Read the book: «Наследие предтеч Том 2 Ресурс»

Глава 1

Меня зовут Алексей Громов. Полковник в отставке. Несмотря на не самый почтенный возраст, за плечами — годы в горячих точках и долгая служба во внешней разведке, там, где о многом не спрашивают вслух и почти ничего не остаётся в личном деле. Три командировки в регионы, названия которых в открытой прессе появлялись разве что в сводках происшествий. Работа, где цена ошибки измерялась чужими жизнями, включая собственную, а выговор был в этом списке далеко не на первом месте. Ранение поставило точку раньше, чем я рассчитывал: пуля на рикошете и то, что она оставила в позвоночнике, — достаточный повод для медицинской комиссии, чтобы вежливо, но необратимо указать мне на дверь. Полтора года реабилитации, три операции, врач, повторявший на каждом осмотре одну и ту же фразу про «неполное восстановление подвижности», — я выучил её интонацию раньше, чем перестал в неё верить.

Мирная жизнь не задалась сразу. Не потому что не пытался, — просто оказалось, что человека, привыкшего мыслить категориями операций и прикрытий, гражданские будни выталкивают, как инородное тело. Спелеология подвернулась случайно — ещё до ранения знакомый геолог позвал в пещеру для разрядки после очередной командировки. Зацепило крепче, чем должно было: тело помнило нагрузки, а под землёй, в темноте и тишине, наконец находилось то ощущение управляемого риска, без которого прежняя жизнь была немыслима, а нынешняя — пуста.

Месяц назад, сверяя свежие замеры микроклимата по системе входов на Северном Урале, я наткнулся на нестыковку. На глубине двухсот метров температура стабильно держалась на градус выше расчётной нормы — пять лет подряд, без сезонных колебаний, которых требовала бы любая естественная причина. Управляемая стабильность там, где положено быть только случайному шуму. А на архивном скане геологической съёмки девяносто третьего года, у самой отметки аномалии, нашлась полустёртая пометка старого топографа шариковой ручкой: «не наносить на публичную карту» — и рядом обрывок ещё одной строки, «…аномальный объект…», дальше нечитаемое пятно. Профессиональная привычка не доверять случайным совпадениям сделала за меня выбор раньше, чем я успел его обдумать.

Я пошёл один. Решение, которое задним числом можно назвать неосторожным, — тогда оно казалось единственно верным. Обрыв страховки при спуске в шахту, которой не существовало ни на одной официальной карте, стал последним, что я помню отчётливо: темнота, ускоряющееся падение, а потом — свет снизу, там, где света быть не могло.

— Добро пожаловать, Носитель, — сказал голос из темноты.

Так началась вторая часть моей жизни, куда более странная, чем первая. База — я узнал это слово раньше, чем узнал многое другое, — приняла меня как носителя генома Предтеч, древней цивилизации, оставившей под уральским камнем законсервированный комплекс, ожидавший своего часа сорок семь тысяч лет. Архон рассказал про Кворум в первые же дни — расу, для которой наследие Предтеч было не наследием, а законным трофеем войны, добытым силой, а не полученным по завещанию. Узнали ли они уже о пробуждении базы или нет, Архон не брался сказать наверняка: протокол «Молчание» снимался по частям, и это был как раз тот вопрос, ответ на который пока оставался закрыт.

С тех пор прошли недели. Марина Соколова, геолог, нашедшая ход на базу собственным упрямством, и Дмитрий Рогов, мой старый друг и такой же бывший офицер, каким был я сам, — теперь часть того, что заменяет мне семью. Интеграция дала нам общий канал — беззвучную связь, которую я не могу описать точнее, чем ощущение чужого присутствия на краю сознания, готового отозваться без единого произнесённого слова.

Именно в этот канал вторгся Архон, обрывая цепочку моих мыслей о карте местности так же резко, как когда-то оборвалась страховка.

— Носитель, — сказал он тем ровным, лишённым интонаций голосом, который я успел выучить наизусть. — Вижу движение группы из четырёх человек в трёх километрах от базы. Направление — прямое, курс не меняется последние семь минут.

Я поднялся с валуна, на котором сидел, разглядывая распечатку старых координат, и почувствовал, как тело — привычка пятнадцатилетней давности — само собой подобралось, готовясь к работе.

— Ещё информация?

— Темп движения — походный, не боевой. Экипировка — гражданская с элементами тактической. Не патруль. Целенаправленный выход.

Достаточно, чтобы не тратить время на предположения. Я потянулся мыслью в канал, коротко, без предисловий: Марина. Дим. Есть контакт.

Слышу, — отозвалась Марина почти мгновенно, и в этой короткости я узнал её привычку не тратить слов на панику, даже когда для паники есть повод.

Иду, — коротко подтвердил Рогов, и я уже знал, что застану его у выхода через минуту, не больше: он всегда одевался быстрее, чем требовала ситуация, будто заранее готовился к тому, что ситуация потребует.

Курс, которым шла группа, вёл прямо на наш район — для случайных туристов слишком точно. Времени на подготовку было немного, но достаточно.

Рогов появился на выходе из портального зала, застёгивая куртку на ходу, и посмотрел на меня тем взглядом, каким смотрел всегда перед выходом на операцию, — спокойным, без единого лишнего вопроса, потому что вопросы отнимали время, которого не было.

— Сколько их?

— Четверо. Идут вслепую — не знают, что мы уже знаем.

— Хороший расклад, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на удовлетворение профессионала, которому наконец дали работать по специальности, а не разбирать чужие отчёты. — Марина остаётся на канале?

— Остаётся, — подтвердила Марина в канале раньше, чем я успел ответить за неё. — Буду вашими глазами снизу.

По пути к выходу мы завернули в оружейный отсек — тот самый сектор базы, куда Архон открыл нам доступ ещё в первую неделю, объяснив, что снаряжение Предтеч выдаётся Носителю и интегрированным членам команды без ограничений. Рогов снял с полки два усмирителя — приземистые, неожиданно лёгкие для оружия такого назначения, с рукоятью, отлитой явно не под человеческую ладонь, но легшей в мою на удивление удобно. Следом — два браслета-щита.

— Родные, — сказал он, проверяя заряд по индикатору на корпусе. — Не земные подделки.

Я кивнул, забирая свой комплект. Браслет защёлкнулся на запястье сам, стоило поднести его ближе, и в оверлее тут же встала тонкая полоса заряда щита — рядом со счётчиком обоймы усмирителя и прицельной меткой, которые система выводила туда же, стоило поднять оружие. Мы уже пользовались этим оружием однажды, в первые дни на базе, когда Архон показывал арсенал, и с тех пор я не видел смысла брать что-то другое: направленный нейронный импульс, два режима на выбор — нелетальный, отключающий на несколько часов, и смертельный, — оружие расы, которая, судя по всему, умела воевать, не превращая войну в бойню. Сорок зарядов в обойме, дальность в полсотни метров — достаточно, чтобы работать с дистанции, на которой нас попросту не успеют разглядеть.

Мы поднялись на поверхность через полчаса, оставив себе запас времени на то, чтобы выбрать позицию раньше противника. Урал встретил обычной для этого времени года сыростью, запахом хвои и прелой листвы, тем особым безразличием тайги, которая одинаково равнодушно примет и охотника, и добычу. Мы залегли на скальном выступе, откуда просматривалась единственная тропа, ведущая к распадку — та самая, по которой должна была пройти группа, судя по расчётам Архона, транслируемым мне прямо в канал связи короткими, без единого лишнего слова, сводками.

— Триста метров, — сказал Рогов одними губами, не отрывая взгляда от бинокля. — Идут развёрнутым строем, не колонной. Профессионалы, но не элита.

— Хорошо. Значит, сыграем на том, что они не элита.

План родился быстро, потому что все хорошие планы в таких обстоятельствах рождаются быстро или не рождаются вовсе. Мы не собирались их уничтожать — Архон дал понять, что живой пленник стоит на порядок дороже мёртвого тела в любых расчётах, где важна информация, а мне сейчас были нужны прежде всего имена. Рогов ушёл в обход, ниже по склону, туда, где тропа сужалась настолько, что группе пришлось бы растянуться в цепочку. Я остался на прежней позиции — приманкой, достаточно заметной, чтобы привлечь внимание, и достаточно осторожной, чтобы не спровоцировать стрельбу раньше времени.

Я позволил себе быть замеченным ровно на секунду дольше, чем следовало случайному человеку в лесу, — движение плеча, отблеск металла карабина на солнце. Реакция группы была мгновенной: перестроение, короткие жесты вместо слов, двое уходят в стороны фланговым манёвром, двое держат центр. Действовали грамотно. Действовали так, как действовал бы я сам десять лет назад.

Именно эта грамотность их и подвела. Растянувшись флангами, они открыли тот самый узкий участок тропы, куда уже вышел Рогов. Первый разряд ушёл в цель беззвучно — здесь оружие такого рода очередей попросту не признавало, только прицельные, экономные удары, — и передний боец группы осел, не успев понять, откуда пришёл удар в плечо. Нелетальный режим — выбор, сделанный заранее: последнее слово в этом выборе всегда оставалось за нами, и я предпочитал оставлять его именно таким. Второй заметил, как оседает товарищ, и рванулся было в сторону, разворачиваясь на движение, но получил такой же разряд в бедро прежде, чем закончил разворот, оседая в мокрый мох так же тихо, как первый.

Оставшиеся двое бросились в укрытие. Один вслепую развернулся и выстрелил на звук моих шагов, не успев толком прицелиться. Толчок в грудь пришёл глухим ударом через одежду, не пулей, — щит принял его молча, без вспышки, и только полоса его заряда в оверлее коротко просела на треть, прежде чем снова замерла. Укрытие на этом участке склона было понятием условным — редкий березняк, пара валунов, торчащих из земли, будто их специально расставили для засады, только для чужой, не для их собственной. Я уже спускался сверху, отрезая им путь назад, стреляя с той экономностью, какой требовала задача: обездвижить, оставить в живых, дать возможность заговорить позже. К тому моменту, как всё закончилось, прошло меньше трёх минут, и на тропе лежали четверо — оглушённые, обездвиженные, лишённые всякой возможности ни сопротивляться, ни бежать, но дышащие ровно, с тем спокойствием, какое даёт только точно выставленный режим импульса.

— Чисто, — сказал Рогов, поднимаясь из укрытия и проверяя пульс у ближайшего. — Все дышат.

— Тащим вниз.

Портал на базу занял времени меньше, чем потребовалось бы на то, чтобы дотащить их до ближайшей дороги. Марина встретила нас у входа с тем выражением лица, которое появлялось у неё всякий раз, когда приходилось иметь дело с последствиями чужого насилия, — без паники, но и без притворного равнодушия.

— Медблок готов, — сказала она. — Архон уже настроил протокол допроса.

Марина держалась в стороне от процедуры, но не ушла — стояла у стены медблока, скрестив руки, и смотрела на экраны с показателями жизнедеятельности так внимательно, будто её присутствие само по себе было гарантией, что процедура не выйдет за пределы необходимого. Я не спрашивал её, зачем она осталась. Ответ был очевиден и без слов: кто-то в этой комнате должен был следить не только за тем, что мы узнаём, но и за тем, чем мы за это платим.

Допрос занял немногим больше часа. Архон умел работать с сознанием пленных так, что физическое воздействие оказывалось почти не нужным, — достаточно было верно подобранной комбинации препаратов из медблока и того особого давления, которое я, признаться, до сих пор не научился до конца объяснять словами. Один за другим четверо назвали то немногое, что знали сами: имена кураторов, названия структур прикрытия, за которыми угадывалась куда более серьёзная сеть, чем простое армейское подразделение. Ни один из них не знал ничего о Кворуме напрямую — они были инструментом, не более, звеньями цепи, тянущейся куда-то дальше и выше, чем позволял видеть их уровень допуска.

Но имена — уже кое-что. Имена значили, что при должном терпении можно будет проследить цепочку до тех, кто действительно понимал, ради чего его посылают в уральский лес искать несуществующую точку на карте. Рогов записывал каждое название и каждую фамилию в собственный блокнот, не доверяя одной только памяти базы, — старая привычка, оставшаяся с тех времён, когда единственной надёжной системой хранения данных была бумага, которую можно сжечь за секунду, если придётся уходить быстро.

— Знакомые структуры? — спросил я, когда он захлопнул блокнот.

— Пара фамилий знакомы. Остальное — новое. — Он потёр переносицу, тем жестом, каким всегда сопровождал не самые приятные выводы. — Если это те, о ком я думаю, нас искали не первую неделю. Твоё падение в шахту кто-то заметил гораздо раньше, чем ты сам успел прийти в себя.

Мысль неприятная, но не лишённая смысла. Слишком быстро и слишком слаженно действовала первая группа для случайного столкновения — кто-то отслеживал этот район заранее, задолго до того, как я сам узнал о его существовании.

— Достаточно, — сказал я, когда последний из четверых закончил говорить, и голос его снова стал вялым, теряющим фокус под действием препарата. — Архон, сотри им память. С момента, когда они узнали о цели операции, — до этой секунды.

— Выполняю, — ответил Архон, и в этой короткой фразе не было ни капли сомнения, будто просьба стереть кому-то часть жизни была для него самой обычной технической операцией, каковой она, вероятно, для него и являлась.

Процедура заняла минуты. Когда всё закончилось, четверо крепких мужчин спали тем ровным, глубоким сном, какой не снится по-настоящему испуганным людям, — потому что страх, испытанный ими, тоже канул вместе со всем остальным, что случилось за последние сутки.

Мы с Роговым вынесли их через портал в посёлок, на дорогу у самого въезда, туда, где старый указатель километража давно уже покосился настолько, что читать на нём цифры не было никакой возможности. Машину — их же собственный внедорожник, оставленный в паре километров от начальной точки маршрута, — Рогов подогнал сам, аккуратно, не привлекая внимания редких в этот час прохожих.

— Классика, — сказал он, оглядывая пологий поворот перед въездом в посёлок с тем деловитым прищуром, с каким смотрел на любую задачу, где точность значила больше, чем грубая сила. — Версия простая: не справились с управлением на скользком повороте, обычное дело в это время года. Разница важная, если кто-то начнёт разбираться слишком дотошно — усталость за рулём проверяют иначе, чем банальный занос.

Мы уложили четверых по местам — двоих в салон, двоих в кресла впереди, — и Рогов, коротко посовещавшись со мной взглядом, вывел машину на скорости, достаточной, чтобы после короткого управляемого скольжения она уткнулась носом в сугроб на обочине, не причинив никому серьёзных травм, кроме тех, что легко объяснялись самой аварией. Со стороны это будет выглядеть именно так, как должно: компания приятелей, неудачно рассчитавших выезд на охоту, ушедшая с дороги на скользком участке. Ни одна деталь не укажет на то, что случилось на самом деле в трёх километрах отсюда, в лесу, где через месяц никто уже не вспомнит о короткой перестрелке.

Мы возвращались на базу молча, тем особым молчанием, которое не требовало слов, потому что оба думали об одном и том же: это была только резервная группа, вторая по счёту, и последней она точно не станет. Кто-то отправит следующую — быстрее, чем нам хотелось бы, и, вероятно, подготовленную лучше. Рано или поздно среди тех, кого мы возьмём, окажется человек, стоящий выше кураторов среднего звена, знающий подлинное направление и подлинную цель, а не только имена, за которыми угадывается чужая, пока безликая воля.

Кто именно охотится за базой Предтеч — и сколько времени у нас остаётся до того, как они перестанут посылать разведку и придут всерьёз.

— Архон, — сказал я, когда портал закрылся за нашими спинами и знакомый гул систем базы снова окружил меня со всех сторон. — Что у нас с анализом изъятой аппаратуры?

— Обработка продолжается, Носитель. Первые результаты — через два часа.

Два часа. Я посмотрел на Рогова, тот пожал плечами с видом человека, для которого ожидание давно перестало быть проблемой, требующей эмоциональной реакции.

— Будем считать это отдыхом, — сказал он. — Раз уж выдался.

Я не был так уверен, что отдых — подходящее слово для того, что нас ждало впереди, но спорить не стал. Где-то далеко ждала раса, для которой наше пробуждение рано или поздно перестанет быть тайной — если уже не перестало. И этой неопределённости было достаточно, чтобы понимать: сегодняшняя стычка в лесу — только первая строчка гораздо более длинной истории, конца которой я пока не видел.

Я подошёл к смотровому экрану в главном зале — единственному месту на базе, откуда Архон выводил изображение поверхности в реальном времени, — и долго стоял, глядя на тёмный, безразличный к нашим планам лес. Где-то там, за деревьями, продолжала жить обычная человеческая жизнь: посёлок, дорога, покосившийся указатель, четверо спящих людей в занесённой снегом машине, которые завтра проснутся с чужой, заботливо подготовленной для них историей вместо собственной. А здесь, глубоко подо мной, гудели системы станции, построенной расой, исчезнувшей тысячелетия назад, и ждала следующего хода игра, правил которой я до конца не знал сам.

— Носитель, — сказал Архон, будто уловив направление моих мыслей раньше, чем я успел их оформить в вопрос. — Обработка изъятой аппаратуры завершена на сорок процентов раньше срока. Обнаружены признаки протокола шифрования, не соответствующего ни одному известному земному стандарту.

Я не удивился. Пожалуй, я вообще перестал удивляться где-то между падением в шахту и этим вечером — осталось только спокойное, будничное ощущение человека, разбирающего очередную рабочую задачу, только теперь ставки в ней выросли многократно: на кону стояла уже не только моя собственная жизнь.

— Покажи, что есть, — сказал я и пошёл к исследовательскому блоку, где меня уже ждали Марина и Рогов.

Работа продолжалась.

Глава 2

Меня зовут Сайра Ирвель. Ранг — куратор третьего круга, аналитическая служба Коалиционного Дома. Для тех, кто не знаком с внутренним устройством Кворума Жнецов, это звучит скучнее, чем есть на самом деле: я читаю чужие поражения так, как другие читают победы, — внимательно, без спешки, стараясь понять, что в цепочке решений сломалось раньше, чем сломался результат.

Кворум — не одна раса, что бы ни думали на этот счёт покорённые миры. Под этим именем объединены несколько видов, разных по происхождению и физиологии, но объединённых одним договором и одной целью. Мой народ, хассары, стоит во главе коалиции не по праву силы, хотя силы нам хватает, — по праву древности союза и по праву того, что именно хассары первыми вышли за пределы своей системы и первыми поняли, что технологии решают всё, а всё остальное — материал, из которого технологии добываются. Мы красивы по меркам большинства известных видов, включая тот, о котором пойдёт речь дальше. Реакция у нас вдвое быстрее, чем у большинства гуманоидов сопоставимого роста, сила — на треть выше расчётной для нашей комплекции. Эти качества давно перестали быть предметом гордости — они просто есть, как есть цвет неба над столицей клана, о котором никто не думает, пока не улетит достаточно далеко, чтобы неба не стало вовсе.

Жёсткость к другим видам передаётся с воспитанием — впитывается раньше, чем ребёнок начинает осознанно говорить, задолго до того как складывается характер отдельного хассара. Органические расы без развитых технологий не считаются равными. Их можно изучать, использовать, договариваться с ними о временной пользе — но не более того. Я росла с этим убеждением так же естественно, как с языком и именем клана, и долгое время не видела причин в нём сомневаться.

Причины появились позже, но это разговор для другого раза — сегодня я сидела в аналитическом отсеке станции сопровождения, разбирая донесение, которое пришло с окраинного сектора вместе со скверными новостями.

— Отчёт по объекту «Спящий Якорь» обновлён, — сказала система связи голосом, лишённым какой-либо интонации, что в нашем случае не было признаком совершенства техники, а было осознанным решением инженеров: эмоции в служебном канале только мешают точности передачи данных.

Я вывела файл на объёмный экран. Данные копились месяцами: пробуждение древней станции на третьей планете жёлтой звезды, сигнал активации портала, зафиксированный спящим зондом системы наблюдения, оставленным там ещё во времена, когда сама я не родилась. Носитель — существо биологического вида, местное название «человек», с генетическим профилем, достаточным для интеграции с системами Предтеч. Аномалия статистического порядка: из всех известных случаев подобной совместимости, зафиксированных за долгую историю охоты Кворума за наследием исчезнувшей цивилизации, эта планета давала едва ли не самый высокий процент.

И теперь — донесение о провале.

Разведывательная структура, которую мы годами выращивали на этой планете под видом земной военно-политической организации, потеряла контакт с передовой группой захвата. Резервная группа, высланная на её поиски, попала в засаду — и через несколько часов её нашли живой, до последней минуты лишённой памяти о задании. Местная полиция зафиксировала обычное дорожное происшествие, вписавшееся в статистику региона без единого лишнего вопроса: у неё попросту не было повода искать глубже. Провал в памяти вскрылся позже, на обязательном после любой потери контакта разборе внутри самой «Дельта-7» — на рутинном опросе вернувшихся, который проводили операторы собственной структуры. Последнее, что помнил каждый из четверых, приходилось на момент получения приказа выдвигаться; дальше — ровная пустота вплоть до того, как их подобрали на дороге. Я запросила повторную проверку данных трижды, прежде чем поверила собственным глазам: четверо подготовленных оперативников, экипированных по стандартам структуры прикрытия, остались невредимы физически, но кто-то последовательно, шаг за шагом, вычистил из их сознания всё, что они успели узнать, и вернул их в исходную точку настолько аккуратно, что расследование даже не открыли. У существа, сделавшего это, не было ни армии, ни флота, ни какой-либо поддержки, кроме той, что успела дать ему станция Предтеч за считаные недели с момента активации.

— Куратор Ирвель, — раздался голос за моей спиной, и я не обернулась сразу, зная по одной интонации, кому он принадлежит.

Дэрхан Кассарит, старший офицер контроля сектора, вошёл в отсек тем шагом, каким входят существа, привыкшие, что пространство перед ними освобождают без напоминаний. Хассар в третьем поколении командного клана, широкоплечий, с той тяжёлой красотой, которую наш вид культивирует в военном сословии веками, — и с той же тяжестью в характере, что делала разговор с ним всегда немного похожим на переговоры с закрытой дверью.

— Я уже читаю, — сказала я, не отрывая взгляда от экрана. — Вторая группа тоже потеряна.

— Я читал раньше вас. — Он остановился рядом, глядя на те же данные с выражением, в котором читалось раздражение куда яснее, чем тревога. — Примитивный вид оказывает организованное сопротивление там, где должен был предоставить лёгкую добычу. Это недопустимо на политическом уровне, куратор. Совет спросит, почему аналитическая служба недооценила противника дважды подряд.

— Совет спросит, — согласилась я, — но вопрос стоит иначе, чем вы его ставите. Мы недооценили не вид в целом. Мы недооценили одного конкретного представителя этого вида — того, кого система идентифицировала как Носителя.

— Разница не имеет значения для результата.

— Разница определяет следующий шаг, — сказала я, наконец повернувшись к нему. — Если проблема в виде — нужна масштабная сила, подавляющая любое сопротивление без разбора целей. Если проблема в одном существе с нетипичными способностями — масштаб только выдаст наше присутствие раньше времени и лишит нас преимущества внезапности, которым мы пока обладаем.

Дэрхан посмотрел на меня тем взглядом, каким смотрят на подчинённого, чьё мнение выслушивают из вежливости, а не из необходимости.

— Совет уже принял решение по масштабу, куратор. Прочтите директиву целиком, прежде чем предлагать альтернативы.

Я прочла. Формулировка не была окончательной, но не оставляла простора для благодушия: статус объекта — кандидат в Носители, совместимость подтверждена предварительно, автоматическим анализом систем зонда, без прямого наблюдения. Уровень угрозы — повышенный, с эскалацией до критического по итогам независимого подтверждения. Директива предписывала подавить очаг сопротивления на месте и по возможности получить биологическое подтверждение статуса — живым или посмертно; вопрос масштаба следующей волны формально оставался на усмотрение сектора, но сопровождался ясной рекомендацией — при третьей подряд неудаче переходить к кинетическому превосходству без дальнейших согласований. Я читала подобные директивы прежде, применительно к другим мирам, другим видам, и каждый раз внутри что-то сжималось от той лёгкости, с которой формулировка стирала различие между военной целью и случайным свидетелем, оказавшимся не в том месте.

К директиве прилагался второй документ, куда менее срочный по тону и куда более красноречивый по содержанию, — оценка стратегической ценности планеты, составленная профильным отделом задолго до сегодняшнего провала. Устранение Носителя значилось там первым пунктом, отмеченным как первоочередная задача при подтверждении статуса. Второй пункт был сформулирован суше, канцелярским языком, за которым мне не требовался перевод: «интеграция ресурсной базы третьей планеты в производственный контур коалиции» — включение месторождений, пригодных территорий и самого населения в хозяйственный оборот Кворума, на правах актива, а не стороны переговоров. Я видела такие документы применительно к десяткам других миров. Итог для местного населения в них обычно сводился к одному из двух исходов: либо использование в качестве рабочей силы под контролем коалиции, либо устранение как избыточного фактора риска, если использование признавалось нецелесообразным. Какой из двух исходов Совет счёл более вероятным для вида, только что продемонстрировавшего организованное военное сопротивление, документ не уточнял.

— Подавить очаг сопротивления, — повторила я вслух. — Формулировка достаточно широкая, чтобы включать уничтожение случайных наблюдателей, не имеющих отношения к объекту. И, если я правильно читаю приложение, это же самое население впоследствии рассматривается как ресурс интеграции. Два документа противоречат друг другу без объяснения приоритета.

— Не противоречат, — подтвердил Дэрхан без малейшего колебания. — Препятствие устраняется первым. О ресурсной ценности планеты имеет смысл говорить только после того, как угроза, сорвавшая уже две операции подряд, перестанет существовать. Существа низшего технологического уровня не располагают правом на исключение из последствий войны, в которую вступили независимо от собственного желания, — ни в первом пункте, ни во втором.

— Они не вступали в войну. Они защищали территорию, на которую пришли чужаки.

— Куратор Ирвель. — Голос его стал тише, что у Дэрхана всегда служило верным признаком нарастающего раздражения, а вовсе не намерения смягчить сказанное. — Ваша склонность рассматривать примитивные виды как нечто большее, чем ресурс, уже отмечена в личном деле. Дважды. Я бы посоветовал воздержаться от третьей отметки.

Я не ответила сразу. За годы службы я научилась распознавать момент, когда продолжение спора вредит делу больше, чем молчание, — и этот момент наступил именно сейчас. Но внутри, там, где решения принимаются раньше, чем успевают облечься в слова, я уже знала: слепое исполнение директивы в её нынешнем виде обернётся тем же результатом, что и две предыдущие попытки, — только с большими потерями и меньшим количеством полезных данных на выходе.

— Разрешите альтернативное предложение, — сказала я вместо ответа на его выпад. — Прежде чем третья неудача подряд запустит рекомендацию по кинетическому превосходству, — позвольте мне лично возглавить аналитическую группу непосредственного наблюдения. Собрать данные о Носителе, его окружении, его тактических паттернах. Определить, действительно ли перед нами исключение, требующее исключительного ответа, или же случайность, которую можно устранить точечно.

Дэрхан долго молчал, разглядывая меня с тем выражением, которое я видела у него не впервые, — смесь превосходства и лёгкого, почти неохотного любопытства, будто ему было интересно, как далеко я готова зайти в отстаивании позиции, заранее обречённой на формальное поражение.

— Совет не одобрит промедление, — сказал он наконец.

— Совет одобрит меньшие потери и более точные данные. Я не прошу отменить директиву, Дэрхан. Расчётное время скрытного перехода до системы — одиннадцать циклов. Прошу четырнадцать: три сверх пути — на развёртывание наблюдения и подготовку точного удара на месте, вместо немедленного разворачивания сил, которые обойдутся коалиции дороже, чем стоит сама планета.

Аргумент экономии — единственный, к которому Дэрхан прислушивался всегда охотнее, чем к любому другому. Я видела, как расчёт в его голове сдвигается, взвешивая гордость военного сословия против практичности, въевшейся в культуру Кворума глубже гордости.

— Четырнадцать циклов, — сказал он наконец. — Не больше. И вы лично отвечаете за результат перед Советом, куратор. Не я.

— Принимаю.

Он развернулся и вышел так же тяжело, как вошёл, оставив меня наедине с экраном, где данные о Носителе всё ещё висели в воздухе бесстрастным перечнем цифр и предположений. Я закрыла директиву об уничтожении и открыла личное досье — то немногое, что нам удалось собрать за недели наблюдения через агентурную сеть, прежде чем сеть эта начала рассыпаться одна операция за другой.

Военная биография. Ранение, положившее конец карьере. Одиночество, которое читалось между строк отчётов так ясно, что почти не нуждалось в подтверждении. И тактика — вот что действительно держало моё внимание дольше положенного: ни одного лишнего движения, ни одной ошибки, которую можно было бы списать на удачу противника, а не на собственный просчёт. Он не убивал без необходимости: первую группу, встретившую его на тропе врасплох, он уничтожил полностью — выбора тогда не было; вторую, взятую позже уже с преимуществом на его стороне, оставил в живых целиком, что для существа, только что получившего в распоряжение оружие древней цивилизации, было решением далеко не очевидным. Большинство видов на его месте воспользовались бы новым превосходством для демонстрации силы. Он использовал его для контроля.

Перехваченный фрагмент аудиозаписи прилагался отдельным файлом, помеченным грифом низкой достоверности перевода — универсальный переводчик сети справлялся с человеческой речью не блестяще, слишком много интонационных оттенков терялось между исходным звуком и итоговым текстом. Я запустила запись без перевода, просто чтобы услышать голос: короткие фразы, ровный тон, ни одной лишней паузы там, где большинство существ позволили бы себе хоть тень колебания. Голос принадлежал существу, привыкшему командовать, но не привыкшему повышать голос ради того, чтобы быть услышанным, — качество, которое я слышала прежде разве что у немногих старших офицеров собственного клана, и то не у всех.

— Куратор, — вошла в отсек Вейлар, помощница второго ранга, представительница вида сиирских переводчиков, приданных аналитической службе по договору обмена специалистами. Она была одной из немногих на станции, с кем я позволяла себе говорить свободнее, чем позволял устав, — водные гуманоиды сиирэ вообще отличались от хассаров почти во всём, включая отношение к силе как к единственному языку общения. — Вы затребовали архив перехвата. Готов к передаче на ваш терминал.

— Спасибо, Вейлар. — Я кивнула на кресло рядом. — Задержись на минуту, если время позволяет.

Она села, сложив длинные пальцы на коленях тем движением, которое у сиирэ заменяло вздох.

— Дэрхан уже разослал по станции версию о том, что вы отправляетесь наблюдать за уничтожением объекта лично, из принципа. — Она произнесла это без осуждения, просто как факт, который сочла нужным мне передать. — Это не совсем то, что вы планируете, я полагаю.

— Не совсем, — согласилась я. — Директива Совета останется в силе, если я не найду весомых оснований предложить иное. Но я не собираюсь подписываться под уничтожением случайных свидетелей только потому, что так быстрее оформить отчёт.

— Твой народ редко задаёт этот вопрос вслух, — заметила Вейлар, и в её интонации не было ни малейшего упрёка, только констатация давно замеченной закономерности. — У сиирэ иначе. Мы дольше живём, куратор. Когда живёшь достаточно долго, начинаешь замечать, что виды, которые сегодня кажутся ресурсом, завтра нередко оказываются той силой, с которой придётся считаться иначе.

— Ты думаешь, этот вид способен стать такой силой?

— Я думаю, что один его представитель уже дважды переиграл вашу лучшую агентурную структуру на этой планете, располагая технологией, которую осваивает без году неделя. — Вейлар поднялась, аккуратно разглаживая складку форменной ткани на плече. — Остальное — вопрос статистики, а статистику, куратор, ты умеешь читать лучше многих в этом секторе. Именно поэтому Дэрхан тебя терпит, несмотря на две отметки в деле.

Она вышла, оставив меня наедине с архивом перехвата и растущим ощущением, что решение, принятое сегодня, определит куда больше, чем судьбу одной разведывательной операции.

Я поймала себя на мысли, неуместной для куратора третьего круга, обязанного оценивать объект исключительно с точки зрения угрозы и метода устранения: мне хотелось увидеть, как он будет действовать дальше. Не потому что того требовала директива. Потому что сам объект наблюдения оказался интереснее, чем предполагал сухой язык досье.

— Открой канал закрытой связи с разведывательным кораблём сопровождения, — сказала я системе. — Личный код доступа, без регистрации в общем журнале Совета.

— Выполняю, куратор Ирвель.

Пока соединение устанавливалось, я думала о том, что сказал Дэрхан о моём личном деле. Две отметки. Обе — за случаи, когда я предлагала точечное решение вместо массового удара, и обе закончились результатом, который в итоге признали более эффективным, чем изначально предложенный масштабный вариант, — но признание это не отменило самих отметок, потому что в культуре, где сила ценится выше точности, осторожность выглядит слабостью, даже когда доказывает обратное. Я не была уверена, что третья отметка когда-нибудь появится в моём деле, — но была уверена, что готова рискнуть ею ради возможности разобраться в ситуации самостоятельно, а не выполнять директиву, написанную существами, которые ни разу не видели планету вблизи.

Экран засветился сигналом готовности. Я запросила координаты ближайшего разведывательного корабля, способного выйти на скрытную орбиту третьей планеты жёлтой звезды.

— Курс проложен, куратор, — доложила система. — Расчётное время скрытного выхода на орбиту — одиннадцать циклов.

— Принято. Подготовь для меня полный архив перехваченных коммуникаций объекта за последние недели. Всё, что успела собрать сеть до потери контакта.

Одиннадцать циклов пути — почти всё выпрошенное время. Из четырнадцати циклов, которые я выторговала, на саму работу на месте останется всего три: достаточно, чтобы не действовать вслепую, и слишком мало, чтобы позволить себе хоть одну лишнюю ошибку. Я поднялась из кресла аналитического отсека и подошла к смотровому иллюминатору, за которым висела в темноте станция сопровождения — крупный, безликий силуэт технологии, ставшей единственным подлинным божеством моего народа задолго до моего рождения.

Где-то там, в одиннадцати циклах пути, находился мир, который мои соплеменники привыкли считать не более чем источником ресурса — трофеем, оставленным исчезнувшей цивилизацией в качестве последнего испытания для тех, кто сумеет его отобрать, — испытания, а никак не дара, поднесённого добровольно. Я не была уверена, что готова оспорить это убеждение вслух перед Советом. Но впервые за долгую службу мне хотелось увидеть своими глазами существо, ради уничтожения которого коалиция была готова стереть с лица планеты целый регион, — и понять, кто из нас на самом деле точнее оценивает, что заслуживает уничтожения, а что заслуживает права на существование.

Первая отметка в моём деле появилась семь циклов назад, на границе освоенного сектора, где местное население одной из недавно открытых систем отказалось выдать координаты хранилища, не поддающегося силовому вскрытию без риска уничтожить содержимое вместе с попыткой. Тогдашний командующий требовал показательной казни старейшин поселения — метод, испытанный десятками раз и десятками раз приносивший результат быстрее переговоров. Я предложила альтернативу: обмен технологией водоочистки на добровольное сотрудничество. Обмен сработал за три дня без единой жертвы, хранилище вскрыли аккуратно, содержимое сохранили полностью — и всё равно в моё личное дело легла отметка за неподчинение первоначальному приказу, потому что победа, добытая не силой, в системе ценностей моего народа считалась победой второго сорта, почти не считающейся победой вовсе.

Вторая отметка появилась по сходной причине, и я запретила себе вспоминать подробности слишком часто. Решения своего я не стыдилась ни тогда, ни теперь — дело было в другом: каждое такое воспоминание заново поднимало вопрос, на который я так и не нашла удобного ответа для себя самой. Если мои решения раз за разом оказываются точнее решений, принятых по уставу, что именно тогда защищает сам устав — эффективность коалиции или привычку, слишком старую и слишком удобную, чтобы её кто-либо решился подвергнуть сомнению вслух, перед Советом, где голос против традиции значит для карьеры больше, чем голос против врага.

— Куратор, — снова заговорила система, — Дэрхан Кассарит запрашивает подтверждение вашего маршрута для внесения в общий журнал.

Я посмотрела на запрос ещё секунду, прежде чем ответить.

— Подтверди. Пусть знает, куда я направляюсь. Скрывать мне нечего — только своё мнение, а мнение в этот раз я оставлю при себе до тех пор, пока не будет доказательств, способных его подтвердить.

Корабль вздрогнул, отрываясь от станции сопровождения, и жёлтая точка на навигационном экране, обозначавшая далёкую систему назначения, начала медленно приближаться с каждым пройденным циклом пути.

Я зашла в свою каюту и снова открыла досье Носителя, на этот раз задержавшись на единственной сохранившейся визуальной записи — зернистой, снятой издалека камерой скрытого наблюдения, прежде чем та потеряла сигнал вместе со всей резервной группой. Человек на записи не позировал перед объективом, которого не подозревал, — просто шёл через лес тем шагом, каким ходят существа, полностью уверенные в собственной территории, даже когда территория эта была им знакома всего несколько недель. Одиннадцать циклов пути дадут достаточно времени, чтобы понять, обманчива эта уверенность или заслужена по праву. Я намеревалась выяснить это лично, прежде чем позволить Совету стереть ответ вместе с планетой.

Глава 3

Утро началось с запаха ванили и корицы, разнёсшегося по жилому блоку задолго до того, как я успел открыть глаза, — Марина уже освоилась на кухонном синтезаторе настолько, что перестала полагаться на готовые архивные рецепты Предтеч и принялась экспериментировать с земными, и сегодня результатом эксперимента стали сырники: пышные, румяные до золотистой корочки, с той же ноткой ванили, что я помнил ещё по маминой кухне много лет назад, в жизни, казавшейся теперь почти чужой.

— Из чего ты их вообще сделала? — спросил Рогов, беря второй сырник раньше, чем успел доесть первый. — Творога у нас на базе быть не должно физически.

— Синтезатор способен воссоздать структуру продукта по молекулярной матрице, если объяснить ему, чего именно я хочу, — сказала Марина с той гордостью, с какой докладывала бы об успешном полевом эксперименте. — Сложность была в другом: объяснить Архону, что такое ванильный запах и вкус, вместо сухой формулы вещества.

— Задача решена образцово, — заметил Архон.

За окном, вместо которого у нас была проекция, дождь продолжался уже который день подряд, но здесь, в жилом блоке, за одним столом, с тарелкой горячих сырников и запахом корицы, база всё меньше напоминала подземный комплекс древней исчезнувшей расы и всё больше — обычную кухню обычного дома, где утро начинается с чашки чая и разговора о планах на день, а тревога остаётся где-то за порогом.

Рогов ел и одновременно проверял пистолет — привычка, от которой он не отказывался даже за завтраком, разложив детали на чистой тряпице рядом с тарелкой, так что затвор и половинка сырника лежали друг напротив друга с той же деловитостью, с какой соседствуют на его столе снаряжение и еда уже месяц подряд. Марина неодобрительно покосилась на оружие рядом с посудой, но вслух ничего не сказала, — сражение за чистоту стола она проиграла ещё на второй неделе нашего здесь пребывания.

— Итак, — сказал я, отодвигая пустую тарелку, — что у нас на сегодня по общему списку.

Разговор за завтраком давно превратился в нечто среднее между утренним докладом и семейным советом, — мы обсуждали планы без протокола, без официальных формулировок, просто потому что все трое всё равно оказывались за одним столом в одно и то же время, а откладывать важное до вечера означало терять полдня впустую.

— Образцы с северного склона показали ту же аномалию, что и в прошлый раз, — сказала Марина, разворачивая перед собой через оверлей проекцию с результатами вчерашнего анализа. — Порода вокруг реакторного крыла продолжает нести остаточную энергетическую сигнатуру, спустя сорок семь тысяч лет после консервации. Ни один известный мне земной минерал так долго ничего не помнит.

— Полезно для чего-то конкретного, — спросил Рогов, — или просто интересно?

— Пока просто интересно, — призналась Марина. — Но если реактор снова заработает в полную силу, эта же порода может стать первым индикатором утечки — раньше, чем сработает любой прибор Архона. Геология иногда честнее датчиков.

— Записывай в список на будущее, — сказал я. — Сегодня список и без того длинный.

— Сегодня список короткий, — поправил Рогов. — Всего два пункта. Просто оба тяжёлые.

Он был прав. Пунктов оставалось действительно немного, но каждый тянул на себе вес, несоразмерный собственной длине формулировки.

Я слушал вполуха, как Марина перечисляла результаты вчерашнего анализа породы, а сам возвращался мыслью к вопросу, засевшему во мне ещё с той минуты, когда Рогов впервые ушёл через лес один, — вопросу, который я до сих пор не сформулировал вслух до конца. Ни Марина, ни Рогов не были способны попасть на базу самостоятельно, без меня, без моего личного присутствия у арки в момент открытия портала. Случись со мной что-то на выходе — обычная случайность, необязательно героическая гибель в бою, — они оба остались бы снаружи, а у базы, по словам Архона, осталось бы девяносто суток на то, чтобы дождаться меня, прежде чем уйти в самоуничтожение и стереть себя вместе со всем, что мы здесь построили. Мысль эта возвращалась ко мне уже не в первый раз за неделю, и каждый раз я откладывал её на потом, признавая проблему, но не находя момента, чтобы заняться ею вплотную.

Сегодня утром, впрочем, куда более срочной оказалась другая задача, — и я произнёс её вслух прежде, чем успел вернуться мыслью к первой.

— Дим, надо поднимать энергию базы, — сказал я, глядя на Рогова. — Что думаешь?

Он дожевал, отложил затвор на тряпицу и посмотрел на меня тем прямым взглядом, каким смотрел бы на карту минного поля.

— Сами мы не справимся, — сказал он, одновременно цепляя вилкой третий сырник и проверяя пружину, лежавшую перед ним на столе. — Нам нужен человек, который сможет работать с термоядерным реактором. Ни ты, ни я, ни Марина в этом не разбираемся, сколько бы часов ни просидели перед панелью управления.

— Без дополнительной энергии мы не восстановим ни одной технологии Предтеч сверх того минимума, что работает сейчас, — сказал я. — Восемнадцать процентов — потолок, а не временная просадка. Я спрашивал Архона четыре раза за неделю, ответ не меняется.

— Я знаю такого человека! — воскликнула Марина, отставляя чашку так резко, что чай едва не выплеснулся на стол. — Константин Вейс. Физик-ядерщик, я знаю его ещё со студенческих лет — он вёл у нас спецкурс, лучший лектор из всех, кого я слышала за годы учёбы. Хороший человек и очень грамотный специалист, ушёл из Росатома после конфликта с начальством — отказался подписывать отчёт, занижавший реальные риски на одном из объектов.

— Есть его контакты? — спросил я.

Марина кивнула.

— Если номер телефона остался прежним, то да, ему можно позвонить прямо сейчас, — сказала она. — Контакт не близкий, но достаточный, чтобы я поручилась за него не только как за специалиста, но и как за человека.

— Так, — произнёс Рогов, окончательно откладывая пистолет в сторону и переходя в тот режим полной сосредоточенности, что появлялся у него всякий раз, когда разговор переставал быть завтраком и становился планированием операции. — Если он согласится, как мы проведём его на базу? Через лес я тащить постороннего человека не хочу — слишком долгий маршрут, слишком много риска.

— Архон, — позвал я. — У тебя есть какие-нибудь мысли на этот счёт?

— Есть, — ответил голос из ниоткуда, ровный, как всегда. — В архивах Создателей существует концепция стационарного терминала — Узлового Камня, принимающей стороны портала, работающей без необходимости присутствия Носителя в момент активации. Терминал содержит миниатюрный резонансный контур, настроенный на постоянную синхронизацию с базой, и его можно установить в любой заранее подготовленной точке за пределами базы. Локальные сенсоры проверяют биоэнергетический рисунок человека в зоне активации — это пропускной барьер, не более: без совпадения запрос не пройдёт дальше терминала физически. Само обращение исходит не от терминала, а от человека — вслух или через нейроинтерфейс, с указанием точки назначения. Финальное решение об открытии канала в любом случае остаётся за мной — той же логикой, что и активация главной арки, но без нейронной концентрации Носителя.

Рогов на мгновение замер, и я увидел на его лице ту смесь облегчения и лёгкой досады, что бывает у человека, обнаружившего простое решение проблемы, над которой он бился дольше необходимого.

— То есть я мог бы прийти в обычное здание в городе и оказаться здесь без Громова рядом, — сказал он, и в этой фразе я услышал отголосок собственной неозвученной мысли за завтраком, будто мы оба думали об одном и том же порознь.

— Именно так, — сказал Архон.

— Сколько времени на постройку? — спросил я.

— При текущей мощности реактора — около четырёх часов работы нанофабрикатора, — сказал Архон. — Меньше, чем ушло бы на дорогу туда и обратно пешком через лес дважды подряд.

— Четыре часа, — повторил Рогов с удовлетворением человека, услышавшего цифру, устраивающую его во всех отношениях сразу. — Значит, успеем и терминал поставить, и Вейса привезти в один день, если поторопимся.

— Отлично, — сказал я, поднимаясь из-за стола с тем ощущением, какое бывает, когда сразу две проблемы вдруг оказываются решаемыми одним и тем же инструментом. — Значит, пока Архон готовит нам терминал, мы с тобой идём искать и снимать склад. Вечером — к Вейсу. Что думаете?

— Да, отлично, — сказал Рогов, уже вставая и убирая пистолет в кобуру одним привычным движением. — Идём собираться, время не резиновое.

Марина принялась убирать со стола, но остановила меня коротким взглядом прежде, чем я успел выйти из блока.

— Позвоню ему сама, — сказала она. — Голос знакомый убедит быстрее, чем голос незнакомца, представляющегося моим другом.

Поиск подходящего склада занял остаток утра — мы с Роговым прошли через лес, тем самым маршрутом, что уже начинал казаться историческим пережитком, и уже в городе просмотрели три объекта, прежде чем остановились на четвёртом.

Первый вариант, склад стройматериалов на южной окраине, отпал сразу — слишком людное место, слишком много случайных посетителей за день, каждый из которых мог заметить нечто, не предназначенное для чужих глаз. Второй, бывший цех по пошиву спецодежды, выглядел заброшенным ровно настолько, чтобы привлечь внимание участкового, регулярно проверявшего заколоченные окна на предмет самовольного вселения. Третий вовсе оказался занят — табличка «сдаётся» на воротах давно устарела, а внутри, судя по звукам, кто-то уже вёл собственный полулегальный бизнес, разбираться в котором нам было ни к чему.

Четвёртый — бетонный бокс в промзоне на восточной окраине, когда-то сданный полулегальной логистической конторе, давно свернувшей деятельность и не продлившей истёкший договор аренды, — подошёл сразу. Тихий двор, единственный вход, соседи, занятые исключительно собственными делами.

— Здесь, — сказал Рогов, обойдя пустое помещение с той же внимательностью, с какой оценивал бы позицию перед боем. — Один вход, ворота с дверью и сигнализацией, никто из соседей носа не сунет.

Владелец, немолодой мужчина с усталым взглядом человека, для которого любой платящий арендатор был находкой, не задал ни одного лишнего вопроса, довольствуясь наличными и подписью на бланке, составленном заранее нашей подставной компанией.

— Значит, здесь и поставим, — заключил Рогов.

Архон подтвердил готовность терминала раньше, чем мы успели вернуться пешком до опушки, — четыре часа, обещанные им за завтраком, истекли почти минута в минуту с нашим возвращением к порталу. Плоский, размером с толстую книгу, с тем же характерным холодком материала Предтеч, терминал ждал нас на столе исследовательского блока, единственный овальный участок его поверхности слабо светился в ответ на прикосновение.

Терминал закрепили в дальнем углу склада, за фальшивой перегородкой, отделявшей небольшую техническую нишу от основного объёма помещения. Снаружи перегородка выглядела частью системы вентиляции, а изнутри скрывала ровно то пространство, которое требовалось для активационной зоны, — не больше и не меньше.

Рогов настоял на проверке прежде, чем мы позволим себе поверить Архону на слово. Встал в очерченную зону, произнёс «Цитадель» вслух — и пропал в короткой вспышке света снизу, чтобы через минуту вернуться тем же путём, уже с базы, с тем удовлетворённым видом человека, лично убедившегося в надёжности решения, а не принявшего его на веру.

— Держит, — сказал он. — Ни задержки, ни сбоя.

Я прошёл следом, для очистки совести, — тот же результат.

Прежде чем вы уедете, нужно проговорить систему защиты, — прозвучал голос Архона сразу в сознании у обоих, тем же способом, каким мы с Роговым уже привыкли говорить друг с другом на расстоянии, минуя необходимость озвучивать что-либо вслух. Это единственный узел сети, физически находящийся вне периметра базы, и потому заслуживающий отдельного внимания.

Я не сразу привык к этому — Архон впервые обращался к нам обоим одновременно голосом по каналу.

Слушаем, — ответил Рогов тем же способом, не разжимая губ.

Первый уровень — обнаружение, — продолжил Архон. Сенсоры биоэнергетического отпечатка распределяются вокруг терминала в радиусе пятидесяти метров, устанавливаясь одновременно с сенсорами визуализации в процессе развёртывания, без постороннего участия. Каждый объект в этом радиусе проверяется на совпадение с известным отпечатком, зафиксированным при интеграции. Сам биоэнергетический отпечаток у человека так же уникален, как отпечаток пальца, но, в отличие от отпечатка пальца, не обязательно останется исключительно человеческим свойством, если круг союзников когда-нибудь расширится за пределы вашего вида. Всё передаётся мне в реальном времени, без задержки.

Рогов обвёл взглядом пустое помещение склада, не находя ни одного сенсора, сколько бы ни всматривался.

Где именно они? — спросил он тем же каналом.

Не скажу, — ответил Архон. Не из недоверия — из принципа: чем меньше людей знают точное расположение сенсоров, включая вас самих, тем труднее их найти и вывести из строя целенаправленно, будь то случайный вандал или профессионал, знающий, что искать.

Рогов на секунду задержал взгляд на потолке, признавая логику коротким кивком, хотя ответ ему явно понравился меньше, чем понравился бы более удобный, но менее надёжный.

Второй уровень, — продолжил Архон. Что происходит, если кто-то чужой всё же дойдёт до терминала. Пассивное противодействие: при обнаружении постороннего активационная зона блокируется автоматически. Сторонний человек физически не может открыть канал, сколько бы ни пытался, — терминал попросту не отвечает на его присутствие. Если он найдёт сам терминал и вскроет корпус в поисках механизма, увидит не работающую технологию — ложный интерфейс: набор нерабочих плат, спроектированный так, чтобы выглядеть неисправным оборудованием.

А если он умный и не поверит в неисправность? — спросил Рогов.

Тогда остаётся последняя мера, — ответил Архон. Самоуничтожение по моей команде. Мгновенное, без взрыва, без огня, без звука, который привлёк бы внимание за пределами помещения. Терминал рассыпается в нейтральную пыль — материал, не представляющий ценности и не поддающийся анализу земными методами.

К тому моменту, как солнце начало клониться к вечеру — насколько вообще можно было судить о времени суток по короткой сводке погоды, которую Архон выводил мне на оверлей, — терминал был готов принять первого гостя.

Марина дозвонилась до Вейса ещё днём. Голос его, судя по её пересказу, звучал ровно так же, как она помнила по студенческим годам, — чуть рассеянный, чуть насмешливый, но заинтересованный настолько, что она не успела закончить и половины заготовленной фразы, прежде чем он согласился на встречу этим же вечером.

К дому его мы поехали втроём — Марина настояла, что её присутствие убедит его быстрее любых моих объяснений, а Рогов не собирался отпускать меня одного в город, где каждая лишняя минута на улице оставалась риском, сколько бы времени ни прошло с моего официального исчезновения. Ехали на такси, вызванном прямо у склада, — старый район Екатеринбурга встретил нас той обжитой бедностью, что связана исключительно с тем, сколько лет человек прожил на одном месте, и почти никак — с деньгами как таковыми.

Дверь открылась не сразу — сначала звук нескольких замков, отпираемых один за другим с той неспешной обстоятельностью человека, для которого безопасность жилища давно стала простой привычкой. На пороге возник невысокий мужчина под пятьдесят, с растрёпанными седыми волосами и очками, съехавшими на кончик носа.

— Марина! — сказал он, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с той радостью, с какой встречают гостя, появление которого само по себе уже становится событием. — Заходите, заходите. Извините за беспорядок.

Беспорядком оказалась квартира, целиком превращённая в архив: книги на каждой свободной поверхности, формулы мелом по грифельным доскам вдоль стен, уравнения, переходящие одно в другое без видимой границы. Три кошки — рыжая, чёрно-белая и совершенно седая от старости — расположились в разных углах комнаты с тем достоинством, с каким располагаются существа, полностью убеждённые в собственном праве на любую поверхность жилища.

— У нас к вам предложение, Константин Иванович, — сказал я, когда Вейс освободил для нас пространство на продавленном диване, сдвинув очередную стопку книг. — Термоядерный реактор, нестандартная конструкция, восемнадцать процентов от проектной мощности. Требуется специалист, способный поднять эту цифру.

Вейс замер с очками на полпути к переносице.

— Термоядерный, — медленно повторил он, будто проверяя слово на прочность. — Ни в одной стране мира нет ни одного действующего термоядерного реактора, молодой человек. Есть экспериментальные установки, которые пока сжигают больше энергии, чем производят. То, что вы описываете, физически не существует — по крайней мере, в открытых источниках, а я слежу за ними профессионально.

— Не в открытых, — сказал я. — Поясню, если согласитесь поехать с нами сегодня же.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, затем на Марину, затем снова на меня — и в этом взгляде читался быстрый профессиональный расчёт человека, взвешивающего, стоит ли задавать уточняющие вопросы сейчас или довериться незнакомой ситуации до конца, а вовсе не растерянное сомнение.

— Марина ручается за вас, — сказал он наконец. — Мне этого достаточно. Когда выезжаем?

— Прямо сейчас, если готовы, — сказал Рогов.

Вейс поднялся, снял с крючка потрёпанную куртку, а затем остановился, разглядывая трёх кошек с тем виноватым выражением человека, которому предстоит принять решение, не спросив согласия у тех, кого оно тоже касается.

— Кошек не с кем оставить, — сказал он. — Ни родственников поблизости, ни соседей, которым я доверял бы ключ.

— Берите с собой, — сказал я, не задумываясь дольше секунды. — Места хватит на всех троих.

Он посмотрел на меня так, будто этот простой ответ убедил его сильнее любого объяснения про реактор.

— Логика человека, которому явно приходилось решать более сложные задачи, чем расселение кошек, — сказал он, доставая с антресоли переноску, судя по потёртостям, использовавшуюся не в первый раз.

— Их зовут Планк, Бор и Кюри, — добавил он, ловя рыжую кошку, попытавшуюся улизнуть под диван при виде знакомого предмета. — Предупреждаю сразу, чтобы потом не удивлялись именам в перекличке.

— Учёная компания, — заметил Рогов, не удержавшись от короткой усмешки.

— Единственная, с которой я готов был мириться последние семь лет, — сказал Вейс, закрывая переноску на защёлку. — Надеюсь, ваш реактор окажется терпеливее моих бывших коллег по институту.

Обратно к складу ехали вчетвером, с переноской на коленях Вейса, откуда доносилось приглушённое, но безостановочное недовольство сразу троих голосов. Марина всю дорогу что-то рассказывала ему о своей работе на новом месте, тщательно избегая деталей, которые мы договорились приберечь до самого терминала, а Вейс слушал внимательно, время от времени поглядывая в окно с той сосредоточенностью, с какой смотрел бы на доску, где кто-то начал решение задачи, но остановился на середине.

На складе я провёл его за перегородку, в техническую нишу, и коротко объяснил порядок: встаём вместе в очерченной зоне, точку назначения называл я.

— Цитадель, — сказал я вслух.

Портал сформировался снизу, плоским кругом света, и охватил нас четверых разом. Переход прошёл гладко, без малейшей заминки, будто зона активации и была рассчитана именно на такую нагрузку.

Портальный зал встретил нас ровным светом. Вейс замер на месте, и на пару секунд профессиональная невозмутимость дала трещину — он медленно повёл взглядом по сводам, по аркам, по масштабу зала, никак не укладывавшемуся в рамки бетонного бокса, из которого мы только что шагнули.

— Мы больше не в промзоне, — сказал он. Не вопрос — констатация.

— Не в промзоне, — подтвердил я. — Объясню по дороге к реактору, если позволите сперва отдышаться самому — я когда-то стоял на этом же месте с похожим лицом.

Он кивнул и справился с собой быстрее, чем я ожидал бы от человека, только что переступившего порог невозможного, — взгляд вернулся к стенам, туда, где вились тонкие энергетические линии, и переноска в его руках подрагивала от возмущённого шевеления кошек, пока сам он этого будто не замечал вовсе.

— Материал не является ни одним из известных сверхпроводников, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Структура решётки должна была бы разрушаться при подобной плотности энергопотока.

— Верно подмечено, — сказал Архон, и Вейс, услышав голос из ниоткуда, дёрнулся тем резким движением, каким реагируют на неожиданность, а не на подтверждение собственной гипотезы.

— Кто это? — спросил он, безуспешно пытаясь найти источник голоса взглядом.

— Архон, — сказал я. — Хранитель этого места. База, о которой не знает почти никто на планете, — расскажу подробнее, обещаю, но сейчас главное: вы в безопасности, и обратный путь открыт в любой момент, если захотите.

— Не человек, — сказал Вейс, скорее для себя, чем в качестве вопроса.

— Не человек, — подтвердил Архон. — Но это не сужает рамки нашего с вами разговора. Добро пожаловать. Прежде чем пройдём к реактору, необходима процедура допуска: биометрия, генетический профиль, затем базовая интеграция.

— Что это значит на практике? — спросил Вейс, всё ещё не отрывая взгляда от стен, но в вопросе впервые прозвучала осторожность, а не одно любопытство.

— Безопасная и полностью обратимая процедура, — ответил Архон. — Меньше пяти минут, без боли и последствий.

— Тогда быстрее, — сказал Вейс после короткой паузы. — Мне не терпится увидеть сам реактор. А объяснения насчёт того, где я нахожусь и с кем разговариваю, охотно выслушаю по дороге, как и обещали.

Пока Марина устраивала переноску с кошками в жилом блоке, а Рогов провожал Вейса к медицинскому блоку, я стоял у арки, глядя на терминал, дистанционно подтвердивший себя готовым к работе, и думал о том, что за один этот день решились сразу две проблемы, ещё утром казавшиеся мне разрозненными и неподъёмными по отдельности. Зависимость команды от моего личного присутствия у портала исчезла тем же самым устройством, что привезло нам специалиста, способного вытащить реактор из восемнадцати процентов застоя. Совпадение выглядело слишком удачным, чтобы быть просто везением, — скорее закономерным следствием того, что правильные решения, однажды найденные, обычно закрывают больше одной задачи разом.

— Архон, — сказал я вслух. — Обнови список приоритетов. Портал больше не завязан только на мне. Реактор получил специалиста. Обе задачи, поднятые сегодня за завтраком, закрыты в главном, если не до конца.

— Уже фиксирую, — сказал Архон, и в этой короткой фразе прозвучало то ровное удовлетворение, с каким он неизменно подтверждал завершение важного этапа.

Из коридора донёсся приглушённый недовольный вопль одной из кошек, а следом — смех Марины, впервые за день по-настоящему беззаботный. Я улыбнулся сам себе, тем движением, каким позволял себе редкие минуты покоя за последний месяц, и пошёл следом, туда, где база, ещё утром пахнувшая только камнем и металлом, теперь пахла ванилью, корицей и обещанием того, что завтрашний день окажется чуть легче сегодняшнего.

Глава 4

Проснулся я рано, ещё до того, как база — если у подземного комплекса вообще уместно говорить о времени суток — успела переключиться на дневной режим освещения. Первая мысль была о Вейсе. Новый человек, первые полные сутки на месте, где искусственный интеллект отвечает почти на любой вопрос, а возможности, судя по всему, ограничены разве что фантазией и текущей мощностью реактора, — такое сочетание способно подействовать на человека непредсказуемо. Кого-то оно окрыляет. Кого-то ломает изнутри, стоит только осознать масштаб того, во что он ввязался, не успев толком выспаться. К какому типу относится Константин Вейс, я пока не знал. Выяснить это стоило раньше, чем вопрос сам выйдет на поверхность в неудобный момент — где-нибудь посреди работы с реактором, от которого теперь зависела вся команда.

Вейса я нашёл в общем зале — том самом, где вчера ещё звенела посуда после ужина, а сегодня он сидел за одним из столов в одиночестве, внимательно разглядывая тонкие энергетические линии вдоль стен и задумчиво покусывая шариковую ручку, которую держал в руке с рассеянной сосредоточенностью. Очки съехали на кончик носа. Он их не поправлял.

— Константин, доброе утро, — сказал я, останавливаясь напротив. — Как вы себя чувствуете?

Он поднял голову не сразу, будто ему требовалась секунда, чтобы вынырнуть из собственных расчётов и вспомнить, где он находится.

— Впечатляюще, — сказал он наконец. — Я хочу сказать вам как учёный: я никогда не видел ничего подобного раньше. За всю жизнь. — Он снял очки, протёр их краем свитера — того же самого, в котором был вчера, — и снова надел. — Можно побыстрее осмотреть термоядерный реактор? Мне не спалось всю ночь. Дело не в страхе. Всю ночь пытался понять, что это за технологии, и не смог. Обычно получается быстрее.

— Архон, — сказал я, — мы можем сейчас показать Константину реактор?

— Интересный вопрос, — ответил голос из ниоткуда, ровный, как всегда. — Что именно вы собираетесь изучать, не имея ни малейшей теоретической базы? Термоядерный синтез Предтеч построен на принципах, для которых в земной физике попросту нет терминологии. Если хотите, я могу предложить господину Вейсу обучение — основы теории, в объёме, достаточном, чтобы читать показания реактора осмысленно. После этого можно будет говорить конкретно о том, что нужно сделать для подъёма энергоресурса базы.

Вейс посмотрел на меня с тем выражением, с каким смотрит студент, которому вместо ответа предложили сдать экзамен по предмету, которого он ещё не изучал.

— Куда это вы собрались? — раздался голос Рогова.

Он вошёл в зал тем шагом, каким всегда входил по утрам — уже полностью одетый, будто сон был для него формальностью, которую полагается соблюдать, но не стоит затягивать.

— К реактору, — сказал я. — Пока не решили.

— Без утреннего кофе я вас не отпущу, — вмешалась Марина, появившаяся следом с подносом в руках, и в её голосе прозвучала та интонация, с которой не спорят даже те, кто в принципе не признаёт над собой чужую власть по утрам. — Садитесь. У меня предложение: сначала кофе, заодно обсудим всё, что накопилось за ночь, а реактор пусть подождёт ещё час — он простоял тут сорок семь тысяч лет.

Спорить с этой логикой не было ни повода, ни желания. Мы сели за стол, и через несколько минут разговор уже шёл своим чередом — тем неторопливым утренним чередом, который на базе успел стать почти семейной привычкой.

— Ну, — сказал Рогов, разливая кофе, — и как вам первая ночь среди привидений древней цивилизации?

— Я не спал, — повторил Вейс с той же прямотой, с какой говорил бы коллеге на кафедре. — Пытался смотреть на стены — там что-то вроде… линий. Тонких, светящихся. Сначала решил, что переутомился и мне мерещится.

— Оверлей, — сказал я. — Информационный слой поверх обычного зрения. К нему привыкаешь быстрее, чем кажется.

— Меня больше занимает вопрос, откуда энергия для его формирования, — сказал Вейс, и глаза его на мгновение снова стали рассеянными, будто он уже отошёл от разговора в сторону собственных вычислений. — Если это постоянный процесс, а не единовременный акт восприятия…

— Константин Иванович, — мягко перебила его Марина, — реактор. Позже.

Он кивнул с видом человека, признающего чужую правоту без особого энтузиазма, и потянулся за чашкой.

Из угла зала донеслось приглушённое, но безостановочное недовольство одного из троих новых жильцов базы — кажется, рыжего Планка, не одобрявшего смену прописки уже вторые сутки подряд. Марина, не глядя, отправила туда кусочек синтезированного сыра, и жалобы на время утихли.

— Раз уж мы всё равно сидим, — сказал Рогов, откладывая ложку, — у меня вопрос другого рода. Архон, нам нужно поддерживать физическую форму. Ты можешь помочь с тренажёрным залом?

— Могу предложить больше, чем просто зал, — ответил Архон после короткой паузы, той самой, которую я уже научился отличать от задумчивости, — это была пауза точного расчёта. — В архиве Предтеч сохранена система рукопашного боя, разработанная для существ с человеческой физиологией, интегрированных с базовым протоколом. Обучение доступно через контур — тот же принцип, что применялся при первичной интеграции, только с иным содержанием. Помещение под зал у меня уже есть на примете — техническое хранилище третьего яруса, сейчас пустует. Нанофабрикатору потребуются сутки, чтобы переоборудовать его под тренировочные нужды при нынешней мощности.

— Сутки — не проблема, — сказал Рогов. — Мы никуда не торопимся. Разве что Кворум поторопит.

Марина резко поставило чашку, она так обычно делала в момент волнения.

— А мне тоже есть чему поучиться? — спросила она. — Мне нравится медицина. Хотела бы уметь оказать хотя бы первую неотложную помощь по-настоящему, а не так, как учат на курсах для туристов.

— В обучающем контуре есть программа полевой медицины Предтеч, — сказал Архон. — Основы физиологии, диагностика по внешним признакам, работа с медблоком без постоянного контроля с моей стороны. Готова к передаче в любой момент.

— Отлично, — Марина хлопнула ладонью по столу с той же решительностью, с какой минуту назад осадила Вейса. — Я готова.

Я посмотрел на них обоих — на Рогова, уже прикидывающего, где у него найдётся время между делами внешнего мира, и на Марину, для которой вопрос давно был решён, просто не хватало повода произнести его вслух, — и понял, что откладывать смысла нет.

— Значит, сегодня все проходим обучение, — сказал я и для верности хлопнул ладонью по столу следом за Мариной. — Рогов и я — рукопашный бой. Марина — медицина. Константин — теория реактора, раз уж без неё смотреть на него бессмысленно.

— А цена? — спросил Рогов тем тоном, каким за последний месяц привык проверять любое решение, требующее расчёта прежде силы. — Сколько это возьмёт у реактора?

— Ничего, — сказал Архон. — Контур не потребляет энергию из общей сети базы сверх минимального обеспечения самого кресла — величина ничтожная на фоне остального потребления. Единственная цена — время. Пока идёт сеанс, вы недоступны ни для чего другого. Учитывайте это при планировании дня, если ожидаете внешних угроз.

Рогов кивнул, удовлетворённый ответом больше, чем можно было ожидать от человека, для которого удовлетворение вообще редко читалось на лице.

— Тогда после завтрака, — сказал он.

Обучение заняло у каждого из нас чуть больше часа — Архон предупредил заранее, что первый сеанс всегда длиннее последующих, потому что мозгу требуется время не столько на усвоение информации, сколько на привыкание к самому способу её получения. Кресло — то же самое, в котором Рогов и Марина проходили интеграцию месяц назад, — приняло меня без малейшего сопротивления, и то, что случилось дальше, трудно было бы описать словами человеку, который сам через это не проходил: ближе всего к ощущению, что ты всегда это знал, просто забыл, — стойки, дистанции, принципы работы с чужим весом и инерцией, выстроенные расой, которая, судя по всему, умела драться так же продуманно, как умела воевать. Когда я открыл глаза, часы на оверлее показали час десять минут, а тело помнило движения, которых я никогда прежде не совершал.

Рогов вышел из соседнего кресла с тем же ощущением на лице, какое, наверное, было и у меня, — смесь лёгкого головокружения и профессионального любопытства человека, только что получившего новый инструмент и уже прикидывающего, на ком его опробовать.

— Странное чувство, — сказал он, разминая плечо. — Помню движения, которых никогда не делал.

— Именно так это и работает, — подтвердил Архон.

Марина вышла из своего кресла чуть позже нас, задумчивая, но довольная — она тут же принялась вслух перечислять название какого-то нерва, о существовании которого час назад явно не подозревала, и то, как быстро остановить кровотечение из бедренной артерии подручными средствами, если медблок в этот момент недоступен. Голос у неё был тот же, каким она описывала бы образцы породы после удачной экспедиции, — сосредоточенность человека, для которого новое знание само по себе уже награда, вне зависимости от того, пригодится оно завтра или нет.

— Ещё там был целый раздел про физиологию самих Предтеч, — добавила она, слегка нахмурившись, будто сверялась с чем-то у себя внутри. — Совместимую с нашей, как выясняется, куда сильнее, чем можно было предположить, — и, кажется, теперь понятнее, почему регенерационная капсула вообще способна лечить человека.

— Совпадение биохимических основ было заложено в проект капсулы изначально, — подтвердил Архон. — Иначе Носитель не пережил бы первую же процедуру.

К реактору мы отправились уже втроём с Вейсом, который к этому моменту успел получить собственную порцию теории и выглядел так, будто узнал больше нового за час, чем за последний десяток лет профессиональной карьеры.

Реакторный зал располагался за двойной дверью в дальнем крыле базы, и Вейс замер на пороге с выражением, какого я не видел ещё ни у одного из гостей станции, — с тем выражением, что бывает у человека, встретившего задачу, ради которой стоило прожить остаток жизни. Зал поражал плотностью того, что в нём умещалось на сравнительно небольшой площади: тор реактора, охваченный кольцами обмотки, терявшимися в толще стен, панель управления без единой кнопки, реагирующая на прикосновение и взгляд, и ровное, почти неслышное гудение, которое я перестал замечать ещё в первую неделю, но которое Вейс, судя по его лицу, услышал так, как слышат мелодию, знакомую по нотам, но никогда прежде — вживую.

— Восемнадцать процентов, — произнёс он, обходя защитный периметр по кругу, не отрывая взгляда от панели. — Архон, сколько топлива осталось на текущем уровне потребления?

— Запаса топлива хватит на несколько тысячелетий работы при текущей выработке, — ответил Архон.

— Тогда что ограничивает мощность? Если не запас топлива?

— Состояние контура синтеза после длительной консервации. Сорок семь тысяч лет реактор находился в режиме минимального поддержания, до прихода Носителя.

— Обслуживание проводилось? Замена компонентов, любые вмешательства?

— Нет.

— Кто проектировал защитный контур плазмы?

— Информация утрачена вместе с частью архива при консервации, — сказал Архон. — Дело не в уровне допуска. Данных попросту не существует.

Вейс кивнул, принимая ответ так же спокойно, как принял бы отказ коллеги-физика, у которого просто не сохранились нужные записи.

— А диагностика в реальном времени доступна? Температурные карты по сегментам обмотки, распределение нагрузки?

— Полностью, — сказал Архон, и на панели тут же развернулась объёмная схема реактора, испещрённая цветными участками, в которых Вейс, судя по тому, как резко он подался вперёд, увидел куда больше, чем я мог разглядеть за весь прошедший месяц.

— Мне нужно время, — сказал он, доставая из кармана потрёпанный блокнот — привычка, судя по всему, не изменившая ему за все годы работы с приборами, для которых давно существовали куда более совершенные способы записи. — Дни, не часы. Восемнадцать процентов — это предел текущей конфигурации или недоработка исходной сборки? Разница принципиальная.

— Выясню, — сказал я. — Время у вас есть.

— Тогда один вопрос, прежде чем вы уйдёте, — он оторвался от панели ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. — Чего от меня ждут конкретно. Не абстрактного «поднимите мощность», а точной формулировки задачи.

— Понимания, на что способен этот реактор при правильной настройке, — сказал я. — Сможете дать больше восемнадцати процентов — дайте. Не сможете — по крайней мере будем знать точный предел, а не гадать вслепую, как гадали весь последний месяц. Если конструкция потребует компонентов, которых здесь физически нет, — скажете прямо, а не станете неделями пытаться обойтись тем, что есть.

— Разумные ожидания, — сказал Вейс, и в его голосе впервые за утро прозвучало что-то похожее на облегчение. — Первая задача за сегодня, сформулированная настолько чётко, что не приходится домысливать половину условий самому.

Он снова повернулся к панели, и я понял, что для дальнейшего разговора с ним в ближайшие несколько дней потребуется отдельное приглашение, а не случайное появление в поле зрения.

Мы с Роговым отошли к выходу из зала — достаточно далеко, чтобы не мешать, достаточно близко, чтобы видеть, как Вейс раскладывает на панели показания реактора в порядок, понятный, судя по всему, только ему одному.

— Есть ещё один вопрос, который давно пора решить, — сказал я, понизив голос, хотя необходимости в этом, скорее всего, не было — Архон слышал нас в любом случае. — Мы месяц живём в полном информационном вакууме. Ни новостей, ни открытых источников, ничего, кроме того, что успеваешь узнать в городе за несколько часов вылазки. А у нас под рукой самый продвинутый искусственный интеллект на планете, и он бесполезен для внешнего мира просто потому, что мир для него закрыт.

Рогов посмотрел на меня тем взглядом, каким смотрел на любую задачу, где решает расчёт, а не грубая сила.

— Нужен человек по цифровым сетям, — сказал он, не дожидаясь, пока я договорю мысль до конца. — Кто-то, кто выведет Архона в интернет так, чтобы это не выглядело для чужих систем странностью с первой же секунды.

— Именно. У тебя есть кто-то на примете?

Он помолчал, разглядывая свою чашку, будто варианты выстраивались в его голове в порядок предпочтения прямо сейчас, на ходу.

— Вариантов несколько, — сказал он. — Есть пара знакомых по старой работе, кто ушёл в частный сектор — кибербезопасность, банковские структуры. Достаточно квалифицированы, но я плохо представляю, как объяснить им, куда я их зову, не спугнув с первой же фразы. Есть ещё вариант из моих собственных архивов — люди, за которыми я годами приглядывал на всякий случай, без всякого повода конкретно для вербовки. Один такой кандидат, пожалуй, интереснее прочих. Бывшая связистка из РЭБ ФСБ, уволена после истории с внутренней утечкой — вскрыла её сама, а крайней в итоге сделали её же. Толковая до крайности, судя по тому, что я о ней знаю, и злая на систему ровно настолько, чтобы согласиться на что-то за её пределами.

— Как её зовут?

— Дарья Орлова. Но я хочу сначала прощупать почву аккуратно, не через звонок с порога, — сказал Рогов. — С такими, как она, спешка стоит доверия, а доверие в нашем деле дороже времени. Дай мне пару дней.

— Даю, — сказал я. — Только не затягивай. Каждый день без нормального выхода в сеть — это день, когда мы узнаём о собственной ситуации последними, а не первыми.

Рогов кивнул и, судя по тому, как быстро сменилось выражение его лица на привычно-деловое, уже начал прикидывать первые шаги — те самые, о которых предпочитал не говорить вслух, пока не будет уверен, что они того стоят.

Из-за панели донёсся голос Вейса, не отрывавшегося от показаний реактора:

— Архон, контур охлаждения — он спроектирован как единая система или как каскад независимых сегментов?

— Формально как единая система, — отозвался Архон, и в этой готовности выслушать очередной вопрос физика, только вчера впервые увидевшего термоядерный реактор нечеловеческого происхождения, была та же терпеливая точность, с какой он неизменно отвечал на любой заданный ему вопрос. — Хотя ваше предположение о возможности сегментного анализа заслуживает проверки.

— Так и думал, — с удовлетворением произнёс Вейс, не оборачиваясь, и снова склонился над блокнотом.

Я оставил их обоих у панели — человека и голос из ниоткуда, уже начавших тот разговор на два голоса, который, судя по всему, был обречён растянуться на ближайшие дни, если не недели, — и пошёл к выходу вместе с Роговым, у которого впереди было своё дело, требовавшее осторожности куда более человеческой, чем любая физика Предтеч.

В коридоре, ведущем к жилому блоку, Рогов остановился.

— Ещё одно, — сказал он. — Если Орлова согласится — а я рассчитываю, что согласится, — она первым делом захочет знать, насколько защищён наш собственный канал связи, прежде чем разговаривать о чём-то ещё. У таких специалистов это профессиональная деформация, не блажь.

— Значит, ответишь честно, — сказал я. — У нас есть Архон и есть протокол, но ни то ни другое никто со стороны не проверял на прочность.

— Вот именно поэтому она нам и нужна, — сказал Рогов, и в его голосе впервые за утро прозвучало что-то похожее на азарт — тот особый его оттенок, что появляется у человека, увидевшего наконец решаемую задачу вместо очередной неопределённости. — Дай мне сегодняшний вечер. Завтра буду знать, стоит ли ехать.

Он ушёл в сторону жилого блока, а я вернулся к смотровому экрану в главном зале, туда, откуда Архон обычно выводил изображение поверхности, — просто чтобы постоять минуту в тишине, прежде чем список дел на сегодня догонит меня снова.

— Носитель, — сказал Архон, будто дождавшись этой самой минуты. — Обновляю список приоритетов. Реактор — в работе, ожидаемый срок предварительной оценки от Вейса — от трёх до пяти суток. Физическая и медицинская подготовка команды — начата. Вопрос выхода в цифровую сеть — рассматривается, ожидается решение Рогова в течение суток.

— Хорошо, — сказал я. — Три задачи за одно утро. Не так уж плохо для начала.

— Согласен, — сказал Архон, и в этой короткой фразе прозвучало то ровное удовлетворение, с каким он неизменно подтверждал завершение важного этапа, ещё не зная, что этап на самом деле только начинается.

Глава 5

Полночи я провёл без сна. Старая привычка проверять человека до последней запятой оказалась крепче любых новых обстоятельств, даже таких, как подземная база инопланетной цивилизации в паре шагов от спальни. Сотовая связь под таким слоем камня не работала в принципе — обычная плата за укрытие, спроектированное расой, которой человеческие вышки были попросту ни к чему, — так что около полуночи я вышел через терминал на складе, набрал номер уже с городской улицы и дозвонился до одного бывшего сослуживца, давно осевшего в частной конторе и обязанного мне куда больше, чем готов был признать вслух. К двум часам ночи я вернулся с ответом на ровно тот вопрос, который меня интересовал: Орлова по-прежнему живёт по старому адресу, нигде официально не устроена, ни в одной оперативной разработке не значится. Единственный след, оставленный ею за два года после увольнения, — резюме на паре специализированных форумов, написанное сухо и профессионально, без единого слова жалобы на прежнее место службы. Человек, который умеет молчать даже там, где молчание работает против него. Ровно то, что нужно.

К утру решение было принято. Оставалось сообщить о нём Громову — но сначала нашёлся вопрос поважнее, судя по голосу из коридора жилого блока.

— Архон закончил зал, — сказал Громов, встретив меня у двери. Взгляд чистый, никакой задней мысли — у него это редкость. — Хочешь проверить?

Ещё как хотел. Со вчерашнего дня тело помнило движения, которых я в жизни не делал: стойки, развороты, вес чужого тела под ладонью. Ноги сами знали, куда идти. Я даже не успел спросить зачем.

Лежать с таким грузом внутри и не проверить его на деле я не мог.

Зал на третьем ярусе оказался просторнее, чем я представлял со слов Архона. Гладкий пол, лёгкая амортизация под ногами. Те же энергетические линии, что тянутся по всей базе, только здесь без обычного свечения — просто мягко пульсировали в такт движению. В углу стойка с чем-то вроде боксёрских мешков, литых, без единого шва.

— Готов? — спросил Громов. Куртку он снял и повесил на перекладину у входа — аккуратно, как дома перед ужином. Будто ничего особенного не происходило.

— Готов настолько, насколько вообще можно быть готовым к драке со знаниями суточной давности, — сказал я.

Мы вышли на середину зала. Секунду я ждал неловкости — обычной для новичка, который знает приём в теории и путается в нём на практике. Не дождался. Тело среагировало на первую атаку само, без моего участия: шаг в сторону, разворот, захват запястья. Громов на миг потерял равновесие — и тут же ответил встречным движением, вложенным в него тем же контуром двумя часами раньше.

— Ну и ну, — сказал он, восстанавливая стойку. Взгляд на меня — новый, оценивающий, как на снаряжение, которое неожиданно превзошло паспортные характеристики.

— Предтечи знали толк в рукопашной, — сказал я. — Жаль, спросить не у кого, зачем расе с термоядерными реакторами и порталами вообще сдалась рукопашная школа.

— Архон, — позвал Громов, не отрывая от меня взгляда и явно готовясь ко второй попытке, — зачем она вообще была нужна?

— Энергетическое оружие Предтеч имело ограниченный резерв заряда даже по их собственным меркам, — отозвался голос из ниоткуда, ровный, как обычно. — Рукопашная подготовка оставалась резервным навыком на случай истощения арсенала — редким, но не исключённым сценарием даже для цивилизации такого уровня.

— Разумно, — сказал я и тут же воспользовался секундой его отвлечения на разговор с Архоном.

Бросок вышел чище, чем я рассчитывал, — Громов ушёл на амортизирующий пол мягко, тут же перекатился и поднялся на ноги с той скоростью, что выдавала: удивление прошло, включился азарт.

— Нечестно, — сказал он, отряхивая рукав.

— Честно ровно настолько, насколько честна была твоя атака секунду назад.

Марина застала нас в разгар третьего раунда, остановившись в дверях с подносом в руках и тем выражением лица, с каким смотрят на две крупные фигуры, вцепившиеся друг в друга посреди утра.

— Доброе утро, — сказала она, не спеша заходить дальше порога. — Кофе стынет. И да, я всё расскажу Константину — пусть тоже приходит, ему полезно оторваться от реактора хоть на пять минут ради зрелища.

— Передай, что зрелище того стоит, — сказал я, освобождаясь наконец из захвата, в который сам себя завёл секунду назад.

Из-за спины Марины донеслось приглушённое возмущение — кто-то из троих новых жильцов базы, судя по тону, рыжий Планк, явно счёл гул тренировки посягательством на утренний покой. Марина, не оборачиваясь, шикнула на невидимого критика с той интонацией, с какой уже месяц разговаривала со всеми обитателями базы разом, живыми и не очень.

— На сегодня хватит, — сказал я Громову, чувствуя, как первая эйфория от новых рефлексов уступает место более спокойной, рабочей оценке: тело справилось, техника держится, а значит, вопрос закрыт и можно переходить к делу, ради которого я, собственно, и не спал полночи.

Мы сели за стол вдвоём, оставив Марину разбираться с недовольством кошачьей части команды, и разговор быстро свернул туда, куда ему и следовало.

— Еду сегодня, — сказал я. — Проверил всё, что мог проверить ночью. Орлова чиста: не под наблюдением, не пристроена никуда после увольнения, ведёт себя тише, чем можно было ожидать от человека, с которым обошлись так, как обошлись с ней.

— Один едешь? — спросил Громов.

— Один. С такими, как она, компания только добавляет причин для отказа — каждый лишний человек в комнате читается как давление, а поддержку в такой ситуации обычно предпочитают выбирать сами, когда придёт время. Плюс, — добавил я, — терминал в складе избавляет от необходимости брать кого-то в провожатые через лес. Двадцать минут в город вместо трёх часов пешком.

— Хорошо, — сказал Громов, и в этом коротком слове я услышал то самое доверие, за которое пятнадцать лет назад согласился на многое, о чём тогда ещё не подозревал. — Как объяснишь ей происходящее?

— Ровно столько, сколько потребуется для первого шага, и ни словом больше. Закрытый объект, специалист по защищённым каналам и радиоэлектронной разведке нужен позарез, работа неофициальная. Дальше буду смотреть ей в лицо и решать по обстоятельствам — сценарии, придуманные заранее за письменным столом, для таких разговоров всё равно никогда не годились.

— Она согласится?

— Не знаю, — сказал я честно. — Знаю только, что предложение — первое за два года, не звучащее для неё унижением. Обычно этого достаточно, чтобы хотя бы выслушать до конца.

Громов кивнул и больше вопросов не задавал — ни про план разговора, ни про то, что я скажу в первую минуту, ни про запасной вариант на случай отказа. Он умел останавливаться там, где начиналась моя часть работы, ровно так же, как я умел останавливаться там, где начиналась его.

Терминал на складе принял меня без единой заминки — активационная зона отозвалась на прикосновение мгновенно, и уже через вдох я стоял посреди пустого бетонного бокса на восточной окраине, слушая, как где-то снаружи заводится грузовик соседней конторы. Машину я вызвал прямо со склада, не выходя за ворота, — привычка, от которой не собирался отказываться даже теперь, когда самой большой тайной в моей жизни давно стал термоядерный реактор под уральским камнем, а старые легенды прикрытия рядом с ним казались детской игрой в шпионов.

Двадцать минут до окраины, где жила Орлова. Дом оказался обычной блочной пятиэтажкой, каких в этом районе стояли десятки: одинаковые подъезды, одинаковые облупившиеся почтовые ящики, тишина на лестничной клетке в тот час, когда большая часть жильцов уже разъехалась по делам. Звонка на двери не нашлось — только след от старого, снятого хозяином за ненадобностью, — и я постучал костяшками, привычно отмечая детали площадки: два выхода, одна лампа перегорела, соседняя дверь обита свежим дерматином, будто въехали недавно.

Дверь приоткрылась на длину цепочки.

— Кто вы? — спросила она, и голос звучал ровно, без того нервного напряжения, какое я привык слышать у людей, ожидающих неприятностей с минуты на минуту.

— Дмитрий Рогов. Бывший офицер, если это хоть что-то объясняет. Есть разговор по вашей специальности.

— Специальности больше нет, — сказала она. — Меня уволили. Или вам об этом не сообщили те, кто прислал?

— Меня никто не присылал, — сказал я. — И про увольнение знаю. Знаю и почему — знаю достаточно, чтобы считать это не вашей виной.

Пауза за дверью затянулась дольше, чем нужно просто для того, чтобы разглядеть незнакомца на пороге. В щели между дверью и косяком был виден только кусок лица — один глаз, часть скулы, — и этот глаз ощупывал меня примерно с той скоростью, с какой я секунду назад ощупывал взглядом лестничную клетку.

— Пять минут, — сказал я. — Выслушаете — сами решите, продолжать разговор или закрыть дверь у меня перед носом.

Цепочка звякнула. Дверь открылась до конца.

Внутри было чисто — слишком чисто для обычной квартиры. Обувь стояла ровным рядком у входа, на тумбе в прихожей ни единой лишней вещи. Такой порядок наводят люди, которым в собственной жизни больше нечем управлять, кроме прихожей. На кухне она поставила передо мной чай, себе не налила — просто села напротив, обхватила пустую чашку ладонями и слушала. Не перебивала ни разу, хотя по глазам было видно: каждое слово она откладывает отдельно, на потом.

Я рассказал столько, сколько решил рассказать ещё ночью, — не больше. Закрытый объект. Нужен специалист по защищённым каналам и радиоэлектронной разведке. Работа неофициальная, из тех, что не попадают ни в один официальный реестр.

— Звучит как вербовка в секту, — сказала она, когда я закончил.

— Звучит, — согласился я. — Секта тут ни при чём.

— С вами что-то случилось, — сказала она. Не вопрос — сама для себя она это уже решила, и явно не из моих слов.

Я улыбнулся — коротко, одними уголками рта. Развёрнутого ответа на это у меня не было, во всяком случае не сейчас.

— Случилось, — сказал я. — Поедете — увидите сами. Это надёжнее любых объяснений.

— А если откажусь?

— Допью чай и уйду, — сказал я. — Звонить не буду. Проверять, не передумали ли вы, — тоже. Предложение одно и один раз, дальше решаете сами — за последние два года, полагаю, вы к этому уже привыкли.

Она смотрела на меня долго — дольше, чем требовал простой ответ. Явно искала подвох и не находила.

Такое молчание я видел раньше, не один десяток раз за пятнадцать лет подобных разговоров. В такие секунды человек взвешивает: новую возможность против старой, въевшейся в кровь осторожности.

— У меня нет причин доверять бывшим коллегам по системе, — сказала она наконец. — Но нет и причин отказываться от первого за два года предложения, в котором я не слышу презрения.

Она встала, сняла с крючка куртку, а затем на секунду задержала взгляд на кухонном столе, на аккуратно расставленной посуде, будто прикидывая, вернётся ли сюда в прежнем качестве вообще.

— Полить успею? — спросила она, кивнув на подоконник, где в горшке пробивалось что-то упрямо зелёное вопреки всякой логике городской квартиры.

— Успеете, — сказал я. — Я подожду у машины.

Веду Орлову, — отправил я Громову тем же движением мысли, каким набрал бы короткое сообщение защищённой связью, только без клавиатуры и без задержки набора, и вышел на лестничную площадку — ждать, пока за спиной щёлкнет замок квартиры, которую, судя по тому, как она оглядела её напоследок, в прежнем качестве уже не увидит.

Такси подъехало через пять минут после звонка — я успел лишь застегнуть куртку и выйти на лестничную клетку, ещё слушая, как за спиной хлопает дверь квартиры, которую Орлова, судя по звуку, закрыла на все замки.

Она вышла налегке — одна спортивная сумка, ничего лишнего. Ни оглядки, ни паузы у порога. Только короткий взгляд вдоль лестничной площадки перед тем, как начать спуск, — я узнал этот взгляд сразу, потому что сам смотрю так уже не первый десяток лет.

— Куда едем? — спросила она, устраиваясь на заднем сиденье рядом со мной.

— Скоро увидите, — сказал я. — Минут двадцать, может меньше.

Она не переспросила. Просто отвернулась к окну и замолчала — надолго, до самой промзоны. По тому, как ровно она держала спину всю дорогу, я понял: она не молчала попусту. Она работала — раскладывала по полочкам всё, что успела увидеть и услышать за это утро, прежде чем решить, чему из этого доверять.

Мы приехали, я расплатился с водителем, дождался, пока такси скроется за воротами промзоны, и повёл Орлову через боковую дверь. Склад встретил нас привычной пустотой: бетон, ряды стеллажей, дневной свет через грязные окна под потолком.

— Встаньте здесь, — сказал я, указывая на очерченную зону технической ниши. — И что бы ни случилось дальше — не бойтесь.

— Обещаю только не закричать, — сказала она.

Я вызвал портал через оверлей, не проговаривая точку назначения вслух: разговаривать с пустотой на глазах у человека, для которого этот склад пока обычная промзона, было рано.

Свет поднялся из-под пола ровным кругом. Мир сменился одним движением, без перехода, без единой секунды на подготовку.

Портальный зал встретил нас гулкой пустотой сводов и двумя людьми, уже ждавшими нас: Громов и Марина стояли у зоны телепортации терминала.

Орлова замерла — на долю секунды, — и тут же плечи выпрямились, подбородок поднялся, лицо вернулось к тому спокойствию, с которым она разговаривала со мной при встречи. Только глаза не успели подстроиться так же быстро: зрачки расширены, дыхание чуть сбилось.

— Дарья Орлова, — сказал я. — Алексей Громов, Марина Соколова.

— Здравствуйте, — сказала Дарья. Голос ровный — вероятно, таким она отвечала на любые вопросы последние два года, что бы внутри ни происходило.

— Быстрее, чем я рассчитывал, — сказал Громов. — Хорошо. — Он протянул руку, и Дарья, чуть помедлив, ответила тем же — коротко, по-деловому. — Добро пожаловать. У вас наверняка есть вопросы.

— У меня их слишком много, чтобы начинать с них, — сказала она. — Один для начала: где я нахожусь?

Ответ прозвучал прежде, чем это успел сделать Громов.

— Меня зовут Архон, — произнёс голос из ниоткуда. — Я — искусственный интеллект базы Цитадель, построенной цивилизацией, которую здесь называют Предтечами. Глубина от точки входа — три тысячи двести метров по вертикали и горизонтали в совокупности. Северный Урал.

Дарья не вздрогнула — по крайней мере, не так, чтобы это заметил посторонний. Но я стоял рядом и увидел, как побелели костяшки на ремне сумки, которую она сжала чуть сильнее необходимого.

— Голос без тела, — сказала она после паузы. — Хорошо. Раз вы искусственный интеллект — у вас есть канал связи?

— Да, — сказал Архон.

— Защищённый?

— Частично.

— Это плохо, — сказала она.

— Согласен, — ответил Архон, и в этом коротком слове мне послышалось что-то похожее на удовлетворение человека, дождавшегося наконец собеседника, способного сразу перейти к сути.

Марина не сдержала короткой улыбки.

— Она вам понравится, — сказала она Громову, не понижая голоса. — Причём раньше, чем успела толком представиться.

— Дарья, если по имени — так будет проще для всех, — сказал Громов. — Дальше скажу то же, что говорю каждому здесь впервые: правды больше, чем можно принять за один разговор, поэтому по частям. Первая часть простая. Вы в безопасности. Захотите уйти — уйдёте тем же путём, каким пришли.

Дарья слушала не перебивая — качество, которое я успел оценить ещё утром на её кухне. Громов, судя по короткому движению бровью, оценил его тоже.

— А вторая часть? — спросила она.

— Термоядерный реактор. Портал на другую планету. Цивилизация, которая воюет с нами восемьсот лет без нашего ведома, — сказал Громов. — Но не сегодня. Сегодня — протокол допуска и отдых.

— Протокол допуска, — повторила она, будто взвешивая, сколько за этой формулировкой спрятано сверх сказанного вслух.

— Биометрия, генетический профиль, базовая интеграция, — сказала Марина, подходя ближе. — Пять минут, без боли. Я через это проходила сама месяц назад. Пойдёте со мной?

Дарья перевела взгляд на Марину — быстро, минуя и Громова, и пустоту, откуда звучал голос Архона. Выбор, кажется, был осознанным.

— Пойду, — сказала она.

Марина увела её к медицинскому блоку, а мы с Громовым остались в пустом портальном зале — в том самом затишье, которое я уже начал узнавать: конец одного действия и короткая пауза перед следующим.

— Ну как она тебе? — спросил Громов.

— Ровно то, что я обещал, — сказал я. — Параноик высшей пробы. Через неделю будет знать периметр базы лучше нас с тобой.

— Хорошо, — сказал Громов коротко — за такой краткостью у него обычно и пряталось одобрение, лишних слов не требующее.

Вечером общий зал наполнился звуками, каких я не слышал здесь за весь месяц разом: звон посуды, разговор сразу в три голоса и возмущённое мяуканье из угла — Планк, рыжий кот Вейса, требовал компенсации за то, что его слишком долго игнорировали.

Дарья вышла к столу переодетой — Архон, судя по всему, успел синтезировать что-то более уместное для подземного климата, чем городская куртка, — и держалась с прямой спиной человека, ещё не решившего, сколько места ему тут позволено занять.

Вейс заметил её первым.

— А вы, должно быть, специалист по сетям, — сказал он, поднимаясь навстречу. Радушно, слегка рассеянно — как встречал бы кого угодно в любой день недели. — Константин Вейс. Простите за акцент — физический, не языковой. Формулами думаю чаще, чем словами, особенно к вечеру.

— Дарья Орлова, — сказала она. Уголок рта дрогнул — впервые за день не по сценарию. — Приятно видеть здесь кого-то ещё, кто явно не спал ночью. Хотя бы по рабочим причинам, судя по виду.

— Оба варианта случались, — признался Вейс, усаживаясь обратно. — Но сегодня — да, вы правы. Реактор не даёт мне спать третью ночь подряд. И я, признаться, счастлив от этого больше, чем следовало бы взрослому человеку.

Планк, не одобрив, что разговор идёт мимо его интересов, запрыгнул на скамью рядом с Дарьей и обнюхал рукав её новой одежды — придирчиво, как таможенник.

— Он проверяет, не шпион ли вы, — сказал я, наливая себе чай. — Пока никого не одобрил с первого раза. Даже меня продержал в кандидатах неделю.

— Неправда, — вставила Марина, не поднимая головы от тарелки. — Тебя он до сих пор терпит только за то, что ты не мешаешь ему спать на твоей куртке.

Смех вышел коротким и настоящим. Ужин закончился обычным разговором ни о чём — таким, какой у нас в последнее время случался редко. Тем и ценнее.

Тарелки опустели. Разговор сам собой съехал в ту уютную паузу, которой обычно заканчивается хороший вечер. Громов заговорил о деле — без предисловий, но и без утренней резкости с чужой кухни.

— Дарья, — сказал он. — О работе, раз вечер располагает больше, чем завтрашнее утро в спешке. Нужен человек, который возьмёт на себя защиту каналов связи базы, безопасность точек выхода на поверхность и постоянное наблюдение за эфиром вокруг нас. Архон справляется один, но один — не значит достаточно, когда речь о цивилизации, что следит за нами восемьсот лет.

— Звучит как работа, за которую меня уволили, — сказала Дарья, — только без начальства, которое потом сделает крайней.

— Начальство здесь есть, — сказал Громов. — Оно просто не станет прикрываться вами при первой возможности. Это единственная гарантия, которую я могу дать заранее. Дальше оцените сами, чего она стоит.

Дарья кивнула медленно — дольше, чем требовала обычная вежливость.

— И ещё вопрос, — продолжил Громов. — Обучение. У нас есть кресло, передающее знания напрямую в голову — Рогов вчера час просидел в нём и вышел с рукопашным боем в голове. Для вас там протоколы связи и передачи данных Предтеч — вся система, которую предстоит защищать. Отказаться можно. Но тогда защищать её будете вслепую.

— Не откажусь, — сказала Дарья без промедления. — Профессиональная деформация: не умею защищать то, чего не понимаю изнутри.

— Дополнение, — вклинился Архон. — После вашей интеграции с протоколами связи Предтеч я хотел бы получить встречные данные о принципах устройства земной глобальной сети. Её архитектура складывалась без моего участия, а прямой обмен через оверлей займёт меньше времени, чем годы самостоятельного изучения открытых источников.

Дарья замерла на секунду. Не каждый день искусственный интеллект древней цивилизации просит о чём-то тебя самого — обычно бывает наоборот.

— Хотите, чтобы учила вас я? — спросила она.

— Именно, — сказал Архон.

— Тогда по рукам, — сказала она, и в голосе её впервые за день прозвучало что-то похожее на удовольствие.

Кресло приняло её в исследовательском блоке немногим позже — Вейс к тому времени уже вернулся к реактору с виноватым видом человека, для которого лишний час сна был почти преступлением против науки.

Дарья легла без колебаний. Я узнал этот жест: короткий вдох перед тем, как довериться незнакомому механизму, и ни одного вопроса после того, как решение принято, — я видел его вчера в зеркале, хоть и не в буквальном смысле. Час с небольшим спустя она села резко, будто вынырнула из-под воды. Лёгкое головокружение — и тут же профессиональный азарт, отчётливый настолько, что скрывать его она даже не пыталась.

— В голове протокольный стек, которого нет ни в одном открытом источнике, — сказала она. — И я знаю его так, будто сама писала спецификацию.

— Приблизительно так и было, с поправкой на несколько тысячелетий, — заметил Архон.

Обмен, о котором он просил, занял остаток вечера. Дарья, устроившись за столом исследовательского блока, разворачивала перед собой через оверлей проекцию со схемами маршрутизации и объясняла вслух принципы работы DNS и шифрования трафика, а Архон уточнял детали короткими репликами — ни одной лишней, ни одной неясности без ответа. Я понял из этого разговора хорошо если десятую часть. Смотреть на него всё равно было интересно.

Марина застала их уже ближе к ночи. Принесла Дарье чай — та так и не притронулась к своему с самого ужина.

— Остался ещё один протокол, — сказала Марина, присаживаясь напротив с двумя чашками. Одну подвинула к Дарье. — На завтра. Базовая оборона и рукопашный бой, тоже через кресло. После обычно нужен партнёр для первой практики — чтобы знание осело в руках, не застряло в одной голове. Я как раз сама собиралась пройти то же самое. Заодно и вместе, если не против компании.

— Не против, — сказала Дарья. Голос впервые за день прозвучал с облегчением: учиться здесь с нуля будет не в одиночку.

Я слушал их разговор, допивая остывший чай. Утром я вывел из блочной пятиэтажки настороженного человека, не доверявшего никому. К ночи она спорила на равных с Архоном — тому было сорок семь тысяч лет — и обещала Марине компанию на завтрашней тренировке.

День вышел удачным. Такое у нас бывает редко — обычно итог меряют количеством проблем, которые всё-таки не успели случиться.