо евреем испанского или каталонского происхождения.

Самым сенсационным вкладом в этот извращенный испанский патриотизм стал факт обнаружения документов в галисийском Понтеведре, якобы описывающих местное семейство неких Колонов, чьи христианские имена соответствовали генуэзским Коломбо. Документы, найденные в этом городе и вызвавшие преждевременную радость в испаноязычном мире, послужили причиной основания многочисленных обществ «Колумбийской Испании». Ряд последующих тщательных проверок уважаемыми и компетентными испанскими историками доказал, что значимые христианские имена были вставлены много позже, а сами документы тем или иным образом искажены и подретушированы (мягко говоря), чтобы связать Колонов из Понтеведра с семьей первооткрывателя. Даже Сальвадор де Мадарьяга¹² совсем недавно, собрав немало гипотез и полунамеков, не подкрепленных такими вульгарными вещами, как очевидные факты, представил Колумба потомком каталонцев-беженцев из числа обращенных евреев.

Хотя великий португальский историк XVI века Жуан ди Барруш говорит, что Колумб был «генуэзцем», а два португальских летописца, ставшие свидетелями беседы Адмирала с их королем, называют его «итальянцем», некоторые современные португальские писатели продолжают настаивать, что Колумб был их «замаскированным» соотечественником. Во время Гарвардской экспедиции нам в руки попали три разные книги, на самых фантастических основаниях «доказывающие», что Колумб был португальцем, причем в трех разных ипостасях. Если вы захотите продолжать этот экскурс в сумасшедшую колумбиану, то без особого труда сможете найти «аргументированные доказательства» того, что Адмирал – корсиканец, уроженец Майорки, а также француз, немец, англичанин, грек и армянин. Остается только какому-нибудь американскому патриоту выступить вперед и заявить, что Колумб на самом деле был индейцем – уроженцем этих берегов, которого случайно «унесло ветром» в Европу (любимое сказочное средство передвижения в подобных сказках), а поэтому он хорошо знал дорогу домой.

Однако хватит всех этих глупостей. Имя Коломбо в его различных формах (Colon, Colom, Colomb и т. д.), то есть «голубь», было очень распространено в Южной Европе. Поскольку Средние века отличались достаточно сильными миграционными передвижениями, расовые снобы и национальные фанатики могут утешаться мыслью, что некоторые из далеких предков первооткрывателя могли быть евреями, испанцами или кем угодно еще. Но нет больше причин сомневаться в том, что Христофор Колумб был христианином-католиком генуэзского происхождения, непоколебимым в своей вере и гордящимся своим родным городом. С таким же успехом можно не верить, что уроженец Виргинии и англиканец Джордж Вашингтон имел английские корни и гордился тем, что он американец.

Колумб своей скрытностью доставил ненужные неприятности биографам, а его внебрачный сын Фернандо лишь усугубил ситуацию, оскорбив одного генуэзского летописца, утверждавшего о плебейском происхождении его отца и фальшивости университетского образования почитаемого родителя.

Без сомнения, низкое социальное происхождение и необразованность были для Адмирала постоянным источником смущения, и все же с трудом завоеванное положение вынуждало его общаться с вельможами и учеными. Что ж, тоска по аристократическим корням присутствует даже в современных демократических обществах. Так что мы можем простить первооткрывателя за намеки на то, что он был не первым адмиралом в своей семье, как и снисходительно отнестись к Фернандо, имевшему дополнительные проблемы из-за незаконного происхождения и потешавшего себя приятной мыслью, что его корни уходят к римскому генералу по имени Колонус. В конце концов, оба признали, что непосредственные предки Колумбов имели весьма скромное происхождение, а это и было настоящей правдой.

Нам не стоит тратить время и заниматься поиском письменных свидетельств о рождении или крещении Колумба, поскольку в этот исторический период церковь не требовала подобных записей вплоть до Тридентского собора. К счастью, благодаря терпеливым исследованиям местных историографов, в архивах Генуи были обнаружены документы, сводящие дату его рождения к двухмесячному промежутку времени в 1451 году. Во-первых, 31 октября 1470 года «Кристофоро Коломбо, сын Доменико старше девятнадцати лет» признавал за собой определенный денежный долг в Генуе. Во-вторых, 25 августа 1479 года «Кристофорус Колумбус, гражданин Генуи», прибыв в Геную из Лиссабона, заявил, что находится «в возрасте двадцати семи лет или около того». Таким образом, если 31 октября 1470 года ему было больше девятнадцати, но еще не исполнилось двадцати, а 25 августа 1479 года – около двадцати семи, то Христофор, должно быть, родился между 25 августа и концом октября 1451 года.

Итак, сорок первый день рождения Колумба пришелся на время его великого путешествия, полного открытий. Весьма вероятно, что он не помнил точной даты, поскольку дети в католических странах отмечали праздник святого покровителя, а не день появления на свет. Должно быть, 25 июня, в праздник святого Христофора, мальчик вместе с матерью посещал мессу и получал от отца немного карманных денег и бокал вина.

История святого Христофора, знакомая каждому средневековому ребенку, делала данное Колумбу при крещении имя гораздо более значимым, чем родовое имя. Знаменитый святой был великим язычником, но, услышав о Христе, отправился на его поиски. Святой отшельник сказал: «Возможно, наш Господь и явит себя, если ты будешь поститься и молиться». – «Поститься я не могу, – ответил Христофор, – и как молиться, я не знаю. Нет ли способа полегче?» – «Знаешь ли ты ту реку без моста, – ответил отшельник, – которую можно перейти только с большим риском утонуть?» – «Знаю», – сказал Христофор. «Очень хорошо. Ты, такой высокий и сильный, поселись на этом берегу и помогай бедным путникам переправляться; это будет очень угодно нашему Господу, и, может быть, он явит себя». Христофор так и сделал. Он построил хижину и стал переносить путников на своих широких плечах, используя ствол дерева вместо посоха.

Однажды ночью, когда здоровяк спал в своей хижине, он услышал детский плач: «Христофор! Выйди и перенеси меня!» Христофор вышел с посохом в руке и посадил малыша на плечи, но, по мере того как он переходил реку вброд, вес ребенка стал увеличиваться и сделался почти невыносимым. Христофору пришлось призвать на помощь всю свою могучую силу, чтобы не упасть и с трудом перебраться на другой берег. «Ну что ж, мой малыш, – сказал силач, – ты подверг меня большой опасности: моя ноша вдруг стала такой тяжелой, что, кажется, если бы я взвалил на спину весь мир, он весил бы не больше тебя». – «Не удивляйся, Христофор, – ответил ребенок, – ибо ты нес на своей спине не только весь мир, но и того, кто его сотворил. Я – Христос, которому ты служишь во имя добра. В доказательство моих слов посади свой посох возле хижины, и завтра он будет покрыт цветами и фруктами». Святой сделал, как ему было велено, и на следующий день обнаружил, что посох превратился в прекрасную финиковую пальму.

Эта история, несомненно, была известна по рассказам отца тому мальчику Христофору, который стал известным нам Колумбом. Он считал своим предназначением нести слово Божественного младенца через могучий океан в страны, погруженные в языческую тьму. Прошло много лет, полных бесчисленного множества разочарований, прежде чем кто-то позволил первооткрывателю взять на себя это бремя. Однажды принятое, оно часто становилось невыносимым, но никогда Христофор не откладывал своего предназначения, пока не выполнил назначенное свыше. Мы можем справедливо утверждать, что первый шаг к открытию Америки был сделан родителями Колумба при крещении Христофора в какой-то древней церкви Генуи в конце лета или в начале осени 1451 года.

Историю семьи Христофора и его молодости приходится собирать по кусочкам, состоящим из пятнадцати – двадцати нотариальных записей и муниципальных документов. Когда неграмотные люди, какими и были Колумбы, заключали соглашение, улаживали спор или заключали важную деловую сделку, они шли к образованному государственному нотариусу, производящему ту или иную запись лишь существенных фактов и подробностей на латыни. Никаких специальных подписей или отметок не делалось: нотариус фиксировал имена свидетелей и их показания – такой список принимался в любом суде. Многие документы подобного рода могли оставаться в архивах одной и той же нотариальной конторы на протяжении веков, а некоторые из них до сих пор находятся в частном владении. Если вдруг род прерывался, бумаги передавались в муниципальные архивы, где и было найдено большинство документов, относящихся к семье Колумба.

Джованни Коломбо, дед первооткрывателя по отцовской линии, был родом из деревни Моконези в долине Фонтанабуона над Кьявари – морского порта примерно в двадцати милях к востоку от Генуи, и занимался изготовлением шерстяных тканей. Впервые мы узнаем о его существовании из документа 1429 года из городка Квинто, названного так потому, это местечко располагалось на пятой милевой вехе к востоку от старой Генуи. В этот год Джованни отдавал своего сына Доменико (отца Колумба), «в возрасте около одиннадцати лет», в ученики к ткачу из Брабанта¹³, жившему в Генуе. К 1440 году, через несколько лет после завершения ученичества, Доменико Коломбо получил статус мастера и нанял дом недалеко от Порта-дель-Оливелла – восточных ворот Генуи. Приблизительно в 1445 году он обзавелся семьей, женившись на Сюзанне Фонтанароссе, дочери ткача, жившего в долине реки Бисаньо, на которую выходят ворота Оливеллы. Она принесла Доменико небольшое приданое, а сам глава семейства (если только это не был другой Доменико Коломбо, что вполне возможно) получил должность надзирателя порта Оливелла с жалованьем в 84 генуэзских фунта в год (около 160 долларов золотом). Из этой суммы отец будущего Адмирала должен был выплачивать жалованье своим помощникам. Скорее всего, именно в доме надзирателя, в квартале настолько перестроенном, что сейчас невозможно точно определить его местоположение, в сентябре или октябре 1451 года на свет появился маленький Христофор Колумб.

Поскольку Доменико и Сюзанна были женаты уже шесть лет, вполне вероятно, что Христофор не был старшим ребенком, но если у него и были старшие братья и сестры, то они умерли или младенцами, или в раннем возрасте. В любом случае Бартоломео Колумб, будущий аделантадо¹⁴ Вест-Индии, был по крайней мере на год или два моложе Христофора. Кроме того, известно о существовании еще одного брата Джованни Пеллегрино, умершего в молодости, и сестры Бьянчинетты, о которой почти нет никаких сведений. И наконец, последний младший брат Христофора, Джакомо, вероятнее всего, был младше первопроходца на целых семнадцать лет, поскольку нашлись бумаги 1484 года о его ученичестве, тоже на ткача, в которых упоминается шестнадцатилетний возраст. К Джакомо, более известному как Диего (испанский эквивалент), Христофор испытывал привязанность, которую старшие братья часто испытывают к самому младшему ребенку в семье. Он взял его во Второе плавание и после того, как не увидел в молодом человеке задатков моряка и колониста, выхлопотал Диего священный сан и предпринял тщетные попытки добиться для него испанского епископства от королевы. Сын Колумба, Диего, вероятно, был назван в честь дяди.

В 1455 году, когда Христофору было четыре года, родители переехали в дом с внутренним двором и садом недалеко от порта Сант-Андреа. Современный дом, стоящий до сих пор на том же фундаменте, теперь обозначен Casa di Colombo. Поскольку Доменико был не просто ткачом, зависящим от жалованья, а имел статус мастера-суконщика (если использовать старый английский термин), он владел одним или несколькими ткацкими станками, покупал собственную шерсть, продавал готовую ткань и обучал мальчиков-подмастерьев ремеслу. Как гражданин Генуи и член местной гильдии суконщиков, он занимал респектабельное положение в низших слоях среднего класса.

Мать Христофора так и осталась для истории неясной фигурой, но личность его отца так или иначе всплывает из сухих записей. Не обладая силой воли собственного сына, Доменико, похоже, слыл незаурядным оптимистом. Он часто давал обещания, которые не мог выполнить, покупал товары, за которые был не в состоянии заплатить, и начинал пробовать себя в производстве второстепенных товаров, сыра и вина, вместо того чтобы развивать свое ткацкое дело. Нам случайно известно имя торговца сыром, который женился на его дочери Бьянчинетте, поскольку ему пришлось отсуживать у тестя обещанное приданое. Хотя Доменико и был плохим кормильцем своей семьи, он тем не менее считался добрым малым, ибо получал немалые кредиты и числился в нескольких комитетах ткацкой гильдии. Он входил в число тех отцов, которые закрывали лавку, если торговля шла плохо, и отправлялся с сыновьями на рыбалку, или тех продавцов вина, которые сами себе были лучшими покупателями.

В течение следующих пятнадцати лет архивы ничего не говорят нам о Колумбе. Существуют лишь свидетельства современников, что к восемнадцати годам Христофор обладал высоким ростом и заметно выделялся в толпе огненно-рыжей шевелюрой. Младший Бартоломео выглядел подростком. Генуэзские летописцы утверждают, что эти два знаменитых впоследствии брата в молодости трудились вовсе не ткачами, а были простыми чесальщиками шерсти. Скорее всего, они чесали сырье, закупаемое отцом, а мать занималась приданием пряжи соответствующего окраса. Но потом в любом случае ткать приходилось всем троим, в то время как отец семейства пил в тесной компании приятелей.

В начале 1470 года Доменико Коломбо был включен в комитет своей гильдии для изучения правил и предписаний савонских мастеров-суконщиков с целью принятия их в Генуе. Очевидно, это убедило его в том, что торговля в Савоне идет лучше, поскольку к 1 марта он перебрался туда с ткацким станком, семьей и подмастерьем. Из найденных бумаг мы знаем, что побочным делом отца стала винная торговля в розницу, поскольку в одном документе он назван табернарием¹⁵, а 31 октября 1470 года его сын Христофор, «старше 19 лет», признал за собой долг в размере более 48 генуэзских фунтов в счет оплаты ранее доставленных вин. Поскольку Христофор достиг совершеннолетия в соответствии с генуэзскими законами и, как трудолюбивый и благочестивый молодой человек, он считался более материально обеспеченным, чем его непутевый родитель.

Тем не менее нет никаких достоверных свидетельств, что Христофор переехал в Савону вместе с отцом, поскольку винный долг был признан Генуей, а следующие обнаруженные документы датированы уже 1472 годом. К ним относятся: засвидетельствование завещания Христофором де Коломбо из Генуи, суконщиком, в Савоне от 20 марта и заключение достаточно крупного договора между Доменикусом Коломбо и его сыном Христофорусом, с одной стороны, и торговцем шерстью – с другой, о покупке сырья и оплате его полотном от 26 августа. Вполне возможно, что в 1471 году Христофор уходил в море, а вернувшись, снова встал к родительскому ткацкому станку.

7 августа 1473 года Христофор вместе с обоими родителями и братом Джованни Пеллегримо заключил соглашение о продаже дома в Порто-дель-Оливелло в Генуе, а в 1474 году «ткач Доменикус де Квинтус, житель Савоны» арендует землю у кафедрального капитула. После этого следы семьи снова теряются на 9 лет. Известно лишь, что за время этого перерыва Сюзанна Коломбо и Джованни Пеллегрино умерли, а Доменико вернулся в Геную с маленьким Джакомо и Бьянчинеттой и поселился в доме Порта-Сант-Андреа. Старик, занимавшийся ткачеством и живший на денежные переводы своих сыновей из Португалии, обнаружил, что этот дом для него стал слишком велик. Итак, в 1483 году «Доменико Коломбо, сын Джованни, гражданин Генуи, бывший ткач» сдал сад и большую часть дома в аренду сапожнику, оставив за собой чердак и малую долю пространства на первом этаже. Несколько лет спустя кредиторы стали оказывать давление на поднадоевшего должника и предложили Доменико продать этот дом некоему торговцу сыром за 250 генуэзских фунтов. Поскольку право собственности на дом в Сант-Андреа принадлежало Сюзанне, Христофор и его братья были заинтересованы в сохранении недвижимости. Кроме того, Доменико выступающий в качестве «отца и законного представителя Христофора, Бартоломео и Джакомо, сыновей упомянутого Доменико и наследников покойной Сюзанны, их матери», смог воспротивиться продаже имущества на том основании, что цена была недостаточной. Его имя, указанное в документе от 30 сентября 1494 года, является последним сохранившимся у нас следом отца Христофора.

Можно лишь предполагать, что Джакомо к тому времени покинул дом, последовав примеру брата, Бьянчинетта была замужем, а старик, вероятно, умер через пару лет, поскольку он уже не упоминается в майорате Христофора от 1498 года. Тем не менее имя родителя не осталось в забвении: Христофор и Бартоломео назвали столицу Эспаньолы «Санто-Доминго» в честь святого покровителя отца.

Уверен, что этот момент кто-нибудь из сторонников «Колумбийской Испании» наверняка скажет: «Все это очень красивая история, но где веские доказательства, что некий Христофоро Коломбо, чесальщик шерсти, сын веселого ткача, и есть тот самый „Very Magnificent Don Cristobal Colon, Admiral of the Ocean Sea“? He вижу никакой убедительной связи!»

К счастью, у нас есть три документа, которые устанавливают эту связь, а в равной степени и опровергают ересь о Колумбе-португальце (Colom Portugues), Колумбе-каталонце (Colom Catali), Колумбе-корсиканце (Colomb Corse) – далее по списку.

1. В Генуе 22 сентября 1470 года «Доминикус де Коломбо и его сын Христофор» договорились с неким Джеронимо дель Фуэрто передать спор между ними в суд, который обязал Коломбо выплатить 25 генуэзских фунтов. Тридцать шесть лет спустя, в своей последней воле, выраженной в письменной форме, Адмирал Моря-Океана обязал душеприказчиков выплатить 20 дукатов наследникам Джеронимо дель Фуэрто из Генуи: очевидно, он не желал покидать этот мир с неоплаченными долгами.

2. У брата Доменико по имени Антонио было четверо сыновей. Старший из них, Джаннетто (по документам – Джонни), в 1460 году в возрасте четырнадцати лет был отдан в ученики к портному. 1 октября 1496 года, после смерти Антонио, остальные трое его сыновей – Йоханнес, Матеус и Армгетус, – встретившись в нотариальной конторе Генуи, доверили старшему брату (Джонни), бывшему подмастерью портного, отправиться в Испанию и разыскать там «Доминуса Христофоруса де Коломбо, Адмирала его величества Испании [Armiratus Regis Ispanie]», при этом «каждый вносит по трети расходов на дорогу». Был ли этот шаг предпринят для того, чтобы взыскать какой-то долг, чтобы Адмирал посодействовал старшему Джонни в поисках хорошей работы или даже, например, для того, чтобы просто приблизиться к богатому дядюшке, – об этом мы не знаем и не узнаем никогда. В любом случае Джонни получил работу: Колумб назначил его капитаном одной из каравелл Третьей экспедиции, а Диего (брат Христофора) завещал Джаннетто сотню золотых кастельяно¹⁶.

3. Наконец, у нас есть документ, из которого мы видим, как некий Себастьяно Кунео из Савоны пытался добиться заочного судебного решения против наследников Доменико Коломбо. За много лет до этого отец Христофора получил право собственности на определенные участки земли от отца Кунео, но (что характерно для Доменико) не торопился оплатить приобретение. Кунео привел к нотариусу пекаря и шляпника – старых савонских соседей Доменико, и 26 января 1501 года они официально засвидетельствовали, что «Христофор, Бартоломео и Джакомо де Коломбис действительно являются сыновьями и наследниками Доменико», но давно отсутствуют в Генуэзской Республике, «обитая в некоторых частях Испании».

Таковы голые факты о жизни Христофора Колумба до двадцати двух лет и о его семье, которыми мы располагаем. Они дают мало оснований для того, чтобы делать окончательные выводы относительно его воспитания и характера. Можно лишь предполагать, что этот мальчик, которого мы не знаем, был гордым и чувствительным ребенком, верным своим религиозным убеждениям, следовавшим скромному ремеслу, оказывающим помощь родителям, но одновременно жаждущим приключений и пребывающим в мистической уверенности в своей высокой миссии.

Утверждение Фернандо о том, что его отец учился в Павийском университете, опровергается не только хорошо сохранившимися документами древнего архивного фонда, но и внутренними свидетельствами знания Христофором латинского языка. Они ясно показывают, что латынь была изучена Колумбом уже после того, как испанский стал языком его мышления.

Отсутствие итальянского языка в сохранившихся сочинениях Колумба, за исключением случайного слова или фразы, является важнейшим предметом обсуждения в секте «Колониальная Испания». Наиболее ранний письменный фрагмент, который, возможно (!), может принадлежать руке Колумба, – заметка на полях принадлежащей ему книги от 1481 года, сделанная на смеси плохого испанского и португальского языков. Все его письма, даже к генуэзским друзьям и в Банк Святого Георгия, написаны на испанском. Когда в более позднем возрасте он аннотировал итальянский перевод «Естественной истории» Плиния, все его комментарии, кроме одного, – переводы на испанский язык итальянского текста, причем тоже очень посредственного. Ни один из авторов, на которых ссылался Колумб, не писал по-итальянски, поэтому красота «Божественной комедии» с последним путешествием Улисса и описанием игры света в океане, по-видимому, вряд ли Колумбу была известна.

На самом деле отсутствие в его трудах итальянского языка является хорошим доказательством генуэзского происхождения Адмирала, а вовсе не наоборот. Генуэзская речь того времени сильно отличалась от тосканского или классического итальянского, не говоря уже про венецианский и неаполитанский диалекты. Известен случай, когда уже в наше время, приблизительно в 1910 году, генуэзцу, выступающему в римском суде, потребовался переводчик.

Генуэзская разновидность итальянского языка была обычной устной речью, которая никогда не излагалась на бумаге. Любой бедный мальчик из Генуи не знал бы итальянского языка, если бы специально не учил его в школе. С этой точки зрения Христофор, несомненно, ушел из дома почти, если не полностью, неграмотным, а когда наконец научился читать и писать, использовал кастильский, поскольку это был язык его новых товарищей. Многие и многие тысячи итальянских эмигрантов-крестьян поступили бы именно так. Прибыв в свой Новый Свет неграмотными, они учились читать и писать на английском, испанском или португальском языках, в зависимости от страны своего проживания, и, в конце концов, забывали устный диалект, на котором выросли.

Тщательный анализ трудов Колумба недавно был проведен самым выдающимся из современных испанских филологов Рамоном Пидалем¹⁷. Этот ученый пришел к однозначному выводу, что первооткрыватель писал не на еврейско-испанском и даже не на италоиспанском, а на некоем португальско-испанском языке. Можно сказать, что Колумб до конца своей жизни использовал кастильский, но с португальской орфографией, особенно в части, касающейся гласных букв. Это лишний раз доказывает, что Адмирал говорил по-португальски еще до того, как выучил кастильский. В течение десятилетия, когда Колумб обосновывал свои путешествия в Лиссабоне, кастильский был любимым языком образованных классов Португалии. Чуть позже Жил Висенте¹⁸ писал свои пьесы на кастильском языке, и даже великий Камоэнс¹⁹ использовал его при написании сонетов. Таким образом, амбициозный молодой человек, каким мы знаем Христофора, естественно, выбрал для себя наиболее литературную и широко распространенную версию. Вполне вероятно, что он писал и по-португальски, но за период до того, как он отправился в Испанию, до нас дошли только несколько коротких записей, и все они исполнены на кастильском языке.

Какое же влияние, если оно вообще имело место, оказало на будущую карьеру Христофора его двадцатидвухлетнее пребывание на территории Генуи? Этот город, несомненно, был тем местом, где любой активный молодой человек испытывал тягу к морским приключениям. Лигурийская Республика купает свою грудь в море и раскидывает руки, чтобы одной рукой обнять его в сторону Савойи, другой – в сторону Тосканы. Генуя-ла-суперба²⁰ смотрит на юг, на чистый горизонт, наслаждаясь солнцем, которое всю зиму кружит над морем и садится за гору Монте-Бегия в день летнего солнцестояния. Лебеччо²¹, приходящий сюда посвежевшим после долгого путешествия по Средиземному морю, дает террасным холмам над побережьем достаточно влаги для почвы, виноградников и пастбищ. В маленьких бухтах и гаванях вдоль всего побережья никогда не прекращалось судостроение, а большие галеры и каракки постоянно прибывали из Эгейского моря, Леванта и Северной Африки. Хотя республика знавала и лучшие дни (впрочем, как и большинство республик того времени), она лелеяла традиции таких мореплавателей, как Вивальди, уже в 1291 году искавший морской путь в Индию через Африку, Мальчелло, один из первооткрывателей Канар, или Андреа Дориа²² (впрочем, последний пока еще не родился). Генуя славилась знаменитой школой картографов, снабжавшей картами-портоланами половину Средиземноморья. К ее услугам обращались даже португальцы, когда желали нанести на карты новые африканские владения. Можно легко представить, как юный Христофор постигал азы составления карт в какой-нибудь картографической лавке (позже они вместе с братом овладели этим искусством в Лиссабоне), или предположить, как он задумчиво смотрит на гавань из ткацкой мастерской в доме Порта-Сант-Андреа или устремляет взгляд на широкий простор Средиземного моря из дома в Савоне, занимаясь ненавистной торговлей. Здесь он, возможно, даже задумал свое грандиозное предприятие, ибо достижения великого человека часто являются не чем иным, как исполнением его юношеских мечтаний.

Безусловно, подобные рассуждения больше подходят поэтам и романистам, нежели историкам. Все, что мы точно знаем сейчас о жизни Колумба до достижения им двадцатитрехлетнего возраста (надеюсь, когда-нибудь нам станут известны и другие подробности), – оказание помощи родителям в Генуе и Савоне в уважаемом ремесле ткача, а также отсутствие образования и привилегий. Но никакие жизненные тяготы не могли заставить его отказаться от верности благородному и могущественному городу у моря.

Глава 3
И весело в море… (1473–1477)

И весело в море:
Нас манят и жемчуг, и злато…

Майкл Дретон.
«На путешествие в Вирджинию», 1606 г.

Когда Христофор впервые вышел в море? Его собственные заявления на этот счет кажутся весьма противоречивыми. «В очень юном возрасте, – писал он монархам приблизительно в 1501 году, – я отправился в плавания по морям, и так продолжается по сей день. Искусство [навигации] склоняет к себе каждого, кто ему следует и желает познать тайны мира. Прошло уже 40 лет с тех пор, как я этим занимаюсь». В своем дневнике 21 декабря 1492 года Колумб отмечает: «Я следовал за морем в течение двух-трех лет, не покидая его ни на какое время, заслуживающее другого внимания». В другом месте мы читаем слова Фернандо: «Он рассказывал, что начал ходить под парусом в 14 лет». Антонио Галло, генуэзский хронист, знавший семью Колумба, говорил, что Христофор и его брат Барт начали ходить в морские путешествия по обычаю своего народа «puberes deinde facti»²³ (это могло означать любой возраст в промежутке от четырнадцати до двадцати одного года).

Итак, по собственным, разнящимися между собой заявлениями Колумба, он вышел в море в 1461, 1465 или 1469–1470 годах; по утверждениям Галло – в период между 1465-м, когда ему исполнилось четырнадцать, и 1472 годом, когда ему было двадцать один. Но, как мы видели, есть документальные свидетельства, что Христофор находился в Генуе 22 сентября и 31 октября 1470 года, в Савоне – 20 марта и 26 августа 1472 года, а также 7 августа 1473 года.

Предположим, что мы хоть раз примем предложение Мадарьяги и, «оставив пыльные бумаги, вернемся к плоти и духу». Не будем жестко принуждать моряка к субъективным прибавлениям или вычитаниям лет или предполагать, что нога Христофора никогда не переступала планшир в его ткацкую бытность. Какой момент времени выберет для себя бывший мальчик, выросший на берегу моря и со временем ставший моряком, чтобы сказать о первом выходе в море? Это может означать все, что угодно, – и начало возни с лодками, и первое ночное плавание, и получение первого жалованья за помощь, и первый выход в дальний поход.

Христофор жил в среде мореплавателей, в которой каждый здоровый мальчик рвался под парус при первой возможности. Они выходили вечером на рыбалку под разыгравшийся бриз, ловили всю ночь сардины при свете факелов и мерцании звезд, а на рассвете мчались домой, подгоняемые свежим лебеччо, чтобы успеть первыми доставить улов на рынок; у них были частые возможности коротких выходов на пакетботах на восток в Нерви, Порто – фино и Рапалло или на запад – в Коголето и Савону. В конце концов, недалеко находилась и Корсика. Так когда же Колумб ощутил вкус великого приключения? Когда увидел высокий, зазубренный остров, возвышающийся над кромкой океана, словно ряд маленьких островков? Или когда наблюдал, как они сливаются воедино, цвет меняется с синего на зеленый, а белые пятнышки на берегу становятся домами? Когда бросал якорь в незнакомой гавани, где мужчины тараторили на странном диалекте и, по словам шкипера, обязательно становились пиратами при первой же возможности, а на берегу стояли замечательные девушки, гораздо более красивые и общительные, чем в старом родном городе?

Большая часть торговли вдоль лигурийского побережья шла морем. Если юному Христофору так нравились выходы в море, то для его отца было бы вполне естественным делом посылать сына вдоль побережья для закупок шерсти, вина и сыров или для продажи своих тканей. Возможно, Доменико оставался в Савоне, а Христофор командовал маленьким зафрахтованным пакетботом с латиноамериканским экипажем, заходящим в Геную раз в пару недель. Вовсе не стоит презирать каботажи подобного рода. Умеющий командовать маленьким парусным судном, лодкой, уже находится на пути к тому, чтобы стать капитаном каравеллы, справиться с внезапным шквалом, налетевшим с гор, и наполовину готов встретить настоящий морской шторм.

Фернандо, сын Адмирала, не претендовал на то, что знает, когда и при каких обстоятельствах его отец впервые вышел в море, ибо его отец умер, «прежде чем я набрался смелости попросить его дать отчет о таких делах. Или, говоря точнее, в то время, будучи мальчиком, я был далек от того, чтобы задаваться подобными мыслями». Но среди этой ormium gatherum²⁴, в четвертой главе жизнеописания отца²⁵, Фернандо цитирует ныне утерянный оригинал письма к монархам, написанного в Эспаньоле в январе 1495 года. В частности, Колумб писал в нем следующее: «Случилось со мной, что король Рене (которого уже прибрал Господь) послал меня в Тунис, чтобы захватить галеас²⁶ „Фернандин“; и, когда я был у острова Сан-Пьетро близ Сардинии, сказали мне, что там были два корабля: каррака с упомянутым галеасом, что встревожило моих людей, и они решили не идти дальше, не испугавшись, но чтобы повернуть обратно в Марсель и забрать другой корабль и больше людей. Я, видя, что ничего нельзя сделать против их воли без какой-либо хитрости, уступил их желаниям, а затем, „изменив направление“ иглы компаса, поднял паруса, когда наступила ночь, и на следующий день на рассвете мы оказались у мыса Карфаген, в то время как все на борту были уверены, что мы были на пути в Марсель».

Для моряка это один из самых интригующих отрывков во всех трудах Колумба. Адмирал заявляет, что, будучи молодым капитаном, он каким-то образом подправил компас, так что, когда карта показывала норд-вест по норд (курс на Марсель), его корабль действительно шел зюйд-ост по зюйд (курс на Тунис). Возможно ли это? Я бы сказал, что это возможно, хотя, насколько мне известно, во всей исторической морской литературе нет ни одного упоминания о том, чтобы команду обманывали подобным образом. «Фальшивый» расчет Колумба во время первого плавания не идет с подобным действием ни в какое сравнение. Обычные моряки очень далеки от навигации по звездам, при этом и ветер мог измениться так, что экипаж не заметил бы подвоха с точки зрения «неправильного» курса относительно волн. На компасах того времени стрелку, закрепленную внизу, можно было повернуть вспять, нарушив ее полярность с помощью магнита.

Есть и еще один аспект – расстояние. От острова Сан-Пьетро до мыса Гуардиа, который корабль должен был бы пройти перед мысом Карфаген, оно составляет 130 морских миль. Ни один корабль того времени не смог бы обогнуть мыс Карфаген за ночь. Допустим, что Колумб несколько преувеличил: такие вещи забываются через несколько лет. Всегда заставляйте старого моряка, рассказывающего про феноменальные океанские переходы, сверяться с судовым журналом!

Этот рассказ действительно вписывается в историю Рене д’Анжу, титулярного короля Неаполя, заслужившего прозвище Рене Добрый. Хотя его войска были изгнаны из Генуи еще в 1461 году, он продолжал фрахтовать генуэзские галеры для защиты Прованса от берберийских корсаров и ведения политических действий против официальной Каталонии. Вплоть до 1472 года он поддерживал каталонское восстание против Хуана II Арагонского, чей трон унаследовал его сын, а само название галеаса «Фернандин» предполагает принадлежность судна к Арагонии. Как мы видели в предыдущей главе, нет никаких записей о юном Христофоре в период между 31 октября 1470 года (подтверждение долга за вино в Генуе) и 20 марта 1472 года. Следующая лакуна в биографии Колумба находится в границах от 26 августа 1472 года до 7 августа 1473 года. В течение первого пятнадцатимесячного промежутка, когда Рене все еще воевал с Хуаном Арагонским, Христофор мог совершить это путешествие на борту генуэзского вооруженного корабля, находящегося на анжуйской службе. Единственное невозможное обстоятельство – это заявление Колумба о том, что он был капитаном. Ни один молодой человек лет двадцати, который большую часть жизни чесал и ткал шерсть, не смог бы столь быстро занять такую должность. Подозреваю, что Христофор действительно был фок-мачтовым матросом на корабле Рене и одним из тех, кто обнаружил капитанский трюк, когда мыс Карфаген показался в поле зрения. Рассказывая об этом инциденте четверть века спустя в письме государям, Колумб повысил себя до капитана, чтобы более соответствовать званию Адмирала.

Если служение Рене Доброму стало первым морским приключением Колумба, то экспедиция Генуэзской республики на помощь острову Хиос – вторым. Дважды за время Первого путешествия – на Кубе и Эспаньоле, он описал местное дерево «гумбо-лимбо» (довольно неточно), приняв его за лентиск²⁷, «который я видел на острове Хиос в архипелаге», из которого добывалась (и до сих пор добывается) ценная камедная мастика.

Хиос был захвачен в 1346 году флотом генуэзских каперов, которые получили компенсацию от республики в виде монополии на землю, торговлю и доходы острова. Эти концессионеры образовали своего рода корпорацию под названием «Маона», которая управляла и эксплуатировала Хиос точно таким же образом, как акционерные общества Франции, Англии и Нидерландов XVII века эксплуатировали отдельные части Северной Америки. Контроль над Хиосом давал «Маоне» фактическую монополию на мастику, которая в то время, благодаря своим известным целебным свойствам, была гораздо более ценной, чем сегодня. «Маона» получала огромные прибыли, пока не появились турки. После этого концессионерам корпорации пришлось занимать огромные суммы в банке Святого Георгия.

Известно, что к трем из пяти генуэзцев (или их семьям), которым Колумб оставил наследство в своей последней воле, относились Луис Центурионе, «генуэзский купец», его зять Батиста Спинола, а также помощник и партнер Центурионе Паоло ди Негро. Говоря современным языком, Дом Центурионе был одним из торговых банковских предприятий, сыгравших важнейшую роль в становлении и развитии финансового бизнеса. Его филиалы разместились по всему Средиземноморью, в Испании и Португалии; Центурионе организовал и отправил экспедицию во внутренние районы Африки на поиски золота. Известно, что Колумб работал в интересах этих финансистов в 1478–1479 годах, и вполне вероятно, что они и привели его к Хиосу. Существуют документы о том, что в 1474 году Джоффредо Спинола снарядил в Савоне корабль «Роксана» для торговли с Хиосом и его защиты от османов.

До сих пор сохранилось упоминание о том, что на борту «Роксаны», помимо моряков и солдат, находилось несколько «рабочих Савоны», в том числе и ткачи. Несомненно, в их число входил и Колумб. Как он мог упустить такой шанс? Ав 1475 году уже другая, более грозная экспедиция, включавшая корабли Николо Спинолы и Паоло ди Негро, отправилась из Генуи на Хиос.

В одном или другом из этих путешествий должен был участвовать Колумб. Мы можем представить его в экипаже генуэзской карраки или галеаса, проходящим мимо Сциллы и Харибды в Мессинском проливе, пересекающим затем Ионическое море до мыса Матапан и, через пролив Черви за Киферой, поднимающимся к белым колоннам храма Посейдона на мысе Суниум, преодолевающим трудные течения в проливе Д’Оро между Андросом и Эвбеей, а затем, если повезет, поймав свежий норд – до мыса Мастика, Хиос. Именно в этих плаваниях, если не учитывать плавание у Рене, он научился обращаться с парусами, правильно бросать и отдавать якоря, определять расстояния на глаз и всем другим корабельным тонкостям. Христофор учился морскому делу по-старому, трудным и единственным путем – приобретая опыт через практику. Книжные знания, арифметики и основ астрономии Колумб получил уже позже, будучи на берегу.

Вскоре после Хиоса Колумб профессионально присоединился к флотской службе, которая сыграла весьма на руку в его судьбе, забросив на берега Португалии. В мае 1476 года, когда большинство средиземноморских народов находились в состоянии войны, Генуя организовала большой конвой для продажи хиосской мастики в Лиссабоне, Англии и Фландрии. Основную часть этого флота составляли три галеаса и большое военное судно, принадлежавшие Спиноле и Ди Негро. Пятое судно под названием «Бечалла», фламандская урея (этот тип англичане называли «ког»), было укомплектовано в основном людьми из Савоны, и, вероятнее всего, именно на нем плыл Колумб. Его имени не было обнаружено ни в списках офицеров, ни в списках пассажиров, следовательно, он должен был числиться простым моряком. Отплытие состоялось из Ноли 31 мая, и караван, направившись на запад, благополучно прошел через проливы. 13 августа 1476 года у южного побережья Португалии недалеко от Лагоса около мыса Сент-Винсент корабли были внезапно атакованы франко-португальским военным флотом из тринадцати или более кораблей под командованием известного морского «героя» Гийома де Казена²⁸. Генуя и Франция должны были находиться в мире, но, поскольку на «Бечалле» развевался флаг Бургундии, с которой Людовик XI находился в состоянии войны, Казен считал весь генуэзский флот своей законной добычей. Мало того, что эта добыча была незаконна, она еще оказалась и нелегкой: жаркий и тяжелый бой бушевал в течение всего дня. К ночи три генуэзских и четыре неприятельских судна пошли ко дну, прихватив за собой на дно сотни людей, а уцелевшие корабли были рады разойтись по ближайшим дружественным портам для ремонта. Колумб сражался на одном из затонувших судов, предположительно на «Бечалле». Прыгнув за борт, он ухватился за обломок длинного весла и, толкая его вперед, добрался до берега. Будучи раненым в этом бою, Христофор преодолел вплавь расстояние более ШЕСТИ миль! Жители Лагоса хорошо относились к любым выжившим морякам, и, благодаря их помощи, Колумб в конце концов добрался до Лиссабона, где его забрал какой-то местный генуэзский колонист и окончательно вылечил от ран.

Есть и еще одно авантюрное плавание, совершенное Христофором, прежде чем начать новую карьеру в стране, с гостеприимством которой ему так повезло. В одной из записок Адмирала, писал Фернандо, говорилось о путешествии, которое он проделал, чтобы доказать способность выживать как в тропических, так и арктических зонах: «В феврале 1477 года я ходил в ста лигах от острова Тайл, северная часть которого находится на 73° северной широты, а не на 63°, как предполагают некоторые, и лежит он не на меридиане, откуда, по словам Птолемея, начинается запад²⁹, а гораздо западнее. И на этот остров, который такой же большой, как Англия, приезжают англичане со своими товарами, особенно из Бристоля. И в то время, когда я был там, море не замерзало, но приливы были так велики, что в некоторых местах они поднимались на 26 браччо³⁰ и опускались на столько же в глубину».

Итак, какой же вывод мы можем сделать из прочитанного? Тайл (Туле), несомненно, означал Исландию. Известно, что в то время между Лиссабоном, Азорскими островами, Бристолем и Исландией велась оживленная торговля. Для южного побережья Исландии больше подходит широта 63°30′, а не 73°, но Колумб никогда не был особенно хорош в определении широты, и, по-видимому, его капитан в этом путешествии оказался не лучше. Исландия не так велика, как Англия, но ее западное побережье действительно лежит к западу от меридиана Ферро, принятого Птолемеем за нулевой. Исследователи Арктики сходятся во мнении, что в некоторые зимы море остается свободным ото льда до 300 миль к северу от Исландии. Вильялмур Стефанссон³¹ нашел исторические свидетельства того, что зима 1476/77 года как раз к таким и относилась. Странно, что посетивший Исландию Колумб, видевший ее фьорды, не упомянул о них в отрывке своего дневника (21 декабря 1492 г.), в котором упоминает предельные широты своих прежних путешествий и заключает, что залив Акул-Бей в Гаити был лучшей гаванью, которую он когда-либо видел. Возможно, будучи южанином, он нашел фьорды Исландии отталкивающими. Странно, что в заметке на полях своего экземпляра «Имаго Мунди»³² он отметил: «На расстоянии одного дня плавания от Туле море замерзло». Но Колумб, несомненно, посетил ирландский Голуэй, естественный порт захода перед Исландией, поскольку на полях своего экземпляра «Истории вещей» Энея Сильвиуса сделал пометку: «Сюда пришли люди из Катая, который находится на Востоке. Мы видели много замечательных вещей, особенно в ирландском Голуэе. Мужчина и женщина необычной внешности на двух лодках, плыли по течению» – скорее всего, плосколицые финны или лопари. Единственный инцидент «исландского» похода Колумба, врезающийся в память, – описание 50-футовых приливов. Такие можно найти только в двух или трех местах в мире, а известный исторический максимум в Рейкьявике составляет всего 13 футов. Было бы напрасной тратой времени и усилий, чтобы найти этому объяснение. «Те, кто спускается в море на кораблях и занимается своими делами в больших водах», иногда видят много «чудес в глубинах»³³. Старые мореплаватели знают, что псалмопевец говорил правду³⁴. В наши дни мы бы просто не говорили о подобных вещах, заранее предвосхищая их абсурдность. Однако во времена Колумба считалось возможным все, и о каждом привидевшемся «чудесном» явлении обязательно сообщалось. Нет причин отвергать путешествие Христофора в Исландию из-за «громоздкого» прилива. С таким же успехом можно начать оспаривать и его Третье трансатлантическое путешествие только потому, что в нем он отметил увеличение углового расстояния до Полярной звезды.

Описание путешествия в Исландию содержится в четвертой главе «Жизнеописания» Фернандо, куда он включил все, что смог найти в трудах Адмирала о ранних путешествиях. Эта экспедиция подтверждается данными и других источников, которые, несомненно, являются подлинными. Но каковой же была его возможная цель? Или Колумбу вместе с капитаном не терпелось проверить заявление Плиния о том, что температура на Северном полюсе настолько мягкая и умеренная, что жителям наскучивает жизнь и они решаются на самоубийство? Шутки в сторону, путешествие, которое привело Колумба в Исландию и дальше, было, вероятно, незарегистрированной попыткой какого-то предприимчивого португальского капитана совместить прибыльную торговлю бакалу³⁵ с исследованием Арктики.

Но есть один вопрос, остающийся без ответа. Собрал ли Колумб в Исландии какую-либо информацию, которая была полезной для осуществления Великого предприятия? Новый «нордический» миф на этот счет сейчас в процессе создания. Колумб, как на это намекают (затем спорят и, наконец, утверждают, считая доказанным фактом), получил в Исландии информацию о Гренландии и Винландии Лейфа Эрикссона и держал это в «секрете». По этой теории, Винландия, страна дикого винограда скандинавов, была той землей, которую Колумб предложил заново «открыть», пересекая Атлантику.

Информация о Винландии, несомненно, приветствовалась бы Колумбом, но она, вне всякого сомнения, была бы включена Фернандо в десятую главу, где собраны все мифические и «описанные» острова, упомянутые в записках отца. Поскольку о Винландии там нет ни слова, мы можем быть уверены, что Колумб никогда о ней не слышал. Другими словами, если мы принимаем положительное свидетельство Фернандо о путешествии в Исландию, мы должны также принять и его отрицательное свидетельство о том, что Колумб не нашел там никакой полезной информации. Однако о Гренландии он, скорее всего, слышал, поскольку Исландия лишь недавно потеряла связь с тамошней норвежской колонией, и в литературе до 1492 года о ней есть несколько упоминаний. Частично суть нового «нордического» подхода заключается в намеке на то, что Гренландия, лежащая западнее Исландии и, как следствие, указавшая путь Колумбу, – это Америка. Но позвольте! Гренландия всегда изображалась на картах доколумбовой эпохи как полуостров Северо-Западной Азии и, как таковая, не имела для Колумба ровно никакого значения. Не интересовали его и ведущие продукты Гренландии – белые соколы и моржовые бивни. Таким образом, нет никаких оснований предполагать, что Колумб получил от своего путешествия в Исландию что-то еще, кроме опыта и приключений, причем и того и другого в изобилии.

Покинув ткацкий станок отца, Христофор, как минимум, совершил путешествия из Генуи в Марсель и Тунис, одно или два из Генуи на Хиос, одно за пределы пролива, закончившееся морским сражением, а также в Ирландию, Исландию и некоторые северные районы. Теперь он был готов к большим свершениям. Возможно, Великое предприятие уже закипало в энергичном сознании первооткрывателя.

Глава 4
Лузитания (1477–1485)

И там, где волны бег свой начинают, Где суша обрывается над морем, Собой Европы голову венчают Моей страны поля, равнины, горы.
Луис де Камоэнс. «Лузиады», песнь 3, ст. 20

К весне 1477 года Колумб вернулся в Лиссабон, куда он впервые прибыл прошлой осенью, высушив одежду и оправившись от морской битвы у мыса Сент-Винсент. Эта удачная «высадка» в Португалии стала поворотным моментом в карьере Христофора, поскольку волей случая он доплыл до берега мирового центра морских путешествий и исследований. Колумб оказался среди людей, которые могли научить его всему, что он хотел: португальскому и кастильскому, языкам дальних мореплавателей, латыни для чтения географических трудов прошлого, математике и астрономии для навигации. Здесь знали все о судостроении и такелаже и… И прежде всего, здесь могли преподать наауку открывать новые земли.

В то время Португалия, древняя Лузитания, была самой оживленной и инициативной страной Европы. В этот последний период Средневековья едва ли не в одиночку она расширяла границы известного мира. Открыв и заселив ранее безлюдные Азоры, Португалия в течение почти полувека отправляла суда все дальше и дальше на юг вдоль побережья Западной Африки. Os rudos marinheiros³⁶, суровые мореплаватели Камоэнса, доказали, что тропические моря судоходны, а земли на экваторе пригодны для жизни, развеяли арабский миф о mare tenebrosum³⁷, учились находить дорогу по звездам и обрели такую уверенность в навигации, что каждые несколько лет предпринимали очередные попытки открывать все новые и новые земли, лежащие за Азорскими островами.

СЛУЧАЙ В ПУТЕШЕСТВИИ СВЯТОГО БРЕНДАНА

С карты османского мореплавателя, адмирала и картографа Пири Рейса, 1513 г.

Инициатором поступательного и прогрессивного движения стал инфант дон Энрике, более известный как Генрих Мореплаватель³⁸, талантливый организатор, вокруг которого сплачивались мореплаватели, увлеченные новыми географическими открытиями. Его штаб-квартира находилась на мысе Сент-Винсент всего в нескольких милях от того места, где раненый Колумб выплыл на берег. Поскольку здесь преобладают норды, галеры и парусные суда, направлявшиеся из Южной Европы в Северную, обычно бросали якорь на рейде Сагреш к югу от мыса, ожидая благоприятной перемены направления ветра. На пустынных скалах, нависающих над дорогами Сагреша, ставших естественным пунктом обмена морской информацией, принц выстроил себе город, в котором было все необходимое для снабжения и привлечения моряков, включая своеобразную информационную службу, сделавшую это уединенное поселение прародителем морской обсерватории и гидрографического бюро сегодняшнего дня. Дон Энрике раздобыл все карты и roteiros³⁹ направлений плавания, которые только смог найти в этом мире. Математики-навигаторы поощряли мореплавателей отправляться от каботажа в глубокую воду, а лоцманы обладали компетентностью, позволяющей прокладывать обратный путь.

На раздобытых картах Каталонии и Майорки принц Генрих обнаружил цепочку островов – далеко в океане за пределами Португалии. Этот архипелаг всего лишь отображал легенду о святом Брендане, ирландском святом мореходе шестого века: сага о его морских путешествиях относилась к числу самых популярных среди моряков Средневековья. Подобно тому как Колумб наткнулся на Новый Свет в поисках Индии, капитаны инфанта, разыскивая мифические острова Святого Брендана, нашли Азорские острова. Семь были открыты к 1439 году, а в 1452 году к архипелагу прибавились далекие Флориш и Корво, находящиеся всего в тысяче миль от Лабрадора. Последние открыл легендарный капитан Диого де Тейве вместе со своим испанским лоцманом, который прожил достаточно долго, чтобы вдохновить Колумба. Эти красивые и плодородные острова, расположенные на расстоянии от семисот до почти тысячи миль от материкового берега, быстро заселяли португальцы и фламандцы. Мадейра и близлежащий Порто-Санту, открытые в предыдущем столетии, были колонизированы по приказу инфанта в 1418 году. Между прочим, дочь Бартоломео Перестрелло, губернатора Порто-Санту, приблизительно в 1479 году вышла замуж за Колумба. Острова Зеленого Мыса были открыты венецианцем и генуэзцем на службе у принца между 1456 и 1459 годами.

Еще более тесно связаны с открытием Америки африканские путешествия, совершенные под руководством принца Генриха. Ибо «прежде всего, – как отмечал его восхищенный летописец Азурара, – принц должен был попытаться открыть то, что было таинственно и сокрыто от других людей». Его первая цель заключалась в выяснении, что же находится за мысом Нао или Нун⁴⁰ на западной выпуклости Африки, но это было не так-то нелегко.

«Хотя многие и отправились в путь, и это были люди, снискавшие добрую славу своими подвигами, никто не осмелился выйти за пределы этого мыса… И по правде говоря, дело заключалось не в недостатке мужества или доброй воли, а в том, что им пришлось иметь дело с вещью совершенно новой, смешанной с древними страшными преданиями, из поколения в поколение передающимися мореплавателями Испании. И хотя эти легенды были обманчивы, предприятие казалось слишком опасным. Было сомнительно, что найдется кто-то, готовый первым рискнуть жизнью в таком сомнительном приключении».

Год за годом принц отправлял корабли с приказом найти то, что лежит за мысом Нун, и год за годом они возвращались в Лагос под теми или иными предлогами. Но «инфант с большим терпением встречал капитанов, вернувшихся с пустыми руками, и никогда не выказывая своего негодования, милостиво выслушивая рассказы об их приключениях, вознаграждая, как и тех, кто хорошо выполнил свое дело, и… тотчас же отправлял обратно с той же целью». Настойчивость Генриха в этом вопросе наконец была вознаграждена, когда в 1434 году Жил Занес⁴¹ обогнул Нун, обнаружив, что известных ужасов океана к югу от 28° северной широты не существует. За несколько лет корабли прошли достаточно далеко, чтобы иметь возможность захватывать негритянских рабов и продавать их за золотой песок. Несколько лет спустя португальцы построили форт и факторию на острове Арген (около 20° северной широты), а к 1460 году, когда уже умер Генрих, его каравеллы миновали Дакар и находились совсем рядом со Сьерра-Леоне, то есть всего в десяти градусах севернее экватора.

До сих пор остается предметом споров, стремился ли дон Энрике достичь Индии, совершив кругосветку от берегов Африки, и что имел в виду папа, предоставляя в 1456 году Португалии «исключительную юрисдикцию» на эту страну? Подразумевалась ли настоящая Индия или «передний край» владений пресвитера Иоанна? Этот мифический христианский властитель должен был господствовать где-то в Азии или Африке. В основе легенды лежала Абиссиния, но в воображении средневековых европейцев пресвитер Иоанн считался самым богатым и могущественным монархом, и контакт с ним был горячо желанным в политических целях. Заручившись поддержкой пресвитера, европейская церковь предполагала разжечь обратную христианскую реакцию против неверных турок. А ведь и сам Колумб когда-то считал, что идет по горячим следам пресвитера Иоанна, будучи на Кубе!

В течение почти десяти лет после смерти Генриха португальцы почти не продвигались дальше на юг, если не считать заселения островов Зеленого Мыса. Затем, в 1469 году, король Афонсу V предоставил лиссабонскому купцу по имени Фернан Гомес монополию на торговлю с гвинейским побережьем при условии, что он будет исследовать его на сто лиг каждый год в глубину территории. Нет сомнения, что к этому времени португальская корона уже искала южный морской путь в Индию. Суда Гомеса быстро прошли Нун и открыли самую богатую часть Западной Африки: Золотой Берег, Берег Слоновой Кости и Малагету, где был найден сорт перца, почти такой же острый, как и восточноиндийский. К 1474 году, когда срок монополии Гомеса истек, он переправил корабли через Гвинейский залив и достиг острова Фернандо-По на 3°30′ северной широты, где африканское побережье снова поворачивает к югу.

Между тем торговля с Африкой стала монополией короны под руководством инфанта Жуана, окончательно унаследовавшего трон в 1481 году под именем Жуан II. Португальское морское предприятие приносило свои богатейшие плоды. Каждую весну флотилии каравелл под латинскими парусами⁴², специально предназначенных для торговли, привозили в Тежу мешки с перцем Малагета, связки слоновьих бивней, караваны чернокожих рабов и сундуки золотого песка. Осенью они снова отправлялись в путь с трюмами, полными красных шапок, ястребиных колокольчиков, венецианских стекляшек и прочей дребедени, покупаемой аборигенами за золото. Особенно ценились лошади, за которых местные вожди платили совершенно фантастические цены. Вдоль набережных и на узких улочках старого города можно было услышать все языки, на которых говорят от Исландии до Камеруна; моряки из Скандинавии, Англии и Фландрии стали теснить испанцев, генуэзцев, мавров, берберов и обращенных в христианство негритянских властителей. Из окон своего дворца на Прасаду-Комерсиу дон Жуан мог наблюдать дюжины кораблей из самых разных стран, натягивающих канаты в водах быстрой Тежу. Надо полагать, что при этом королевские ноздри приятно щекотал запах разгружаемых специй. Здесь возводились новые церкви и дворцы, дома итальянских банкиров и еврейских менял: предприимчивый Лиссабон стал богат и жизнерадостен, резко контрастируя с застойной Генуей, чьи владения безнаказанно грабили турки.

Лиссабон, столица, воспетая Камоэнсом, по-прежнему остается одним из самых красивых среди крупнейших портов мира, а тогда он еще считался и самым привлекательным местом во всей Европе для таких амбициозных молодых моряков, как Колумб. Этот город смотрел наружу, а не внутрь; он обращался вперед, к мировому господству, а не назад, к славе прошлых веков. От его причалов ничего не стоило выйти в открытый океан, минуя долгие утомительные проходы. Из устья Тежу открывался весь западный сектор на 180 градусов. В свое время Колумб, как и многие другие, отходил оттуда на север, в Исландию и за ее пределы; португальцы направлялись на юг, вдоль западного побережья Африки. Так почему бы не попробовать найти отсюда дорогу в Японию, Китай и Индию?

Что могло бы этому помешать? Конечно, не было никакой речи о теории плоской земли, ибо, пожалуй, самое вульгарное и абсурдное заблуждение, связанное с именем Колумба, состоит в том, что он хотел убедить человечество в «круглости мира». Любой образованный человек того времени уже знал о его сферичности, чему учили в каждом европейском университете, и даже самый последний матрос сомневался в практической возможности «плыть внутрь», видя небольшое искривление линии горизонта. В свое время Аристотель писал, что путь от Испании до Индии лежит через океан, а добраться до нее можно за несколько дней. Другой великий грек, географ Страбон, умерший около 25 года н. э., намекнул, что некоторые это действительно пытались сделать: «Те, кто вернулся из попытки совершить кругосветное плавание, не говорят, что им помешали продолжить свое путешествие какие-либо преграды; море оставалось совершенно открытым. Во всем были виноваты отсутствие решимости и нехватка провизии».

Незадолго до появления Колумба в Португалии королю Афонсу V пришла в голову идея, что его люди ищут дорогу в Индию слишком долгим способом, а Западный океанский путь может оказаться и короче, и безопаснее. В этом же его пытался заверять один флорентийский ученый.

Все началось с того, что каноник Лиссабонского собора по имени Фернандо Мартинс, будучи в Италии, познакомился с флорентийским врачом и гуманистом по имени Паоло даль Поццо Тосканелли. Врачи пятнадцатого века были склонны к математике и астрономии, поскольку звезды помогали медицине того времени «принимать решения» при спорных вопросах, а уж от астрономии оставалось совсем недалеко до географии и оценки размеров земного шара. Другими словами, эти вопросы были у Тосканелли своего рода увлечением.

В начале четырнадцатого века Марко Поло привез из своего совместного путешествия с отцом и дядей⁴³ удивительные истории о славе великого хана⁴⁴, о Китае и об островном королевстве Чипунгу (Япония), которое лежало у китайского побережья – в 1500 милях. «Книга сира Марко Поло» распространилась в бесчисленных рукописных экземплярах еще до изобретения книгопечатания и, среди многих других, воспламенила воображение Колумба. Однако западные географы пятнадцатого века обычно считали Марко Поло лжецом, поскольку он описывал гораздо большее распространение Азии на восток, что не совпадало с классической географией Птолемея. В то время почитание древних было настолько велико, что, если какое-либо открытие противоречило Птолемею, тем оказывалось хуже для первооткрывателя. Американская картография на протяжении почти полувека после Колумба отмечена забавными попытками картографов сопоставить его новые исследования с Птолемеевой Азией. Тосканелли относился к тем немногим людям науки, которые безоговорочно восприняли результаты путешествия Марко Поло, и, следовательно, полагал, что восточный край Азии лежит гораздо ближе к Португалии, чем предполагали остальные. Его друг, каноник Мартинс, поделился этой идеей с королем Португалии, который, в свою очередь, попросил Фернандо раздобыть письмо Тосканелли с изложением новых взглядов.

Тосканелли ответил канонику письмом из Флоренции от 25 июня 1474 года, копия которого позже была получена Колумбом и использована в качестве «главного вещественного доказательства» в его «деле». Паоло был рад узнать, что король заинтересован в «более коротком пути по морю в земли специй, чем тот, который вы [португальцы] прокладываете через Гвинею». Тосканелли составил карту, в которой представил предполагаемый курс с указанием долгот и широт и послал ее королю. На этой карте были отмечены места высадки, которые может совершить судно, плывущее на запад из Португалии, точно определить координаты и убедить туземцев в «обладании некоторыми знаниями об их стране, что, несомненно, доставит им немалое удовольствие». По мнению Тосканелли, примерно через 5000 миль к западу от Лиссабона курс должен был привести к Квинсею, столице китайской провинции Манга. В соседней провинции, Катай, проживает император Китая, Великий хан, «чье имя на латыни означает царь царей» (подробнее об этом властителе мы услышим позже). Альтернативный маршрут в Китай проходил мимо «известного вам острова Антилья», а через 2000 миль наталкивался на «благородный остров Чипунгу, самый богатый в мире золотом, жемчугом и драгоценными камнями, покрывающими храмы и королевские резиденции… Таким образом, не существует других неведомых путей, позволяющих пройти большие морские пространства». Безусловно, Тосканелли мог бы объяснить множество и других интересных вещей, но ожидал, что король сам разберется с этим делом.

Ни Афонсу V, ни его сын ничего не предприняли в связи с этим необычным письмом, но отголоски мы найдем в дневниках Колумба при каждом его великом путешествии. Португалия была довольна своим многообещающим продвижением вдоль побережья Западной Африки, огромными прибылями, которые приносили короне исследования в этом направлении, и ожиданием, что в любой день каравелла, продвигающаяся на юг, может открыть морской путь в Индию.

Точные передвижения Колумба в течение восьми или девяти лет, которые он провел под португальским флагом, никогда уже не могут быть выяснены, поскольку великое лиссабонское землетрясение⁴⁵ уничтожило нотариальные и судебные документы, в которых мы могли бы найти хоть какие-то следы его активной деятельности. По данным генуэзского летописца Антонио Галло, Бартоломео Колумб, обосновавшийся в Лиссабоне раньше Христофора, открыл предприятие по составлению карт, взяв в партнеры старшего брата, и передал ему идеи, которые привели к великим открытиям. Андрес Бернальдес из Севильи, хорошо знавший Колумба, описывает его в своей современной истории как «торговца печатными книгами, который вел свою торговлю в этой земле Андалусии… человек большого ума, хотя и мало знающий книги, очень искусный в искусстве космографии и составления карт мира». То, что Колумб действительно был искусным картографом, видно по уверенным штрихам сделанного от руки наброска северной части Гаити – единственной его карте, сохранившейся до наших дней. Существующее мнение, что младший брат научил Христофора этому искусству, может быть поставлено под большое сомнение, ибо, если доверять более позднему заявлению самого Бартоломео, он был еще подростком, когда Христофор прибыл в Лиссабон. Конечно, он покинул дом раньше старшего брата и мог первым добраться до Лиссабона, где, благодаря добрым услугам какого-нибудь тамошнего соотечественника-генуэзца, пройти стадию ученичества в составлении карт еще до прибытия старшего брата. Или же он, возможно, изучил азы в одной из многочисленных мастерских в Генуе и смотрел на Лиссабон как на место с большим числом многообещающих вакансий. Мужчины старше пятидесяти, как и женщины старше тридцати, склонны забывать о днях своего рождения. Кажется более вероятным, что в 1512 году аделантадо было ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти годам, нежели то, что генуэзский хронист ошибся в фактах. Давайте предположим, что Христофор действительно нашел Бартоломео, всего на год или два младше себя, уже составлявшим карты в Лиссабоне в 1477 году, и оба брата стали партнерами в поставке товара, имевшего большой спрос, ввиду активности португальской морской экспансии.

В том, что генуэзцы работали в Лиссабоне, не было ничего нового. Пятьдесят или более лет назад они выкупили участок на мысе Сент-Винсент, а, как отмечал Азурара, «генуэзцы, как вы знаете, никогда не будут тратить свои деньги без большой надежды на прибыль». Множество генуэзских капитанов, в том числе и таких, как Усодимаре и Антонио да Ноли, поступили на службу к инфанту или к королю, после чего сделали ряд важных открытий. В свое время на ранних картах Западной Африки одно время мелькало название «Рио-де-Генуэзо». Сужение сферы влияния Генуи в Леванте вынудило многих ее лучших моряков и бизнесменов эмигрировать. В Португалии их стало так много, что в 1481 году кортесы обратились к королю с петицией о запрете генуэзцев появляться в их владениях, утверждая, что те ни на что не годятся, кроме как красть важные секреты торговли в Африке и на Западных островах. В конце концов, корона приняла политику их исключения в части, касающейся Африки, но, когда Колумб прибыл в Лиссабон, в городе существовала весьма сильная генуэзская колония. В свое время соотечественники уже брали на себя заботу о юном Христофоре после памятного кораблекрушения, а теперь, по-видимому, стали покровительствовать его картографическому бизнесу и помогли восполнить скудное образование. Мы можем предположить, что именно в первые год или два пребывания в Португалии Христофор научился читать и писать по-кастильски и начал осваивать латынь. Последней было необходимо владеть для общения с вельможами и учеными, и, кроме того, только этот язык мог открыть пытливому уму знания прошлого.

Нам не дано располагать точными сведениями, как долго Колумб оставался на берегу, но летом 1478 года он снова находился в море. Паоло ди Негро, партнер Центурионе, нанимавший Христофора для похода к Хиосу, снова воспользовался его услугами в Лиссабоне. Колумбу предстояло выйти на Мадейру для закупки не менее 2400 арроб⁴⁶ (около 60 000 фунтов) сахара. Центурионе выдал Ди Негро на эту цель 1290 дукатов, но Ди Негро выдал из них Колумбу лишь малую толику – 103,5 дуката. Имея на руках эту небольшую часть денег, Колумб отправился в Фуншал⁴⁷, где и заключил контракт на полную сумму, которая должна была быть отправлена после оплаты остатка. Но к тому времени, когда прибыло судно для погрузки сахара, недостающая сумма так и оставалась невыплаченной, а торговцы отказались поставлять сахар в кредит. Таким образом, Колумб был вынужден отправиться в Геную с небольшим грузом. Это поставило в неловкое положение самого Центурионе, который, возможно, уже заключил контракт с заказчиками на полную сумму, и 25 августа 1479 года Христофор был допрошен в суде наравне с другими свидетелями. Описанный нотариусом как гражданин Генуи «27 или около того лет», Колумб заявил, что имеет при себе лишь 100 флоринов, и выразил намерение отбыть в Лиссабон на следующее утро.

Очевидно, молодой человек завоевал доверие генуэзских работодателей, поскольку ему было доверено заключение деловой сделки на весьма значительную сумму. Следующим важным событием в жизни Христофора стала женитьба на Фелипе Перестрелло э Монис, указывающая на то, что одно из первых семейств Португалии считало его перспективной партией.

По словам Фернандо, Христофор познакомился со своей женой при посещении мессы в часовне монастыря Дос-Сантос в Лиссабоне. Этот монастырь принадлежал рыцарям военного ордена Святого Яго. Изначально служащий женским убежищем на время пребывания рыцарей в походах, со временем Дос-Сантос превратился в своего рода модную школу-интернат для дочерей португальской аристократии. В монастыре, который возвышался над Тежу недалеко от картографического заведения Христофора и Бартоломео, находилась действующая часовня. В ней молодые люди, ищущие хорошую партию, находили приятным одновременно выполнять свои религиозные обязанности. Каким уж образом Христофор добился расположения Фелипы, история умалчивает. Предположительно, это была одна из интрижек, которая завязывается между молодыми людьми, когда один проходит внизу под окном по тротуару, а другая именно у этого окна и сидит. Биографы Колумба отвечают на этот вопрос чрезвычайно просто: «Поскольку он вел себя очень честно и достойно, такие дружеские отношения не могли, рано или поздно, не перейти в супружеские». Дата и место свадьбы нам также неизвестны, но, поскольку их сын, по-видимому, родился в 1480 году, остается только предполагать, что Христофор и Фелипа обвенчались во второй половине 1479 года, сразу после возвращения жениха из Мадейры и Генуи, в той самой часовне, где впервые увидели друг друга. Тем не менее не исключается, что свадьба состоялась раньше и молодая супруга сопровождала Колумба на Мадейру.

Некоторым писателям этот брак представляется великой тайной. Как мог иностранный картограф низкого происхождения, буквально несколько лет назад чесавший шерсть, жениться на наследнице одного из самых знатных семейств королевства? Все-таки Фелипа была дочерью дона Бартоломео Перестрелло и его третьей жены, доньи Изабель Монис. Сам Перестрелло, выходец из знатной семьи из Пьяченцы, эмигрировавшей в Лиссабон еще в предыдущем столетии, участвовал во второй колониальной экспедиции в Порто-Санту и Мадейру 1425 года, получил наследственное звание капитана и должность губернатора меньшего острова от инфанта дона Энрике, где и умер приблизительно в 1457 году. Отец доньи Изабель, Хиль Айрес Монис, принадлежал к одной из старейших семей в Алгарви и сражался вместе с инфантом при Сеуте⁴⁸. После смерти мужа донья Изабель продала свои вдовьи права на губернаторство в Порто-Санту Педро Корреа да Кунья, мужу одной из ее падчериц, после чего удалилась в Лиссабон. Ее собственный сын Бартоломео по достижении совершеннолетия добился отмены акта уступки и в 1473 году взял губернаторство на себя. Для поддержания пышности былого ранга донье Изабелле явно не хватало средств, а поскольку двадцатипятилетняя донья Фелипа была старшей из двух ее дочерей, поймав на ней блуждающий взгляд юного Христофора, она не могла скрыть своей радости. Теперь ей больше не приходилось оплачивать монастырские счета, а в качестве зятя достался перспективный молодой человек с благородными манерами и не просящий приданого.

Фернандо Колумб, рожденный вне этого брака, а от более поздней связи, сообщал, что Колумб некоторое время жил в доме тещи, которая, заметив его интерес к морю, выкладывала перед зятем целый ворох старых баек, слышанных от покойного мужа. В частности, на свет выплыла забавная история про то, как Бартоломео во время своей первой высадки на Порту-Санту взял с собой беременную крольчиху, которая каким-то образом сбежала. Кролики размножались так быстро, что в течение года полностью покрыли остров и съели на нем все зеленые побеги. Португальцам пришлось перебраться на соседнюю Мадейру, а заселение Порто-Санту было отложено до восстановления природного равновесия. Поскольку «эти рассказы и путешествия очень нравились Адмиралу, донья Изабель отдала ему все записи и морские карты, оставленные мужем. Это еще больше взволновало отца, поскольку он узнал из них много нового о других плаваниях и навигациях, совершаемых португальцами».

До нас не дошло ни малейшего намека на внешность или характер единственной жены Колумба. Донья Фелипа осталась для истории такой же неясной фигурой, как и мать первооткрывателя, и мы даже не знаем, когда именно она умерла. Осталось известным лишь то, что это произошло раньше, чем Колумб покинул Португалию в 1485 году, и что она была похоронена при церкви Кармо, чьи разрушенные землетрясением руины до сих пор возвышаются над старым городом Лиссабоном. О передвижениях Колумба в течение следующих нескольких лет сохранилось мало определенной информации. По-видимому, после короткого пребывания с доньей Изабель в Лиссабоне он и его жена отправились в Порто-Санту, где губернаторствовал ее брат, Бартоломео Перестрелло II. Единственный ребенок Христофора, названный Диего, родился там около 1480 года.

Порто-Санту, расположенный в 30 милях к северо-востоку от Мадейры, имеет такой же высокий зубчатый рельеф, как и большинство Западных островов, и виден с большого расстояния. Приближаясь к Порто-Санту со стороны мыса Бланко в Африке, мы увидели остров в 10:45 утра 14 ноября 1939 года. Хотя, подгоняемый хорошим северо-восточным пассатом, наш крепкий катер развивал скорость 5 узлов, только в 4:45 вечера мы встали на якорь на рейде у города Вилья-Балейра. Наши хозяева были совершенно уверены, что карты и документы, подаренные тещей, Колумб закопал где-то на острове, поскольку именно так люди поступали со своими ценностями в семнадцатом веке, когда на них совершали набеги мавры. Церковь, в которой, должно быть, крестили Диего, все еще стоит на месте, а в скромном доме неподалеку, согласно преданиям, жили Колумб и Фелипа. Однако я подозреваю, что это «предание» было придумано ради одного американца, который более пятидесяти лет назад посетил этот остров в поисках реликвий Христофора. Вблизи Порто-Санту менее красив, чем на расстоянии: создается впечатление, что он так и не оправился от набегов кроликов Перестрелло.

Опять же, вероятно (ни один читатель не может более, чем я, утомиться от этих бесконечных предположений), чета Колумб провела большую часть следующих нескольких лет на острове Мадейра. При заходе в Фуншал во время Третьего путешествия в 1498 году Колумб записал в своем дневнике (как потом это перефразировал Лас Касас от третьего лица): «В городе ему оказали очень хороший прием, и было много развлечений, благодаря известности, приобретенной за некоторые годы жизни». Поскольку Фуншал уже около пятидесяти лет процветал, Колумб, должно быть, обосновался в нем как торговец. Со старыми связями через Центурионе и с новыми, завязанными через брак, ему следовало преуспевать.

Итак, в 1481 году после смерти старого короля, трон унаследовал «полноправный принц», его сын Жуан II. Молодой, энергичный, мудрый, образованный и амбициозный, он ни в чем не уступал по способностям любому монарху своего возраста. Незадолго до его восшествия на престол длительная и бесплодная война с Кастилией была завершена Алькасаровским договором, в котором Испания признала исключительные права Португалии на африканское побережье и острова к югу от Канарских островов, но последние оставались за Испанией. Управляя монополией короны на африканскую торговлю, Жуан решил выстроить на Золотом берегу касду – своего рода замок-крепость, достаточно сильно укрепленный для того, чтобы отбиваться от любых европейских соперников и поддерживать порядок среди туземцев. В Лиссабоне был сформирован флот, состоящий из девяти каравелл и двух урей (грузовых судов, подобных ушедшей на дно «Бечалле») с несколькими сотнями солдат, каменотесов, строителей и прочих ремесленников, при этом папа дал полную индульгенцию всем христианам, входившим в состав экспедиции. Корабли под началом Диогу де Азамбужи⁴⁹ вышли из Лиссабона в конце 1481 года. Той зимой на Золотом берегу закипело грандиозное предприятие по возведению огромной каменной крепости средневекового образца с башенками, рвом, часовней, складом и рыночным двором, охраняемой собственным гарнизоном. Этот первый португальский форпост на берегах тропической Африки получил название Сан-Жоржи-да-Мина (Элмина), поддерживал суверенитет страны и защищал ее торговлю на Золотом берегу. Колумб либо принимал участие в экспедиции Де Азамбужи, либо совершил путешествие к касде вскоре после постройки, о чем свидетельствуют записи, которые он делал на полях своих любимых книг. В своем экземпляре «Истории вещей», напротив места, где цитируется Эратосфен об умеренном климате ниже экватора, Колумб пишет: «Перпендикулярно под экватором находится замок Мина, самое безмятежное место Португальского королевства из когда-либо нами виденных». Далее он выражает несогласие с утверждением Пьера д’Альи⁵⁰ о том, что жаркая зона непригодна для жизни: «Она не необитаема, потому что португальцы плавают через нее сегодня, и даже густо-населена, а под экватором находится касда Мина светлейшего короля Португалии, который мы уже видели». Более того, в своем знаменитом примечании к размышлениям д’Альи о размерах Земли он добавляет: «Обратите внимание, что часто, отправляясь из Лиссабона на юг в Гвинею, я внимательно следил за курсом…»

Слово «часто» привело некоторых к выводу, что Колумб совершил более одного плавания в Гвинею, но оно явно относится к частоте наблюдения солнца, а не к частоте плаваний. Когда же было совершено это путешествие в Гвинею? Колумб нигде не упоминает Диого де Азамбужу, что, по-видимому, он непременно сделал бы, если бы участвовал в экспедиции под командованием такого выдающегося капитана. Отсюда я прихожу к выводу, что он посещал Элмину в 1482–1483 или в 1483–1484 годах, а возможно, и оба раза в качестве капитана или офицера торговой экспедиции или королевских кораблей, посланных для усиления гарнизона. Недатированный случай одного из ранних путешествий Колумба, в котором он командовал бы двумя кораблями и оставил один в Порту-Санту, а на другом отправился в Лиссабон, идеально соответствовал бы обратному переходу с Золотого берега.

Западная Африка произвела на Колумба большое впечатление. В дневнике своего Первого путешествия он часто сравнивает людей и товары «Индии» и Гвинеи. Опыт плавания к Золотому берегу и обратно в компании с португальскими лоцманами, должно быть, значительно улучшил морское мастерство Колумба, хотя можно усомниться в том, что эта экспедиция дала дало ему богатые практические навыки в астронавигации.

Он узнал великое множество полезных вещей от своих португальских товарищей по кораблю, считавшихся лучшими мореплавателями в мире: и как управлять каравеллой при встречном ветре и в шторм, и как держаться у подветренного берега, и какой объем припасов брать с собой в долгое плавание, и как их правильно складывать на борту, и еще целый ряд важных и нужных тонкостей. Каждое плавание, совершенное Колумбом под флагом Португалии, повышало вероятность успеха великого предприятия, которое, бесспорно, уже крутилось в голове будущего Адмирала. Но, самое главное, он приобрел уверенность в том, что с хорошим и надежным кораблем под собственным началом вкупе с Божьей помощью границы известного мира могут быть бесконечно расширены и эпоха открытий только еще началась. Личная практика мореплавателя указывала на то, что нельзя упираться лишь в знания великих древних: тропическая зона оказалась пригодной для жизни, а он побывал в местах, никогда не виденных и не описанных ни греками, ни римлянами.

Вернувшись домой из гвинейского путешествия, Христофор Колумб был готов сделать королю Португалии удивительное предложение.

Глава 5
Колумб со стороны

Христофор Колумб, генуэзец, мужчина высокий и хорошо сложенный, с румянцем на вытянутом лице, обладающий огромным творческим талантом.
Анжело Тревизан⁵¹

Итак, согласно стандартам того времени, Христофор Колумб, опытный моряк тридцати лет, торговый представитель, пользующийся доверием и имеющий деловые отношения с одним из ведущих торгово-банкирских домов Италии, связанный через брак с двумя вельможными семьями Португалии, был полностью готов к построению завидной карьеры. Следовало лишь только не отклоняться от восходящей кривой торгового судоходства и добиваться успеха. Возможно, его семья и друзья хотели, чтобы так и происходило. Не исключено, что донья Фелипа пыталась убедить мужа оставить юношеские мечты и уделить внимание морской торговле. «Теперь вы отец, сударь, и должны остепениться, как это сделал мой родитель! Аккуратный дом и садик с видом на Тежу к вашим услугам! Оттуда вы можете наблюдать, как красивые корабли приходят и уходят…»

Никогда! Не ради этого Христофора крестили таким именем, и до самой смерти ему предназначалось носить Христа!

Сделаем паузу и выясним, если сможем, каким же человеком был Колумб в опасном тридцатилетием возрасте – опасном с точки зрения сохранности юношеских амбиций, крушения идеалов и видений. Именно эти годы заставляют скитальцев остепениться, они высасывают огонь пылких стремлений и превращает мужчин в полосатых котов, довольных тем, что сидят у камина.

Никакого описания Колумба в этот период не существует, но мы можем вернуться к тому, что говорили о нем современники после великого открытия. Овьедо⁵², ставший свидетелем триумфального вступления Адмирала в Барселону в 1493 году, говорил о нем в работе, напечатанной сорок лет спустя: «Человек честных родителей и честный по жизни сам, приятной внешности, выше среднего роста и с сильными конечностями; живые глаза и другие части лица хороших пропорций, волосы очень рыжие, лицо несколько румяное и веснушчатое; справедливый в речи, тактичный и большого творческого таланта; хороший латинист и ученейший космограф; любезен, когда хотел, и вспыльчив, когда раздражен».

Фернандо Колумб, беспрестанно пребывающий с отцом в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет, пишет следующее: «Адмирал был хорошо сложенным мужчиной более чем среднего роста, с удлиненным лицом, не полным и не худым, с несколько выступающими скулами. У него был орлиный нос и светлые глаза; цвет лица тоже был светлым, но переходящим порой в яркий румянец. Светлые в молодости волосы стали седыми к тридцати годам. В еде, питье и одежде он всегда был сдержан и скромен. С незнакомыми людьми разговаривал приветливо, а с домочадцами очень приятно, но со скромным и милым достоинством. В вопросах религии он был настолько строг, что за соблюдение поста и совершение всех канонических обрядов его можно было принять за члена религиозного ордена. И он был таким большим врагом ругани, что, клянусь, я никогда не слышал, чтобы он произносил какую-либо другую клятву, кроме „клянусь Сан-Фернандо“, а уж когда совсем сердился на кого-либо, весь выговор состоял в словах „Да приберет тебя Бог!“ за то, что ты сделал или сказал. Когда ему нужно было что-нибудь написать, он не брался за перо, не написав сначала „Jesus cum Maria sit nobis in via“⁵³ такими красивыми буквами, что мог бы зарабатывать на хлеб одной лишь каллиграфией».

Лас Касас, отец и дядя которого ходили вместе с Колумбом на одном корабле и были колонистами, встречался с Адмиралом на Эспаньоле в 1500 году. Он дополняет описание Фернандо в «Истории Индии»:

«Что касается его внешности и физического склада, он был более чем среднего роста; лицо удлиненное и придавало ему властный вид; орлиный нос, голубые глаза, светлый цвет лица с тенденцией к ярко-рыжему, борода и волосы рыжие в молодости, но очень скоро поседели от его трудов; он был приветлив и жизнерадостен в разговоре и красноречив. Он был серьезен в меру, приветлив с незнакомцами, а с членами своей семьи нежен и приятен, со скромной серьезностью и сдержанностью; и поэтому мог легко внушить тем, с кем виделся, любовь и приязнь. В целом он был самым впечатляющим в своем облике, человеком большого государства и авторитета, достойным всякого почтения. Он был трезв и умерен в еде, питье, одежде и обуви; обычно говорили, что он изъяснялся весело в фамильярном разговоре или с негодованием, когда делал упрек или сердился на кого-то: „Да приберет тебя Бог, разве ты не согласен с тем-то и тем-то“ или „Почему ты сделал то-то и то-то“. В вопросах христианской религии, без сомнения, он был католиком и отличался большой набожностью, ибо во всем, что он делал, говорил или пытался начать, он всегда вставлял: „Во имя Святой Троицы я сделаю это“, или „начну это“, или „это сбудется“. Любое письмо или рукопись он начинал словами „Jesus cum Maria sit nobis in via“, и этих писаний, написанных его собственной рукой, у меня сейчас предостаточно. Его клятва иногда звучала „Клянусь Сан-Фернандо “. Когда же пытался подтвердить что-то очень важное в своих письмах под присягой, особенно в письмах к монархам, он говорил проще: „Клянусь, что это правда“.

Он самым добросовестным образом соблюдал церковные посты, часто исповедовался и причащался, читал канонические службы, как церковник или член религиозного ордена, ненавидел богохульство и нецензурную брань, был больше всего предан Богоматери и серафическому отцу святому Франциску. Казалось, Христофор был очень благодарен Богу за блага, полученные от Церкви, потому, как в пословице, он ежечасно признавал, что Бог даровал ему великие милости, как и Давиду. Когда ему приносили золото или какие-то другие драгоценности, он входил в свою каюту, опускался на колени, созывал свидетелей и говорил: „Давайте возблагодарим Нашего Господа за то, что он счел нас достойными открыть для себя так много хороших вещей“. Он был необычайно ревностен к богослужению, он желал и стремился к обращению этих людей [индейцев] и к тому, чтобы в каждом регионе насаждалась и укреплялась вера в Иисуса Христа. И он был особенно тронут и предан идее, что Бог должен считать его достойным некоторой помощи в восстановлении Гроба Господня…

Он был благородным человеком большой силы духа, возвышенных мыслей, естественно склонным (это можно почерпнуть из его жизни, деяний, бумаг и разговоров) предпринимать достойные поступки; терпеливый и даже долготерпеливый (как позже появится), прощающий обиды и не желающий ничего больше, чтобы те, кто оскорблял его, признали свои ошибки и помирились; самый постоянный и наделенный терпением в трудностях и невзгодах, которые всегда происходили всегда и казались порой невероятными и бесконечными. И воистину, из того, что я слышал от него и от моего собственного отца, бывшего с ним при возвращении на Эспаньолу в 1493 году, и от других, кто сопровождал его и служил ему, он придерживался бесконечной верности и преданности своим повелителям».

Таким явился Колумб тем, кто знал его, потрудился изучить характер и написать о нем через несколько лет после смерти первооткрывателя. У читателя будет достаточно возможностей самому судить о характере Адмирала. Физическое мужество, которое ранние историки считали само собой разумеющимся, он найдет в изобилии. Стоит добавить сюда же и неутомимое упорство и несгибаемую волю. Мы не пытаемся выстроить идеальный образ: у Колумба еще проявятся определенные недостатки, особенно касающиеся отсутствия должной оценки усилий своих подчиненных, нежелания признать свои недостатки как колонизатора и склонности жаловаться и сожалеть о себе всякий раз, когда правители из-за этих недостатков теряли к нему некоторую степень доверия. Но именно эти недостатки и делали его великой исторической личностью. Колумб не был ни Вашингтоном, ни Кромвелем, ни Боливаром, то есть неким орудием, выбранным множеством людей для выражения общественной воли. Этот человек просто честно нес возложенную миссию, а такие люди склонны быть неразумными и даже неприятными для тех, кто этой миссии не видит. Он не требовал ни псалмопений, ни барабанов с трубами, поскольку оставался личностью наедине с Богом против человеческой глупости и разврата, против жадных конкистадоров, трусливых моряков, даже против природы и моря. Невзирая на некоторых критиков, биографы Колумба бесконечно правы: он всегда пребывал в глубокой христианской вере, никогда не сомневаясь, что Бог всегда находится с теми людьми, которые уповают на него в своих добрых делах. И эта вера была не только подлинной и искренней, но и жизненно важным элементом его достижений, придававшим уверенность в избранной судьбе, соответствующей его имени. Убежденность в том, что Бог предназначил ему быть орудием для распространения веры, была гораздо сильнее, чем желание снискать славу, богатство и мирские почести, хотя к которым, конечно, он был далеко не равнодушен.

Инцидент во время Второго путешествия доказывает, что даже в разгар активного мореплавания Колумб мог полностью погрузиться в богослужение. Однажды утром у Портлендского залива на Ямайке, когда Адмирал молился в своей каюте, на каравеллу пожаловал местный касик⁵⁴ с огромной свитой. Это, должно быть, вызвало немалое волнение на палубе, но ни громкие крики, ни разговоры, ни суматоха не мешали молитвам капитана, и он в полной отрешенности закончил молитву, даже не подозревая, что на борту происходит что-то необычное.

Физическое описание Колумба показывает, что он принадлежал к североитальянскому типу, которого сегодня часто можно увидеть в Генуе. Высокий и хорошо сложенный, рыжеволосый, с румяным и веснушчатым лицом, горбоносый, голубоглазый и с несколько высокими скулами – к сожалению, ни один его портрет не был написан при жизни, ибо великий век испанской портретной живописи был еще впереди (равно как и прижизненные образы монархов того времени, Фердинанда и Изабеллы, известны нам только по монетам). Не менее семидесяти одного предполагаемого «оригинального портрета Колумба» (или их копии) было представлено на Чикагской выставке 1893 года. Посетители могли увидеть Колумбов белокурых и Колумбов смуглых, Колумбов с чистым лицом и Колумбов с разными усами, бородами и бакенбардами; Колумбы были облачены во всевозможные костюмы – светские и церковные, дворянские и вульгарные, от францисканских мантий до придворных платьев: стиль одежды охватывал не менее трех столетий. Большинство из Колумбов никоим образом не соответствовали описаниям современников, и, изучавшие эти портреты не нашли удовлетворительных доказательств, что хоть одно из представленных изображений имело какое-нибудь отношение к подлиннику.

Портрет, имеющий наибольшие претензии на подлинность, – так называемый Джовио, принадлежащий графу Алессандро де Орчи. Епископ Паоло Джовио (1480–1552), врач, гуманист и коллекционер, начал собирать галерею портретов знаменитых людей с 1512 года на своей вилле на озере Комо. Описанная Вазари⁵⁵(1550), эта коллекция, как известно, включала и портрет Колумба. Сам граф Орчи, который происходил от племянника Джовио, всегда утверждал, что у него находится оригинальное изображение великого мореплавателя. Однако мы не имеем никаких доказательств, что этот портрет не более чем плод фантазии второсортного итальянского художника, никогда не видевшего Адмирала. На портрете, подписанном «COLOMBVS LYGVR NOVI ORBIS REPERTOR», голова и плечи пожилого мужчины с седыми волосами, опущенными бровями, скорее круглым, чем длинным лицом с удрученным выражением. Самая заметная черта – упрямый прямой рот с оттопыренной нижней губой. Церковная одежда проста, причем определенно не францисканского стиля.

Примечательно, что в 1577 году в Базеле был издан фолиант «Изображения музея Джовио», содержащий 130 гравюр с портретами из галереи. На одной из них изображен мореплаватель, совсем не похожий на Колумба с портрета графа Орчи. Он смотрит прямо на наблюдателя с дружелюбным и довольно расслабленным выражением лица и одет во францисканскую рясу, которую, как известно, адмирал принял после Второго плавания. Граверы шестнадцатого века позволяли себе слишком большие вольности, поэтому нельзя быть уверенным, что и эта гравюра имеет какое-либо сходство с оригиналом.

Каждый биограф Адмирала находит среди восьмидесяти и даже более так называемых «портретов Адмирала» тот, который ему больше всего нравится, и выбирает его как «своего» Колумба. Идеальный портрет, написанный в девятнадцатом веке для Военно-морского музея Мадрида, полностью повторяет личные описания Колумба современниками и производит впечатление силы, достоинства и цельности.

На всем протяжении этой книги будут часто цитироваться четыре ранних источника о Колумбе и его путешествиях: Фернандо Колумба, Лас Касаса, Питера Мартиры и Овьедо. На этих четверых я полагался, вероятно, больше, чем на любых остальных биографов, включая Вашингтона Ирвинга. «Научные» историки прошлого столетия почему-то склонны считать своих предшественников либо безнадежными любителями, либо неисправимыми лжецами, на которых не следует полагаться. Мой собственный опыт изучения и написания истории подтолкнул меня почти к противоположному полюсу: в первую очередь необходимо полагаться именно на современников, если, конечно, только они не являются явными фальсификаторами. Безусловно, суждение очевидцев также не претендует на окончательную истину, но оно основано на множестве увиденных и услышанных фактов (хотя и фантазий – тоже), которые теперь уже навсегда утеряны. Поздние биографы и историки должны руководствоваться документами, если они у них есть, сбрасывая со счетов выявленные при предвзятости. Зачастую часто раздражающе молчат по вопросам, на которые мы, возможно, особенно хотели бы получить ответы. Но для получения общего объема знаний о Колумбе и его деятельности указанная выше четверка так же необходима, как собственные труды первооткрывателя и испанские документальные источники.

Фердинанд Колумб, или дон Фернандо (Эрнандо) Колон, был сыном первооткрывателя и Беатрисы Энрикес де Хараны, родившимся в Кордове в августе или сентябре 1488 года. В возрасте десяти лет он был назначен пажом королевы, между двенадцатью и шестнадцатью сопровождал своего отца в Четвертом путешествии. Вернувшись вместе с ним в Испанию, для продолжения образования он отправился в Санто-Доминго со сводным братом Диего, ставшим в 1509 году вторым адмиралом, возвратился обратно через шесть месяцев и далее вел жизнь ученого, коллекционера, путешественника и литератора. Фернандо унаследовал от отца высокий рост и румяное лицо, но, в отличие от Христофора, вырос чрезвычайно тучным. По свидетельству очевидцев, дружелюбие и открытость снискали ему множество друзей.

Фернандо считался богатым человеком. Он получал неплохое жалованье на необременительных должностях по назначению короля и имел доход от четырехсот рабов на Эспаньоле, не считая доли отцовского имущества. Все это позволило Фернандо собрать богатую библиотеку и много путешествовать по Италии, Франции и Нидерландам, где он познакомился с Эразмом Роттердамским и получил презентационный экземпляр одной из работ великого мыслителя. С внебрачным сыном Колумба переписывалось множество ученых людей того времени, причисляя его к своему кругу. Его можно считать первым европейским интеллектуалом, который привнес свежий воздух из Нового Света в европейскую литературу. В 1525 году «дон Эрнандо» поселился в Севилье, в доме на берегу реки с большим садом, который он засадил деревьями и кустарниками, привезенными из Америки. К моменту смерти в 1539 году великолепная библиотека Фернандо насчитывала более 15 000 томов и в конечном итоге перешла в кафедральный капитул Севильи. В невежественных руках это собрание подверглось постыдному пренебрежению и обветшалости, поэтому в настоящее время от нее осталось не более 2000 томов. Тем не менее «La Biblioteca Colombina», примыкающая к великому собору⁵⁶, в котором бывал сам Адмирал и где похоронены его сыновья, сегодня является источником вдохновения для каждого американского ученого. Она стала своего рода перегонным кубом, в котором новая цивилизация дистиллируется из классической учености, средневекового благочестия и современной науки. Там можно увидеть книги с комментариями, сделанными рукой первооткрывателя, его журналы и записи, содержащие интеллектуальные предпосылки для Великого предприятия, и даже можно прочесть знаменитое пророчество Сенеки об открытии в раннем издании его «Трагедий», принадлежавшем Фернандо, а рядом с ним эту простую, но великолепную аннотацию, сделанную рукой сына: «Наес profetia impleta est per patrem meum… almirantem anno 1492»⁵⁷.

Нам неизвестно, как рано Фернандо начал писать биографию отца, но она была закончена незадолго до смерти. Рукопись, которая с тех пор исчезла, была вывезена Луисом Колоном, внуком Адмирала, в Италию в 1568 году, еще до того, как было напечатано какое-либо испанское издание, и единственным сохранившимся текстом является итальянский перевод Альфонсо де Уллоа, напечатанный в Венеции в 1571 году. Название настолько длинное, что на него обычно ссылаются по первому слову – Historie.

Хотя подлинность Historie и подверглась нападкам со стороны Харриса, но даже великий бунтарь Виньо признает, что эта работа является «самым важным из наших источников информации о жизни первооткрывателя Америки». Первое издание в Италии объясняется вполне естественными причинами – во второй половине шестнадцатого века именно там был проявлен наибольший интерес к путешествиям и исследованиям, а Уллоа уже делал точные переводы таких произведений, как «История Индии» Кастаньеды⁵⁸. В Historie, написанной Фернандо, не стоит пытаться выискивать что-то особенное – это просто биография выдающегося отца, написанная преданным и любящим сыном. Наибольшую ценность она представляет в местах, касающихся Первого и Четвертого путешествий, особенно с учетом того, что в последнем Фернандо участвовал лично.

«История Индий» Бартоломео де Лас Касаса – единственная книга об открытии Америки, которую я хотел бы сохранить, если все остальные будут уничтожены. Это пространное произведение было начато приблизительно в 1527 году на Эспаньоле, его основная часть писалась между 1550 и 1563 годами после возвращения автора в Испанию, а впервые оно вышло в свет только в 1875 году. У Лас Касаса были под рукой все бумаги Колумба, включая дневники и утерянный испанский оригинал биографии Фернандо. По словам очевидцев, его комната в колледже Сан-Грегорио в Вальядолиде была так забита рукописями, что в нее с трудом можно было войти и выйти оттуда.

Отец и дядя Лас Касаса прибыли на Эспаньолу в качестве колонистов во время Второго путешествия Колумба. Бартоломео, энергичный молодой двадцатишестилетний выпускник университета, появился там следом за родственниками, готовый сколотить свое состояние, как и другие. Вместо этого к нему пришло обращение к Богу, и в 1510 году Лас Касас стал первым священником, рукоположенным в Новом Свете. Миссионерский опыт на Кубе дал ему страстную убежденность, что индейцы – такие же люди и братья во Христе, которых следует обратить и относиться к ним как к единоверцам. Служению этой идее Лас Касас посвятил остаток своей жизни. Во все времена он был и апостолом, и защитником, и другом аборигенов, а порой и адвокатом. «История Индий», написанная не только ученым и богословом, но человеком самой широкой области действий, одновременно и очень интересна, и духовна, и надежна, как исторический источник. Лас Касас восхищался Колумбом, но, не стесняясь определенных оговорок, без колебаний осуждал его политику по отношению к туземцам. Его критическое чутье в обращении с текстами хорошо просматривается в главе о Веспуччи. Хотя временами Лас Касас и бывал разочаровывающе расплывчат в некоторых вопросах, которые мы хотели бы знать лучше, а также не вполне оправдан в отношении предметов, очень близких его сердцу, – индейцев, он оставил нам великую и благородную историю открытия и первого завоевания Америки.

Среди четырех перечисленных биографов Колумба Питера Мартиру отличает то, что он является самым ранним историком Нового Света. Итальянец, родившийся на берегу озера Маджоре в 1457 году, получил гуманистическое образование и в возрасте тридцати лет отправился в Испанию, где ученость и достижения сделали его желанным членом двора. Он читал лекции восторженным студентам в Саламанке, принимал участие в войне с маврами и вместе с двором в Барселоне приветствовал Колумба при его возвращении из Нового Света. Питер Мартира очень интересовался «Индией», выкачивал информацию у Колумба и других товарищей по кораблю, помогал распространять хорошие новости в своих письмах итальянским друзьям и уже в 1494 году решил написать историю открытия и завоевания Нового Света – термин, придуманный им самим. В этом замысле он упорствовал, хотя дипломатические назначения и обучение молодых придворных аристократов постоянно отвлекали от намеченной работы. Он принял священный сан, чтобы иметь возможность заочно получать церковные доходы, в том числе и от монастыря на Ямайке, после чего безбедно жил в Вальядолиде.

Первое издание Decade de Orbe Novo⁵⁹ вышло в 1511 году, а английский перевод Ричарда Идена, впервые опубликованный в 1555 году, сохранил свежесть в Елизаветинскую эпоху. Ценность писем Питера Мартира и его «Десятилетия» очень велика, поскольку автор обладал острым и критическим умом, проникшим в некоторые космографические фантазии Колумба, которые менее эрудированный Лас Касас был склонен принять без критики. Кроме того, Мартира дает нам больше информации о Втором путешествии, чем любой другой современный историк. Он никогда не посещал Новый Свет и, по-видимому, не особенно восхищался Колумбом, но давал честный и прямой отчет о его заслугах.

Гонсало Фернандес де Овьедо-и-Вальдес, сокращенно Овьедо, был пятнадцатилетним барселонским идальго, когда Колумб прибыл туда в 1493 году. Близкий друг инфанта дона Хуана, он участвовал в Неаполитанской войне под командованием Гонсальвы де Кордовы и после целого ряда приключений и занятий в 1513 году отправился в Америку вместе с Педрариасом Давилой⁶⁰ в качестве контролера золотых приисков Дариена. Овьедо провел тридцать четыре года в разных частях Карибского бассейна. Краткое описание Америки, которое он составил во время визита домой в 1526 году, оказалось настолько хорошим, что его сделали официальным летописцем «Индии», а в 1535 году появился первый том его «Общей и естественной истории Индии». Овьедо обладал незаурядной наблюдательностью, и его описания вест-индской флоры и фауны были проиллюстрированы его собственными набросками, а о главах, посвященных вопросам навигации, можно отзываться только в превосходной степени. В повествовательном историческом изложении он, безусловно, уступает Лас Касасу, зато отчеты о путешествиях Колумба, хотя и несколько скудные, были написаны раньше Фернандо и Лас Касаса, то есть основывались на устных источниках, к которым ни у кого не было доступа, и, следовательно, не подвергались каким-либо правкам.

Таким образом, у нас есть четыре современных и довольно полных рассказа о Колумбе и его путешествиях: один написан благочестивым и образованным сыном, один – страстным апостолом индейцев, один – искушенным латинистом и придворным, а четвертый – кабальеро, художником и человеком действия. Все четверо видели Колумба, причем Фернандо на уровне сыновней близости и товарища по кораблю в дальнем плавании. Трое из них посещали Новый Свет и прожили там несколько лет, являясь при этом свидетелями подвигов Колумба. В дополнение к тому, что написали они и менее важные современники, сохранилось значительное количество собственных писем Колумба, рукописей и аннотированных книг, а современные документы, опубликованные Наваррете⁶¹ и в Raccolta Colombiana, делают историю еще более объемной. Хотя сейчас в наших руках имеется слишком скудная информация о жизни Адмирала до сорока лет, нет никаких оснований считать Колумба человеком-загадкой. Его жизнь и путешествия задокументированы намного лучше по сравнению с любым другим великим мореплавателем или первооткрывателем до семнадцатого века.

Глава 6
Индийское предприятие (1474–1492)

Промчатся года, и чрез много веков
Океан разрешит оковы вещей,
И огромная явится взорам земля,
И новый Тифис откроет моря,
И Туле не будет пределом земли.

Сенека. «Медея»

Теперь мы должны ответить на важнейший вопрос о том, что пытался сделать Колумб, откуда у него появилась эта идея и как он ее реализовал.

«Эмпреса де лас Индиас», как назвал Колумб свое предприятие спустя годы, состояло просто в том, чтобы достичь «Индии», то есть Азии, плывя на запад. Это была главная идея, которой подчинялось все остальное. Он рассчитывал получить золото, жемчуг и пряности путем торговли или завоеваний, когда «Индия» будет достигнута.

При этом Колумб предполагал, что найдет по пути один или несколько островов, которые могли бы оказаться удобными в качестве портов захода, если не прибыльными сами по себе, но у него не было ни мысли, ни намерения найти континент, который мы называем Америкой.

Более того, он даже не подозревал о его существовании. Америка была открыта совершенно случайно, и только во время своего Третьего путешествия Колумб осознал, что открыл новый континент.

Эти утверждения могут показаться слишком прямолинейными в глазах читателей, которые следили за так называемой «колумбовской» литературой последних пятидесяти лет, однако примерно до четырехсотлетия открытия в них никто не сомневался. Это мнение исходит от самого Колумба, от его сына Фернандо, от Лас Касаса, от Питера Мартиры, первого историка Нового Света, от Овьедо, первого официального историка Испанской империи, и от португальского историка Жуана де Барросо⁶². Идея настолько явно согласуется со всеми источниками, что «азиатскую» цель Колумба следует рассматривать как само собой разумеющийся факт, не требующий дополнительных объяснений и доказательств. Широчайший спектр историков с 1600 по 1892 год – Бензони, Эррера, Муньос, фон Гумбольдт, Вашингтон Ирвинг, Генри Харрис, Джастин Уинзор, Чезаре де Лоллис – сходились во мнении, что Колумб отправлялся на поиски какой-то части «Индии» – Японии или Китая (или того и другого вместе), но случайно попал в Америку.

Примерно в 1900 году о Колумбе начали писать люди, настолько «сообразительные», что «открыли» заново скрытое веками, хотя у них была лишь малая часть несистематизированных документов, но при этом ни одного устного или визуального свидетельства современников Колумба. Так, уже упомянутый выше Генри Виньо в двух толстых томах и многочисленных брошюрах выдвинул гипотезу о том, что Колумб не искал «Индию», не имел ни малейших намерений плавания в Китай, а лишь искал новые атлантические острова, о существовании которых у него была секретная информация, чтобы основать ценное поместье для себя и своей семьи. Пройдя места, где он ожидал найти такие земли, и, продвинувшись гораздо дальше на запад, Колумб пришел к выводу, что достиг Азии. Затем, с сыном Фернандо и Лас Касасом в качестве соучастников заговора, Колумб подделал дневник и письмо Тосканелли и даже сделал пометки на полях своих книг для доказательства того, что все время искал Азию!

Никогда не было выдвинуто никаких убедительных мотивов для этого гигантского заговора с целью искажения истины, но гипотеза Виньо стала темой для многочисленных «разоблачителей», которые продолжили историю с того места, на котором остановился «исследователь».

Для того чтобы по пунктам следовать Виньо и его преемникам, потребовался бы том большего объема, чем этот, но я страстно желаю, надеюсь, как и читатель, покинуть застойную гавань праздных спекуляций и выйти на чистую воду. Прежде всего меня интересует то, что сделал Колумб, а не то, что он предполагал сделать. Но даже и при таком подходе нельзя не заметить, что если бы его предприятие не имело цели в плавании на запад, в Азию, то не было бы необходимости в длительных встречах с учеными и правительственными вельможами, не потребовалось бы сложного снаряжения, не встречались бы препятствия в организации экспедиции, не выдвигались бы возражения. До 1492 года, в течение сорока лет, португальские монархи предоставляли дело открытия новых островов конкретным исследователям, и Колумб мог получить аналогичный грант на тех же простых условиях. Если он не собирался заняться чем-то более новым, важным и, в конечном счете, более прибыльным, то не было смысла требовать три корабля, наследственные титулы, прибыль от торговли и прочее. Хотя нет никаких оснований ставить под сомнение традиционную концепцию о том, что цель Колумба заключалась в достижении Азии, плывя на запад, есть много поводов для споров о том, откуда и когда он взял эту идею.

На эти вопросы никогда нельзя ответить с уверенностью. Колумб, по-видимому, никому об этом не рассказывал и, возможно, не помнил и сам. Любому философу или ученому, построившему свою жизнь на одной идее, было бы трудно сказать, в какой момент ее первый зародыш пришел ему в голову. Мысль о возможности путешествия на запад, чтобы попасть на восток, возможно, пришла Колумбу в детстве, когда он размышлял над историей своего тезки, или в юности, во время поста и молитвы, которые делают ум восприимчивым к вдохновению, или даже в зрелом возрасте, когда он наблюдал великолепный закат с палубы корабля. Кто знает? Такое может снисходить и безмолвно, как милость Божья, и в суматошном порыве страстного и эмоционального убеждения.

Конечно, эта теория не была для него оригинальной. Мы уже видели, что на этот счет, по слухам, утверждал Аристотель и действительно говорил Страбон. Поскольку не было никаких сомнений в сферичности мира, почти все признали, что теория Колумба верна. Главная особенность заключалась в том, что он предложил дать ей практический ход. Концепция плавания на запад в Китай в 1480 году была во многом похожа на идею авиационных полетов в 1900 году или достижения Луны сегодня – то есть идея теоретически обоснованная, но неосуществимая имеющимися средствами. Исходя из этого те, кто выступал против Колумба, были в некотором смысле более правы, чем он сам, ибо в 1492 году никто не смог бы доплыть до Азии, двигаясь в западном направлении, даже если бы на пути не стояла Америка.

Среди ученых любимое объяснение зарождения великой идеи состоит в том, что Колумб якобы вычитал ее в какой-то книге. Что ж, ученым трудно представить, что идеи могут приходить в человеческие головы какими-то иными путями. Фернандо Колумб, ученый и коллекционер, не раз подчеркивал, что его отец изучал древних – Аристотеля, Птолемея, Маринуса Тирского, Страбона и Плиния. Несомненно, Колумб находил большое утешение у древних и средневековых географов (как мы увидим в свое время), большинство из которых он читал в популярных сборниках, но гораздо более вероятно, что он использовал их убеждения лишь для поддержки собственного мнения, а не выводил что-то принципиально новое. На Колумба, как на человека, сильно увлекавшегося пророчествами и уже совершившего путешествие за пределы Туле (Исландия), большое впечатление произвел отрывок из «Медеи» Сенеки, служащий эпиграфом к этой главе. Через много веков океан сбросит оковы вещей, явятся огромные земли, Тифий (кормчий Ясона) откроет новые миры за пределами Туле.

По признанию Фернандо, «третьим и последним мотивом, побудившим Адмирала предпринять открытие Индии, была надежда найти, прежде чем он прибудет туда, какой-нибудь остров или землю, полезные для осуществления главного замысла». Из записных книжек отца он составил список предполагаемых островов и других замечаний на этот счет, которые казались важными.

Подобные поиски непрерывно продолжались португальцами со времен принца Генриха. Потребовалось более двадцати лет, чтобы собрать девять Азорских островов в единый архипелаг, и не было причин предполагать, что Корво, открытый в 1452 году, окажется последним – его естественные скальные очертания напоминали статую всадника, указывающего на запад. Говорят, что Колумб, увидевший Корво во время одного из своих ранних путешествий, воспринял это как личное предназначение. Скальные образования на Корво действительно фантастические. Когда мы плыли вокруг острова на «Капитане», раннее утреннее солнце осветило фигуру крестоносца с опущенным забралом и руками, опирающимися на меч. Картина показалась достаточно мрачной, тем более что от Ньюфаундленда нас отделяли всего 1054 мили. Absit omen!⁶³

Диого де Тейве и его лоцман Педро Васкес в 1452 году отплыли на северо-восток от Корво до широты мыса Клир, Ирландия. Они были уверены, что земля лежит недалеко к западу от них, но повернули назад. Десять лет спустя Афонсу V пожаловал два мифических острова Святого Брендана – Лово и Капрария – некоему мореплавателю-авантюристу, если он сможет их найти. В том же году был замечен остров к северо-западу от Канарских островов и Мадейры. В 1473 году Сан-Борондон, главный остров Святого Брендана, был увиден с Канар, и люди продолжали находить его и терять вплоть до восемнадцатого века. В следующем году король даровал некоему Телесу «любые острова, которые только найдет», включая Антилью или, как его называли, Острова семи городов.

Антилья, по общему мнению, самый большой из мифических островов, существование которого Тосканелли считал само собой разумеющимся и чье название до сих пор значится на карте, предположительно был заселен семью португальскими епископами со своими последователями, бежавшими перед вторжением варваров в восьмом веке. Колумб слышал, что во времена инфанта Энрике здесь причаливал португальский корабль, гонимый штормом. Экипаж был встречен на берегу на хорошем португальском языке и приглашен остаться, однако, опасаясь нечестной игры, предпочел поднять паруса, как только задул западный ветер. На обратном пути в Португалию они нашли золото в песке, который взяли на борт для топки. Между Мадейрой и Терсейрой был замечен еще один остров, и было предпринято несколько бесплодных поисков. В свое время какой-то житель Мадейры поведал Колумбу о трех островах, которые он видел к западу от острова и предположил, что это всего лишь скалы или плавучие острова, подобные тем, о которых упоминал Плиний, но Колумб предположил, что они могли быть частью цепи Святого Брендана. В 1480 году исследователи из Бристоля приступили к поискам мифического острова О’Бразиль у берегов Ирландии, который, как клялись люди, видели еще в прошлом веке.

Так почему же некоторые из этих ловцов гипотетических мифов так никогда и не достигли Америки? Или все же достигли? Современные португальские историки продолжают давать утвердительный ответ, не предъявляя никаких документальных обоснований, что кто-либо из этих путешественников вообще что-то нашел. Все до единого уходили в Атлантику в сезоны и на широтах, когда сильные западные ветры даже сегодня делают навигацию для парусных судов полной опасности и неопределенности. Хотя португальские каравеллы и считались устойчивыми к непогоде судами, они не могли справиться с встречным ветром и таким же бурным встречным морем. Джон Кэбот был первым моряком, пересекшим Атлантику коротким северным маршрутом, однако, несмотря на то что он вышел из Бристоля, где у него было больше шансов попасть на восток, чем с Азорских островов, даже в лучшее время года ему потребовалось почти восемь недель, чтобы добраться до острова Кейп-Бретон. Добраться до берегов Америки⁶⁴ему удалось уже после того, как Колумб совершил два успешных путешествия. Таким образом, то, что обескураженные трудностями многие португальские мореплаватели поворачивали назад, так и не достигнув Америки, ничуть не порочит их репутации. Даже воображаемые острова, которые, как им казалось, они наблюдали, воодушевили Колумба. То, что он преуспел там, где остальные потерпели неудачу, объясняется прежде всего тем, что первооткрывателю хватило ума или удачи следовать широте, на которой преобладали северо-восточные пассаты.

Что касается сообщений об островах, якобы располагающихся к западу от Азор, то лишь человек, никогда не бывший в море, мог бы поверить в их существование. Наблюдение за призрачными островами и исчезающими побережьями – обычное дело во время океанских путешествий. Линия дымки, облако на горизонте (особенно на закате) часто настолько похожи на остров, что в заблуждение вводятся даже опытные мореплаватели, прекрасно знающие, что никакой земли там нет и быть не может. Во времена Колумба, когда еще было возможно все, капитан корабля, увидев воображаемый остров на закате, прокладывал к нему курс, если благоприятствовал ветер, а когда наступал день и земля не появлялась, он заключал, что по какой-то ошибке компаса проскочил ее ночью. Во время своего Первого путешествия Колумб так же чуть было не совершил две такие ложные высадки на берег. Обратитесь к любому глобусу столетней или более давности, и вы обнаружите, что Атлантика изрядно усеяна воображаемыми островами, скалами и «предполагаемыми рифами». Бразиль-Рок, последний из подобных фантомов, был удален с карт Адмиралтейства только в 1873 году. Если бы все острова, которые, по мнению какого-нибудь моряка, он видел за последние четыре столетия, были реальными, они были бы так же близки друг к другу, как коралловые рифы Флорида-Кис ⁶⁵.

Более существенные свидетельства об экзотических землях на западе были собраны Колумбом и во время его пребывания в Португалии и на островах. Португальский лоцман по имени Висенте, проходя за Азорами, подобрал «кусок дерева, искусно обработанный, но не из железа». Шурин Колумба Педро Корреа да Кунья нашел похожий кусок резного дерева, прибитый к берегу Порто-Санту. Он был похож на стебель бамбука такой толщины, что в каждое его сочленение можно было бы влить пару кварт вина. В Африке такие не произрастали, и Колумб вспомнил, что подобный бамбук (хотя и под другим названием) был описан у Птолемея. Как сообщалось, на берега Флореса были выброшены два трупа, непохожие на христиан, а напоминали широколицых «китайцев», встреченных Колумбом в ирландском Голуэе.

Деревянные находки действительно служили существенной подсказкой. Гольфстрим простирается к северо-западу от Азор настолько широким веером, что очень мало каких-либо обломков достигает их или Мадейры, за исключением объектов с низким удельным весом, переносимых западными ветрами. После каждой бури жители островов собирают на своих пляжах семена конской фасоли, которую они называют фава-до-мар («морская фасоль»⁶⁶). Эти семена бобового растения вида Entada gigas, цветущей лианы, распространенной по всему побережью Карибского моря, имеют тот же цвет и текстуру, что и семена конского каштана. Большой воздушный пузырь посередине позволяет бобам плавать на большие расстояния. Тропические дожди смывают их в ручьи и реки, Гольфстрим и ветры переносят через Атлантику, а дальше они оказываются на всех встречных берегах по пути от Шетландских островов до Мадейры. Один азорский рыбак подарил мне фава-до-мар, в котором проделал маленькую дырочку, чтобы эта вещица служила табакеркой. Четыре месяца спустя, разыскивая место попытки Колумба заселить Белен на побережье Панамы, я нашел на пляже сотни похожих бобов.

Крупные коряги редко выбрасываются на берега внешних Азор, но один пожилой джентльмен вспоминал, что после сильного шторма 1869 года видел выброшенные на пляжи Сан-Мигеля несколько стволов деревьев, «голубоватого оттенка, с горизонтальными черными полосами. Их было легко определить как дерево куипо (Cavanillesia platanifolia), распространенное в Центральной Америке. Его древесина чрезвычайно легка, поэтому сильно возвышается над водой и хорошо ловит ветер.

Таким образом, у Колумба были точные физические указания на существование трансатлантических земель с экзотической флорой, подкрепляемые неопределенными слухами об островах. Была ли у него какая-нибудь определенная информация? Вскоре после великого открытия получила распространение история, что Колумб якобы воспользовался чьими-то навигационными подсказками. Впервые о некоем «неизвестном лоцмане» упомянул Овьедо в 1535 году: «Некоторые говорят, что каравелла, которая плыла из Испании в Англию, нагруженная товарами и провизией, вином и другими вещами, обычно доставляемыми на этот остров… подверглась таким сильным штормам и противным ветрам, что была вынуждена уходить на запад так много дней, что ее занесло на один или несколько островов Индии. И он [лоцман] сошел на берег и увидел обнаженных людей… и, когда утихли ветры, которые привели его туда против воли, он набрал воды и дров, чтобы лечь на обратный курс. Также говорят, что большая часть груза, который перевозило это судно, состояла из провизии, съестных припасов и вин, благодаря которым они смогли поддерживать жизнь в столь долгом путешествии…»

Но потребовалось четыре или пять месяцев, чтобы вернуться. Все, кроме трех или четырех моряков и лоцмана, погибли в пути, и все, кроме него, прибыли в таком плохом состоянии, что вскоре умерли.

«Более того, говорят, что этот лоцман был очень близким другом Христофора Колумба, что он немного разбирался в широтах и отметил найденную землю и в большой тайне поделился ею с Колумбом, который попросил составить карту и указать виденную им землю. Говорят, что Колумб принял его в своем доме как друга и пытался вылечить, так как он тоже высадился очень слабым; но он умер, как и остальные, и, таким образом, Колумб один знал секрет о земле и навигации в этих местах. Одни говорят, что этот капитан или лоцман был андалузцем, другие считают его португальцем, третьи баском; одни говорят, что Колумб был тогда на острове Мадейра, а другие – на островах Зеленого Мыса, и что там вышеупомянутая каравелла вошла в гавань, и таким образом Колумб узнал о земле, так ли это было или нет, никто не может с уверенностью утверждать; но так эта история ходила среди простых людей. Что до меня, то я считаю это ложью, ибо сказал св. Августин: „Mehus est dubitare de ocidtis, quam litigare de mceriir“ – „Лучше сомневаться в том, что неясно, чем об этом спорить“».

Несколько более поздних авторов, писавших о Колумбе, воспользовались прекрасным советом Августина. Лас Касас, который говорит, что эта история была распространена в Санто-Доминго во время его первого приезда в 1500 году, повторяет ее почти теми же словами, что и Овьедо. Другие версии приводятся Гомарой (1553), хронистом инков Гарсиласо де ла Вега (1609), Орельяной (1639) и более поздними историками. Некоторые называют имя неизвестного лоцмана – Алонсо Санчеса и говорят, что он мог быть родом из испанских Палоса, Уэльвы, Галисии или из самой Португалии. Пресловутая каравелла занималась торговлей с Мадейрой, или с Канарскими островами, или с Золотым Берегом. В 1484 году «восточный ветер великой ярости и неумолимости» уносит ее на 28 или 29 дней, после чего она приходит в Грасиозу, Терсейру, Мадейру, Порто-Санту или на Канарские острова, и в каждом месте Колумб совершает свой щедро вознагражденный акт милосердия.

Некоторые современные ученые мужи, чьи критические стандарты столь суровы, что они позволяют себе отвергать морские дневники Колумба как недостоверные, хватаются за эту историю о «неизвестном лоцмане» и проглатывают вместе с крючком, леской и грузилом. Отбросив все прочее, приведем настоящее возражение против этой байки – метеорологическое. Невозможно, чтобы судно «пронесло» через Северную Атлантику с востока на запад: призываю любого привести хотя бы один пример. Каравелла могла бы дрейфовать по пассату после шторма, разорвавшего в клочья все ее паруса. Если бы у судна оставалась хоть какая-то парусная оснастка, не было никакой необходимости дрейфовать на запад – можно было бы повернуть домой после того, как шторм утихнет. В августе-октябре 1940 года двое юношей с торпедированного «Англо-саксона»⁶⁷ за 70 дней проплыли на восемнадцатифутовой лодке от точки примерно в 800 милях к юго-западу от Азорских островов до острова Эльютера на Багамах. Предположим, что каравелла мифического «неизвестного лоцмана» потеряла все паруса во время восточного шторма, а затем ее отнесло к Антильским островам. Там бы она и осталась, не имея средств сделать новые. Это судно никогда не смогло бы проложить себе путь на север в зону западных ветров, а затем и к дому, если только на него не воздействовала сверхъестественная помощь, похожая на силу, бросившую колриджского старого морехода в мертвый штиль⁶⁸.

Почему же тогда эта история показалась правдоподобной столь многим людям из шестнадцатого века? Во-первых, еще до самого девятнадцатого века не существовало сезонных карт ветров, иначе ни у кого бы не возникло сомнений, что восточного шторма было бы достаточно для отправки каравеллы только в два места – либо в ад, либо на Эспаньолу. Во-вторых, возможно, какой-то пожилой и таинственный моряк действительно умер в доме Колумба, что дало повод для сплетен: «Этот старик, должно быть, указал ему дорогу!» Наиболее вероятно, что история о неизвестном лоцмане была придумана каким-то из недовольных на Эспаньоле, где Лас Касас впервые ее и услышал в 1500 году, а затем она приобрела популярность из-за прискорбной человеческой склонности пожинать лавры великих. Как цинично заметил фон Гумбольдт, в общественном отношении к великому открытию есть три стадии: сначала люди сомневаются в его существовании, затем отрицают его важность и, наконец, приписывают заслугу кому-то другому.

Невозможно определить, когда именно Колумб созрел в своих планах до такой степени, чтобы приступить к их реализации. Сбор «доказательств», судя по всему, продолжался не один год, а переписка Тосканелли, должно быть, была завершена не позднее 1481 года, поскольку в мае 1482 года флорентинец умер. Так или иначе, Колумбу стало известно, что Тосканелли придерживался той же идеи, считая, что путешествие на запад из Испании в Азию практически осуществимо. Заочно познакомившись с Тосканелли через лиссабонского флорентинца по имени Джерарди (или Берарди), он написал мудрецу, запросив подробности. Тосканелли ответил, приложив копию своего старого письма от 1474 года к Фернандо Мартинсу:

«Кристобаля Колумбо приветствует доктор Паоло!

Я замечаю твое великое и благородное стремление перебраться туда, где растут пряности. Поэтому в ответ на твое письмо я посылаю тебе копию другого письма, которое некоторое время назад, еще до войн за Кастилию, было писано моему другу, слуге светлейшего короля. Я посылаю тебе другую морскую карту, подобную той, которую я посылал ему. С ее помощью твои требования могут быть удовлетворены».

Письмо, приложенное к его другу Мартинсу, мы уже рассматривали в главе 4. Хотя это письмо и карта (ныне безвозвратно утерянная) дали Колумбу суть идей флорентинца, он захотел большего и написал снова. Второе письмо Тосканелли, также недатированное, выражает некоторую досаду по поводу назойливости Колумба и просто повторяет некоторые замечания из письма 1474 года. Заключительная фраза «Я не удивлен, что ты, человек высокой храбрости, как и вся португальская нация, полная благородных людей во всех великих предприятиях, воспылал желанием совершить упомянутое путешествие» указывает на то, что Тосканелли предполагал португальское происхождение своего корреспондента.

Помимо одобрения своего предприятия выдающимся ученым, Колумб получил еще одну важную вещь – заочное одобрение своих предположений, основанное на выводах Марко Поло. Знаменитый венецианский путешественник добавил около 30° долготы к самой восточной точке Китая, описанной Птолемеем. За царством Манги, Катаем, Кинсаем и Зайтуном, Марко Поло разместил сказочно богатый остров Чипунгу с вымощенными золотом площадями. По расчетам Тосканелли, путь от Испании до Китая должен был составить около 5000 морских миль, если только путешествие не будет прервано на мифическом острове Антилья («хорошо вам известно», как писал он Мартинсу) и в Японии. Колумб же считал, что более силен в навигации и в действительности океан более узок, чем предполагал Тосканелли.

Окружность земного шара несложно легко вычислить, умножив длину одного градуса на 360. Но насколько длинен сам градус? Этот вопрос беспокоил математиков по меньшей мере на протяжении восемнадцати столетий. Приблизительно в 200 году до н. э. Эратосфен сделал почти верное предположение, посчитав за градус расстояние в 59,5 морской мили вместо 60. Александрийская школа предприняла достойную попытку реального измерения. Меридиональные наблюдения за солнцем производились со дна колодцев (во избежание большой ошибки) в двух удаленных точках, предположительно находящихся на одной и той же долготе. В результате этих экспериментов Птолемей заявил о примерно 50 морских милях. В IX веке некоторые арабские географы повторили эксперимент александрийцев, и полученные результаты были опубликованы Альфраганом⁶⁹. Градус, по словам ученого мусульманина, составлял 56²/₃ арабские мили. Эта единица измерения соответствовала 2164 метрам, следовательно, градус Альфрагана содержал 66,2 морской мили. Колумб не знал этой тонкости и, предполагая, что Альфраганом использовалась не «арабская», а короткая «римская» или «итальянская» миля в 1480 метров, вычислил на этом ложном основании, что градус исчисляется 45 морскими милями, то есть примерно в 75 % его действительной длины. Нужно заметить, что это была самая короткая оценка градуса за всю историю навигации. Исходя из этого ошибочного посыла Колумб пришел к выводу, что в действительности градус на 25 % меньше, чем у Эратосфена, и на 10 % меньше, чем у Птолемея.

ОКЕАНИЧЕСКАЯ ЧАСТЬ ЗЕМНОГО ШАРА ПО МАРТИНУ БЕХАЙМУ, 1492 Экватор и параллель изображены по оригиналу. Градусные значения добавлены

Не удовлетворившись уменьшением градуса на 25 %, Колумб расширил Азию на восток до такой степени, пока Япония почти не «поцеловала» Азорские острова. Любому школьнику известно, что земной шар делится по долготе на 360°, хотя Птолемей вообще учил, что известный мир измеряется всего 180° с запада на восток, начиная вдоль экватора от мыса Сент-Винсент (находится на 9° западнее Гринвича) до так называемой «Катигары» в Азии. Для своих расчетов Колумб предпочел использовать модель Марина Тирского⁷⁰, растянувшую изученный мир до 225°. К ним Колумб добавил дополнительные 28°, приходящиеся на открытия Марко Поло, и 30° – на предполагаемое расстояние от Восточного Китая до восточного побережья Японии. Таким образом, общая «ширина» Европы и «Индии» составила 283°. Поскольку Колумб предлагал начать отсчет движения на запад от Канарского Ферро ⁷¹, расположенного на 9° западнее точки «начала Европы» на мысе Сент-Винсент, то, по его предположениям, до Японии оставалось пройти только 68°.

Однако у Колумба в запасе были еще две поправки, дающие, по его мнению, дополнительные преимущества. 1. Предполагая, что уже преувеличенное Марином Тирским линейное расстояние от мыса Сент-Винсент на восток до конца Азии было правильным, расстояние в градусах выходило слишком маленьким, следовательно, оценка градуса по Марину (так думал Колумб) слишком велика. Таким образом, вместо 68° открытой воды, которую нужно было пересечь между Канарскими островами и Японией, оставалось пройти только 60° долготы. 2. Поскольку Колумб оценил градус долготы на экваторе в 45 морских миль, то на широте 28°, по которой он предполагал следовать во время своего путешествия по океану, градус долготы составит всего 40. Тогда ему оставалось преодолеть всего 60 х 40 = 2400 морских миль (750 лиг). Как мы увидим дальше, в своем Первом путешествии Колумб рассчитывал высадиться на берег именно на таком расстоянии от Канарских островов. Другими словами, по его расчетам, Япония находилась примерно на меридиане пролива Анегада, Виргинские острова.

Краткая таблица ниже показывает колоссальные ошибки оптимистов пятнадцатого века, приняв длину градуса Бехайма за такую же, как и у Колумба:

* На широте 28°.

Конечно, этот расчет нелогичен, но разум Колумба не поддавался логике. Он просто знал, что сможет это сделать, и цифры должны были это подтверждать.

Забегая вперед, скажу, что королевский Комитет математиков Португалии без труда увидит изъян в рассуждениях Колумба. Но даже если бы он был и прав, а Птолемей ошибался относительно длины градуса (что комитет вряд ли бы согласился признать), Колумб все равно стал бы вносить свои поправки, чтобы максимально сузить океан с обеих сторон. Можно легко представить картину, как он приводит свои доказательства со сверкающими глазами, с раскрасневшимся лицом и стоящим рядом Бартоломео, готовым во всем поддержать брата. Но точно так же можно и предвидеть ответ комитета. Никаких жутких страхов перед отмелями и морскими чудовищами, никакой чепухи о плоской земле, лишь только веские аргументы, наподобие этих: «К сожалению, капитан Коломбо, мы отрицаем правильность твоих расчетов земного шара, подозреваем правдивость отчета твоего соотечественника Марко Поло и сомневаемся в существовании Чипунгу – Птолемей никогда не упоминал такого места. Согласно тщательным расчетам наших математических мужей, которые уже давно изучают небеса, для того чтобы достичь Катигары, этой восточной границы известного мира, тебе придется пройти не менее 10 000 морских миль, держась строго на запад. Уважаемый мастер Паоло, по твоим же собственным словам, рассчитал, что дорога до Кинсая, если такое место вообще существует, – 5000 морских миль. Даже если предположить, что на всем этом огромном океанском пространстве тебе все время будет помогать попутный ветер (в чем мы сильно сомневаемся) и ты сможешь держать в среднем четыре узла, на что способны наши лучшие каравеллы в дальних плаваниях, для твоего перехода потребуется сто дней. Больше четырнадцати недель ты не увидишь ни клочка земли! Нет! Мы не можем нести столь высокую ответственность, рискуя деньгами короля, нашего Господа (да сохранит его Господь), или жизнями его подданных ради столь сомнительного предприятия… Ты можешь идти!»

Неизвестно, пытался ли Колумб заинтересовать в индийском предприятии с самого начала, но первое известное нам предложение он сделал дону Жуану II, королю Португалии.

Для энергичного молодого короля и его мореплавателей первые годы правления выдались весьма хлопотными. В 1484 году он назначил так называемый Junta dos Mathematicos, или, по-другому, Maritme Advisor Committee⁷², для решения вопросов навигации и открытий.

Его главными членами были Диого Ортис де Вильегас, церковник, пользующийся большим расположением короля, два ученых еврейских доктора: мастер Родриго, придворный врач, и Хосе Визиньо, ученик знаменитого раввина Авраама Закуто⁷³, профессора математики в Саламанке. Их первым заданием было создать прибор и составить таблицы, с помощью которых лоцманы могли бы определять свое местоположение в низких широтах, где Полярная звезда становилась невидимой. Для этого Родриго упростил классическую астролябию астрологов, превратив ее в эффективный инструмент для определения меридиональной высоты солнца, а Хосе Визиньо, обновивший эфемериды⁷⁴ Закуто, в 1485 году был отправлен королем в экспедицию для определения широты важных мест в Африке. В частности, он обнаружил, что широта островов Лос-Айленде 5° северной широты нанесена на карты неверно с ошибкой в 4°30′.

Между тем при дворе дона Жуана 11 было неспокойно. Созревший тайный заговор и мятеж были окончательно подавлены лишь после казни герцога Брагансского в мае 1483 года и личного убийства королем герцога Визеу в августе 1484 года. Теперь у монарха появилось время рассмотреть проект Колумба. По нашему предположению, «индийское предприятие» было представлено на королевское рассмотрение в последние месяцы 1484 года.

Португальский Ливий Жуан де Барросо, главный исторический авторитет в вопросе переговоров между Колумбом и королем, обладал своими, не совсем обычными средствами получения информации. В книге «Десятилетия Азии», начатой в 1539 году и впервые опубликованной в 1552-м, Барросо пишет: «Как заявляют все люди, Кристовано Колом был генуэзцем, человеком опытным, красноречивым, хорошим латинистом, а также весьма хвастливым, когда речь заходила о его делах. И так как в то время генуэзская нация была одной из держав Италии, которая плавала больше из-за своих товаров и торговли, он, следуя обычаям своей страны и собственным наклонностям, долго ходил по восточным морям, пока не решил посвятить себя хождению через океан, преследуя те же цели. Видя, что король дон Жуан часто приказывал исследовать африканское побережье, он вознамерился отправиться в Индию. Поскольку Колом был латинистом, интересовался географией и много читал Марко Поло, который умеренно (!) говорил о восточных делах королевства Катай и могучем острове Чипунгу, он пришел к мысли, что через Западный океан можно доплыть до этого острова и других неизвестных земель. Поскольку во времена инфанта дона Энрике были открыты Азорские острова, значит, и к западу должны быть другие острова и земли, поскольку природа не могла создать настолько беспорядочную композицию земного шара, чтобы дать элементу воды преобладание над сушей, предназначенной для жизни и сотворения душ⁷⁵. С этими фантазиями, порожденными у него постоянными путешествиями и разговорами опытных в этом людей, сведущими в прошлых открытиях, он пришел требовать от короля дона Жуана несколько судов для открытия острова Чипунгу в Западном океане, доверяя не столько тому, что он знал (или, скорее, фантазировал) о некоторых Западных островах, сколько тому опыту, что в этих вопросах иностранцы будут гораздо более востребованы…»

Далее Барросо ссылается на некоторых иностранцев, сделавших открытия для Португалии, в частности на Антонио де Ноли⁷⁶, и находит время, чтобы опровергнуть написанное Кардано о связи путешествий Колумба с путешествиями карфагенян. Затем он продолжает: «Король, заметивший, что этот Кристовано Колом большой болтун, хвастающийся своими достижениями, а также фантазер, полный воображений, нежели уверенности в существовании острова Чипунгу, не удостоил просителя большим доверием, однако из-за назойливости последнего приказал посоветоваться с доном Диого Ортисом, епископом Сеуты, и мастерами Родриго и Хосе, коим были поручены вопросы космографии и открытий. Все они сочли слова Кристовано Коломба пустыми, основанными на таких же пустых выдумках, как и рассказы Марко Поло о Чипунгу…»

Здесь стоит обратить внимание на «японский» акцент истории Марко Поло, которая легла в основу идей Колумба относительно доступности Азии, а также на переписку Тосканелли. Его сильной стороной была практическая возможность добраться до покрытой золотом Японии. Кроме того, в предложении Колумба должна была присутствовать математическая составляющая, иначе король не выставил бы обсуждение в Морской комитет.

Фернандо намекает, что отец запросил у дона Жуана слишком высокую цену: «Ибо адмирал, будучи человеком великодушных и возвышенных мыслей, согласился бы на великую честь и выгоду, при условии что его собственная репутация и достоинство соответствовали величию работы и заслуг».

Лас Касас, писавший свою «Историю Индии» уже после публикации рассказа Барросо, по существу повторяет изложенное португальским историком, но добавляет значительные детали. По его словам, предлагая экспедицию «земле Индии, великому острову Чипунгу и владениям великого хана, что на нашем просторечии означает великого царя царей», Колумб выдвинул следующие требования:

1. Снаряжение за счет казны трех каравелл с экипажем и провизией на один год, нагруженных такими товарами, как ястребиные колокольчики, медные чаши, стеклянные бусы, красные колпаки и цветная ткань.

2. Получение наследственного дворянства, звания Великого адмирала со всеми вытекающими правами и привилегиями, присущими адмиралам Кастилии, назначение вице-королем и губернатором всех островов и материков, которые могут бы открыты.

3. Права на десятую часть всех доходов и драгоценных металлов, добываемых на этих землях, и на фрахтовку восьмой части всех судов, торгующих со странами, которые он откроет.

Это точно такие же условия, которые Колумб позже потребовал и получил от монархов Кастилии. Почти дословное сходство вызывает подозрение, что Лас Касас при описании португальских переговоров просто перечислил известные условия испанских «капитуляций» 1492 года⁷⁷. Особенно подозрительным является утверждение о том, что Колумб потребовал от короля Португалии прав адмирала Кастилии. Почему именно Кастилии? В Португалии должность адмирала передавалась по наследству в генуэзской семье Пессаньо. Несомненно, такая модель стала бы примером и для другого потенциального генуэзского адмирала. Очень похоже, что Лас Касас уловил от Фернандо намек на то, что первые переговоры его отца с Португалией были сорваны из-за того, что он запросил слишком много, и просто предположил, что в 1484 году Колумбом были поставлены те же условия, что и в 1492-м. Сомневаюсь, что вывод Лас Касаса был правильным. Колумб, несомненно, заметил, что Диогу Кан ⁷⁸, такой же человек из народа, как и он сам, был облагорожен за то, что просто открыл большую реку и установил каменную колонну «дальше всех на юг». Вполне возможно, Колумб решил, что должен сделать что-то гораздо более оригинальное и значительное, нежели открытие устья Конго. Сын бездарного отца из низших слоев среднего класса, он познал бедность и борьбу, безразличие великих и презрение обеспеченных, поэтому, естественно, решил обменять успех своего предприятия на титулы, почести и богатства, которые могли бы унаследовать его потомки. Но очень сомнительно, что он когда-либо доходил до того, чтобы изложить подобные соображения королю, а вопрос о наградах и почестях не входил в компетенцию Морского комитета.

По итогам португальских переговоров 1484–1485 годов можно сказать совершенно точно только одно. Колумб потребовал от короля предоставить ему более одного корабля, обозначив Японию предполагаемым пунктом назначения. Это предложение было отклонено Морским комитетом, как бы сейчас сказали, по ряду технических причин. Следует учесть, что Япония была восточной частью Азии или «Индии», как тогда ее обычно понимали. Намерение Колумба именно достичь «индийских» берегов, а не просто захватить по дороге мифическую Ангилью или какие-то другие острова, можно считать абсолютно доказанным. Отсюда мы можем справедливо заключить, что возражение членов Морского комитета против «индийского предприятия» заключалось в том, что они поняли невероятно малую оценку расстояния, сделанную Колумбом. Старина Нептун, должно быть, смеялся и над нетерпеливым мореплавателем, и над скептически настроенными экспертами, но обе стороны в некотором смысле были и правы, и одновременно совершенно не правы!

Как бы там ни было, Колумб произвел на дона Жуана благоприятное впечатление: они расстались друзьями, и, скорее всего, король посоветовал ему обратиться в Морской комитет еще раз, если во втором путешествии Диогу Кану не удастся обогнуть Африку.

В 1485 году король заключил договор с двумя мореплавателями на частичное осуществление проекта Колумба и Тосканелли – открытии Антильи, Острова семи городов. Некий фламандец Фернано Дулмо из Терсейры обратился к монарху за разрешением отправиться в плавание на двух каравеллах «для поиска большого острова, островов или материка, один из которых предположительно является Островом семи городов, за свой счет», в обмен на полное право владения всем, что сможет открыть. Король пообещал присвоить Дулмо, в случае успеха, соответствующие «почетные титулы». Скорее всего, имелось в виду присвоение претенденту рыцарского звания, как это было в случае с Диогу Каном. Не в силах справиться с задуманным в одиночку, Дулмо подобрал себе компаньона – Жуана Эстрейто из Фуншала, и король санкционировал экспедицию⁷⁹ с интересным условием, что Дулмо будет командовать каравеллами в течение первых сорока дней путешествия из Терсейры и обладать всеми землями, обнаруженными за это время, после чего статус командора примет Эстрейто, взяв на себя обязанности хранить все добытые ценности до их возвращения домой. На фоне других монархов, не способствовавших ранним исследователям Атлантики, дон Жуан пообещал экспедиции Дулмо – Эстрейто военно-морскую помощь в случае, если жители Антильи окажут сопротивление аннексии их бывшей метрополии.

Из изложенного становится ясно, что дон Жуан был сильно заинтересован в исследованиях Атлантики, в том числе и западной дороге в Индию. Но Дулмо предложил королю более выгодную сделку, чем Колумб. Оснащение флота не стоило короне ни мара-веди. Дулмо и Эстрейто согласились идти на запад не менее сорока дней, что, по их мнению, было максимальным временем, необходимым для достижения Чипунгу. В самом деле, если они обнаружат Антилью, почему бы не продолжить путь и дальше? Тогда у Португалии автоматически появился бы альтернативный маршрут в Индию. Если нет, корона ничего не теряла.

Начало этого интересного путешествия было назначено на 1 марта 1487 года. В португальских источниках о нем абсолютно ничего нет, но из косвенного упоминания Фердинандом Колумбом земли, которую Дулмо «стремился открыть» и чью историю он собирался (но забыл) рассказать, Дулмо и Эстрейто, очевидно, действительно отправились в путешествие. Предложенная ими отправная точка, Терсейра на Азорских островах, стала ключом к их провалу. Подобно более ранним португальским исследователям Атлантики, им пришлось идти против запада в высоких широтах. Если бы Колумб совершил ту же ошибку, мы, вероятно, знали бы о нем так же мало, как о Дулмо и Эстрейто.

Колумб и Жуан II, как мы уже говорили, расстались друзьями, несмотря на то что его предприятие было отвергнуто и возможность окончательного примирения оставалась открытой. В 1485 году Колумб отправился в Испанию, где не имел успеха. В начале 1488 года он написал дону Жуану из Севильи о своем желании возобновить ходатайство и посетить Лиссабон, если удастся избежать ареста, поскольку у него, вероятно, остались неоплаченные счета. Король ответил в самых сердечных выражениях, назвав Колумба «нашим особым другом», восхваляя его «трудолюбие и хороший талант», убеждая и даже умоляя приехать немедленно, гарантируя свободу от ареста или содержания под стражей по любой причине и заверяя, что будет крайне признателен за приезд. Какова может быть причина столь удивительной перемены в настроении дона Жуана, если только не возвращение Дулмо с пустыми руками и отсутствие новостей от Бартоломеу Диаша⁸⁰, искавшего африканский путь в Индию?

По сравнению с королем, Колумб не был так нетерпелив и появился в Португалии далеко не сразу. Возможно, он ожидал отчета от Морского комитета, который рассматривал его предложение более двух лет. Но к декабрю он все-таки добрался до Лиссабона как раз к тому времени, чтобы стать свидетелем драматического завершения великого путешествия Диаша.

Бартоломеу Диаш отплыл из Португалии летом 1487 года с двумя каравеллами и транспортным кораблем с припасами, намереваясь достичь Индии.

Пройдя самую южную точку второго плавания Диогу Кана (22° южной широты), он прощупал дальнейшую дорогу вдоль побережья и под Рождество достиг Ангра-Пеквена южнее Оранжевой реки на 26°38′. Когда ветер с моря усилился, две каравеллы пытались встать у берега, но попали в сильный северо-западный шторм, что для тех широт было редкостью, который погнал их дальше на юг. 6 января 1488 года Диаш потерял землю из виду. Когда ветер утих, капитан повернул на восток и, не видя земли в течение нескольких дней, изменил курс на север. 3 февраля 1488 года марсовые доложили о земле по левому борту. В действительности суда находились примерно в 200 милях к востоку от мыса, в заливе Моссел. Диаш проследовал вдоль побережья на север и уже почти подошел к Грейт-Фиш, но моряки отказались идти дальше, и капитан был вынужден повернуть назад. На обратном пути Диаш обошел мыс, который либо он, либо дон Жуан позже назвали Кабо-де-Боа-Эсперанса – мысом Доброй Надежды.

Колумб был уже в Лиссабоне, когда в декабре 1488-го корабли Диаша гордо вошли в Тежу. В одном из замечаний на полях своего экземпляра «Имаго Мунди» Пьера д’Альи Колумб, опровергая мнение Птолемея о том, что только одна шестая часть земного шара – суша, записал: «Заметьте, что в этом 88-м году, в декабре месяце, в Лиссабон прибыл Бартоломеус Дидакус, капитан трех каравелл, посланных светлейшим королем Португалии опробовать гвинейские земли. Он сообщил… что достиг мыса, который назвал Кабо-де-Боа-Эсперанса, находящегося, как мы полагаем, в Адже-синбе (Абиссиния). Дидакус говорит, что в этом месте он обнаружил с помощью астролябии, что находится на 45° ниже экватора⁸¹. Он описал свое путешествие и нанес его лигу за лигой на морскую карту, чтобы поместить его перед глазами упомянутого короля. Я присутствовал при всем этом».

Теперь, когда Африка была обогнута и восточный морской путь в Индию открыт, королю Португалии Колумб был больше не нужен, поэтому он вернулся назад в Испанию.

Прежде чем последовать туда за Колумбом, позволим себе еще один португальский постскриптум. В 1484 году в Лиссабон приехал молодой нюрнбержец по имени Мартин Бехайм, который, выдавая себя за ученика математика Региомонтана⁸², сумел войти в самые высокие ученые придворные круги. Дон Жуан назначил его членом Морского комитета (по-видимому, при обсуждении плана Колумба Бехайм отсутствовал). Он посетил Азорские острова, женился на дочери губернатора Фаяла⁸³, а в 1485 году получил от короля рыцарское звание. В следующем году ему предложили стать участником экспедиции Дулмо – Эстрейто, но, судя по всему, Бехайм отказался. После возвращения в 1490 году в Нюрнберг, в 1492-м он сконструировал свой знаменитый глобус, успевший получить похвальное упоминание в Nuremberg Chronicle⁸⁴. Масштабы и протяженность Азии на восток, а также узость океана на представленной Бехаймом модели земного шара настолько схожи с ложными географическими представлениями, на которых основывал свое путешествие Колумб, что это наводит на мысль об их своего рода математическом сговоре, но мы не имеем никаких достоверных свидетельств, что их дороги когда-либо пересекались.

Тем не менее у нас есть одна предпосылка, позволяющая сделать предположение, что такая связь все-таки могла существовать, вытекающая из необычного письма немецкого астронома Иеронимуса Мюнцера к дону Жуану II, написанного в Нюрнберге 14 июля 1493 года, в полном неведении автора о том, что Колумб уже вернулся из «Индии» четырьмя месяцами ранее. Он утверждал, что Восток находится очень близко к Западу, приводя многочисленные аргументы, демонстрирующие, что по океану можно добраться до Восточного Катая за несколько дней. Это «доказывалось» присутствием слонов в Азии и Африке, а также тростником, выбрасываемым на берега Азорских островов. По мнению Мюнцера, моряки его высочества доказали, что пригодная для жизни земля находится в тропической зоне Африки, следовательно, стоило ожидать, что аналогичные земли будут найдены на той же самой параллели в Азии. «Вы обладаете средствами и большим богатством, – писал Мюнцер, – а также способными мореплавателями, жаждущими обрести бессмертие и славу. О, какую славу вы бы приобрели, открыв обитаемый Восток Западу, и какие прибыли принесла бы вам торговля с ним, ибо вы сделаете острова Востока своими данниками, а их изумленные владыки безропотно подчинятся вашей воле!» А кроме того (вот к чему вел Мюнцер), автор письма упомянул, что молодой человек Мартин Бехайм готов взять на себя руководство таким путешествием и отплыть с Азорских островов по первому королевскому слову.

Однако предприятие Колумба уже было завершено даже без учета свидетельств о корягах, прибиваемых берегам Азор, и наивного предположения Мюнцера, что короли Востока пассивно подчинятся первому европейцу, достигшему их берегов. Не имеет значения, получил ли Бехайм эту идею от Колумба или разработал ее независимо, пользуясь теми же источниками, что и первооткрыватель. Письмо Мюнцера является последним документом португальской эпопеи Колумба, начавшейся с письма Тосканелли 1474 года. План Колумба достичь Востока, плывя на Запад, витал в воздухе в течение восемнадцати лет, прежде чем он претворил его в жизнь. Если бы Колумб стал колебаться или потерпел неудачу, за его спиной уже стоял следующий, кто был готов пуститься в такое же смелое приключение.

Однако, судя по всему, Мартин Бехайм совершил бы старую ошибку предшественников, начав трансатлантическое путешествие с Азорских островов вопреки западным ветрам.

Примечание к переписке Тосканелли

Читатели, следившие за противоречивой литературой о Колумбе последних сорока лет, могут быть удивлены тем, что я принимаю письма Тосканелли к канонику Мартинсу и Колумбу за подлинные документы, поскольку Генри Виньо посвятил целый том и еще нескольких других работ, в которых доказывает их фальшивость. Если кто-то все еще принимает гипотезу Виньо, им следует обратиться к умелому, научному и критическому обсуждению вопроса о Тосканелли доктором Диего Луисом Молинари из Университета Буэнос-Айреса в работе Historia de la Nacion Argentina, t. 2, c. 398–425 (1937). Глава из этой книги – лучший отчет о великом предприятии Колумба, который когда-либо появлялся на любом языке.

Глава 7
В кастилии (1485–1490)

Отпусти мой народ, чтобы он мог служить мне.
Исход, 9: 1

Примерно в середине 1485 года Христофор Колумб со своим пятилетним сыном Диего отправился из Лиссабона в порт Палое в Андалусии, чтобы предложить «Эмпреса де лас Индиас» в высших кругах Кастилии. Лиссабон пришлось оставлять украдкой и в спешке – долговые расписки продолжали висеть дамокловым мечом. Многомесячное проживание в столице и расходы на похороны Фелипы, соответствующие ее рангу, пробили значительную брешь в бюджете Христофора, поглотив сбережения, оставшиеся от путешествия в Гвинею и торговых дел в Фуншале. Бартоломео оставался в Лиссабоне по крайней мере еще три года, зарабатывая на жизнь изготовлением и продажей карт.

Корабль, доставивший Колумба и его маленького сына из Португалии в Испанию, обогнул мыс Сент-Винсент, пересек залив Сальтес и бросил якорь у города Палое на реке Рио-Тинто. Это было тихое и меланхоличное местечко, и нам не известно, выбрал ли его Колумб намеренно или случайно. Древний Кондадо-де-Нибла представляет собой холмистую прибрежную равнину, пересеченную двумя приливными реками, Одиэль и Тинто, которые, соединившись в нескольких милях от моря, впадают в Кадисский залив. Морские порты окружали необъятные болота, и даже больший оптимист, нежели сам Колумб, ощутил бы тоску, разглядывая маленькие невзрачные причалы Уэльвы и Палоса после яркого и оживленного Лиссабона или аккуратного Фуншала, окруженного виноградниками. На самом деле кажущаяся сонность портов Уэльвы, Палоса и Могера была лишь временным явлением. В свое время Ньебла была центром работорговли Кастилии, хотя ее мореплаватели были не так искусны, как португальцы, поднаторевшие в дальних африканских плаваниях. Но Кастилия отказалась от своей африканской торговли по договору 1481 года, и теперь этот бизнес попал под запрет. У входа в Рио-Тинто Колумб обратил внимание на францисканский монастырь Ла-Рабида, подсказавший ему, что делать с Диего, пока он будет занят поиском друзей и средств, – на помощь единственных родственников, семейства тетки по фамилии Мольяр, проживающих в Уэльве, особо рассчитывать не приходилось. Минориты, славившиеся гостеприимством и часто бравшие маленьких мальчиков в свои монастыри на обучение, возможно, могли бы помочь с заботой о сыне. Вскоре после высадки в Палосе Христофор и Диего отправились в Ла-Рабиду.

До нас дошел примечательный забавный инцидент с милостыней, произошедший у дверей монастыря. Гарсия Фернандес, врач из Уэльвы, свидетельствовал в Палосе в 1513 году, «что упомянутый Адмирал дон Кристобаль Колон со своим сыном доном Диего, также ставшим Адмиралом, пришел пешком в Ла-Рабида, францисканский монастырь в этом городе, и попросил привратника дать хлеба и воды уставшему ребенку». Без сомнения, так оно и было: неблизкий путь из Палоса в Ла-Рабиду проходил по пыльной дороге, и вполне понятно, малышу захотелось есть и пить. Но доктор Фернандес перебрасывает этот случай примерно на шесть лет позже, подразумевая, что в 1485 году Колумб находился в отчаянии, и только позже монах Хуан Перес⁸⁵, вышедший к воротам монастыря, поговорил с будущим Адмиралом, благосклонно выслушал его проект и договорился с королевой об аудиенции. Таким образом, по мнению Фернандеса, получалось, что лишь случайная встреча и своевременная благотворительность привели в движение колеса великого открытия. Случайно ли доктор Фернандес объединил два визита Колумба в Ла-Рабиду в 1485-м и в 1491-м в один? Известно, что Колумб в 1485 году познакомился с Пересом. В это же время в монастыре находился монах Антонио де Марчена, известный космограф, в котором Колумб обнаружил человека духа и ума, пользующегося репутацией блестящего астролога и увлеченного проектом открытия нового мира. Гарсия Фернандес, по-видимому, допустил ошибку, повторяемую почти всеми последующими авторами, исследующими эту тему, соединив Переса и Марчена в одно историческое лицо. Оба монаха оказали материальную помощь Колумбу, который признает свои обязательства в одном из писем королю и королеве, отмечая, что все высмеивали его, кроме двух монахов, всегда остававшихся верными (Мартин Фернандес де Наваррете утверждает, что Колумб в этом отрывке говорил о Пересе, францисканце, и Диего де Дезе⁸⁶, доминиканце).

Антонио де Марчена не был настолько тверд в своих представлениях о размерах земного шара, чтобы не выслушать аргументы Колумба. По крайней мере, этот монах относился к немногим испанцам, считавшим, что будущий первооткрыватель, безусловно, прав, и, по мере сил и возможностей, продвигал его предприятие. Этот человек, одинаково обладавший и воображением, и сочувствием, сумел рассмотреть перспективность индийского предприятия и стал его защитником. Следуя совету Антонио де Марчена, в первую очередь Колумб обратился к дону Энрике де Гусману, герцогу Медина-Сидонии, знатному испанскому вельможе и одному из богатейших подданных двора. Герцог определенно заинтересовался предложением и уже был готов пообещать снарядить флот для Колумба, когда из-за неблаговидного конфликта с герцогом Кадисским был вынужден покинуть Севилью, и переговоры с мореплавателем прервались. Затем Колумб обратился к дону Луису де ла Серда, графу Мединасели, крупному флотовладельцу в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария.

На этот счет у нас есть однозначные доказательства, подтвержденные современниками. Через несколько дней после возвращения Адмирала из своего Первого плавания, Мединасели (к тому времени ставший герцогом) написал великому кардиналу Испании письмо, в котором отмечал, что принял Колумба, когда тот впервые прибыл из Португалии, и решил поддержать индийское предприятие, предоставив генуэзцу «три или четыре хорошо оборудованные каравеллы, поскольку он не просил больше». Полагая, что для такого важного дела желательно королевское разрешение, Колумб обратился к королеве, которая назначила ему аудиенцию. Выслушав мореплавателя, Изабелла решила выставить его предложение на обсуждение специальной комиссии, согласившись при этом, что Мединасели может оснастить флот и инвестировать в средства в случае положительного решения. Позже она возьмет все расходы на себя, а герцог, на том основании, что великое путешествие, так или иначе, было косвенно с ним связано, станет умолять кардинала упросить королеву, чтобы та разрешила ему ежегодно отправлять несколько каравелл в недавно открытые земли.

Наиболее интересно утверждение, что Колумб тогда потребовал лишь не более трех или четырех каравелл, соответствующим образом оснащенных. Разумеется, Мединасели не имел права даровать наследственные титулы, должности или обещать десятую часть доходов от торговли с Индией. Следуя португальскому прецеденту на Западных островах, «Индия», в случае открытия ее Колумбом, могла бы перейти под суверенитет герцога, который, в свою очередь, имел право вознаградить первооткрывателя наследственным капитанством и любой долей доходов, которую сам посчитал бы нужным. Итак, если рассказ Лас Касаса о португальских переговорах 1484–1485 годов верен, то в Испании Колумб значительно снизил первоначальные аппетиты. Гораздо более вероятным представляется, что Лас Касас допустил ошибку и Колумб не требовал титулов, почестей и доходов вплоть до 1491 года.

Христофор был настолько человеком действия, так неизменно смотрел вперед, не оглядываясь, что в его сочинениях осталось очень мало каких-либо воспоминаний. Одна из записей точно фиксирует дату его прибытия в королевский город Кордову – 20 января 1486 года. Хотя Колумб опоздал и не смог застать короля и королеву (они уехали в Мадрид в конце 1485 года), он всегда считал себя постоянно находящимся у них на службе с самого дня своего прибытия.

Ожидая возвращения монархов, Колумб вступил в отношения с молодой женщиной из Кордовы по имени Беатриса Энрикес де Харана, которая в конце лета 1488 года и стала матерью Фернандо. Об этой женщине ходило много разных слухов. Одни историки утверждали, что Беатрис была знатной кордовской дамой, другие называли ее горничной гостиницы, где останавливался Колумб. К счастью, исследования моего друга Хосе де ла Торре в муниципальном архиве Кордовы позволили точно установить, кем же была Беатриса на самом деле и как произошла их встреча.

Крестьянская семья Харана давно обосновалась в Кордове, занимаясь садовничеством и виноделием. Беатриса, дочь крестьянина Педро де Торквемады (дальнего родственника Великого инквизитора) и Анны Нуньес де Харана, родилась приблизительно в 1465 году в деревушке Санта-Мария-де-Трассиера, расположенной среди холмов к северо-западу от Кордовы. Оба ее родителя умерли, когда она была ребенком. Вместе со своим старшим братом Педро де Харана (впоследствии он командовал одной из каравелл во время Третьего путешествия) она переехала жить в Кордову к двоюродному брату своей матери Родриго Энрикесу.

Родриго, хотя и был простым виноделом, отличался интеллигентностью и культурой, женился на девушке выше своего положения и жил явно не по средствам. Его сын Диего де Харана, троюродный брат Беатрисы, стал маршалом флота во время Первого путешествия. Хараны были друзьями и соседями маэстре Хуана Санчеса (впоследствии хирург на «Санта-Марии») и генуэзского аптекаря Леонардо де Эсбаррайи, лавка которого находилась недалеко от Пуэрто-дель-Хиерро в Кордове. В то время аптеки играли роль своего рода неформальных клубов общения врачей, хирургов и просто ученых-любителей. Колумб, вероятно, стал часто посещать эту botica⁸⁷, потому что она принадлежала его соотечественнику и служила местом сбора местных ученых. Там он и подружился с Диего, членом этого неформального клуба, был приглашен в дом отца и познакомился с юной сиротой, вскоре ставшей его любовницей.

Хотя наиболее сентиментальные и церковные биографы настаивают на факте тайного бракосочетания Колумба и Беатрисы, в его жизни нет ничего более достоверного, чем отсутствие такового обряда. Хотя Лас Касас и Овьедо заявляют, что Фернандо был рожден в законном браке, сам Колумб, дважды упоминая Беатрису в своих дошедших до нас трудах, в 1502 и 1506 годах, называет ее девичьей фамилией, а не своей женой. Беатриса пережила внебрачного супруга на четырнадцать лет и во всех дошедших до нас документах, в том числе и в нотариальных, упоминалась под именем Беатриса Энрикес де Харана, но никогда как донья Беатрис Колон-и-Энрикес или как вдова великого Адмирала.

Кстати, из того, что она лично подписывала документы, вытекает, что крестьянка Беатриса умела читать и писать, но вот о ее внешности, личности или характере нам ничего не известно. Мы даже не знаем, как долго Колумб оставался с ней – возможно, что их отношения прекратились уже после Первого путешествия. Тем не менее он помнил о Беатрисе всю свою жизнь, потому что в 1502 году приказал законному сыну Диего выплатить ей ренту 10 000 мараведи, полученных в награду за первое знакомство с Новым Светом, а в завещании от 1506 года поручил ему же позаботиться, чтобы «Беатриса Энрикес, мать дона Фернандо, моего сына, жила достойно, как человек, перед которым я в большом долгу, дабы совесть моя была спокойна и не тяготила разум».

Можно легко догадаться, почему Колумб так и не женился на Беатрисе, невзирая на то, что Фелипа уже скончалась. Такой брак не послужил бы ему на пользу. Донья Фелипа, знатная дама, помогла ему подняться в этом мире. Повторный брак мог бы иметь место только с дамой происхождением не ниже Фелипы, такой, например, как донья Беатриса де Пераса, за которой, по слухам, Колумб ухаживал в Гомере. Дочь крестьянина, непрезентабельная при дворе, была бы препятствием его честолюбию, даже когда он еще был просителем, и уж тем более неподходящей партией для Адмирала и вице-короля. Моральные аспекты подобных отношений не должны нас беспокоить точно так же, как они не беспокоили его современников. В эпоху, когда вельможи, епископы и видные деятели церкви открыто выставляли напоказ своих любовниц и добивались почестей и титулов для своих бастардов, никто не стал бы упрекать Колумба в том, что он не женился на матери своего второго сына. Более того, семья Беатрисы, очевидно, гордилась этой связью, поскольку ее двоюродный брат занимал ответственные посты во флотах Адмирала. Отношения между семьями Харан и Колон оставались по-родственному близкими, по крайней мере, на протяжении трех поколений. Дон Диего, второй адмирал Индии, не только выплатил Беатрисе ренту, как приказал отец, но и упомянул ее в своем собственном завещании, а его вдова, Вирейна донья Мария де Колон и Толедо, оставила щедрое денежное наследство племяннику Беатрисы Педро де Харана и его дочери Каталине. Кстати, именно Фернандо, сын незаконного союза и биограф Адмирала, впоследствии усердно и небезуспешно работал над защитой наследственных прав своего сводного брата дона Диего.

В конце апреля, когда в Андалусии почти лето, монархи снова поселились в Алькасаре Кордовы, расположенном прямо через Гвадалквивир от мавританского каменного моста, радом с великолепной мечетью, которая была заново переосвящена в кафедральный собор. Впервые Колумб предстал перед Фердинандом и Изабеллой, правлению которых его достижения еще только должны были придать ярчайший блеск.

Брак в 1469 году Изабеллы Кастильской с Фердинандом Арагонским объединил обновленную Испанию в государство, ставшее в следующем столетии властелином Европы благодаря своей собственной доблести, воплощенной в жизнь через огромное богатство, которое Колумб теперь просил разрешения вложить ей в руки. Ко времени его первой аудиенции Los Reyes Catolicos, как обычно тогда называли Фердинанда и Изабеллу, совместно управляли Кастилией, Леоном и Арагоном в течение двенадцати лет. За это время они обуздали поползновения знати вмешиваться в государственную власть, укрепили власть короны, восстановили внутренний порядок и преуспели в пробуждении экономики Кастилии в самых различных направлениях с неведомой ранее мощью. Королевская чета ликвидировала светскую борьбу с Португалией, отказавшись от колонизации Западной Африки, закрепив за собой право на Канарские острова, завоевание которых стало своего рода генеральной репетицией захвата Американского континента. Поскольку Канарские острова Колумб наметил отправной точкой путешествия, такое положение дел только работало ему на руку, но более близкая задача, стоявшая перед Испанией, – завоевание мавританской Гранады – требовала столько сил и денег, что лишила его шанса заинтересовать монархов в океанском предприятии. Это было бы похоже на то, как если бы полярный исследователь попытался заинтересовать Линкольна открытием Южного полюса во время битвы при Геттисберге.

Фердинанд Арагонский не выглядел привлекательно, и с этой точки зрения контраст на фоне королевы чисто внешне затушевывал его реальные способности. Самая большая и даже всепоглощающая страсть Фердинанда заключалась в ведении дипломатических игр: с его слов, обманывать такого старого дурака, как Людовик XII, доставляло ему величайшее удовольствие, что он и проделал не менее десятка раз. В самом деле, в Европе не было ни одного союза или коалиции государств, куда бы он не сунул свой нос. Хотя Каталония и Валенсия, граничащие со Средиземным морем, и имели свои морские интересы, смотрели они скорее на восток, чем на запад, поэтому Колумб не мог ожидать от Фердинанда многого.

В отличие от супруга Изабелла Кастильская, с правильными чертами свежего чистого лица и голубыми глазами, была поразительно красива. Каштановый цвет волос особенно ценился в Испании из-за его редкости. Ее манеры были грациозны и полны приветливого достоинства; в обращении с людьми королева проявляла такт, чем и добилась превосходства над своими буйными подданными, которым еще не мог похвастаться ни один король Кастилии. Простота во вкусах, умеренность в еде лишь подчеркивали природную скромность. Исключение составляли лишь легкомысленные развлечения при дворе, которые она терпела в надежде отучить молодых знатных шалопаев от более диких забав. Все это ничуть не мешало Изабелле решать многочисленные внутренние проблемы Кастилии. В этих вопросах она проявляла хватку государственного деятеля и проводила свою политику с упорством и мастерством. Когда однажды она доверилась мужчине, он мог рассчитывать на ее неизменную поддержку. Ее набожность и примерное нравственное поведение находились на таком высоком уровне, что даже при коррумпированном дворе, доставшемся в наследство от брата, против ее имени никогда не поднималось скандалов. К сожалению, эти достоинства имели и обратную сторону – религиозную нетерпимость и фанатизм. Массовое изгнание евреев повлекло за собой потери, уравновешивающие выгоду от завоевания Гранады.

Стоит заметить, что Христофор Колумб и Изабелла, женщина всего лишь на четыре-пять месяцев его старше, были не только людьми одно физического типа, но и очень походили по характеру. Несомненно, какая-то искра взаимопонимания пробежала между ними, когда Колумб впервые был представлен ей в зале для аудиенций Алькасара Кордовы, примерно в первый день мая 1486 года. Она благосклонно выслушала пылкое изложение пожеланий будущего Адмирала. Считала ли комиссия, сведущая в таких вопросах, возможным путешествие на запад, в Индию? Могла ли корона позволить себе гарантировать такие расходы, или следовало все взвалить на Мединасели? Тем не менее она поручила Колумба заботам своего главного финансового аудитора Алонсо де Кинтанилье, который поселил его в своем доме и познакомил с доном Педро Гонсалесом де Мендосой, архиепископом Толедо, великим кардиналом Испании и первым министром кастильской короны.

После единственной вспышки королевского солнечного света над головой Колумба снова собрались тучи, и последующие пять или шесть лет оказались в его жизни самыми тяжелыми: если бы ему сразу позволили принять предложение Мединасели, все складывалось бы намного проще. «На него свалилась обязанность непрерывно выдерживать ужасную и болезненную битву, – писал по этому поводу Лас Касас. – Оружие в этом сражении не было бы столь острым и разящим, если бы ему не пришлось сотни раз терпеливо объяснять одно и то же ничего не понимающим людям, не испытывающим ни малейшего уважения к его персоне, и выслушивать невежественные речи, ранящие в самую душу». Мореплаватель Колумб был горд и чувствителен к мнению окружающих. Будучи уверенным в собственной правоте, он едва ли мог спокойно выносить шутовские остроты и глупые подначивания несведущих оппонентов. Еще много раз в дальнейшей жизни он с горечью вспоминал годы, когда почти все fazen burla⁸⁸ потешались над его замыслом и над ним самим. Слишком часто, и даже действуя в высшей степени неблагоразумно, Колумб старался убедить монархов и окружение в своей абсолютной правоте.

Организация работы комиссии по изучению проекта Колумба была возложена на Эрнандо де Талавера, приора из иерономитского монастыря дель Прадо в окрестностях Вальядолида, духовника королевы, а впоследствии архиепископа Гранады. Первое заседание прошло в Кордове в начале лета 1486 года, а затем работа была перенесена в Саламанку, где двор проводил Рождество.

Следуя устоявшейся позднесредневековой практике, Саламанка в то время представляла собой университет, состоящий из колледжей-резидентов, – в наши дни такая организационная форма сохранилась только в Оксфорде и Кембридже. Один из этих колледжей, колледж Святого Стефана, возглавлял доминиканец отец Диего де Деза, впоследствии епископ Паленсийский и архиепископ Севильи. Колумб нашел в его лице одного из своих самых горячих и полезных защитников интересов Испании. В этом колледже и стали проходить заседания под председательством де Талаверы. В 1515 году член городского совета по имени доктор Родриго Мальдонадо свидетельствовал, что присутствовал на заседании, когда Талавера «вместе с другими мудрыми и учеными мужами обсуждал с Адмиралом путешествие на указанные острова, и все согласились, что сказанное Адмиралом никак не могло быть правдой, но вопреки этому Адмирал упорствовал».

То, что «никак не могло быть правдой», судя по всему, относилось к теории Адмирала об «узости» океана между Испанией и Индией. Тем не менее из-за пламенного энтузиазма Диего де Дезы, а возможно, и самого председательствовавшего де Талаверы, увидевших в проекте Колумба нечто примечательное, комиссия отложила представление окончательного отчета.

Что же тогда мы можем сказать о знаменитых описаниях сессии Саламанского университета, на которых якобы стоящий перед профессорами математики, географии и астрономии Колумб был отвергнут, поскольку не смог убедить корифеев науки в том, что Земля круглая? Чистейшая выдумка, не терпящая никакой критики. Вашингтон Ирвинг, учуяв возможность появления живописной и трогательной сцены, взял за основу вымышленный отчет о никогда не проходившем заседании, опубликованный только через 130 лет после этого события, и подробно его изложил, дав волю буйному воображению. В результате под пером Ирвинга родилась душещипательная глава, в которой «безвестный мореплаватель, не входящий в ученое сообщество, лишенный всей атрибутики, которая иногда придает оракульский авторитет тупости, но зависит от простой силы природного гения», отстаивает тезис о сферичности Земли, выступая таким образом против «педантичного фанатизма плоскоземных церковников», подкрепляющих свои речи текстами из Библии, Лактанция и святого Августина. Захватывающая драма, предложенная Ирвингом, стала одним из самых популярных мифов о Колумбе, поскольку непритязательная публика всегда любит послушать истории о сопротивлении консервативных профессоров и экспертов простому здравому смыслу.

Вся эта история – вводящая в заблуждение вредная чушь. Университету Саламанки никогда не вменялось в обязанность обсуждать что-либо с Колумбом, и уж тем более выносить решения. Все было намного проще: Колумб и де Талавера проводили комитетские слушания в колледже Святого Стефана, причем ни одна из сторон не смогла убедить другую. Сферичность земного шара не вызывала сомнений, а вся проблема заключалась в оценке ширины океана. И надо сказать, оппозиция была совершенно права в своих сомнениях.

Несмотря на то что заседания комиссии в Саламанке, большинство из которых проводилось ближе к Рождеству 1486 года, носили неформальный характер, Колумб был зачислен на государственную службу. Из сохранившихся записей казначейства Кастилии следует, что «Кристобалю Коломбо, экстранджеро (иностранцу)» 5 мая 1487 года было выплачено 3000 мараведи, столько же 3 июля, 4000 – 27 августа 1487 года «отдельно, чтобы отправиться в королевский лагерь (в Малаге)» и по 3000 – 15 октября и 16 июня 1488 года. Другими словами, Колумбу ему было назначено жалованье размером около 12 000 мараведи в год, что соответствовало рангу опытного моряка. Назвать такое содержание «королевским» было бы сложно, но для человека с такими простыми вкусами, как у Колумба, его вполне хватало для сохранности тела и души.

Как мы видим, о каких-либо передвижениях самого Колумба в 1487 году у нас нет никаких намеков, за исключением платы за посещение королевского лагеря в Малаге, важнейшего испанского порта, удерживаемого маврами. Малага капитулировала 18 августа 1487 года, и Колумб, возможно, ожидал, что настал подходящий момент снова заинтересовать монархов. Если и так, то он потерпел неудачу, ибо в руках неверных, помимо павшей Малаги, все еще находился ряд сильных городов, а непреодолимый интерес монархов к этой войне являлся для Колумба намного большим препятствием, нежели сомнения комиссии де Талавера. По-видимому, к середине 1488 года она потеряла всякий интерес к «индийскому предприятию», поскольку выплата государственного жалованья после июня больше не проводилась. В августе или сентябре того же года в Кордове Беатриса родила Фернандо. Несмотря на то что комиссия еще не подготовила окончательного отчета и, следовательно, Колумб не был официально уволен, он нашел свой доход слишком скромным и счел разумным принять старое приглашение дона Жуана, возобновив переговоры с Португалией.

Как мы уже видели раньше, эти переговоры провалились после возвращения Бартоломеу Диаша с мыса Доброй Надежды. Найдя один морской путь в Индию, Жуан II не нуждался в другом. Колумб снова вернулся в Испанию, предварительно отправив своего брата Бартоломео в Лондон.

Передвижения Бартоломео в этот период остаются для истории еще большим белым пятном, нежели ситуация с Христофором. Вероятно, после первого отъезда старшего брата в 1485 году он так и оставался в Лиссабоне до тех пор, пока возвращение экспедиции Диаша не испортило сделку с Португалией. Самое тщательное исследование английских источников не обнаружило никаких следов пребывания Бартоломео в Англии, что в общем-то и неудивительно: в британских архивах почти ничего не нашлось даже о Джоне Кэботе. По утверждениям Фернандо Колумба, его дядя заручился беседой с Генрихом VII и подарил ему карту мира с интересной, но слишком расплывчатой по смыслу латинской надписью: «Вы, желающие узнать о неведомых побережьях, должны изучить по этой карте то, чему учили Страбон, Птолемей, Плиний и Исидор». Фернандо добавляет, что Генрих VII определенно заинтересовался индийским проектом, но продолжал торговаться с Бартоломео в известной скупой тюдоровской манере до тех пор, пока не пришло известие о великом открытии. Овьедо, писавший раньше Фернандо, рассказывает, что предложение просто было отвергнуто советниками Генриха, которые «подшучивали над Колумбом, считая его слова пустой тратой времени».

Не позднее 1490 года Бартоломео отправился ко двору Франции, где его предложение оказалось не более приемлемым, чем в Англии. И снова мы сталкиваемся с вызывающим молчанием архивов, хотя и существует несколько упоминаний французских источников следующего столетия, что Карл VIII заинтересовался индийским предприятием не больше Генриха VII. Тем не менее Бартоломео удалось найти защитницу и покровительницу в лице Анны де Боже, старшей сестры короля и регентши во время его несовершеннолетия. Действуя через нее, он, возможно, надеялся на государственную поддержку – сам же Христофор собирался отправиться во Францию в 1491 году. Бартоломео все еще жил в Фонтенбло в качестве картографа на службе де Боже, когда пришло известие о великом открытии старшего брата.

Мы можем только предполагать, что Христофор Колумб вернулся в Испанию в начале 1489 года, ожидая, надеясь и молясь о благоприятном отчете комиссии де Талавера и быстром завершении последней кампании против Гранады. Эти ожидания растянулись на два года. До конца 1491 года, когда он совершенно точно появляется в Ла-Рабиде, все сведения о передвижениях первооткрывателя носят чисто умозаключительное свойство. Предположительно, часть этого времени он провел в Кордове с Беатрисой, воспитывавшей Фернандо: по крайней мере, в 1493 году он определенно считал Кордову своим домом. Вполне вероятно, Христофор время от времени мог навещать Ла-Рабиду, чтобы не терять связь с подрастающим Диего, заниматься торговлей книгами и картами в Севилье, а поскольку в июне 1488 года жалкие выплаты королевы прекратились, воспользоваться поддержкой гостеприимного герцога Мединасели.

В любом случае у Христофора было достаточно времени для чтения. Между 1485 и 1490 годами он тщательно проштудировал древние и средневековые географические труды, чтобы вступить в следующий поединок с учеными экспертами во всеоружии: даже если они бросят в атаку Птолемея, он найдет, что ответить, и сам перейдет в наступление! До нас дошли четыре книги, принадлежавшие Колумбу (три из них снабжены подробными комментариями): латинский перевод «Книги сира Марко Поло» 1485 года, итальянский перевод «Естественной истории» Плиния 1489 года издания, экземпляр «Imago Mundi» Пьера д’Альи, напечатанный вместе с более второстепенными латинскими трактатами автора в Левене между 1480 и 1483 годами, а также «История вещей» Энея Сильвиуса (папы Пия II) 1477 года.

Две книги – «Imago Mundi» и «Historia Rerum» – изобилуют множеством пометок на полях, сделанных различными перьями, чернилами и с незначительными отличиями в почерке. Вероятно, Христофор и Бартоломео неоднократно их перечитывали. «Imago Mundi», по-видимому, была настольной книгой Христофора на протяжении ряда лет, а чистые листы в конце «Historia Rerum» он использовал для записи различных наблюдений. Эти заметки изучались биографами Колумба начиная с Фернандо и Лас Касаса, вызывая бурные и пустые споры самозваных экспертов-графологов о том, принадлежит ли та или иная записка Христофору или Бартоломео. В действительности это не играет никакой роли⁸⁹, поскольку оба брата работали вместе, обладая одинаковыми целями и идеями.

«Imago Mundi» Пьера д’Альи, кардинала Камбре, по сути, представляла собой всеобъемлющую географию мира, составленную примерно в 1410 году, еще до того, как Западная Европа заново открыла для себя географию Птолемея. Это служило одной из причин, по которой Колумб отдал предпочтение именно этой книге. Французский космограф следовал модели Марина Тирского, сделавшим Евразию непомерно длинной, а Атлантику – узкой. Колумбовский экземпляр «Imago» содержал два более поздних космографических трактата кардинала, написанных им уже после прочтения Птолемея, но и они прекрасно подошли Христофору, поскольку в них д’Альи взял на себя смелость не согласиться с александрийским мудрецом. В частности, он писал следующее: «Протяженность суши на восток намного больше, чем допускает Птолемей… Арийм⁹⁰ – это не просто расстояние в 90° от [конца] Востока, это гораздо дальше, потому что длина пригодной для жизни земли со стороны Востока занимает более половины окружности земного шара. Ибо, согласно философам и Плинию, океан, который простирается между оконечностью дальней Испании (то есть Марокко) и восточным краем Индии, невелик по ширине. Очевидно, что это море можно пройти за несколько дней при попутном ветре, и оно не покрывает три четверти земного шара, как полагают некоторые люди». Дальше в книге Колумба следуют многократные подчеркивания и замечания, словно он мысленно готовился сослаться на д’Альи всякий раз, когда кто-то начнет упоминать модель мира по Птолемею.

Колумб отмечает каждое упоминание о длине градуса, а иногда и пишет на полях: «Не так. Градус равен 56²/₃ римской мили» (или что-то в этом роде). Любое утверждение в «Имаго» об узости океана охотно подхватывается Колумбом, переписывается или комментируется. Взгляните на эти тезисы:

«Конец обитаемой земли на востоке и конец обитаемой земли на западе находятся достаточно близко, и между ними находится небольшое море.

Между концом Испании и началом Индии не так уж много пространства.

Между Индией и Испанией простирается лишь морской рукав.

Индия находится рядом с Испанией.

Истоки Востока и Запада близки.

От конца Запада до конца Индии по суше гораздо больше половины земного шара, то есть больше 180°.

От полюса к полюсу между концом Испании и началом Индии проистекает вода.

Аристотель [говорит], что между концом Испании и началом Индии есть небольшое море, проходимое за несколько дней… Ездра [говорит], что шесть частей [земного шара] пригодны для жизни, а седьмая покрыта водой. Заметьте, что блаженные Амвросий, Августин и многие другие считали Ездру пророком.

Юлий [Солин] учит, что все море от Индии до Испании за спиной (per dorsum) Африки судоходно.

Конец Африки и начало Индии не так уж далеки, но близки, и очевидно, что это море становится проходимым за несколько дней при попутном ветре».

В дополнение к упоминаниям об «узком» океане Колумб хватается за каждую крупицу «доказательств» чрезмерной протяженности Азии.

Заметьте, что царь Фарсиса⁹¹ пришел к Господу в Иерусалим и провел в пути один год и тринадцать дней, как рассказывает блаженный Иероним. От гавани Красного моря до Индии плыть один год. И Соломону потребовалось три года, чтобы совершить кругосветное путешествие… От конца Запада (Португалия) до конца Востока (Индия) по суше расстояние огромно.

Глава д’Альи об Индии (Азии) также снабжена многочисленными комментариями Колумба. Его воображение будоражат, возбуждают могучие реки, золото, серебро, жемчуг и драгоценные камни, слоны, попугаи, грифоны и прочие чудовища. В одном из замечаний он обращает внимание на бесчисленные острова вокруг Индии, полные жемчуга и драгоценных камней. Разочарованный скудным упоминанием Офира⁹² в «Imago», Колумб пишет заметку настолько длинную, что ее можно рассматривать почти как полноценное дополнение, полное ссылок на Третью книгу Царств и Вторую книгу Хроник о передвижениях Соломона и Иосафата. В ней Колумб добавляет: «Посмотрите на наши карты на бумаге, где изображена сфера». Естественно, следуя этим записям, картограф составил бы карты, демонстрирующие теорию узкого океана.

«История вещей» 1477 года («Historia Rerum Ubique Gestarum»), хотя и была напечатана на несколько лет раньше Imago Mundi, была написана примерно на тридцать лет позже. Составленная на основе трудов Птолемея, она была более точна и информативна по сравнению с «Imago», но по той же причине менее приемлема для Колумба. Тем не менее и у Птолемея, и у других древних авторов, цитируемых Энеем Сильвиусом, было много такого, что он мог бы использовать в свою пользу.

Итак, изучайте и анализируйте «тонкие сияющие тайны, написанные на хрустальных полях таких книг»⁹³ – все они указывают на одну, и только на одну цель великого предприятия: достичь Востока, двигаясь на запад. Глава Пьера д’Альи «О других знаменитых островах океана» не вызвала у Колумба никакого интереса. Он лишь только заметил, что под островами Горгады и Фортуна-ты следует понимать Кабо-Верде и Канары, причем земной рай, безусловно, находился не там. Таким образом, заметки на полях дают очень слабое утешение всем, пытающимся доказать, что Колумб не искал ничего более важного, нежели новые атлантические острова, а его интерес к Востоку возник только когда он пропустил мифическую Антилью. Авторы подобной теории либо игнорируют безошибочные свидетельства самих заметок, либо вежливо утверждают, что они были сделаны после Первого путешествия. На вопрос «Для чего им это нужно?» можно предположить два варианта ответа: 1) чтобы ввести в заблуждение потомков относительно реальной цели первооткрывателя; 2) чтобы собрать материал для ревизии «Книги пророчеств Колумба». Первое обвинение слишком легкомысленно и не заслуживает внимания. Что касается «Книги пророчеств», то она не содержит ничего, кроме библейских цитат и нескольких случайных отрывков из «Imago Mundi», «Historia Rerum» и «Marco Polo». Три замечания, датированные 1481 годом, только лишний раз доказывают, что Колумб начал читать «Historia Rerum» задолго до 1490 года, а остальные заметки, сохраненные Фернандо, содержат факты, собранные из опыта путешествий Христофора в Африку, Ирландию и Исландию, текст которых не требует опровержений.

Может ли кто-нибудь хоть на мгновение поверить, что Колумб сделал свои примечания уже после 1492 года и не вставил в них ни единого факта из своего бесконечно более чудесного опыта в Америке?

Глава 8
Королева дает согласие (1489–1492)

И будут цари питателями твоими и царицы их кормилицами твоими.
Ис., 49: 23

За весь 1489 год Колумб оставил за собой только один достоверный след. 12 мая государи снабдили его открытым письмом ко всем городским и местным чиновникам, предписывая предоставлять бесплатный стол и жилье «Кристобалю Коломбо», который «следует к нашему двору». В это время Фердинанд командовал осадой Басы. За пределами этого мавританского города был построен большой укрепленный лагерь, в котором пышно присутствовал весь «цвет испанского рыцарства». Почему государи захотели увидеть Колумба именно в этот момент, нам неизвестно. Возможно, что вернувшийся из Португалии Колумб, так и не дождавшись заключения комиссии де Талавера, решил вновь обратиться к королеве, которая любезно согласилась на аудиенцию.

Мы не можем ничего точно сказать о том, как долго Колумб оставался с двором в лагере и чем занимался. Говорили, что он добровольно принял участие в военных действиях и «продемонстрировал выдающуюся доблесть, сопровождаемую мудростью и высокими стремлениями». Учитывая решительный настрой против османского полумесяца, он, естественно, был рад возможности нанести несколько ударов за крест. Современниками зафиксирован любопытный случай, сослуживший Колумбу хорошую службу в деле осуществления его далеко идущих желаний. К кастильскому двору прибыли послы египетского султана, который грозился преследовать христиан в своих владениях и разрушить Гроб Господень, если Фердинанд и Изабелла не прекратят борьбу с мусульманами Испании. Колумб воспользовался случаем, чтобы подсказать королеве, насколько ненадежны священные места Палестины под властью неверных, и умолял отправить его на запад на поиски новых источников финансирования крестового похода. Но пока над Гранадой держалась мавританская власть, «индийское предприятие» продолжало оставаться вне зоны повышенного внимания Изабеллы. Когда 4 декабря 1489 года Баса капитулировала, Колумб снова оказался не у дел.

В этот период первооткрыватель испытывал настоящие страдания и, по словам епископа Джеральдини, был вынужден обратиться к гостеприимству францисканского монастыря близ Марчены в Андалусии. Как ему удавалось жить и где? Продавал ли он книги и карты, как сообщал Андрес Бернальдес из Севильи, когда познакомился с Колумбом? Закончилась ли финансовая поддержка со стороны Мединасели? Быть может, он остановился в кордовской семье Беатрисы де Харана? На этот счет можно выдвинуть любую гипотезу, поскольку достоверных исторических фактов мы не имеем: это был не тот промежуток времени, о котором Колумб хотел говорить в последующие годы.

Несколько заседаний комиссии де Талавера проходило в Севилье, и, вероятно, именно там в конце 1490 года было вынесено окончательное решение. Высокий комитет «счел его обещания и предложения невыполнимыми, тщетными и достойными отклонения», – пишет Лас Касас. Де Талавер высказал мнение, «что их королевской власти не подобает отдавать предпочтение делу, которое покоится на таких слабых основаниях и представляется неопределенным и невозможным любому мало-мальски образованному человеку». Фернандо и Лас Касас приводят шесть аргументов, использованных де Талавером, для доказательства слабых позиций Колумба: 1) путешествие в Азию заняло бы три года; 2) Западный океан бесконечен и, возможно, непроходим для кораблей; 3) Если бы Колумб достиг Антиподов (земли на другой стороне земного шара от Европы), он не смог бы вернуться; 4) Антиподов нет, потому что большая часть земного шара покрыта водой, как говорит святой Августин (по словам Лас Касаса, duida Sant’ Agiis-tin⁹⁴ стали своего рода рефреном комиссии); 5) из пяти зон Земли только три пригодны для жилья; 6) через столько веков после Сотворения мира маловероятно, что кто-нибудь сможет найти доселе неизвестные земли, представляющие какую-либо ценность.

Хотя Виньо и ему подобные осуждают этот набор доводов как легкомысленный и сфабрикованный (они доказывают азиатскую цель Колумба и не делают большой чести испанскому интеллекту 1490 года), у нас нет веских причин сомневаться в словах Лас Касаса. Это именно те возражения, которые мог бы выдвинуть любой ученый образца 1490 года, при тогдашнем уровне географических знаний в Кастилии – в стране не столь продвинутой в таких вопросах, как Португалия. Вместе с тем и сами португальцы просто продвигались вдоль побережья Африканского континента по пути, известному древним. Отправиться на Запад с задачей попасть на Восток было совсем иным делом – новым, рискованным и неопределенным. Заметки на полях книг Колумба показывают, что он копил возражения на первые пять пунктов, а «Медея» Сенеки достаточно контраргументировала шестой. Если для понимания ошибочности теории Колумба о 60-градусном Западном океане не требовалось особой учености, то почему же тогда комиссии потребовалось четыре с половиной года, чтобы составить отчет? Ответ прост – такой подход лежал в традициях и обычаях Кастилии. Фердинанд и Изабелла сохранили нейтралитет: не приняв и не отвергнув выводы де Талаверы, они, как писал Лас Касас, сообщили Колумбу, что его предприятие может снова привлечь их внимание в более благоприятный момент по окончании война с Гранадой.

Прождав еще от шести до девяти месяцев (возможно обретаясь в доме Мединасели), Колумб поклялся «Сан-Фернандо», что больше не станет надеяться на соизволение королевы. С него было более чем достаточно кастильских проволочек. Нам неизвестно, какую роль сыграл Бартоломео, занятый картографией в Фонтенбло, но, так или иначе, Колумб решил отправиться во Францию и предложить свое предприятие Карлу VIII.

Летом 1491 года Колумб посетил Ла-Рабиду, чтобы забрать оттуда сына, которому к этому времени исполнилось десять или одиннадцать лет. Может быть, и самому мальчику приходилось несладко с монахами, может быть, сам Колумб не хотел больше быть обязанным монастырю. В любом случае перед отъездом во Францию он собирался оставить ребенка в Уэльве на попечение сестры матери Христофора и ее мужа Мигеля Мольяра.

Вот здесь-то и происходит вторая встреча Колумба с настоятелем Хуаном Пересом, выразившим глубокое сожаление по поводу намерения Колумба навсегда покинуть Испанию. Чтобы не оставаться одиноким в своем мнении, монах пригласил для серьезного разговора доктора Фернандеса – местного авторитета в области астрономии и космографии, и Мартина Алонсо Пинсона⁹⁵ – ведущего судовладельца Палоса. Отец Хуан, исповедник и духовник королевы на протяжении многих лет, пообещал Колумбу добиться повторной королевской аудиенции в случае его согласия остаться в Испании. В это время сама Изабелла находилось в Санта-Фе – укрепленном лагере, специально построенном в июле 1491 года в качестве штаб-квартиры Кастилии во время осады Гранады. Через две недели отец Хуан получил благоприятный ответ на свое письмо: королева приказывала настоятелю явиться ко двору, предварительно ободрив Колумба. Отец Хуан тут же отправился в путь верхом на муле, либо нанятом у кого-то Христофором, либо купленном Мартином Алонсо Пинсоном. Вскоре королева написала непосредственно Колумбу, приказав явиться ко двору. То ли она вспомнила его потрепанный вид в прошлом, то ли отец Хуан возбудил ее сострадание, описав состояние крайней нищеты, но королева приложила к письму сумму в 20 000 мараведи, чтобы Колумб мог раздобыть приличную одежду и мула.

Не ранее августа 1491 года будущий Адмирал предстал перед королевой в обновленном виде. И снова его «индийское предприятие» было передано в руки специальной комиссии, о чем пишет Лас Касас, рассказывая, что теперь к консультациям привлекались астрологи (астрономы), моряки, лоцманы и даже философы. Эта комиссия (подобная комитетам Ортиса в Португалии и Талаверы в Испании), рассмотрев некоторые технические аспекты дела, передала вопрос Королевскому совету Кастилии, состоящему из вельмож и высших духовных лиц. Епископ Джеральдини, присутствовавший при этом, вспоминал, как на заседаниях снова вытащили на свет «duida Sant’ Agiistin» и он, не выдержав, заметил кардиналу Испании, что, хотя святой Августин, несомненно, был великим теологом, мореплаватели, подобные Колумбу, вероятно, знают о географии Антиподов несколько больше.

Конечно же, Колумб снова продемонстрировал свою гипотезу об узком океане с помощью mappemonde⁹⁶. Во всех европейских хранилищах старых карт был проведен тщательный поиск той, которая могла бы принадлежать докладчику. Найденная в свое время запись в библиотечном каталоге 1629 года «Declaratio chartae nauigatoriae Domini Almirantis»⁹⁷ оказалась фальшивкой – последние два слова были дописаны позже. В нынешнем столетии Шарль де ла Ронсьер решил, что наконец-то нашел ту самую карту Колумба в собраниях Национальной библиотеки, и даже воспроизвел ее в роскошно изданном томе. На самом же деле в ней нет ничего, что устанавливало бы ее связь с Адмиралом, поскольку карта не показывает узкий океан и близость Азии к Испании.

Оба биографа – и Фернандо, и Лас Касас – делают одинаковый вывод, что причиной вторичного отказа «индийскому предприятию» стала огромная цена, которую потребовал Колумб в виде почестей, титулов и доходов в качестве награды. Другими словами, одобренное специальной комиссией было отклонено Королевским советом, который не обладал правами рекомендаций о том, какие привилегии и звания государи должны оказывать успешному первооткрывателю. Работа ученых заключалась в оценке осуществимости проекта, не более, поэтому после просеивания различных и противоречивых утверждений современников кажется вероятным, что Колумбу было отказано в третий и последний раз: выдвинутые им условия в случае успеха сочли непомерными.

Это самый ранний случай, когда мы можем быть уверены, что Колумб заявил о своей ожидаемой награде. Может быть, за несколько лет до этого он заранее определился с тем, что намеревался потребовать, но пока не имел повода высказаться. Португальская комиссия Ортиса и испанский комитет Талавера в Испании занимались только техническими аспектами. Лас Касас пишет, что цена, запрошенная Колумбом у Португалии, была такой же, как и та, которую он потребовал и получил от Испании, но мы сомневаемся в точности этого утверждения. Колумб, несомненно, сохранил бы достаточно крестьянского инстинкта ведения переговоров, чтобы сдерживать то, что он ожидал в виде титулов и вознаграждений, до тех пор, пока его предложение не было бы принято в принципе. Его стратегия заключалась в том, чтобы заявить свое предприятие научно правильным, технически осуществимым и, вероятно, способным принести короне огромный доход. Тогда, и только тогда он поднял бы вопрос о наградах перед королем, королевой или королевским советом.

Можно бесконечно размышлять о том, когда же именно Колумб решил, что дворянство, герб, громкий титул, высокие должности и солидные доходы должны стать надлежащей наградой. В письме Мединасели от 1485 года его амбиции в этом направлении еще скромны, и, по моему мнению, окончательный перечень всех преференций не был составлен до 1491 года. Затем он принял решение отправиться во Францию и ожидал, что Карл VIII отнесется к нему благосклонно (в этом ожидании он, несомненно, был бы разочарован). Испытывая возмущения и неправоты из-за шести впустую потраченных лет в Испании, Колумб тысячи раз страдал от оскорблений, которые воинствующие невежды постоянно пытались ему нанести. «Итак, – мог думать Колумб, – если этим гордым кастильцам все-таки понадобятся мои услуги, им придется заплатить немалые деньги, забери их Бог! Но и Испанию я не стану прославлять задаром. Если мне даруют соответствующие титулы и средства, достаточные для основания наследственной дворянской фамилии, – я согласен. Если нет – отправляюсь во Францию!»

Гранада капитулировала 2 января 1492 года, и Колумбу довелось участвовать в процессии, входящей в последний оплот мусульман в католической Испании. Затем, словно топор, на него обрушился предательский удар: не прошло и нескольких дней, как ему сообщили, что предприятие полностью и бесповоротно отвергнуто. Сами монархи подтвердили это решение на аудиенции, которую посчитали последней. Таким оказался результат шести с половиной лет борьбы и испанских ожиданий. Оставалось оседлать мула и, уложив в седельные сумки смену белья, карту мира, «Imago Mundi» и «Historia», вернуться в Кордову в сопровождении верного отца Хуана. Еще оставалось достаточно денег из суммы, приложенной к королевскому письму, чтобы отправиться во Францию. В любом случае Колумб был должен продолжать добиваться своего.

Внезапно картина изменилась. У Колумба появился еще один друг при дворе, некий Луис де Сантанхель, escribano de racion⁹⁸. Будучи горячим сторонником «индийского предприятия», он отправился на поиски Изабеллы с острым желанием убедить ее принять верное решение. В самых учтивых выражениях де Сантанхель заявил о своем крайнем удивлении, что королева, славящаяся решительностью духа в вопросах большой государственной важности, не пошла на не слишком уж большой риск, когда на другой чаше весов могло бы оказаться великое служение Богу, возвышение церкви и вознесение славы ее правления. Если какой-нибудь другой монарх примет предложение мореплавателя, это нанесет грандиозный ущерб короне и станет вечным упреком. Если бы только деньги были предметом рассмотрения, он сам был бы рад финансировать флот. Изабелла, впечатленная теплотой и искренностью пылкой речи де Сантанхеля, пообещала пересмотреть свое отношение к делу Колумба, как только у нее появится небольшая передышка. Более того, Изабелла заверила вельможу, что, в случае необходимости, может заложить личные драгоценности на расходы, в чем, как заверил ее Сантанхель, нет никакой необходимости. Посланный следом за Колумбом гонец нагнал его в деревушке Пинос-Пуэнте, примерно в десяти милях от Гранады и в четырех от Санта-Фе.

Чем можно объяснить столь внезапную перемену в королеве? Можно предположить, что во многом это было связано с личностью. Самым впечатляющим в представлении Колумбом своего дела были не факты и аргументы, а человек. Его достоинство, искренность и абсолютная уверенность, должно быть, повлияли на королеву. «Он был совершенно уверен в успехе, – писал Лас Касас, – словно все то, что он нашел впоследствии, находилось под замком в соседней комнате». Как уже отмечалось выше, Колумб и королева были весьма схожи характерами и во многом рассуждали одинаково, исходя из навязчивых идей и религиозных предубеждений. Если Изабелла все еще колебалась, посылая за Колумбом, его присутствие вселило в нее уверенность. Более того, рассуждения де Сантанхеля казались неоспоримыми. Так мало риска ради огромной выгоды! Что страшного произойдет, если некоторые ученые посмеются над проектом и скажут, что географические представления генуэзца абсурдны, невозможны и нелепы? Откуда этим космографам и средиземноморским мореплавателям знать, что есть истина? За свое восемнадцатилетнее правление Изабелла успела понять, что эти эксперты не знали и половины того, о чем так страстно рассуждали, а этот мужчина – Коломо или Колон – взывал не только к ее разуму, но и к инстинктам.

Давайте же отдадим должное женской интуиции. Фердинанд, как правило, соглашался со всем, что делала Изабелла, тем более что стоящий на стороне Колумба де Сантанхель, будучи чиновником не королевы, а короля, имел на него некоторое влияние и нашел по крайней мере половину денег. Точные цифры расходов на Первое путешествие отсутствуют, но, судя по различным косвенным данным, оснащение экспедиции обошлось примерно в 2 000 000 мараведи (скажем, в 14 000 долларов). Изабелла предложила собрать деньги, заложив драгоценности короны, но в этом не было необходимости, а гуляющая на этот счет легенда появилась лишь в семнадцатом веке. Де Сантанхель и Франсиско Пинело, объединенные казначеи Santa Hermandad⁹⁹, обладали собственными правами на распоряжение деньгами этой службы, заняли 1 400 000 мараведи, которые в конечном итоге корона получила обратно. Сам Колумб вложил в это предприятие 250 000 мараведи, которые, должно быть, позаимствовал у друзей и сторонников, таких как, например, флорентийский банкир из Севильи Хуаното Берарди или герцог Мединасели. Остаток, вероятно, авансировал сам Сантанхель за свой счет или из казначейства Арагона. Сумма в два миллиона мараведи не включала в себя расходов на жалованье, составляющих четверть миллиона ежемесячно.

Почти три месяца потребовалось на переговоры с монархами уже после того, как великое предприятие было одобрено в принципе, однако о них у нас нет никакой информации. Мы только лишь знаем, что отец Хуан Перес выступал на них в роли защитника Колумба, а Хуан де Колома¹⁰⁰ представлял интересы правительства. Весьма вероятно, что эта задержка обусловливалась бумажной волокитой, переписыванием документов, подмазыванием нужных чиновников и прочими вещами подобного рода, поскольку канцелярский аппарат государства был крайне занят ликвидацией мавританской Гранады, демобилизацией армии, активной подготовкой к изгнанию евреев и другими не менее важными делами.

Великое предприятие Колумба насчитывается семь основных документов. К ним относятся «Капитуляции» (Статьи соглашения) от 17 апреля; «Титуло» (иногда называемое «Комиссией») и верительная грамота иностранным властителям от 30 апреля 1492 года; паспорт без даты; три государственных приказа о снаряжении флота – все от 30 апреля.

«Капитуляции» от 17 апреля состоят из пяти статей, каждая из которых заверена «Угодно их высочествам. Хуан де Колом», и весь документ в целом подписан королем и королевой. В преамбуле самой старой из имеющихся у нас копий, сделанной в 1495 году, этот документ описывается как «то, что было испрошено и даровано дону Кристобалю де Колону в знак некоторого удовлетворения за то, что он открыл [que ha descubierto] в морях и в океане, и за путешествие, которое с Божьей помощью он совершил». Почему этот документ написан в прошедшем времени, породило бесконечные догадки, но, поскольку, этот вопрос не беспокоил современников, то не должен беспокоить и нас. 1. Их высочества назначают упомянутого дона Кристобаля Колона своим Адмиралом на всех островах и материковых землях, «которые будут открыты или приобретены его трудом и прилежанием». Этим же титулом со всеми вытекающими из него правами и прерогативами будут пользоваться его наследники и правопреемники вечно. 2. Упомянутый дон Кристобаль назначается вице-королем и генерал-губернатором всех упомянутых материков и островов, имеющим право выдвинуть трех кандидатов на каждую такую должность, из которых государи выберут одного. 3. Он имеет право на десятую часть всего золота, серебра, жемчуга, драгоценных камней, специй и других товаров, произведенных или полученных путем обмена, а также доходов от добычи полезных ископаемых в пределах этих владений без каких-либо налогов. 4. Любое спорное дело, связанное с такими товарами или продуктами, будет рассматриваться им как Адмиралом или его заместителем. 5. Ему предоставляется право оплачивать восьмую часть общих расходов на снаряжение и отправку любого судна, плывущего к этим новым владениям, и получать восьмую часть прибыли.

«Титуло» от 30 апреля является торжественным, но все-таки в некотором роде условным подтверждением титулов и должностей: «Поскольку ты, Кристобаль Колон, отправляешься в путь по нашему приказу… чтобы открыть и присоединить определенные острова и материки в морях и в океане… справедливо и разумно, что, поскольку ты подвергаешь себя опасности на нашей службе, будешь за это вознагражден… По нашей воле и к нашему удовольствию быть тебе на любом из упомянутых острове или материке нашим Адмиралом, вице-королем и губернатором, уполномочен ты впредь называть себя доном Кристобалем Колоном, и наследники, и преемники твои будут обладать этим правом навсегда».

Самое удивительное, что во всех этих документах ни разу не говорится про морской путь в Индию, да и само слово «Индия» никоим образом не упоминается. Речь идет только об открытии и присоединении материка и островов. На этом отрицании строится гипотеза Виньо, что Колумб никогда не помышлял о плавании в Индию, никогда не предлагал и не предполагал ничего большего, кроме как открытия доселе неизвестных земель, как Антилья, или мест, до которых добрался «неизвестный лоцман». Таким передергиванием смещается весь акцент и ревизионируется первичная цель Колумба: проплыв мимо предполагаемых мифических островов, он якобы обнаружил другие, следуя на долготе, которая, по его предположению, была долготой Китая и Японии.

Тем не менее, как мы видели выше, доказательств именно восточной цели Колумба более чем достаточно. Это безошибочно подтверждается и намерениями самих монархов, несмотря на двусмысленные формулировки соглашения. Фразы «острова и материковые части Моря-Океана» означали Японию, Китай и соседние острова. Достаточно того, что, вернувшись в 1493 году из Первого плавания, Колумб настаивал на том, что открыл Чипунгу и некоторые отдаленные владения великого хана. При этом никто не оспаривал его право быть там Адмиралом, губернатором и вице-королем, а папа свободно признал испанский суверенитет над этими землями. Есть и еще один нюанс. В соглашении от 17 апреля упоминаются «жемчуг, драгоценные камни, золото, серебро и специи», при этом никто не питал иллюзий, что перечисленные ценности можно в изобилии найти на атлантических островах. Здесь прослеживается аналогия с письменными патентами Джона Кэбота, который, как нам достоверно известно, также искал маршрут в Индию через запад. Его грант 1496 года от Генриха VII сформулирован почти в тех же терминах, что и колумбовские «Капитуляции». Точно так же нигде не упоминается Индия, но при этом король Англии наделяет Кэбота полномочиями «завоевывать, занимать и владеть» любыми «островами, странами, регионами или провинциями язычников и неверных, в какой бы части света они ни находились и ранее ни были неизвестны всем христианам».

Но вы же не предполагаете, спросит искушенный читатель, что Фердинанд и Изабелла (и Генрих VII) были столь наивны и предполагали возможность узурпации Японии и Китая силами трех небольших судов с экипажами общей численностью девяносто матросов? Ответ однозначен: да, именно таковыми они и были. Помните письмо доктора Мюнцера дону Жуану II, в котором он предполагал, что любой восточный властитель будет только рад присягнуть на верность христианскому монарху, чей корабль первым появится на горизонте? Именно так происходило с португальцами в Западной и Южной Африке, поэтому Европа пребывала в уверенности, что короли Востока были подготовлены к защите своих владений ничуть не лучше копьеносных божков Черного континента. Информация европейских ведомств о Китае была настолько устаревшей, что они до сих пор именовали императора этой страны великим ханом, то есть титулом, исчезнувшим после падения Татарской династии в 1368 году.

«Восточную» цель Колумба подтверждают и другие два упомянутых выше документа, которыми его снабдили монархи. Первый, без даты, представлял собой краткий «паспорт» на латинском языке: «Этими удостоверяется, что мы отправляем благородного человека Христофора Колона с тремя снаряженными каравеллами через океанские просторы в регионы Индии [ad partes Indie] по определенным причинам и с определенными целями».

Другой документ – верительные грамоты. Их содержание, найденное в архивных реестрах Арагона, может быть частично переведено следующим образом:

«Светлейшему принцу [лакуна],

нашему дорогому другу от Фердинанда и Изабеллы, короля и королевы Кастилии, Арагона, Леона и проч., приветствия и пожелания доброго будущего. Мы с радостью узнали о вашем уважении и высоком отношении к нам и нашей нации, а также о вашем большом желании знать о нашем процветании. Поэтому мы решили послать к вам благородного капитана Христофориуса Колона с письмами, из которых вы можете узнать о нашем добром здоровье и процветании…

Король, королева.

Исполнено в трех экземплярах».

Лас Касас объясняет этот своего рода «стандартный бланк», исполненный в трех экземплярах, следующими причинами. Колумб взял с собой «королевские рекомендательные письма для великого хана, а также для всех королей и государей Индии и любой другой страны, которые он мог найти в открытых землях». Вероятно, в одну из копий гравер вставил «великого хана», а в остальных оставил пустое место, чтобы Родриго де Эскобедо, секретарь экспедиции, мог потом вставить правильное имя и титулы императора Японии, повелителя Манги или любого другого властителя, с которым столкнется Колумб. Более того, великий хан отдельно упоминается в прологе к дневнику Колумба о его Первом путешествии.

Предполагаемое высокое уважение китайского императора к Испании и его якобы стремление узнать о ее завоевании Гранады основаны на истории о некоем таинственном восточном путешественнике, возможно выходце из христианской страны, граничащей с Китаем, посетившем Флоренцию приблизительно в 1445 году, имевшем беседу с Тосканелли через переводчика. Из случайного упоминания этого странного персонажа в знаменитом письме Тосканелли Колумб сделал вывод, что он был посланником великого хана, стремящегося заключить союз с христианскими властителями против османов.

Практические вопросы снаряжения не входили в официальное соглашение и, вероятно, были урегулированы в устной форме между Колумбом и некоторыми королевскими министрами еще до 30 апреля, то есть до даты выхода официальных приказов о фрахте, оснащении и укомплектования флота в Палосе.

12 мая 1492 года Колумб покинул Гранаду и направился в гавань, где ступил на испанскую землю, с которой ему было суждено отправиться в великое путешествие, полное открытий.

Глава 9
«Нинья», «Пинта» и «Санта-Мария» (1492–1493)

Вот и корабли…
Иак., 3: 4

Вооруженный договорами и верительными грамотами, полный энергии и мечтающий поскорее убраться из Испании, 22 мая 1492 года Колумб прибыл в Палос-де-ла-Фронтера. Почему именно Палое? Севилья или Кадис, как главные порты Андалусии, казались бы более логичными местами для подготовки важной экспедиции. Переполненный Кадис не подходил уже потому, что в том году через него шла массовая депортация евреев: говорят, что только за одно лето 1492 года их число составило не менее 8000 семей. Что же касается Палоса, то выбор в его пользу, скорее всего, был сделан, поскольку в нем всегда находилось множество каравелл, а моряки, поднаторевшие в гвинейских плаваниях, обладали немалым опытом. Имелись здесь и причины материального толка. В Палосе жили дружественно настроенные к Колумбу монахи, которые так много сделали для поддержки его предприятия. Очень ко времени муниципальные власти совершили какой-то административный проступок, за который монархи оштрафовали город в виде безвозмездного годового фрахта двух каравелл. Если остальные причины относились просто к веским и достаточным, то последняя – к самой убедительной.

В среду, 23 мая, «в церкви Святого Георгия этого города Палое, в присутствии о. Хуана Переса», а также мэра и членов городского совета «Кристобаль Колон вручил вышеупомянутым лицам письмо их высочеств, с которым уже ознакомился Франсиско Фернандес, нотариус указанного города». Письмо, датированное так же, как «Капитуляции» и «Титуло», 30 апреля, гласило следующее:

«Фердинанд и Изабелла, милостью Божьей король и королева Кастилии, Леона, Арагона, Сицилии и проч., и проч., тебе, Диего Родригес Прието, и всем остальным жителям города Палое шлют приветствие и благодать.

Знайте, что за некоторые действия, оказавшие медвежью услугу, наш Совет обязал вас предоставить на срок двенадцать месяцев две снаряженные каравеллы за ваш же собственный надлежащий счет… И поскольку мы сейчас приказали Кристобалю Колону в должности капитана отправиться с армадой в три каравеллы к определенным местам океана для выполнения определенных действий по службе, мы желаем, чтобы он взял с собой упомянутые две каравеллы. Поэтому мы приказываем, чтобы в течение десяти дней со времени получения этого нашего письма… вы бы полностью подготовили две снаряженные каравеллы, как это требуется в силу вышеупомянутых обстоятельств, которые отправятся под началом Кристобаля Колона туда, куда ему указано. Мы поручили ему выдать вам авансовое жалованье за четыре месяца для людей, которые должны плыть на борту упомянутых каравелл, по общепринятой ставке, которую обычно платят на этом побережье всем, кто выходит в море. Запрещаем упомянутому Кристобалю Колону или любым другим, кто поплывет на упомянутых каравеллах, заходить в те места, где ведет торговые дела король Португалии, брат наш…

Подписано в нашем городе Гранаде 30 апреля 1492 года от Рождества Господа нашего Иисуса Христа.

Король, королева».

Это был самый настоящий приказ! Должно быть, отцы города Палое несколько раз глубоко вздохнули и обменялись многозначительными взглядами, когда общественный писец огласил это повеление во дворе церкви Святого Георгия. Если Колумб наивно вообразил, что каравеллы с экипажем и снаряжением для океанского плавания будут собраны в течение десяти дней, ему еще предстояло многое узнать о трудностях и проволочках в деле экипировки кораблей, тем более в далеко не восторженной атмосфере.

Когда точно были завершены все приготовления по комплектации «Ниньи» и «Пинты» и по фрахтованию «Санта-Марии», мы не знаем. Первые два корабля, как мы видели, были предоставлены муниципалитетом за счет налогоплательщиков. Вышеприведенное письмо не означало, что Колумб был обязан оплачивать труд тех, кто участвовал в подготовке судов, – все имевшие отношение к этой работе состояли на королевском жалованье. Не исключено, что после попыток убедить отцов города предоставить ему третью каравеллу Колумб лично зафрахтовал «Санта-Марию» у судовладельца. Не сохранилось никаких деталей, касающихся обеспечения экспедиции всем необходимым, включая и провиант, но, по-видимому, эти работы были выполнены довольно эффективно, поскольку не зафиксировано никаких жалоб на небрежность или недобросовестность судовых торговцев, как это случалось в более поздних путешествиях. Подготовка к выходу в море заняла десять недель вместо десяти дней, но и это не было чрезмерным сроком. Можно считать, что подобная задержка даже сыграла Колумбу на руку. Если ему повезло не попасть в вест-индийские ураганы, отправившись с Канар в сентябре, он вряд ли смог бы избежать их в более коварном июне.

КОРАБЛЬ СО СВЕРНУТЫМИ ПАРУСАМИ

Рисунок с карты Хуана да ла Коса. Ок. 1508 г.

Кроме письма, Колумб привез с собой в Палое три королевских предписания, также датированные 30 апреля. В них всем людям Андалусии, а особенно торговцам лесом и провизией, а также плотникам, пекарям и корабельным торговым посредникам было приказано снабжать Колумба всем необходимым по разумным ценам. Продукты, материалы и иное оборудование, предназначенное для экспедиции, освобождались от таможенных пошлин и акцизов, а все гражданские и уголовные преследования в отношении лиц, согласившихся на участие в экспедиции, прекращались.

СУДНО С ПЛОСКОЙ КОРМОЙ, ИДУЩЕЕ полным ходом ПОД ДВУМЯ ПАРУСАМИ

Рисунок с карты Пири Рейса. 1513 г.

Мои читатели будут разочарованы тем, что я не могу предоставить им подлинное изображение трех знаменитых судов, подготовка которых к великому путешествию шла полным ходом. К сожалению, не существует никаких данных или документов, на основании которых это можно было бы сделать честно: никто не знает, как на самом деле выглядели «Нинья», «Пинта» и «Санта-Мария». Каждый из рисунков (включая и наши) примерно на 50 % причудлив и явно неточен в том или ином важном отношении. Современниками Колумба не было создано ни одной картины или хотя бы наброска реальных кораблей, на которых плавал Колумб. Гравюры на дереве, вставленные в некоторые издания опубликованного отчета Колумба о его Первом путешествии, уже использовались в работе, напечатанной в Майнце в 1486 году. Так называемые копии моделей «Санта-Марии» и двух ее спутников, таковыми на самом деле не являются, ввиду полного отсутствия каких-либо чертежей и уж тем более с соблюдения размерности. Все, что когда-нибудь было представлено на этот счет, – всего лишь отображение личного мнения военно-морского историка, археолога, художника или судомоделиста о том, как «должны были бы выглядеть» эти суда. Наиболее достоверными, созданными на основе огромного объема исследований, являются: 1) модели Морского музея в Пегли под Генуей по чертежам капитана Эрнесто д’Альбертиса 1892 года; 2) модели «Нинья II», «Пинта II» и «Санта-Мария II» по чертежам Фернандеса Дуро и Монлеона для Чикагской выставки 1893 года; 3) модель «Санта-Мария III» Хулио Гульено 1927 года для Севильской выставки; 4) миниатюрная модель «Санта-Мария» мистера Р.К. Андерсона в Галерее американского искусства Аддисона (Андовер, штат Массачусетс). Мое собственное описание флота Колумба строится на немногих фактах, подчерпнутых из записей современников Колумба и найденных опытными морскими историками-археологами д’Альбертисом, Фернандесом Дуро, Гульеном и Андерсоном.

Каравелла «Нинья» была любимицей Адмирала, а значит, и моей. «Если бы она не умела стойко выдерживать курс, – писал Колумб после февральского шторма 1493 года, – я бы мог просто заблудиться». «Санта-Мария», которая никогда не нравилась Христофору, села на мель у Эспаньолы, где и осталась навсегда. «Пинта» вернулась домой и потом исчезла из истории. Но «Нинья»! О ней можно петь песни и слагать легенды! Построенная в Рибера-де-Могер – ныне заиленном устье реки Тинто, – она прошла все Первое путешествие и благополучно доставила Адмирала домой. «Нинья» сопровождала большой флот во время Второго путешествия на Эспаньолу, причем Колумб выбрал ее флагманским судном из числа остальных семнадцати и выкупил в собственность половину ее доли. «Нинья» стала единственным судном, пережившим в водах Вест-Индии страшный ураган 1495 года и вернувшим Адмирала и более ста человек в Испанию в 1496 году. При возвращении из несанкционированного плавания из Кадиса в Рим она была захвачена пиратами у берегов Сардинии, но, отбитая капитаном и командой, возвращена в Испанию. В 1498 году «Нинья» вернулась на Гаити в авангарде Третьего путешествия, затем стояла на приколе в Санто-Доминго в 1500 году, а в 1501 году совершила торговое плавание к Жемчужному побережью. Предполагая, что она благополучно возвратилась в Испанию, мы приходим к выводу, что эта каравелла прошла под командованием Адмирала не менее 25 000 миль, исторически став одним из величайших малых кораблей в мировой истории.

Официально эта каравелла называлась «Санта-Кларой» в честь святой покровительницы Могера. В те времена любое испанское судно имело религиозное имя, но обычно оно становилось известным под прозвищем, которое могло означать и женскую форму имени отца владельца или капитана, и порта приписки, или просто какое-то особое техническое качество хода. Например, каравелла, принадлежавшая Гонсалесу Бачиллеру, получила прозвище «Бачил-лера», корабль «Сантьяго де Палое» называли «Бермуды» в честь судовладельца Франсиско Бермудеса, «Кастилия» принадлежала некоему Кастуло. На юге Испании баскский или галисийский корабль могли бы получить имена «Ла Висканья» или «Ла Гальега», а вторая «Санта-Мария» Колумба была известна под именем «Ла Галанте» за легкость парусного управления. Вот и «Санта-Клара» прославилась как «Нинья», будучи названной так в честь своего судовладельца Хуана Ниноса из Могера.

«Нинья» – единственное судно из флота Колумба, о технических данных которого мы имеем хоть какие-то обрывочные сведения. Мигель де Кунео, ходивший на этой каравелле в 1494 году к побережью Кубы, говорил, что ее «тоннаж» составлял «около 60 тонн», в то время как во время запретного плавания в Рим в 1497 году она перевозила груз в 51 тонну. Поскольку причиной этого несанкционированного фрахта являлась острая нехватка судов, «Нинья» оказалась загруженной почти до предела. Отсюда мы можем сделать вывод, что тоннаж этой каравеллы действительно составлял около 60 тонн (как правило, каравеллы имели 55 тонн).

Почему я взял эти слова в кавычки? Отвлечемся от привычного слова «тонна» и вспомним, что вкладывалось в понятие «тоннаж» в 1492 году. К нему не имеет никакого отношения ни грузоподъемность судна, ни водоизмещение, ни конструктивный вес. Под «тоннажем» подразумевалась его кубическая вместимость в пересчете на винные бочки, так называемые «туны». Кастильская «тонелада» или португальская «тонель» (оба этих слова я перевожу как «тонна») на самом деле была бочкой вина – очень большой, равной по объему двум «пипасам» – длинным конусообразным бочонкам, в которых до сих пор продается портвейн. Поскольку вино являлось весьма обычным грузом, то туна и пипас имели стандартные размеры, а вместимость подпалубного пространства судна, выраженная в тонеладах, стала приблизительным показателем его размера. Таким образом, в 1492 году «тоннаж» корабля означал количество тун (или удвоенное количество пипасов), которое он мог вместить. Туна, тонелада или «тонна» примерно (очень приблизительно) была равна 40 кубическим футам, и эта последняя цифра со временем стала единицей грузоподъемности (или тоннажа, или вместимости) для английских судов, а в Америке использовалась вплоть до Гражданской войны. Начиная с XVII века в каждой стране появилось правило определять официальный тоннаж судна по формуле, включающей его длину, ширину и высоту, что давало приблизительную оценку вместимости. Но в 1492 году «тоннаж» означал лишь количество бочонков вина, которые мог вместить корабль, причем по субъективным прикидкам владельца или по подтвержденным отчетам предыдущих плаваний. Таким образом, «тоннаж» являлся переменной величиной, а не константой.

«НИНЬЯ» ПОД ПЕРВОНАЧАЛЬНЫМ ЛАТИНСКИМ ПАРУСОМ

«ПИНТА» («НИНЬЯ» С ПЕРЕУСТАНОВЛЕННОЙ ПАРУСНОЙ ОСНАСТКОЙ) Рисунок с моделей д’Альбертиса. Морской музей, Петли, Генуя

МОДЕЛИ «САНТА-МАРИИ»

Модель Р.С. Андерсена. Галерея американского искусства Аддисона, Андовер (вверху): модель по чертежам д’Альбертиса. Морской музей, Петли, Генуя (внизу)

Как было сказано выше, тоннаж (то есть вместимость) «Ниньи» оценивался приблизительно в 60 «тонн» (скорее всего, даже меньше, чем больше). Трудность заключается в переводе этой устарелой меры емкости в линейные размеры. Если бы мы могли точно знать хотя бы одно линейное значение габарита «Ниньи», то легко вывели бы и другие, поскольку классическая пропорция для каравелл «ширина: длина киля: общая длина» составляла соотношение 1:2:3. Формулы, которые дают морские историки для выведения линейных значений на основе тоннажа, не внушают доверия. Если кому-то принесут хоть какую-то пользу мои личные догадки, то они следующие. Каравелла 1492 года с вместимостью 55–60 «тонн» должна иметь общую длину приблизительно 70 футов, длина киля – около 50, ширина – около 23 при глубине трюма в миделе около 9 футов. Исходя из собственного опыта пребывания в водах Южной Кубы могу добавить, что осадка «Ниньи» не могла превышать 6 футов.

Как и два других судна Колумба, «Нинья» была однопалубным кораблем. Нелепое предположение о том, что две каравеллы из трех относились к открытому или полуоткрытому типу (то есть являлись практически большими шлюпами), порождено плохим переводом Иденом ренессансной латыни Питера Мартиры в 1555 году. У «Ниньи» должен был быть приподнятый квартердек (четверть палубной длины) с толдильей (помещение для капитанской каюты) и относительно небольшой и низкий полубак, вмещающий только канаты и рундук для парусов (возможно, но не обязательно еще помещение для хранения хлеба и маленькую печь).

Теперь о снаряжении «Ниньи». На генуэзской модели, как, впрочем, и вообще на всех популярных картинах, она представлена в виде трехмачтового латинера португальского типа (грот-мачта с самым длинным реем находится почти посередине судна, а две остальные – практически на корме). Вероятнее всего, именно с такой оснасткой «Нинья» и вышла из Палоса, хотя в некоторых источниках упоминается двухмачтовое судно.

Но на Гран-Канарии латинский парус определенно был заменен на прямой тип vela redonda, чтобы (по словам Фернандо) «она могла следовать за другими судами тише и с меньшей опасностью». В этом заявлении, несомненно, присутствует здравый смысл. Направляясь к Канарским островам при сильном кормовом ветре, «Нинья», должно быть, сильно рыскала, изводя рулевых, и каждый раз, когда ветер немного смещался с одного борта на другой, каравелле приходилось совершать сложный маневр: поднимать большой неудобный грот, опускать и снова поднимать бизань. Тем временем «Санта-Мария» и «Пинта» мирно плыли под своими основными «квадратами». Таким образом, каким бы ни было удобным латинское парусное вооружение, используемое португальцами при плаваниях вдоль африканского побережья, для решения задачи, стоящей перед Колумбом, оно явно не годилось. В той части дневника Колумба, где рассказывается о печально известных февральских штормах 1493 года, несколько раз упоминается papahigo (прямое парусное вооружение). Но переделка подобного рода означала основательный объем работы: старую вторую мачту с латинским креплением требовалось выдвинуть далеко вперед, чтобы она выполняла роль новой фок-мачты, а старую грот-мачту нужно было перенести на несколько футов назад. Колумб, несомненно, получил помощь на верфи Лас-Пальмаса, поскольку вся переоснастка «Ниньи» заняла всего лишь неделю. Судя по всему, работа была выполнена на совесть, и новую бизань-мачту экипаж восстановил своими силами из местной сосны, уже будучи на Кубе.

Таким образом, общая компоновка парусной оснастки «Ниньи» имела тот же вид, что и у «Санта-Марии» (с небольшими оговорками), и ее ходовые качества даже с наветренной стороны серьезно не ухудшились. Двигаясь на запад под действием северо-восточных пассатов, в которых очень часто проявляются суточные изменения направления ветра от ост-норд-оста к ост-зюйд-осту и обратно, «латинер» был бы вынужден по крайней мере дважды в день выполнять сложный и утомительный маневр, но, двигаясь на прямой оснастке, оставалось лишь периодически корректировать курс. Не покривлю душой, сказав, что в результате переделки «Нинья» стала одним из самых «умных» парусников флота для перемещения вне побережий. Более того, ее новая оснастка стала излюбленной для испанских каравелл при трансатлантических плаваниях, и лишь очень немногие корабли, отправляющиеся в «Индию», продолжали использовать латинские паруса.

Меньше всего история сохранила информацию о «Пинте», мы знаем о ней очень немного. Это была каравелла redonda с той же оснасткой, которой «Нинью» доработали в Лас-Пальмасе. Нет причин сомневаться в том, что ее размеры сильно отличались от «Ниньи». Ее владельцем, по словам Колумба, был некий Кристобаль Кинтеро из Палоса, имеющий статус опытного моряка. В свое время в Пал осе жила семья по фамилии Пинто, которая, возможно, владела кораблем до Кинтеро, но у меня есть версия, что Кинтеро был женат на какой-то деспотичной женщине по имени Пинта и моряки были не прочь подшутить над хозяином. У нас нет никаких точных сведений о тоннаже этого судна, и оно исчезло из истории после успешного завершения великого путешествия. Известно лишь, что во время неаполитанской войны в 1495 или 1496 году корона зафрахтовала у Кинтеро какую-то каравеллу с тоннажем 55 тонн для перевозки сорока солдат. Но была ли это «Пинта», ведь у этого судовладельца имелись и другие суда, тем более что, как уже было сказано выше, указанный тоннаж имел чрезвычайное распространение. Традиционное ошибочное убеждение, что слово «Нинья» означает «крошка», делает в нашем восприятии «Пинту» значительно крупнее, однако Лас Касас утверждает обратное: «Я предполагаю, что ее тоннаж составлял от 55 до 60 тонн, общая длина около 73–75 футов, ширина – около 25 футов и глубина трюма около 11 футов».

«Пинта» показывала весьма бойкие ходовые качества, и Колумба раздражала привычка ее капитана, Мартина Алонсо Пинсона, всегда вырываться вперед, чтобы получить награду за то, что он первым увидел землю. По крайней мере, именно с «Пинты» увидели берега Нового Света, эта каравелла первой достигла Эспаньолы, как, впрочем, и впереди всех вернулась домой в Испанию. Тем не менее во время обратного перехода под попутными ветрами «Нинья» часто обгоняла «Пинту», как предполагал Колумб, из-за треснувшей бизань-мачты, которую Пинсон так и не удосужился заменить: то ли он был слишком ленив, то ли увлекся поисками золота. Отсюда мы лишний раз убеждаемся, насколько важной оставалась латинская косая бизань для обеспечения хороших характеристик каравелл redonda при подветренном ходе.

Флагман Колумбова флота «Санта-Мария» был предметом гораздо более интенсивного изучения и досужих домыслов, чем каравеллы. В отличие от «Ниньи» и «Пинты», построенных в их родном Палосе, «Санта-Мария» была детищем галисийской судоверфи, за что местные моряки прозвали ее «Ла Гальега». В то время Галисия считалась главной испанской провинцией по созданию крупных судов, но «Санта-Мария» крупной не считалась. До мая 1492 года ее история нам неизвестна. Этот корабль случайно оказался в Рио-Тинто во время торгового рейса, как раз в то время, когда Колумб так и не смог убедить муниципалитет предоставить ему больше двух каравелл. Капитаном «Санта-Марии» стал сам ее владелец Хуан де ла Коса из Сантоны. Статус флагмана это судно получило только благодаря своим более крупным размерам по сравнению с «Ниньей» и «Пинтой»: сам Адмирал невзлюбил «Марию» за «скучные» ходовые качества, и, кроме того, ей было свойственно набирать много воды во время штормов. После известного крушения он записал в своем дневнике (26 декабря 1492 года): «Корабль был очень тяжел и не годился для экспедиции. Вина за это лежит на людях Палоса, которые не выполнили приказ короля и королевы дать годные для этого путешествия суда…» Заметим, что, если монархи и давали какое-либо обещание такого рода (что маловероятно), то оно было сделано в устной форме, поскольку самый тщательный поиск в архивах не обнаружил ничего подобного: речь в королевском приказе шла только о двух каравеллах.

Насколько нам известно, не существует никаких записей ни о тоннаже «Санта-Марии», ни о каком-либо ее линейном размере. Отчасти руководствуясь принципом восстановления мамонта по челюстной кости, Огюст Джал в 1840 году предложил определить габариты «Санта-Марии» по длине ее шлюпки в 5 фатомов (морских саженей), как предположительно было указано в дневнике Колумба. К сожалению, Джал выбрал не ту «кость». Цифра в 5 фатомов относилась к промеру глубины в гавани Баракоа, который проводился с этой шлюпки, но никак не к ней самой! Трое из четырех реставраторов «Санта-Марии» соорудили свои модели исходя из этого гипотетического размера, хотя к единому мнению так и не пришли. Фернандес Дуро полагал, что ее тоннаж колеблется в пределах от 120 до 130, Монлеон – 127, д’Альбертис (без ссылок на шлюпку) – от 150 до 200, а Гильен – 120. Разумеется, здесь нет предмета для крупного спора – не так уж эти различия и велики, но, на мой взгляд, «Санта-Мария» была меньше приведенных оценок по следующим причинам.

Лас Касас упоминает, что «Санта-Мария» не «очень сильно» была больше других. В дневнике Третьего путешествия, как и у Лас Касаса, также присутствует намек на размерность судна в 100 «тонн». По мнению биографа, одна из причин, по которой Адмирал отправился прямо с Маргариты на Эспаньолу в 1498 году, заключается в том, что «его суда были слишком большими, так как одно было более 100 тонн, другие более 70, а для исследований годились корабли поменьше; из-за того что корабль, взятый в Первое путешествие, погиб в гавани Навидада, потому что оказался слишком большим». Флагманский корабль Третьего путешествия 1498 года (название неизвестно) с размерами «более 100 тонн» имел осадку 6 футов, в то время как чертежи Гильена, по которым была создана модель 120-тонной «Санта-Марии III», предусматривали осадку в 7,2 фута. Сам же Колумб говорил, что его 100-тонный и более чем 70-тонный корабли 1498 года оказались слишком велики для исследований побережья. Итак, какой же тогда напрашивается вывод? Мне кажется, что «Санта-Мария» имела тоннаж менее 100 тонн, и уж определенно меньше, чем «Санта-Мария III», как и другие пресловутые «модели» или «копии с оригинала». Если какой-нибудь судомоделист захочет создать «Санта-Марию IV», я бы рекомендовал ему исходить максимум из тоннажа в 100 тун (200 пиперсов) подпалубного пространства с осадкой в загруженном состоянии не более в 6,5 фута.

«САНТА-МАРИЯ III» НА ЯКОРЕ

Прежде всего следует отметить, что «Санта-Мария» Колумба относилась к классу nao¹⁰¹ (судно), а не каравелл, что совершенно вытекает из дневника Адмирала. Он неоднократно употребляет термины la nao, когда имеет в виду флагман, и la carabela или las carabelas по отношению к «Нинье» и «Пинте».

«САНТА-МАРИЯ III» НА ХОДУ ПОД ПОЛУСПУЩЕННЫМ ПАРУСОМ

Следовательно, мы можем с уверенностью предположить, что «Санта-Мария» обладала более округлым и широким корпусом, как венецианские карраки и другие нао того периода. Возможно, из-за того, что более северные галисийские кораблестроители не вобрали в себя опыт африканских путешествий португальцев, она не была такой быстрой или выносливой, как «Нинья» и «Пинта», и не обладала столь грациозным внешним видом, а на оконечностях палубы (с обеих сторон) могли находиться дополнительные надстройки. Высота модели «Санта-Мария III» – 3 фута. Созданная из предположения, что оригинал относился к каравеллам, она не имеет надлежащей надстройки на баке, и эта часть представляет собой просто полупалубу почти на одном уровне с отвесными фальшбортами. У моделей «Санта-Мария II», «Генуя» и «Андовер» высокие треугольные баки, выступающие над носом, что я полагаю более правильным, но создатель второй «Санта-Марии» допустил серьезную ошибку, снабдив ее квадратной кормой.

С точки зрения современного моряка наиболее бросающимися в глаза чертами «Санта-Марии» являются чрезмерная высота грот-мачты и длина грота-реи. Фактически высота этой мачты превосходит длину судна, а грот-рей равен длине киля. Высота фок- и бизань-мачт составляет около одной трети высоты грот-мачты.

ГЛАВНЫЙ ПАРУС И БОНЕТ

Из Морской инструкции 1587 г. Гарсии Паласио, испанского мореплавателя и военно-морского инженера

Такая компоновка делала постановку парусов весьма неудобной. По опыту использования средневековых одномачтовых кораблей с прямым парусным вооружением ожидалось, что основное управление судном будет осуществляться главным прямоугольным гротовым парусом и его бонетом¹⁰², а паруса на остальных мачтах следует рассматривать как дополнительные для удержания судна от рыскания. Длинный грот-рей пришлось сделать из двух больших отдельных скрепленных друг с другом рангоутов, поднимающихся вдоль мачты одним крепким фалом, оснащенным тройным креплением. Понятно, что действия с такой конструкцией требовали привлечения сил всего экипажа.

Некоторые записи из дневника Колумба – одни из немногих источников, дающих нам представление о парусном оснащении «Санта-Марии»: «Я поставил все паруса корабля: главный грот с двумя бонетами, фок-шпринт, бизань и топсель». Бонеты, смененные рифами уже почти в наши дни, представляли собой узкие прямоугольные паруса шириной во весь основной парус, закрепленные проходящей через петли шнуровкой. Для уменьшения площади паруса приходилось немного приспускать грот-рей, снимать бонет, а затем поднимать всю конструкцию обратно и снова натягивать шкоты. Топсель в 1492 году представлял собой небольшой прямоугольник, парусная тяга которого не превышала тягу брамселя более поздней эпохи, но путешествия под пассатными ветрами вскоре продемонстрировали его полезные дополнительные возможности как движущей силы.

Теперь мы можем рассмотреть общие черты всех трех кораблей Первого путешествия, поскольку у нас очень мало подробностей о более поздних судах Колумба. Опыт неоднократных переходов через океан позволил вносить в них некоторые изменения, а перед четвертым плаванием Адмирал вообще надеялся иметь суда новой конструкции, специально построенные для его целей.

Металлические болты, вероятно, использовались для крепления мест, подвергаемых наибольшим силовым нагрузкам, но 3—4-дюймовая обшивка крепилась к шпангоутам простыми деревянными нагелями – именно поэтому «Санта-Мария» так быстро дала течь, сев на мель у Эспаньолы. Днища кораблей обрабатывались смесью из смолы и жира для защиты от червей-древоточцев и ракушек, но через каждые несколько месяцев судно приходилось подгонять к какому-нибудь удобному пляжу и, поочередно накреняя на разные борта, очищать от морской растительности и заделывать швы. Не менее тщательной обработке подвергались и верхние части кораблей – на них наносился какой-то темный консервант, который специально производили в где-то районе Ньеблы (вероятно, смесь китового жира и сосновой смолы).

Прошли столетия, прежде чем корабелы научились прикреплять внешний балласт к килю. Торговым судам времен Колумба (как и почти до сих пор) внутренний балласт не требовался вообще, при условии что они перевозили какой-то тяжелый груз, например – вино. В противном случае для обеспечения остойчивости в поход бралось достаточное количество песка, гальки или булыжников. Отплывая с Канар, флот Колумба был не только хорошо нагружен припасами, но и, по-видимому, имел какой-то балласт, поскольку в своих записях Адмирал упоминает о матросе, сбившем камнем морскую птицу. А где еще, как не в балласте, можно найти камень на борту корабля? На обратном пути «Нинья», по мере истощения морских запасов, потеряла управляемость настолько, что матросам пришлось наполнять пустые винные бочки морской водой, а одной из их первых задач на Азорских островах перед отплытием в Испанию стала добыча камней и гальки.

Каждое деревянное судно при определенных условиях в большей или меньшей степени подвержено протеканию, а суда Колумба, как правило, протекали скорее больше, чем меньше. Предполагалось, что каждая утренняя вахта должна была отсасывать воду стационарной деревянной помпой, но ни один насос подобного рода не смог бы поддерживать судно полностью сухим, поэтому при бортовой качке среди тюков, бочек и балласта всегда плескалась вода. Поскольку суеверные матросы выбрасывали большую часть помоев и прочих отходов в трюм, он всегда становился счастливым убежищем для неизбежного спутника моряка – веселых тараканов.

Ai! que mi piqua
Ai! que mi arana
Con sus patitas
La cucaracha…¹⁰³ —

пелось в старой веселой морской песенке. Каждый непривычный к морским путешествиям, выходивший в море в эпоху Великих открытий, жаловался на обилие паразитов и ужасную вонь, которая поднималась из трюмов, особенно когда работал насос. Когда эти «фанки», как называли их моряки Елизаветинской эпохи, источали невыносимый смрад, корабль, как тогда говорили, «обыскивали». Судно вставало на мелкой воде, запасы и груз выгружали на палубу, балласт (если таковой имелся) выбрасывали за борт, бочки и трюмные помещения начисто выскабливали, обрабатывали уксусом, после чего корабль пополнялся обновленным балластом.

Если не использовать чисто технический язык, подробности ходовой оснастки настолько трудно поддаются описанию, что тем, кто действительно заинтересован этим вопросом, лучше ознакомиться с моделями, выставленными в Андовере или в Кембридже, или детально изучить чертежи и рисунки из книги Гильена.

Во времена Колумба якорные стоянки на островах Атлантики и на Западноафриканском побережье, как правило, представляли собой открытые рейды, лишь частично защищенные от ветров и подверженные значительной зыби. Классическая постановка судна на якорную стоянку в таких условиях осуществлялась тремя якорями: двумя бортовыми на носу и одним кормовым, при этом всегда ожидалось, что в ходе длительного плавания один или несколько из них будут утрачены. Обычно в длительный поход брали семь якорей: четыре основных, два из которых постоянно находились на носу, стоп-анкер для удержания на сильной волне, кеджевый для мелководья и большой шкотовый якорь, называемый испанцами la esperanza или ancla de salvacion¹⁰⁴, который хранился в трюме и спускался за борт только в самых крайних случаях. Когда судно находилось в море, оба носовых якоря крепились на кат-балках и всегда были наготове.

ХОДОВАЯ ОСНАСТКА РЕЯ И ПРЯМОГО ПАРУСА НА КАРАВЕЛЛАХ 1492 Г.

Из Хулио Гильен, «La Carabela Santa Maria»

Все суда того периода управлялись подвесным рулем и большим деревянным румпелем, к переднему концу которого крепились разгрузочные снасти. Заднее окончание румпеля врезалось непосредственно в стойку руля, такое соединение требовало широкого открытого порта на корме, который нельзя было ничем закрыть, и, когда судно попадало в шторм, каждая волна заплескивала в кают-компанию немало воды. На каравеллах со сравнительно короткими кормовыми палубами рулевой, возможно, и мог бы наблюдать за погодой и парусами, но на «Санта-Марии III» кормовая палуба над головой (рулевой должен был обладать маленьким ростом, чтобы не сутулиться) полностью закрывала весь обзор. Вместе с тем это соображение было излишним, поскольку до изобретения в восемнадцатом веке рулевого колеса предполагалось, что рулевые ничего и не должны были видеть: они руководствовались показаниями компаса, личным ощущением хода судна и командами, подаваемыми вахтенным.

Чем больше узнаешь о кораблях времен Колумба, тем больше восхищаешься их мореходными качествами и тем, что сейчас называют функциональными особенностями; но условия жизни были настолько примитивными, что, похоже, судостроители все еще предполагали, что экипажи на ночь будут высаживаться на берег, как в Древней Греции. Единственным средством приготовления пищи была открытая топка, снабженная спинкой, защищающей ее от ветра, на полу коробки был насыпан песок, и на нем разводили дровяной костер. Создатель «Санта-Марии III» не смог обеспечить ночлег на верхней палубе никому, кроме Адмирала. Кормовая надстройка, толдилья (правильнее было бы назвать ее «собачьей будкой»), представляла собой относительно просторную каюту, но под баком не было места ни для чего, кроме канатов и запасного снаряжения. Отгороженное носовое пространство в трюме «Санта-Марии III» носило гордое название «каюта Хуана де ла Коса», однако кажется весьма сомнительным, что капитан мог спать в вонючем трюме среди крыс и тараканов. А ведь где-то еще должны были располагаться отдельные койки для лоцмана, писаря, переводчика и прочих «белых воротничков» экипажа: даже на «Нинье» нашлись места для португальских визитеров на Азорских островах. Представляется, что на настоящих судах толдилья была значительно больше, чем на реконструированных моделях, и в ней находилась не только капитанская каюта, но и общее жилое помещение для других офицеров (либо помещения для других кают устанавливались вдоль бортов). На кораблях той эпохи не предусматривалось отдельных спальных мест для матросов и солдат. Они просто ложились где угодно – на полубаке, в кают-компании или просто на палубе, если позволяла погода.

Как и на всех судах того времени, палубные балки «Санта-Марии» имели значительный изгиб, и единственное ровное место на палубе находилось у главного люка в середине судна. Разумеется, этот участок и был любимым местом для сна. Об этом косвенно свидетельствует случай из Четвертого путешествия. Во время стоянки «Капитана» на якоре у Рио-Белен несколько запертых пленных индейцев сумели взломать главный люк и, подождав, пока сонная команда посыплется вниз, прыгнули за борт. В конце концов проблему сна для моряков всех наций решили гамаки, впервые подсмотренные европейцами у индейцев в 1492 году. По крайней мере, в модели «Санта-Марии II» они висят в трюме, представляя отдых экипажа в более комфортных и чистых условиях, чем было на самом деле.

Низкое место в профиле этих судов между грот- и фок-мачтой называется шкафутом. Во время сражений это пространство закрывалось брезентом для защиты людей от стрел, а в праздничные дни со шкафута за борт вывешивались щиты, украшенные гербами кабальеро из состава экипажа, а на флагмане поднимали королевский флаг Кастилии и Леона. У флота Колумба было свое особое знамя с изображением зеленого креста с коронами на каждой стороне перекладины на белом поле и буквами F (Фернандо) и Y (Изабель). Во время больших церковных праздников, если судно находилось в порту, его мачты и реи украшались флагами, длина которых намного превышала длину самого судна. При нахождении судна в море (несмотря на популярные иллюстрации) флаги не поднимали, поскольку они быстро изнашивались под крепким ветром. На каждом судне было по одной шлюпке, занимавшей весь проход по правому или левому борту в районе шкафута. Эти прочные лодки обладали столь значительным весом, что после спуска на воду их предпочитали буксировать в кильватере до тех пор, пока позволяла погода.

На всех трех судах имелась собственная артиллерия: железные ломбарды калибром около 9 см, установленные на лафетах, метающие каменные ядра, и небольшие поворотные орудия, заряжающиеся с казенной части, так называемые фальконеты калибром около 4,5 см. Они устанавливались вдоль фальшбортов и служили для обороны при абордажах, стреляя в противника. Единственными видами стрелкового оружия, упоминаемыми Колумбом во время Первого путешествия, были арбалеты и эспингарды – примитивные мушкеты, сделанные из железных или бронзовых трубок, закрепленных на деревянных прикладах.

После того как в 1892 году в Испании были построены копии «Ниньи II», «Пинты II» и «Санта-Марии II» (первые две за счет Соединенных Штатов, а последняя – за счет испанского правительства), обе каравеллы были отбуксированы на другой берег Атлантики, а испанский флот, к своей великой чести, привел «Санта-Марию II» с Канарских островов на Кубу собственным парусным ходом. Она вышла из Санта-Крус-де-Тенерифе 22 февраля 1893 года. В этот зимний сезон пассаты выдались крайне неустойчивыми, и переход стал гораздо более трудным, чем в оригинальном Колумбовом походе. В течение нескольких дней, пока задувал сильный норд-вест, «Санта-Мария II», как писал капитан, «испытывала сильный крен и качку», причем даже принайтованные предметы ухитрялись вырываться на свободу, а мачты стонали так сильно, что никто не мог заснуть. В середине марта на широте около 21° казалось, что пассаты не длились более двух дней, а когда начинало задувать в корму, управлять парусником становилось крайне сложно, несмотря на современный штурвал. Находясь в открытом море, «Санта-Мария II» значительно рыскала при сильном шторме. Лишь только установка кливеров и стакселей, которые, в ущерб соблюдению морской историчности, были тайно принесены капитаном на борт, помогли удерживать судно на курсе на протяжении всего плавания. К великому всеобщему облегчению, корабль был замечен у берегов Вирджин-Горда 28 марта – через тридцать четыре дня после выхода с Канар. Переход занял всего лишь на день меньше, чем это получилось у Колумба, но и путь Адмирала был на несколько сотен миль длиннее. 30 марта «Санта-Мария II» вошла в гавань Сан-Хуан-де-Пуэрто-Рико. Ее лучший суточный переход составил 139 миль, худший – 11. Очевидно, что «Санта-Мария II» не была ни такой быстрой, ни так хорошо сбалансирована, как ее оригинал 1492 года. Конструктивные особенности, увеличивающие тангаж и крен, заключались в коротком киле и округлости «скул», что, впрочем, было характерно для всех парусников пятнадцатого века.

«Санта-Мария III», также предназначенная для перехода через Атлантику, не смогла осуществить задуманное вследствие известных перемен политического характера, но совершила пять коротких парусных плаваний, развив скорость 8 узлов, легко поддаваясь рулю. При этом, как отмечают очевидцы, она отвратительно (хотя и не опасно) вела себя, словно «бочка в прибое». Очевидно, что слишком большая длина грот-рея и отсутствие балласта усиливали склонность любого судна с округлым трюмом к повышенному крену.

Все эти перипетии наводят на некоторые размышления, которые ни в коем случае не могут судить о фактическом конструктивном исполнении реальных «Ниньи», «Пинты» и «Санта-Марии». Построенные корабелами, впитавшими многовековой опыт судостроения, советовавшимися с теми, кто побывал в африканских плаваниях, они, вероятно, были лучшими кораблями во всех существенных отношениях, чем так называемые модели и копии. Следует понимать, что последние создавались историками лишь только на основе скудных данных, сохранившихся в разрозненных записях прошлого. Единственным принципиальным и существенным недостатком «Санта-Марии II» и «Санта-Марии III» следует считать их склонность к качке, обусловленную укороченным килем по отношению к общей длине и округлости днища. В своем дневнике Колумб жаловался, что «Санта-Мария» набрала немало воды за счет подверженности килевой качке в первый же день после выхода с Канарских островов, но, вероятно, это было исправлено пополнением запасов, поскольку жалоб подобного рода больше не поступало. Из всего документально подчерпнутого о каравеллах следует, что «Нинья» и «Пинта» были милыми маленькими судами, весьма мореходными и легкими в управлении, к чему так сильно привязываются моряки. При наличии широкого выбора судов во Второе путешествие именно «Нинье» Адмирал отдал предпочтение в качестве своего флагманского судна.

Нет никакого сомнения, что в наше время любой профессиональный инженер смог бы спроектировать и оснастить морские суда для Колумба значительно лучше, но при этом основная ставка делалась бы на комфорт экипажа, экономию труда и безопасность, но не на скорость хода. Что касается «Ниньи», «Пинты» и «Санта-Марии», то, как сказал сам Адмирал в прологе к своему дневнику, они «muy aptos para semejante fecho»¹⁰⁵. Для своего времени это были прекрасные корабли, полностью компетентные для выполнения возложенных задач, и не будем больше слушать болтовню доморощенных историков, что Колумб отправился в путь на «бадьях», в «ящиках», «ракушечных створках» и прочем.

Глава 10
Офицеры и матросы (1492–1493)

Жители Сидона и Арвада были у тебя гребцами; свои знатоки были у тебя, Тир; они были у тебя кормчими. Старшие из Гевала и знатоки его были у тебя.
Иез., 27: 8, 9

Вербовка матросов для великого предприятия была столь же важна, как и подбор кораблей. Благодаря тому, что жалованье выплачивалось от лица короны, в архивах сохранились почти все полные платежные ведомости и список экипажа Первого путешествия. К сожалению, эта экспедиция вызвала острые споры между потомками Колумба и Пинсона, которые побили все рекорды канцелярщины, тянулась пятьдесят лет и до сих пор обсуждается историками (скорее из принципа, нежели ради истины).

Смысл этих pleitos¹⁰⁶ заключался в отстаивании семьей Колумба наследственных привилегий. Наследники Адмирала вызвали свидетелей, чтобы подтвердить распространенное мнение о том, что Первое путешествие было замыслом Колумба, осуществленным под его руководством и вопреки советам и желаниям большинства чиновников. Вместе с тем люди короны пытались доказать с помощью своих «секундантов», что Колумб был лишь номинальным главой великого предприятия, которое было начато и доведено до успешного завершения только благодаря энергии, мужеству и морскому мастерству Мартина Алонсо Пинсона. Выжившие в первом и последующих плаваниях, а также свидетели, присутствовавшие при снаряжении флота или при возвращении двух каравелл домой, находились в разных частях Испанской империи. Несомненно, они хорошо знали заранее, как нужно «правильно» отвечать на вопросы. Их показания нотариусы записывали без перекрестного допроса, поэтому каждое такое отдельное мини-расследование носило либо про-, либо антиколумбовский характер.

Здравый смысл подсказывает, что «доказательства», полученные при подобных обстоятельствах, годились только для подтверждения или дополнения известных фактов и по большей мере оказались бесполезными. Но ряд авторов, стремящихся опорочить Колумба, почему-то опираются на pleitos Пинсона, игнорируя проколумбовы документы и считая их предвзятыми и фальсифицированными. Однако даже в показаниях сторонников Пинсона можно найти целый ряд обстоятельств, которые согласуются с записями в собственном дневнике Колумба и прекрасно их дополняют.

В 1492 году Мартину Алонсо Пинсону, главе семьи судовладельцев и мореплавателей среднего достатка из Палоса, было от сорока шести до пятидесяти лет. Гарсия Фернандес из экипажа «Пинты» заявлял: «Мартин Алонсо был доблестным и мужественным человеком. Он прекрасно понимал, что если бы он не дал два корабля Адмиралу, то тот не только не побывал бы там [в Новом Свете], но даже не нашел бы себе людей, потому что никому [в Палосе] указанный Адмирал не был известен. Только благодаря упомянутому Мартину Алонсо и его кораблям Адмирал совершил указанное путешествие».

Что ж, очень разумное заявление. Колумб, сравнительно малоизвестный человек в Палосе и к тому же иностранец, вряд ли мог убедить мореплавателей, с известной подозрительностью относившихся ко всякому новому предприятию, отправиться с ним в плавание. Безопасность предстоящей экспедиции, а равно и ее невероятно удачный результат тоже находились под большим сомнением, поэтому без поддержки и веры какого-нибудь уважаемого и авторитетного человека первооткрыватель вряд ли мог рассчитывать на успех. Семейство Пинсона активно взялось за дело: Мартин Алонсо принял командование «Пинтой», самый младший брат Франсиско Мартин стал ее хозяином, средний Висенте Янес занял должность капитана «Ниньи», а их двоюродный брат Диего по прозвищу El viego¹⁰⁷ вошел в состав экипажа «Пинты». Пинсоны не владели ни «Пинтой», ни «Ниньей», но, должно быть, истинных владельцев этих экспроприированных каравелл несколько примирил тот факт, что командование их судами взяли на себя столь видные граждане Палоса.

На следствии, проведенном в Севилье в 1515 г., судебный исполнитель ставил два наводящих вопроса, которые в большей степени подошли бы современному окружному прокурору. 1. «Известно ли вам, что, в то время как Адмирал отправился открывать эти [новые] земли, Мартин Алонсо Пинсон из Палоса намеревался искать их под свою ответственность на двух своих кораблях? Известно ли вам, что при этом у упомянутого Пинсона были определенные знания и записи, сделанные им в Риме в библиотеке папы Иннокентия VIII, и в тот год, когда вернулся из Рима, Пинсон начал говорить о том, чтобы открыть их, и на то уговаривал Адмирала?» 2. «Известно ли вам, что упомянутый Мартин Алонсо Пинсон сообщил упомянутому Адмиралу дону Кристобалю Колону о той земле и обсудил с ним те записи, в которых говорилось, что еще Соломону было известно, что царица Савская проплыла по Средиземному морю до конца Испании и на 95° к западу нашла страну Сипансо (Япония), плодородную и обильную, чья протяженность превосходила Африку и Европу?»

Неизвестно, насколько достоверна следующая история, которая, очевидно, гуляла по Андалусии в 1515 году. Для дачи показаний было отобрано несколько свидетелей, один из которых утверждал, что сопровождал Мартина Алонсо в римском путешествии, слышал про записи из папской библиотеки, но не знает, насколько этот слух соответствует действительности. Другой свидетель, сын Пинсона по имени Ариас Перес, рассказал гораздо больше. Он заявил, что был вместе с отцом в том римском путешествии, где повстречался с одним из друзей Мартина Алонсо, который, по-видимому, был космографом, работавшим в библиотеке Ватикана. Однажды этот человек одолжил ему документ из папской библиотеки, описывающий трансатлантическое путешествие царицы Савской в Японию, и история этого мифического предприятия настолько впечатлила Мартина Алонсо, что он решил попробовать совершить такое путешествие самостоятельно. Когда он обдумывал тонкости этой экспедиции, в Ла-Рабиде появился Колумб, намеревающийся забрать своего сына из монастыря и уехать во Францию. Мартин Алонсо подбодрил единомышленника и убедил еще раз обратиться в королевскую ученую комиссию. Однако, вернувшись в Палое, обнаружил там Колумба, который уже в течение двух месяцев пытался нанять людей и добыть каравеллы. Затем Адмирал объединил свои усилия с Пинсоном, который, по сути, и поставил все предприятие на ноги.

Можно ли отмахнуться от рассказа Ариаса Переса как от дурацкой истории, порожденной семейной гордыней, ревностью или обидой? Я думаю, что нет. «Документ» о чудесном путешествии царицы Савской так никогда и не был найден, но вполне возможно, что такая легенда и могла упоминаться в какой-нибудь древнееврейской рукописи, хранящейся в библиотеке Ватикана. Правдоподобность этой истории придает свидетельство из собственного дневника Колумба, где он упоминает о повышенном интересе Пинсона к открытию Японии и других атлантических островов. В любом случае среди многочисленных ложных версий о «воодушевлявших источниках» Колумба ни у Фернандо, ни у Лас Касаса никогда не упоминается про путешествие царицы Савской в Японию.

Квинтэссенция истины в истории Пинсона, по-видимому, заключается в том, что Мартин Алонсо где-то услышал байку о каком-то мифическом трансатлантическом путешествии, что привело его к мысли о возможности добраться до легендарной Чипунгу Марко Поло и, следовательно, к поддержке идеи Колумба. Без сомнения, пример и влиятельность Пинсона оказались полезными при вербовке людей, но его дальнейшее поведение в путешествии оказалось таковым, что семья предпочитала этот вопрос не обсуждать.

Миф о великой роли Пинсона начал формироваться еще на борту «Пинты» по дороге домой, а после смерти Мартина Алонсо его друзья вместе с семейством раздули эту выдумку до такой степени, что он оказался единственным вдохновителем и лидером Первого путешествия, в то время как Колумбу отвелась роль декорации, располагавшей влиянием при дворе. Жан Шарко, имевший большой опыт в вещах подобного рода, отметил «общую для латинских стран» тенденцию к обесцениванию значения великих лидеров, завоевывающих всеобщие аплодисменты: «Подчиненные часто испытывают черную зависть; если они и не нападают открыто, то их еще более красноречивые инсинуации и недомолвки быстро подхватываются и истолковываются теми, кто надеется возвысить себя за счет унижения других». Ни в коем случае не ограничивайтесь латинскими странами!

Что бы ни думали о Мартине Алонсо, его младший брат Висенте Янес, капитан «Ниньи», которому в 1492 году было около тридцати лет, оказался первоклассным моряком и, в отличие от старшего родственника, подчинялся приказам. Открытие Висенте Амазонки во время независимого путешествия в 1499–1500 годах дает ему право находиться в передовых рядах испанских первооткрывателей. Сведения о Франсиско Мартине, еще одном младшем брате Мартина Алонсо, теряются в истории после Первого путешествия, а вот про двоюродного брата El viego Диего известно больше. «Старина» сопровождал Колумба в Парию в 1498 году, а в 1499-м совершил плавание по Амазонке с Висенте Янесом.

Ни одно из современных свидетельств не дает Пинсонам из Палоса какого-либо особого статуса в великом предприятии Колумба и уж тем более не доказывает, что это семейство оказало ему большую помощь, чем другая семья моряков из района Ньеблы по фамилии Нинос, социальный и экономический статус которой в соседнем городе Могере был ничуть не ниже положения Пинсонов в Палосе. По меньшей мере трое из Ниносов отправились в Первое плавание. Хуан, старший из четырех братьев, был хозяином «Ниньи» и плавал на ней на правах судовладельца. Пералонсо, второй брат, которому в 1492 году было около двадцати четырех лет, ходил на «Санта-Марии» лоцманом, в 1496 году доставил несколько товарных судов на Эспаньолу, был назначен первым мэром Кастилии и умер вскоре после завершения независимого плавания к Жемчужному побережью 1499–1500 годов. Франсиско, еще один брат Хуана, около девятнадцати лет, отправился в первое плавание в качестве громета¹⁰⁸, во втором стал лоцманом на «Нинье», а затем сопровождал Адмирала в четвертом плавании. Было и еще несколько членов семьи Нинос, ходивших вместе с Колумбом в последние три плавания, причем все показания, данные ими в pleitos, неизменно свидетельствовали в пользу Адмирала. В Ниносах узнается тот компетентный и лояльный тип моряка и офицера, труд которого необходим для успеха любого морского похода. Эти люди никогда не претендуют на большее, чем положено по заслугам, и никогда не шепчут за спиной против своего капитана. Хуан Нинос находился рядом с Адмиралом во время барселонского триумфа и по праву считался лучшим товарищем Колумба. Поскольку Ниносы никогда не пытались «откусить» у первооткрывателя кусок славы и не стали любимыми сыновьями всевозможных местных патриотических движений, они менее известны, чем Пинсоны, но лично я подозреваю, что эта семья сделала не меньше, чем кто-либо другой, для вербовки команды и достойного сопровождения Первой экспедиции от начала до конца. Нинос находился в родственной связи с семьей упомянутого выше судовладельца Кристобаля Кинтеро, двое из которой также отправились вместе с Колумбом. Кристобаль, владелец «Пинты», передал ее под командование Пинсона, но уже в третьем плавании сам стал капитаном флагманского корабля Адмирала. Второй, Хуан Кинтеро, боцман «Пинты», вообще стал единственным человеком, который помимо самого Колумба участвовал во всех четырех походах.

Как следует из pleitos, местных моряков сдерживал не столько страх, сколько скептицизм. «Все думали, что предприятие будет напрасным» – эта фраза постоянно фигурирует в свидетельских показаниях. По крайней мере двое свидетелей привели интересную причину, почему они думали именно так: многие португальцы «отправлялись на разведку» в Западный океан, но не обнаружили ровным счетом ничего. Португалец, сопровождавший Колумба во Втором путешествии (даже не в Первом), в свое время признался, что считал предприятие «напрасным делом и полагал, что они никогда не наткнутся на сушу», поскольку знал, что «король Португалии снаряжал подобные экспедиции один или два раза и они вернулись, так и не найдя земли».

Можно сказать, что Колумбу повезло еще с одной поддержкой. В Палосе жил старый мореплаватель Педро Васкес де ла Фронте – ра, который вместе с мадейранцем Диого де Тейве еще в 1452 году по приказу инфанта дона Энрике вышел в открытый океан. Отправившись на юго-запад от азорского Фаяла, Васкес столкнулся с Саргассовым морем (о котором, кстати, он заранее предупредил Колумба, дабы тот не испугался неизведанного), затем повернул на северо-восток, открыл два самых западных Азорских острова – Флориш и Корво – и в поисках мифического острова Бразиль продолжил идти этим курсом, достигнув широты мыса Клира, Ирландия. Хотя и Фронтера, и Тейве пребывали в уверенности, что Бразиль находятся где-то рядом, они не пошли на риск и повернули назад. Сорок лет спустя Педро Васкес объявил Колумбу и Пинсону, «что у него есть сведения о земле Индии», и, как сказал уже другой свидетель в 1535 году, «ободрил людей публично на городских площадях, пообещав, что в этом путешествии они найдут очень богатую землю…».

Теперь давайте посмотрим, кто последовал его совету. Тщательные исследования мисс Элис Бэйч Гоулд позволили назвать имена 87 из 90 человек, отправившихся в первое путешествие к Новому Свету, причем, применительно к большинству, с указанием жалованья, занимаемой должности и некоторых биографических подробностей. Несколько имен можно встретить в собственном дневнике Колумба, другие были получены из более поздних из pleitos, но все-таки главным образом из платежных расписок из испанских архивов и других подходящих мест, поскольку деньги выплачивались от имени короны.

Количество людей, задержавшихся в Навидаде, – 39, что предположительно соответствует численности экипажа потерпевшей крушение «Санта-Марии», хотя часть оставленного гарнизона состояла из экипажа «Ниньи», а люди с погибшего судна просто заняли их места. Из оставшихся 51 члена экспедиции более половины могут быть отнесены к «Пинте». Из 87 человек, чьи имена нам известны, только четверо, помимо Колумба, не были испанцами: Хуан Ариас из португальской Тавиры, Джакоме эль Рико из Генуи, Антон Калабрес (предположительно из итальянской Калабрии) и Хуан Вецано (вероятно, венецианец). Английскому и ирландскому патриотизму всегда льстила мысль о том, что флот сопровождал представитель каждой названной нации. Вынужден их огорчить: в составе экспедиции не было ни англичан, ни ирландцев, ни каких-либо других североевропейцев.

Королевский приказ, приостанавливающий все гражданские и уголовные иски против подписавших контракт с Колумбом, породил повторяемое до тошноты мнение, что экипажи Адмирала состояли сплошь из матерых уголовников, головорезов и тюремных сидельцев. Поясню, в чем заключается зерно истины. Незадолго до того, как Колумб прибыл в Палое, некто Бартоломео де Торрес из этого же города был признан виновным в том, что во время ссоры убил своего оппонента, за что и был приговорен к смертной казни. В ожидании казни он был спасен из тюрьмы тремя своими друзьями – Алонсо Клавихо, Хуаном де Могуэром и Педро Изкьердо. В соответствии с любопытными законами Кастилии эти трое также были приговорены к смерти. Все четверо, будучи еще на свободе, воспользовались королевским предложением поступить на службу под началом Колумба и по возвращении получили помилование, поскольку «ради королевской службы рисковали жизнью и подверглись большой опасности вместе с доном Кристобалем Колоном, нашим Адмиралом Моря-Океана, открывшим острова Индии». Таким образом, даже эта четверка не относилась к числу заключенных в обычном смысле этого слова, и уж по крайней мере трое из них не были злостными преступниками. Бартоломео де Торрес отправился во Второе путешествие в должности солдата-арбалетчика, а Хуану де Могуэру, как способному моряку, нашлось место на флагманском корабле. Несколько позже Хуан стал лоцманом под командованием Агуадо¹⁰⁹.

За исключением нескольких иностранцев, одного испанца из Юго-Восточной Мурсии и десяти северян (вероятно, изначально входивших в состав экипажа «Санта-Марии»), все остальные люди Колумба были родом либо из какого-нибудь города или деревни Ньебла (Палоса, Могера, Уэльвы и Лепе), либо из других городов Андалусии – Кадиса, Севильи, Кордовы, Хереса и Пуэрто-Санта-Мария. Помимо «семейных подрядов» Ниноса, Кинтеро и Пинсона, в экспедицию входили по меньшей мере еще три группы родственников: Джил Перес с племянником Альваро и братья Медель на «Пинте» и Педро Арраес с сыном Хуаном на «Нинье». Таким образом, экипажи Колумба были далеки от того, чтобы комплектоваться бандитами и разбойниками, скорее наоборот – его экспедиция состояла из «кораблей родного города», как это принято называть в современной Новой Англии, на борту которых трудились местные парни, соседи и друзья из близлежащих морских портов. Несомненно, они представляли собой некую «избранную» категорию активных молодых моряков, чей спортивный азарт был пробужден новизной предприятия и надеждой на выигрыш. Если не считать их вполне естественных опасений по поводу продолжительности плавания, это были вполне дисциплинированные люди, подчиняющиеся приказам Адмирала, а необдуманные поступки оставшихся в Навидаде, вызвавшие враждебность туземцев и в конце концов ставшие причиной их гибели, ничем не отличались от поступков таких же других моряков в данных исторических обстоятельствах. В целом мне кажется, что товарищи Колумба по кораблю были, как бы сказали сейчас, «хорошими парнями», физически выносливыми, компетентными в морском деле и преданными своему командиру. Никто, кроме настоящих моряков, не смог бы благополучно довести «Нинью» и «Пинту», и многие из них продолжали ходить с Колумбом в более поздних его путешествиях.

Общая ежемесячная заработная плата всей экспедиции составляла 250 180 мараведи, причем эту сумму (естественно, не считая авансового платежа) позволялось накапливать, чтобы получить по возвращении сразу все деньги. Жалованье офицеров и лоцмана составляло 2000 мараведи в месяц, marineros¹¹⁰ – 1000, grumetes¹¹¹ – 666 (или 22 мараведи в день). Это была стандартная плата за дальние плавания, как указывалось в королевском приказе от 30 апреля. Впрочем, со временем ничего не менялось, и ровно столько же Колумб выплачивал своим людям и в четвертом плавании в 1502–1504 годах.

Трудно сказать, чему были эквивалентны эти суммы в современных терминах. 1000 мараведи, если платить золотом (как, по-видимому, платили этим людям), была эквивалентна 6,95 доллара до 1934 года (до введения в США Закона о золотом резерве), а в серебряном исчислении сумма становилась в два раза меньше. Как бы там ни было, мараведи стоил менее цента, но его покупательная способность была намного выше. На питание каждого моряка, находившегося на королевской службе, короной выделялось 12 мараведи в день (для сравнения: бушель пшеницы в 1493 году стоил 73 мараведи, а жалованье Санчо Пансы на службе у Дон Кихота составляло 26 мараведи в день, то есть ненамного больше, чем у Колумбовых грометов).

Моряков не обеспечивали одеждой за счет государства, поэтому этот вопрос решался ими самостоятельно и никаких вычетов из жалованья при окончательном расчете на этот счет не проводилось. В то время обычно носили все, что попало, и к единственным отличительным атрибутам моряка имели отношение плащ с капюшоном, или парка, и так называемая gorro – красная шерстяная шапочка-чулок, похожая на те, что носят сегодня португальские рыбаки. Матросы ходили босиком и отращивали бороды, поскольку на корабле не было средств для бритья.

Перейдем теперь «от бака к корме». К числу офицеров на судах Колумба (впрочем, как и на всех испанских кораблях эпохи географических открытий) относились капитан, хозяин судна и лоцман. Капитан был командиром, ответственным за все, что происходит на борту, а Колумб являлся не только капитаном «Санта-Марии», но и главным командующим всеми тремя кораблями. Гарсия Паласио, опубликовавший в 1587 году первое испанское руководство по мореходству, говорит, что капитан должен быть «добрым христианином, весьма богобоязненным, обладающим всеми мужскими добродетелями; капитан должен иметь жизнерадостный характер, чтобы его люди были счастливы и довольны, ревностно смотреть, чтобы каждый исполнял свой долг, и, самое главное, не терять бдительности». Он не обязательно должен был быть профессионалом в морском деле, поскольку непосредственное командование экипажем, правильное размещение груза, управление ходом судна под парусами, отдача швартовых и постановка на якорь лежали на хозяине судна (или мастере). Именно мастер, как наставлял Паласио, «превыше всего должен быть хорошим моряком».

Владелец судна, зафрахтованного короной или другим лицом, обычно выступал в роли мастера. Таковым и был Хуан Нинос, владелец «Ниньи», а на «Санта-Марии» мастер и владелец Хуан де ла Коса был на вторых ролях, оставаясь заместителем Колумба. Мартин Алонсо Пинсон посчитал возможным назначить младшего брата Франсиско мастером «Пинты», хотя ее истинный владелец Кристобаль Кинтеро считался весьма опытным моряком.

1.«Сборник документов и исследований» (ит.). (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иного.)

2.25 декабря 1492 г. каракка «Санта-Мария» села на рифы. 12 февраля 1493 г. поднялась буря, и в ночь на 14 февраля каравеллы «Нинья» и «Пинта» в районе острова Санта-Мария (Азорские острова) потеряли друг друга из виду. Шторм был настолько сильным, что испанцы готовились к неминуемой гибели.

3.Откровение Иоанна Богослова, 20: 7.

4.Антон Кобергер (ок. 1440–1513) – нюрнбергский печатник, издатель и книготорговец.

5.Сэр Чарльз Оман (1860–1946), «О написании истории» (1939). (Примеч. авт.)

6.Сэр Чарльз Оман (1860–1946), «О написании истории» (1939). (Примеч. авт.)

7.Иисус и Божья Матерь, помогите мне в пути (лат.).

8.Псалтирь, 18: 5.

9.Бартоломео де Лас Касас (1484–1566) – испанский священник-доминиканец, первый постоянный епископ Чьяпаса и историк Нового Света.

10.Некий Христофор Колон, лигуриец (лат.).

11.Андрес Бернальдес (ок. 1450–1513) – испанский священник, автор истории королевской семьи Фердинанда и Изабеллы, лично знавший Колумба автор незаконченной «Истории католических королей».

12.Сальвадор де Мадарьяга (1886–1978) – испанский писатель, дипломат, журналист, историк, психолог.

13.Брабант – историческая нидерландская область на территории современной Бельгии.

14.Аделантадо – в колониальной Испании титул конкистадора, который направлялся королем на исследование и завоевание земель, лежащих за пределами владений государства.

15.Табернарий – мелкий лавочник (лат.).

16.Приблизительно 460–470 граммов золота.

17.Рамон Менендес Пидаль (1869–1968) – испанский филолог, историк и фольклорист, директор Королевской академии испанского языка.

18.Жил Висенте (ок. 1465 – ок. 1536) – драматург и поэт, первый признанный автор эпохи Возрождения в португальской литературе.

19.Луис де Камоэнс (ок. 1524–1580) – португальский поэт, крупнейший представитель португальской литературы эпохи Возрождения XVI в., один из основоположников современного португальского языка.

20.Генуя-прекрасная (ит.).

21.Юго-западный ветер (ит.).

22.Андреа Дориа (1466–1560) – генуэзский адмирал и государственный деятель.

23.Став молодыми людьми (лат.).

24.Смесь, всякая всячина (лат.).

25.Ф. Колон. «Жизнь адмирала дона Христофора Колумба».

26.Галеас – тип парусно-гребных военных кораблей. Как самостоятельный тип судна находился в составе европейских флотов в XVI–XVII вв.

27.Лентиск – мастиковое дерево (фисташка мастичная). Мастика – греческая смола особого вида фисташки. Не производится нигде в мире, кроме южной части Хиоса.

28.Гийом де Казен (Гийом Казеновский, ок. 1450 – неизв.) – военно-морской авантюрист, вице-адмирал Нормандии на службе Людовика XI.

29.Птолемей провел нулевой меридиан через Канарские острова.

30.Генуэзский браччо был эквивалентен 22,9 дюйма. (Примеч. авт.)

31.Вильялмур Стефанссон (1879–1962) – канадский полярный исследователь, этнограф и писатель.

32.«Имаго Мунди» – название нескольких книг XV столетия (наиболее известная – «Космография» французского богослова Пьера д’Альи (1410).

33.Прямая отсылка к тексту псалма 106.

34.Подразумевается царь Соломон.

35.Бакалу – португальское слово, подразумевающее семейство блюд на основе соленой сушеной трески.

36.Шумные моряки (порт.).

37.«Темное море», южный предел мореплавания по Атлантике (лат.).

38.Генрих Мореплаватель (1394–1460) – инфант Португалии, сын короля Жуана I, организатор множества португальских морских экспедиций вдоль западноафриканского побережья.

39.Маршрутные справочники (порт.).

40.В настоящее время мыс Бохадор на территории Западной Сахары, управляемой Марокко.

41.Жил Занес (неизв. – XV в.) – португальский мореплаватель XV в. До Эанеса было совершено пятнадцать неудачных попыток обогнуть мыс Нун.

42.Латинский парус – треугольный парус, установленный на длинном рее под углом на мачте и идущий в направлении вперед и назад, позволяющий лавировать против ветра.

43.Братья Никколо (1230–1294) и Маттео Поло (1230–1309).

44.Подразумевается Хубилай-хан, император-основатель империи Юань.

45.Произошло 1 ноября 1755 г., одно из самых разрушительных и смертоносных землетрясений в истории.

46.Арроб – традиционная иберийская мера веса и объема.

47.Фуншал – столица и морской порт о. Мадейра.

48.Сражение 1415 г. между армией Португалии под командованием Генриха (Энрике) Мореплавателя и войсками династии Ваттасидов под командованием правителя Бен Салаха (берберская династия Марокко).

49.Диогу де Азамбужа (1432–1518) – португальский дворянин, политик и мореплаватель.

50.Пьер д’Альи (1350–1420) – французский епископ Ле-Пюи; видный философ, теолог, представитель поздней схоластики.

51.Анжело Тревизан – венецианский дипломат, канцлер и секретарь Доменико Пизано, посланника Венецианской Республики в Испании.

52.Гонсало Фернандес де Овьедо (1478–1557) – испанский историк, писатель, натуралист и этнограф.

53.Иисус и Мария да пребудут с нами в пути (лат.).

54.К а с и к – испаноязычный термин, обозначающий лидера, вождя, военачальника коренной группы населения.

55.Джорджо Вазари (1511–1574) – итальянский живописец, архитектор и писатель, основоположник современного искусствознания.

56.Подразумевается кафедральный собор Святой Марии Престольной (Севильский кафедральный собор).

57.Это пророчество исполнилось моим отцом… Адмиралом в 1492 г. (лат.).

58.Кастаньеда Фернандо Лопес (ум. 1559) – португальский историк, автор работы «История открытия и завоевания Индии португальцами».

59.«Десятилетие Нового Света» (лат.).

60.Педра риас Давила (ок. 1468–1531) – испанский конкистадор, управляющий первыми европейскими колониями в Америке.

61.Мартин Теодоро Фернандес де Наваррете (1765–1844) – испанский историк, моряк, научный писатель.

62.Жуан де Барросо (1496–1570) – португальский историк и писатель, названный позже «португальским Ливием».

63.Предзнаменование имеет место (лат.).

64.Южной оконечности о. Ньюфаундленд.

65.Флорид а-К и с – архипелаг на юго-востоке США, насчитывающий около 1700 коралловых островов и рифов на площади 356 км².

66.В Порто-Санту это растение называют «фасолью Колома», поскольку полагают, что именно его семена дали Колумбу подсказку. (Примеч. авт.)

67.«Англосаксон» – грузовое судно, перевозившее уголь из Уэльса в Аргентину, потопленное немецким вспомогательным крейсером Widder 21 августа 1940 г.

68.Отсылка к поэме Сэмюэля Колриджа «Сказание о старом мореходе» (1797), самая ранняя литературная обработка легенды о «Летучем голландце».

69.Альфраган – сокращение имени Амада ибн Мухамед ибн Катираль Фаргани. Астроном IX в. родом из Ферганы, даты рождения и смерти неизвестны.

70.Марин Тирский (середина – вторая половина I в. н. э. – середина II в. н. э.) – древнегреческий географ, картограф и математик, основатель математической картографии.

71.Ферро – самый маленький из семи основных островов Канарского архипелага в Атлантическом океане, крайняя западная точка.

72.«Совет математиков» или «Морской консультативный комитет» (порт.).

73.Авраам бен Шмуэль Закуто (1450–1515) – известный астроном, конструктор первой металлической астролябии.

74.Эфемериды – таблица небесных координат Солнца, Луны, планет и других астрономических объектов, вычисленных через равные промежутки времени.

75.То, что шесть седьмых земного шара составляют суша, было излюбленным средневековым географическим представлением, которое разделял Колумб и ссылался в качестве авторитета на апокрифическую Книгу 2 Ездры, VI, 42: «Шесть частей высохли». (Примеч. авт.)

76.Антонио де Ноли (род. 1415 или 1419) – генуэзский дворянин и мореплаватель XV в., первый губернатор островов Зеленого Мыса.

77.Договор между Христофором Колумбом и католическими высочествами от 17 апреля 1492 г., по которому Колумб получил звание Адмирала Мирового океана, Вице-Короля, Генерал-губернатора, титул Дона и право на десятую часть доходов.

78.Диогу Кан (ок. 1440–1486) – португальский мореплаватель, в 1482 г. открыл устье реки Конго.

79.Несмотря на разрешение короля Португалии Жуана II, нет никаких официальных свидетельств, что это путешествие когда-либо имело место.

80.Бартоломеу Диаш (1450 – пропал без вести 29 мая 1500) – португальский мореплаватель, первый из европейцев обогнул Африку с юга и вышел в Индийский океан.

81.Мыс находится на 34°21′ ю. ш., следовательно, Диаш никак не мог находиться ниже 37°, что является еще одним примером ненадежности небесных наблюдений, сделанных в эпоху Колумба. (Примеч. авт.)

82.Региомонтан (Иоганн Мюллер) (1436–1476) – выдающийся немецкий астроном и математик, также занимался астрологией.

83.Ф а я л – один из островов Азорского архипелага.

84.Инкунабула 1493 г. издания, содержащая иллюстрированную хронику библейской истории от Сотворения мира.

85.Хуан Перес (ум. до 1513) – настоятель монастыря в Ла-Рабиде, благословивший Колумба и его флот в 1492 г.

86.Диего де Деза-и-Тавера (1444–1523) – теолог и инквизитор Испании. Он был одной из наиболее заметных фигур в испанской инквизиции, сменил Томаса де Торквемаду на посту Великого инквизитора.

87.Аптека (исп.).

88.Зубоскалы (исп.).

89.За исключением трех случаев, касающихся Бартоломеу Диаша и Хосе Визиньо, помогающих датировать перемещения первооткрывателя (или его брата). (Примеч. авт.)

90.Арийм, или пуп земли, согласно древним, должен находиться посередине птолемеевской долготы обитаемого мира в 180°. (Примеч. авт.)

91.Ф а р с и с – географический объект, неоднократно упоминаемый в Ветхом Завете; в наиболее распространенном значении – место, откуда экспортировалось серебро.

92.Офир – страна, упоминаемая в Библии (обычно в сочетании с Фарсисом).

93.Шекспир. «Обесчещенная Лукреция». (Примеч. авт.)

94.Сомнения святого Августина.

95.Мартин Алонсо Пенсне (Пинсон) (1441–1493) – испанский судовладелец, мореплаватель и открыватель новых земель, участник Первой экспедиции Колумба, капитан каравеллы «Пинта», старший брат капитана каравеллы «Нинья» Висенте Янеса Пинсона.

96.Карта мира (фр.).

97.«Декларация навигационной карты господина Адмирала» (лат.).

98.Хранитель личного кошелька (исп.).

99.Вооруженная организация по охране общественного порядка, существовавшая в городах средневековой Испании.

100.Хуан де Колома (14427—1517) – королевский секретарь, политический деятель арагонской короны.

101.К середине XVI в. термин «каракал» (крупный грузовой парусник конца XIV – начала XV в.) постепенно выходит из употребления, и любой корабль с тремя или четырьмя мачтами, по размерам больше каравеллы, начинают называть «судно» (от лат. nao).

102.Б о н е т – дополнительная подвижная полоса парусины для увеличения площади основного паруса.

103.Что мне дело до досадливого паука, когда есть таракан со своими лапками! (исп.)

104.Якорь надежды или якорь спасения (исп.).

105.Очень подходят для такого дела (исп.).

106.Судебные разбирательства и связанные с ним бумаги (исп.).

107.Старина (исп.).

108.Громет – в Европе – молодой моряк-стажер, проходящий практическое обучение.

109.Хуан Агуадо – королевский контролер с чрезвычайными полномочиями на Эспаньоле (1495).

110.Опытные моряки (исп.).

111.Простые моряки и грометы (исп.).

The free sample has ended.