Read the book: «Планета Богов»

Двенадцать лепестков Анахаты

Во тьме кромешной

Расцветет цветок.

Самое наивное существо в Мире Бога – это Бог, причина тому одна – отсутствие у Создателя Эго. Сама программа (эго) возникла при делении (эманациях) Его себя на части для того, чтобы они не «разбежались» под воздействием образовавшегося в связи с этим хаоса, но определяли себя как самостоятельные сути и поддавались обратному притяжению к Единому Целому в силу заложенной в них внутренней гармонии. Бог не хранит секретов. От кого? От самого себя – смешно, от мира, который сам и создал, – глупо, от сутей, что являются частями Его же «плоти», – невозможно. Проси Бога о чем ни пожелаешь – Он не откажет, вопрошай о том, что не дает покоя, – не сокроет, а захочешь «вернуться» – протянет длань Свою и сам шагнет навстречу.

Однажды в одном захолустном городе, единственной достопримечательностью коего служила его равноудаленность от всех столиц, что, в свою очередь, означало непопадание сего населенного пункта ни на один перекресток каких-либо путей сообщения, будь то сухопутные, морские или воздушные виды коммуникаций, совершенно неожиданно, как это и случается в подобных местах, состоялось экстраординарное событие поистине вселенского масштаба, о чем не спеша и пойдет речь ниже.

Как-то утром жители вышеупомянутого города, протерев глаза и очнувшись от дурмана опостылевших своей однообразностью снов, обнаружили на уличных афишах красочный анонс приезда в их родную «дыру» блаженнейшего из блаженных, святейшего из святых и величайшего из всех известных великомучеников преподобного Луки – по крайней мере, именно так гласил текст, добавляя о «небывалом снисхождении», проявленном преподобным по отношению к Богом забытому месту и его несчастным обитателям. Далее сообщалось о чудесах, исцелениях души и тела, снятии порчи, проказы и безболезненном изгнании бесов, захвативших темные углы жилищ, тела животных, а также их хозяев за весьма умеренную плату.

Назначенная дата шоу определяла завтрашний субботний день. Город, веками погруженный в унылую тишину и ленивый покой, загудел, как растревоженный улей; с главной площади убрали эшафот и виселицу, натянули на осиротевший помост праздничное алое покрывало, вдоль улиц выставили вазоны с розами и гортензиями, начисто промыли водой сточные канавы, освободив их от фекалий и расплодившихся без меры скользких крикливых жаб, а трубочистам настрого запретили появляться на люди с немытыми полупьяными рожами в течение всего срока пребывания великого блаженного.

Перевозбужденные предстоящим событием горожане враз изменили своим многолетним привычкам, и отказ от посещения питейных заведений, дешевого, но популярного карточного клуба и, представьте себе, пикантного салона Мадам Ло-ло этим вечером носил массовый характер, что не могло не сказаться на качестве сна взбудораженных жителей города, если быть кратким, до утра никто не сомкнул глаз.

Блаженный великомученик Лука появился на рассвете; упитанный, розовощекий, одетый по неизвестной здесь моде, с накрахмаленным воротничком, венчавшим бархатный камзол, украшенный затейливой вышивкой и начищенными до блеска пуговицами, предположительно, черненого серебра, и… ниже взгляд упирался в торчащие из-под пол камзола худосочные, кривые ноги, шлепающие по местным лужам привыкшими ко всяким дорогам голыми пятками.

Святой, с видимым удовольствием наблюдая, как толпа разинула рты от удивления, прошествовал на главную площадь и, кряхтя, забрался на помост, оставив на красном сукне черные отпечатки ступней. Город умолк, а Лука, выдержав паузу опытного актера, звонко произнес:

– Окажись я сейчас на обратной стороне Луны, в компании безмолвно сияющих звезд, не встретил бы такой тишины.

Кто-то громко чихнул в этот момент, на него зашикали, городская площадь пришла в движение, и вперед выступил сам бургомистр на правах градоначальника и почетного гражданина. Высморкавшись в кусок батистовой ткани, он торжественно провозгласил:

– Приветствую тебя…

Лука, не дав ему закончить, устало махнул рукой:

– Успокойся, мил человек, не до приветствий ныне ни мне, ни вам. Очи мои, видевшие много доселе, зрят впервые подобное уныние, как здесь. Доводилось мне входить в разрушенные крепости, разграбленные дворцы, ступать по черным остовам пепелищ великих храмов, слушать гулкие шаги свои на опустевших улицах городов, чьих обитателей всех до единого забрала чума, но даже там, в ужасе едкого дыма, среди развалин собственных жилищ я не встречал таких лиц, как ваши.

«Святой праведник» обвел взглядом городскую площадь:

– Господь Бог наш, не окружая стены града сего водами, сотворил остров покоя и благости, отвел всяческого ворога и болезни от порогов ваших домов, не застлал черным дымом очей ваших, не забрал в полон детей, пощадил мужей и не обесчестил жен, а вы унылы, словно каждый день испытываете то, о чем толкую.

Каждый стоящий на площади обернулся к соседу, вглядываясь в лик ближнего и безмолвно соглашаясь с речами «святейшего в дорогом камзоле на босу ногу».

Бургомистр нервно сглотнул слюну, ему и самому давным-давно осточертела пухлая физиономия супруги, перекошенная на левую щеку по утрам и косящая обоими глазами к ночи.

– Почтенный и преподобный, – заикаясь сказал он, – так научи, сделай лица наши светлыми, а души чистыми.

– Вообще-то у меня болен ребенок, – послышался голос из толпы, и тут же к нему присоединились другие:

– А я устал жить в нищете.

– Мне нужна удача.

– Скажи, святой, как стать счастливой?

Через минуту отдельные выкрики слились в нестройный хор человеческого отчаяния, боли, страданий и надежд. Святейший из святых поднял руку, площадь затихла.

– Вопросов много, ответ один, – негромко (но услышали все) произнес блаженный Лука.

– Говори же, не томи, – раздраженно выкрикнули из первого ряда нервно колышущегося людского моря.

– Зря утащили виселицу, – шепотом сообщил преподобный гость изумленному градоначальнику, весело подмигнув при этом: – Вы же меня и повесите потом.

А повернувшись на голос, ответил:

– Избавьтесь от уныния и все получите желаемое непременно и тут же. Но как, спросите меня, как осветить потемневшее от заблуждений и ложных маяков сознание? Раскрыть цветок Анахаты, вот мой ответ, все двенадцать лепестков.

– При всем уважении, ваше святейшество, – пробормотал покрасневший бургомистр: – О чем вы?

– Раскрытый Богом при рождении каждой души, лотос Анахаты сворачивается в бутон, и человек должен сделать так, чтобы он раскрылся, – познать себя, в этом Замысел Его и счастье наше, удача, спокойствие и благоденствие.

– О чем замыслил Бог, нам наплевать, – прокричали истошно откуда-то с краю площади: – Может, Ему просто обратить внимание на наши маленькие просьбы?

Босоногий великомученик улыбнулся:

– Начну-ка я с начала времен. Адам, пребывая в Раю, носил в себе полностью раскрытую и цветущую Анахату, но выпустить его за пределы Сада в таком виде было невозможно – вне Рая пространство Познания сжатое, плотное, агрессивное. Сок Яблока, словно яд, свернул лепестки, после чего первый человек был «изгнан» из Эдема.

– Господи Иисусе, – местный священник, старательно прятавшийся доселе за спинами прихожан, не выдержал и подскочил к помосту: – Да ведь это же форменное богохульство, гнусная крамола и мерзкое злословие.

– Распять его, – пискляво завопил преподобный Лука, изображая синодальных святош Иерусалима. – Кстати, – несколько успокоившись, – об Иисусе. Он собрал круг себя двенадцать апостолов неспроста. Каждый из учеников отображал один из пороков, присущих погруженной в плотные планы человеческой душе. Иисус раскрылся, как дух, в окружении двенадцати последователей, дав возможность им высветить их пороки, душе человеческой для раскрытия требуется осветлить дюжину лепестков Анахаты.

– Не слушайте христопродавца, – воздев руки к небу, возопил священник, физиономия его побагровела, как переспелый томат, готовый оторваться от ветки и рухнуть наземь.

– Все очень просто, – не обращая внимания на истерику коллеги, спокойно продолжил Лука: – Петр символизировал вспыльчивость, тянущую за собой страх и отречение, Андрей – «свидетель», то качество, что требовало подтверждения, а не веры, Иоанн – гнев, не бывающий праведным никогда, Иаков – желания, не всегда взвешенные, Филипп – любопытство, тянущее к чудесам беспочвенным, Варфоломей – прямота, граничащая с лукавством, Фома – неверие, сомнения неоправданные, Матфей – мытарство, переосознанное в смирение, Иаков – мытарство, переосознанное в щедроты душевные, Иуда – сребролюбие, несущее на себе предательство и переосмысленное в подвиг, Фаддей – любопытство, переосмысленное в служение, и Симон – ревнитель в духе, но ревность и в телеси. Итак, вам, унылым, начинать с луча Иакова, уравновешивающего желания плотские со степенью трудов, затраченных в духе.

Женский голос, наполненный сомнением, обратился к босоногому святому:

– О лучах и лепестках речь ведешь свою, да непонятны нам слова эти. Можешь ли проще?

– Проще можно о пустой чаше, хотя и та обидится, о Боге – не выйдет, – возразил Лука: – Частица Божья, коей наградил Создатель всякую душу, синтезирует в «Свет» энергию любви, когда находится в ее потоке, оттого-то Он не сводит Очей своих ни от одной душеньки, и только когда она сама отворачивается от Истока, происходит разрушение (развоплощение).

– Да разве не видите, добрые люди, – снова, уже хрипя от негодования, вскричал священник, – он сумасшедший, от слов его несет тиной болот адовых, и не Лука он вовсе, а Лукавый.

– Не гневайся, брат мой, – великомученика в камзоле, казалось, ничто не могло задеть или обидеть. – Ты зришь пути земные, я же глаголю о тропах небесных, энергетических. Искра Божья несет в себе (количественно) энергию звезды, божественную реакцию синтеза на все время жизни души, которая, как известно, бессмертна. Расходование этой энергии, плавное, рачительное или, напротив, взрывное, расточительное, во благо (относительно уровня понимания момента) или во зло (относительно уровня текущего сознания) и есть процесс бытия выделенной Части, или, иными словами, Познания Единого единым в совокупности частей. Уныние же – это энергетический застой, вот о чем предупреждаю я сие многолюдное собрание.

Какой же поднялся после этих слов переполох.

– Заткните ему рот, – вопил священник, стаскивая с себя рясу, надо полагать, в качестве кляпа.

– Нет, дайте святому говорить, – возражал пекарь, человек прогрессивных взглядов: – Зря, что ли, я ночь не спал.

– Вздернуть его, и точка, – бушевала генеральская вдова, женщина грубая и решительная, пришедшая на встречу с блаженным за новым женихом, а не за туманными истинами.

Великомученик, отдадим должное его самообладанию, вытащил из кармана камзола пеньковую веревку:

– Вот, осталась с прошлого раза, – он протянул моток вдове, та густо покраснела и отвела ярко накрашенные глаза.

– Иисус, – начал негромко Лука, когда все успокоилось, – Совокупный образ всех душ, воплощенных в плотных планах, есть подсказка поведения (жития) для возвращения в Рай, в объятия Отца, а также пример того, что ожидает (какие испытания) душу на этом пути. Каждая душа повторит (в самом общем виде) Путь Христа.

Бургомистр мягко опустил трясущуюся руку Луки, в которой святейший держал пеньку:

– Никто не собирается казнить вас, преподобный, только уж больно речи твои отличаются от слов Писания, вот народ и нервничает.

– Нисколько, – великомученик, не торопясь, засунул моток обратно в карман и, пристально взглянув в глаза главе города, прошептал: – Ты, человек, не способный подпрыгнуть выше собственного роста, носишь в своем сердце пылающую Бетельгейзе, но тщательно скрываешь сей факт от самого себя. Именно об этом сказано в Писании: «Имей вы веры с ячменное зернышко, сдвинули бы гору». Веры в себя, понимаешь?

– Хватит шептаться, – снова ожила толпа. – Говори громче, что там с путями Христовыми?

Босоногий святой поднял обе руки, жестом этим собираясь навести тишину на площади, но камзол его задрался, обнажив неприкрытые чресла проповедника. Дамы, закатив глаза, отворотили взоры (кроме вдовы генерала), а мужская половина чинного собрания разразилась диким гоготом, отчего вечно сонные городские вороны подпрыгнули на своих чердаках и распахнули черные глазищи, удивленно дергая из стороны в сторону смолянистыми клювами.

Лука, осознав свою ошибку, быстро опустил руки и стал терпеливо дожидаться окончания этого полубезумного веселья, причиной которому послужил сам. Через некоторое время последние смешки умолкли, и он, гордо задрав подбородок, продекламировал:

– Христов путь, как я уже твержу битый час, да видимо, нет среди вас, тупоголовых, хотя бы одного смышленого, есть раскрытие лотоса Анахаты. Двенадцать лепестков начинают «освещать» двенадцать секторов окружающего душу пространства, она (душа) становится маяком для других, имея при этом возможность выбора для себя двенадцати подсвеченных путей. Если ваше «солнце» засияло, об этом узнает вся Вселенная.

– Какое солнце? – выпучив глаза от непонимания, пробормотал бургомистр и в полном бессилии опустился на ступени помоста, стянув с головы велюровую шляпу, украшенную голубиным пером.

– Тьфу ты, – в отчаянии, что абсолютно не соответствовало человеку, наделенному многочисленными регалиями, указанными в афише, плюнул Лука и попал аккурат на лысину городского главы. Тот, оскорбленный до глубины души столь беспардонным отношением святого, поднялся и молча растворился среди сограждан.

– Какое солнце? – взревела толпа, невольно повторяя вопрос бургомистра. На всех слюны не хватит, подумал про себя Лука, вслух же, подойдя к самому краю помоста, громогласно поведал страждущим истины: – Вифлеемская звезда, что узришь сердцем, будет означать рождение Христа в себе.

Площадь, в который раз за сегодня, умолкла, а святейший из святейших, величайший из великомучеников, чеканя каждое слово, давая время вместить, осознать, запомнить, записать, высечь, выбить золотом на каждой клетке тела, продолжил:

– Вифлеемская звезда есть восьмилучевая энергия, и, коли засияла в тебе, добавь четыре пути духовности, нужные лотосу Анахаты для Вознесения.

Глаза его закатились так, что зрачков видно не стало, все тело тряслось, а на лбу проступили крупные капли пота:

– Первый путь – Служение, основанное на вере, второй – Жертва на аскезе, третий – Просвещение на внутреннем созерцании, и четвертый – Подвиг на кармической отработке.

С последними словами Лука рухнул на алое покрывало и уже не смог пошевелиться. Люди, потупив взоры, разошлись; кто по домам, кто по питейным заведениям, кто в карточный клуб, а кто и в пикантный салон Мадам Ло-ло. Слава богу, невероятное событие вселенского масштаба закончилось, и все вернулось на круги своя, тело чудака оттащили на местное кладбище, виселицу вернули на положенное ей место, а про двенадцатилепестковый лотос какой-то там Анахаты забыли уже к утру.

Не лги

Вы лжете, только Бог судья

Тому, кто предает себя,

А я винить вас не могу,

Поскольку точно так же лгу.

В утренней тишине шуршание скатывающихся камней, тронутых чьей-то неосторожной ногой, прозвучало неожиданно резко и пугающе. Моисей, в силу уже давно преклонного возраста часто присаживающийся на подходящие валуны для отдыха, вздрогнул и раскрыл сомкнутые в задумчивости веки. Чуть выше по склону, локтях в двадцати, в напряженной позе застыл человек, словно бы встреча на склоне Синая в столь ранний час не входила в его планы.

– Не пугайся, добрый путник, – радушно произнес Моисей и поднялся со своего камня. – Нам хватит места разойтись по-мирному, ибо я не преследовал тебя, а просто шел своей дорогой.

Человек расслабленно опустил задранную ногу, и новая порция потревоженных камушков веселым ручейком побежала навстречу старцу.

– Мое имя… – попытался представиться Моисей, но незнакомец, подняв руку, прервал его: – Я знаю, Моисей. Меня же в народе кличут Каменотесом и… – Тут человек, на мгновение задумавшись, добавил: – И я выходил из Египта вместе с тобой.

– Могу я спросить тебя, друг мой, – Моисей, опершись на посох, сделал шаг вперед, – что делаешь ты на горе в то время, когда солнце еще не озарило мир своим благостным светом?

Каменотес, страдающий с некоторых пор бессонницей, стал замечать, как одинокая тень из их общины по ночам бродит у подножия горы, а ближе к восходу поднимается на вершину. По стати и широким одеждам он узнал в неупокоенной душе старца Моисея и, предположив, что тот, весьма вероятно, прячет золото, отчего-то именно эта версия грела его душу более остальных, взялся следить за старейшиной, в надежде докопаться до, увы, не истины, а вожделенного клада.

Надо было отвечать, и он, вспотевший от перенапряжения, выпалил первое, что пришло в голову:

– Во снах я слышу голос Бога, Он говорит мне истины, которые я вот уже неделю выбиваю на каменной плите.

Моисей встрепенулся, лицо его озарила роскошная улыбка:

– Интересно, и где же она?

– Там, – Каменотес неопределенно махнул рукой в сторону вершины Синая.

– Удивительное дело, – старец погладил ладонью окладистую седовласую бороду, – Бог приходит и ко мне в сновидениях с призывом подняться на Синай и забрать истины, выбитые на скрижалях.

Он внимательно посмотрел на собеседника, робкие лучи восходящего солнца позолотили горбатые склоны, силуэт человека напротив проявился яснее, его взволнованность, блуждающий взгляд и подрагивающие руки выдавали с потрохами произнесенную ложь. Моисей не сомневался в этом, ибо и сам подыграл Каменотесу; никаких снов о скрижалях ему не снилось, истинной причиной его ночных бдений были купины, той самой, неопалимой, из коей Бог вещал ему когда-то об Исходе. Нынче же, выполнив Его веление и вернувшись в эти места, Моисей не находил себе покоя, и душа его просила, а то и требовала, слова Божьего.

Два лжеца молча стояли друг против друга, и солнечный диск, теперь во всей своей красе и силе, словно яблоко раздора, занял свое место меж их ликами. Путники зажмурились, а нестерпимо яркое пятно, блеснув белоснежной вспышкой, оставило на склоне куст терновника, разразившегося вдруг небесным гласом:

– Краток Путь лжеца, ибо сворачивает его с широкого тракта и через колючий кустарник мелкого вранья ведет несчастного закончить свое путешествие в зловонном болоте искаженного мира.

– Терн обращается к нам? – выпучив глаза от изумления, Каменотес с подкосившимися ногами опустился на землю. Моисей, однажды имевший подобный опыт, сильно не удивился, скорее, наоборот:

– Я искал Тебя. – Он смахнул слезу с покрасневших глаз и потупил взор: – И вот мой путь закончен.

Терновый куст, поразительным образом материализовавшийся на пустынном доселе склоне, снова озарился светом:

– Путь к Богу – совокупное течение энергии любви в пространствах Его проявления (то есть в моем мире), и Человек не камень в потоке, когда водные струи вынуждены отклоняться от своего направления и огибать препятствие, а существо «прозрачное» для любви, не искривляющее токов Света Господня. Ложь есть сила, коверкающая лучи Очей Его, а ты солгал, как и спутник твой.

Каменотес густо покраснел, проклиная свою бессонницу, тягу к чужому добру и непостижимую проницательность говорящего кустарника, а тот, «полыхая» холодным пламенем, продолжал «жечь» глаголом:

– Что заставляет человека говорить неправду? Его духовное несовершенство, непонимание величия духа в любой оболочке, при любых условиях, самых, казалось бы сознанию, неблагоприятных, хотя нередко именно «трудные» дороги соответствуют «высоким» душам – больший спрос с того, кто может.

– Но откуда… – начал, но, спохватившись, замолчал Моисей, переминаясь с ноги на ногу и щурясь на яркое сияние. Куст, без сомнения, «знал» прерванный вопрос:

– На струнах неверия Богу играет Эго, подпитывая желание казаться лучше, чем есть на самом деле, чего, в свою очередь, быть не может от естества души – все вы, проявленные, есть части Абсолюта, то есть в конечном итоге Боги. Несоответствие внутреннего содержания текущему осознанию себя порождает ложь, нивелирование этого перекоса – процесс познания.

– Я всегда следовал гласу Бога моего, – обиженно отозвался Моисей, ковыряя посохом сухую землю. – Я верил всякому слову Его, полагая за истину каждое, и даже не мог представить себе, что в ответ услышу подобное.

Волосы старика развевались на ветру, глаза, полные влаги, блестели, а тело вытянулось в сторону пылающего куста с нескрываемым вызовом:

– Коли, как говоришь, все мы Боги, в чем тогда винишь?

Глас небесный вырвал из пылающего терна дымящуюся ветку и бросил ее к ногам Моисея:

– Из тысяч нитей сплетается полотно правды, из тысяч мыслеформ, описывающих одно и то же событие, образуется его текущий узор, тысячи сотворцов вносят свою лепту в труды Создателя, таким образом происходит познание Им самого Себя, через отражение Истинной Картины Мира в зеркале, расколотом на мелкие части. Собранная после «склейки» (возвращения в лоно Отца Небесного), она (картина мира) будет обогащена (познана), дополнена (эволюционно развита) и готова к переосмыслению, новому витку спирали Эволюции самого Создателя.

– Стало быть, – быстро-быстро заморгал ошарашенный Каменотес, – нет виноватых, ни среди нас, ни вообще, раз Бог сам позволяет мараться в грязи детям своим, дабы, смыв ее, узреть себя в новом виде.

– Работа с камнями не огрубила твоего сознания, – «вспыхнул» куст. – В этом выражении и правда, и ложь.

– И все же, многоуважаемый негорючий терн, – осмелевший от похвалы Каменотес театрально поклонился пылающей купине, – что есть ложь по сути?

Куст снизил степень воспламенения до уровня спокойного тления и мягко, почти шепотом, произнес:

– Интерпретация мысли первоначальной в вербализированном виде есть ложь. Сознание, породившее определенную мыслеформу, но запустившую при посредничестве Эго ее измененную вариацию, с точки зрения энергий создает две самостоятельные картины мира, что приводит в крайнем случае к раздвоению личности, либо, если по силе превалирует «искаженная копия», человек начинает сам верить в собственное вранье. Это ложь себе, но есть ложь Богу, когда искажается истинный мир, обработке и правке подвергается творение Создателя.

– Я удовлетворен твоим ответом, светящийся терн, – Каменотес снова поклонился кусту, его первоначальный испуг, сменившийся изумлением, теперь перерос в насмешливость.

– Ты, может, и да, но я – нет. – Моисей, недовольно нахмурив лоб, отодвинул в сторону товарища и встал перед купиной: – В речах твоих сплошная неоднозначность. Бог, уже говоривший со мной подобным образом, то есть из-за куста, был более конкретен, и поэтому я смог вывести свой народ из рабства.

В ответ глас небесный легонько колыхнул горячий воздух:

– Уста, с которых льется ложь,

Изъедены червями страха,

И едко-кислый привкус страха

На них, как занесенный нож, —

такой кармический рисунок приобретает эволюционный путь физической оболочки лжеца.

Где глас могучего органа

Звучит, как комариный писк,

Там солнца лучезарный диск

Придавлен толщей океана, —

а вот это уже кармический рисунок эволюционного пути души, погрязшей во лжи.

Не отрывая взора от «пылающего» куста, Моисей, пронзенный словом Божьим, будто копьем, пошатываясь, произнес:

– Каменотес, я обманул тебя, мои ночные бдения не продиктованы сновидениями, я искал встречи с купиной неопалимой, ибо без нее я не пророк, не пастух, а просто человек, овца заблудшая, не знающая, что еще предложить своему народу.

Он сгорбился, безвольно опустил руки, и посох с гулким стуком ударился о камни возле его ног. В ответ старец услышал признание от собеседника:

– Я тоже солгал тебе, Моисей. Бог ничего не диктовал мне и даже не снился, я следил за тобой, думая, что здесь, в каменных складках синайских склонов, ты прячешь свои сокровища.

Терн озарился такой яркой вспышкой, что на миг затмил солнечный свет. Моисей зажмурился, а когда вновь открыл глаза, ни Каменотеса, появившегося на его пути из предрассветной темноты, ни Божественного присутствия в виде говорящего куста, возникшего из ниоткуда, рядом уже не было, пальцы правой ладони, ноющие от напряжения, до боли сжимали заостренный сапфировый обломок, обычный инструмент для работы с камнем. Пораженный старец охнул, сделал непроизвольно шаг вперед, и нога ударилась о тяжелую табличку. Скривившись от боли, Моисей посмотрел вниз – на гранатовой плите аккуратно и четко были выбиты строки, девятая по счету гласила: «Не лги».

Планета Богов

Пролог

Прелестное дитя, с длинными, вьющимися локонами цвета спелой пшеницы и зелеными, сверкающими в ночи, как изумруды, широко распахнутыми глазами, смело ткнуло кукольным пальчиком в черное небо, словно бы намереваясь пронзить его зыбкую, прохладную ткань насквозь и нащупать что-то неведомое в самых дальних пределах Вселенной. Острый коготок остановился возле ярко-белой, неторопливо мерцающей звезды, прикрепленной к кончику хвоста огромного лебедя, величаво распластавшего бесконечные крылья над горной грядой, отчетливо просматриваемой на горизонте:

– Папа, там живут Боги?

Мужчина наклонился к дочери и звонко поцеловал ее в макушку:

– Богам вряд ли понравится бродить по аммиачному льду и купаться в метановых озерах.

– А где им понравится? – девочка в испуге обняла отца за ноги, представив унылую и печальную картину мира, которую ей описали непонятными словами.

Мужчина поднял ребенка на руки и посадил на загривок:

– Им захочется дышать свежим воздухом, пить чистую, родниковую воду, без устали носиться по горячему песку и с невообразимым визгом прыгать в ласковые лазурные волны.

Девочка резко свесилась вниз, мужчина едва удержал равновесие.

– Так это же все есть здесь.

– Точно, – рассмеялся отец и небольно ущипнул дочь за нос. Малышка, как юркая ящерка, вывернулась из его рук и, очутившись на земле, строго посмотрела в глаза отцу:

– А где же тогда Боги?

…Путник обречен на Путь, в отличие от Пути, который может и не дождаться своего визави, оставаясь пустынным и статичным, подобно множеству уводящих за горизонт и будоражащих воображение проселочных трактов, вышедших из-под кисти великих мастеров, готовых принять любого желающего, но, увы, совершенно не приспособленных для этого по сути своей.

Щепотка хлебных крошек, вытряхнутая сперва из кармана добротного, шерстяного, но повидавшего виды халата на трясущуюся ладонь, а затем и на сухой, непослушный язык, – вот и вся трапеза, да и той уже два долгих денечка. Старик тяжело вздохнул, ослабил узелок на повисшем поясе и, посетовав на отсутствие воды в потертом бурдюке, затянул веревку потуже. Узкая каменистая тропа обвивала невысокий, но скалистый холм, походивший издалека на торчащий в тревожном предупреждении палец гиганта, прилегшего на секунду отдохнуть и ушедшего под собственным весом в объятия песчаной мантии. Еще какое-то время Путник старался догнать убегающую тень скалы, но, убедившись в беспочвенности собственных надежд, кряхтя, устроился на привал возле черного валуна, прямо под палящими без удержу лучами солнца, обессиленный, голодный и мучимый нестерпимой жаждой.

Более всех заинтересован в Путнике, вставшем на Путь, сам Господь Бог, оттого-то и стоит Идущему только начать молитву-просьбу, как она уже услышана и выполняется. Старик едва успел выдохнуть: «Хорошо бы…» – имея в виду глоток воды, как навстречу ему из-за скального выступа вышел молодой человек, розовощекий, улыбчивый, полный той самой юношеской безудержной энергии, что позволяет не спать ночами, но оставаться бодрым и готовым… не спать еще, если того требуют обстоятельства разворачивающейся перед ним судьбы.

Юноша остановился возле старика и довольно учтиво, но без особого желания, скорее по привычке спросил:

– Вам помочь?

Путник с трудом растянул в улыбке потрескавшиеся губы:

– Нет ли у тебя, добрый человек, воды, всего один глоток.

– Воды у меня нет, – Юноша развел руками. – Но на вершине скалы бьет родник.

И он кивнул головой вверх.

Старик вздохнул:

– У меня не хватит сил и на половину подъема. Не сходишь ли ты за водой для меня?

Молодой человек стянул с плеча котомку, бросил ее на землю и уселся сверху:

– Почему я должен карабкаться на скалу, сбивая в кровь руки и ноги ради того, чтобы незнакомый мне человек попил воды?

Старик заморгал глазами, намереваясь заплакать, но в его иссушенном теле не осталось ни капли влаги:

– Если ты не сделаешь этого, я умру… от жажды.

Взгляд Юноши после этих слов странным образом трансформировался из насмешливого в хищный:

– Повторюсь. Почему я должен карабкаться на скалу, сбивая в кровь руки и ноги, ради того, чтобы незнакомый мне человек попил воды… бесплатно?

– Ты просишь платы за спасение умирающего? – изумленно пролепетал Путник. – Но вода ничего не стоит, это дар Божий, как и жизнь человека, которая сейчас в твоих руках. За что платить?

– Поднимаясь наверх тебе за водой, – усмехнулся Юноша, прищурившись, как это делает рысь перед прыжком, – я могу сорваться и погибнуть. Ты оплатишь эти риски.

Старик, прикрыв глаза, снова тяжело вздохнул:

– Все, что у меня имеется, это Истина, только ею я могу расплатиться с тобой.

– Откуда мне знать, – рассмеялся молодой собеседник, – насколько ценна твоя Истина. Может, она, как и твоя жажда, есть плод вчерашних, слишком частых подходов виночерпия к бокалу, что держала твоя рука?

Старик разлепил мелко дрожащие веки и с изумлением посмотрел на собеседника:

– Я дарую ее тебе авансом, а после ты решишь, достойная ли это плата за глоток воды.

Юноша немного смутился:

– Да мне и принести-то воды не в чем.

Путник ослабевшими руками снял с пояса пустой бурдюк:

– Вот.

Молодой человек протянулся было за сосудом, но, словно от языка пламени, неожиданно оторвавшегося от костра, резко одернул руку:

– А вдруг ты обманываешь меня и хочешь завладеть моей котомкой, ведь мне придется оставить ее здесь, и пока я буду лазить по скале, ты заберешь ее и исчезнешь.

Старик всплеснул руками, покачал головой и, смирившись с ситуацией, произнес:

– Возьми бурдюк и слушай. Энергия, именуемая любовью, несет в себе код расширения, отдачи, жертвы, в ином случае Творец не смог бы разделить себя на части, то есть сотворить Мир Самопознания. Любви противоречит состояние застоя, останова, накопления, нераспространения всего того, что включает в свою суть «выгода».

Всяк, кто ищет ее (выгоду) во всем, обманывает себя, натягивает на голову корону иллюзии и, подобно неразумному дитяте, «показывает Богу язык».

– Мягко стелешь, – Юноша подмигнул старику. – Можно заснуть, в смысле… – Он хохотнул: – Заслушаться. Только слова твои сейчас выгодны самому себе, а значит, противоречивы и… лживы. Не нахожу я в них Истины обещанной.

Путник не смутился, подобные аргументы были не новы и хорошо известны ему:

– Противоречие видишь в речах моих потому, что зришь глазами Эго, а не Бога. «Бог в тебе» не ищет «выгоды», только Путь (соответствие Контракту), «выгодность» каждого шага – забота Эго, его страстное желание знать, где упадет подопечный, чтобы постелить соломки, хотя все ямы и кочки расположены на тропах судьбы самим Создателем, аккуратно и с любовью.

– Странноватая любовь у Отца Небесного к детям своим, – Юноша вспыхнул, глубоко задышал и даже привстал со столь дорогой его сердцу котомки. – И даже если я договорился с Ним на кочки и ямы, – молодой человек с вызовом задрал голову к небу, – то, скорее всего, по собственной глупости.

– Не кипятись, – успокоил Юношу старик. – Все дело в энергетическом подходе к перипетиям бытия. Всякая выгода есть энергоперекос, если она не соответствует Контракту. Кармический Совет видит отклонение моментально, и его предъявят вам для разбора при возвращении. Понимаешь меня?

Юноша отрицательно покачал головой.

– Божественная энергия не просто дар, это основная и единственная материя Вселенной, расходование ее подвержено точнейшему учету, и каждая душа должна относиться к своему поведению в проявленных планах, где все сокрыто от духовного зрения и слуха (речь о последствиях), весьма внимательно, – Старик печально усмехнулся, тут же подумав: «Именно так, беспечно, я не берег ни провизию, ни воду на своем Пути».

– Продолжай. – Юноша кивнул задумавшемуся собеседнику, решая про себя, может, и впрямь старик не обманщик и не стоит мучить его ненужной болтовней, а сходить за водой, да и делу конец.

Тем временем Путник возбужденно продолжил «выкладывать козыри» перед молодым человеком, хотя, по правде сказать, более всего это походило на метание бисера перед свиньями.

– В некотором приближении Божественную энергию любви, разлитую в проявленной вселенной, можно сравнить с водой на планете Земля; выпитая, вычерпанная из природных резервуаров, выплеснутая наземь, замерзшая или выпаренная, она лишь меняет свое агрегатное состояние, но не исчезает массой, а остается в неизменном количестве. При этом можно оросить ею сады и лужайки или выплеснуть на горячий песок, получив в первом случае красоту цветов и сладость фруктов, а во втором – ничего. Выгода – попытка собрать урожай в пустыне.

– Кто о чем, а страждущий утолить жажду – о воде, – Юноша лукаво подмигнул Путнику, новая подмена произошла в нем, что не ускользнуло от старика. Он решил, что пора переходить в «атаку» и, не без усилий оторвавшись от валуна, встал во весь рост.

– Чем изумлял Иисус людей? Тем, что не искал выгоды, ни в чем и нигде. Что раздражало людей в Иисусе? То, что он не искал выгоды вообще. За что люди распяли Иисуса? За то, что не смогли заставить его искать выгоды хоть в чем-нибудь, даже для спасения себя. Что явилось причиной вознесения Иисуса? Отсутствие в его жизни выгоды во всех ее проявлениях. Отчего до сих пор люди не приняли Иисуса? Оттого, что ищут выгоду, даже не замечая этого.

Столь великолепная (по мнению автора) тирада не произвела на собеседника должного впечатления:

– Немного высокомерно и даже, возможно, не лишено смысла, но не стоит стертых до крови коленей.

Юный наглец явно не собирался спасать старика, на что последний отреагировал весьма смиренно:

– Стоимость Иисуса Христа, с точки зрения «выгоды», – тридцать сребреников, такова плата человека за отказ от Христосознания. Энергетически величие человека-Бога (Христа) уравновешивается ценой трех десятков мелких монет бездуховного общества, так работает перевернутое сознание – шпиль в Мире Бога становится мелкой ямкой в его отражении, могучий океан Света оборачивается грязной лужей во тьме Альтернативы. Умаление – главный принцип существования Антипода.

– Ну-ка, ну-ка, – оживился Юноша. – Что-то свеженькое, даже захотелось поставить ногу на первый выступ.

Он издевался над стариком, впрочем, пока его насмешки не достигали цели.

Путник, хоть и пребывал в полуобморочном состоянии, продолжил беседу, словно бы она уже сама по себе стала для него живительной силой:

– Из своего знакомства с Христом Иуда «извлекал выгоду» – находясь подле Живого Бога, он думал о деньгах. Этот великий дух, не удивляйся, я об Иуде, и можешь не сомневаться в его величии, стоит только представить, как далась ему подпись под Контрактом, показал своим примером общечеловеческое поведение – мелочность при титанических потенциалах, слепота при всевидении, слабость при всесилии, и все это под управлением Эго. Благодари, человек, Иисуса Христа за прозрение духовное, позволяющее узреть Бога, а Иуду Искариота – за прозрение сознания, позволяющее узреть самого себя.

– Браво, – с нескрываемым сарказмом захлопал в ладоши юный насмешник. – Можешь быть уверен, моя вторая нога уже опустилась на следующий выступ, водичка все ближе.

Отвратительная улыбка «украсила» его физиономию, а Путник, через силу, еле шевеля губами, прохрипел:

– Контракт подразумевает следование Пути, а не поиск мест отдыха, жертвенность, а не обретение, потери, а не выгоды. Звучит грустно, да?

Юноша безразлично пожал плечами.

– Только для тех, кто уже воплощен в «беспамятстве», а там, где ставится подпись, все выглядит иначе, – Старик изобразил подобие улыбки. – Душа, обездвиженная с точки зрения возможности изменения кармы, в тонком мире, обретая при воплощении руки, ноги и твердую почву в компании сотоварищей с прописанной ролью учителя для каждого встречного, а также Контракт как пропуск в «физический Рай», радуется, словно ребенок, безрезультатно тянувшийся много месяцев за погремушкой и наконец-то заполучивший ее в свои цепкие пальчики.

Выговорившись, он оперся рукой о стену, теряя сознание. Молодой человек поддержал старика и аккуратно уложил на землю, заняв место против солнца так, чтобы голова бедняги оказалась в его тени.

…Если ты стал на Путь и назвал себя Путником, а это, дорогой читатель, дело непростое и весьма ответственное, можешь ни о чем не беспокоиться – что бы ни случилось по дороге, ты доберешься до финала, об этом позаботится Господь Бог, ибо Он лично ожидает тебя.

Старик очнулся, блуждающий взор его остановился на Юноше.

– Еще минуту, – пролепетали безжизненные губы, обращаясь то ли к собеседнику, то ли ко Всевышнему.

– Да-да, еще минуту, – спохватился молодой человек и, подняв бурдюк, неожиданно собрался лезть на скалу.

– Постой, – прохрипел Путник, – не успеть.

– Еще как успеть, – нарочито бодро вскричал Юноша. – Я мигом.

– Мне не успеть, – Старик закрыл глаза. – Слушай самое главное. Разница между Богом и Человеком в том, что первый никогда не ищет выгоды, убери это понятие из своей сути, и ты – Бог. Почему так просто, спросишь меня.

– Не спрашиваю, – опять вернувшись в обычное состояние, зевнул Юноша.

– Именно желание выгадать что-либо для себя, – не замечая безразличия собеседника, продолжал старик, – побуждает к нарушению всех заповедей. Поиск лучшего, более привлекательного и предрасположенного именно к тебе, не наказывающего, доброго Бога, есть нарушение первой Заповеди. Кумир как индивид, явление или некая часть бытия, «выгоден» тем, что совибрировав в данный момент твоему состоянию, позволит «почивать на лаврах», не утруждать себя раздвижением границ, расширением пространства и вообще не затрачивать усилий на познание иных сторон Мира.

Путник умолк, казалось, силы окончательно оставили его, но вот пальцы начали сжиматься, веки задрожали и булькающий хрип возобновился:

– В надежде на выгодное приобретение, удачное спасение, неожиданное выздоровление, то есть на беззатратное получение выгоды, мы, человеки, начинаем использовать все инструменты, чаще внешние, одно из которых – зазубренное обращение к Богу, нежели внутренние, требующие личных усилий. Выгода в этом случае приводит к нарушению третьей Заповеди.

Молодой человек слушал молча, с отрешенным видом и полуулыбкой на лице, еще не знакомым с поцелуями бритвы. «Что для меня этот бред, – думал он, проглатывая целые фразы и бесследно растворяя в сознании их смыслы, – ей-богу, скорее бы старик отошел в тот мир, о коем столь крепко печется».

А Путник сопротивлялся, не желая уступать душу законам физического плана:

– Разве выгодно в материальном мире отвлекаться от делания «выгоды», останавливаться, когда другие (конкуренты) и не собираются уступать вам место под солнцем. Так нарушается Заповедь о Дне Субботнем, из-за выгоды бесконечного, непрерывного приобретения.

Старик даже пошевелил указательным пальцем, словно грозя кому-то в расплавленное солнцем пространство:

– Не возникала ли у тебя хоть раз гложущая душу мысль – отчего не родился я в семье королевских кровей, не думал ли ты, пугаясь этих рассуждений, о чрезмерной строгости матери и невообразимой скупости отца? Примеров недовольства родителями, стоит лишь копнуть поглубже, великое множество среди людей, ибо ищут выгоду человеки всегда и во всем.

Юноша, припомнив свои отношения с домочадцами, поддакнул:

– Тут ты прав, еще один шаг на скалу оплачен.

Старик же, не слыша язвительных замечаний юного слушателя, продолжил выдавливать из себя, то, что был должен:

– Зависть— прямое видение выгоды, полученной другим, большей по объему, чем есть у тебя. Воровство – изъятие чужой выгоды, грубое и не прикрытое никакой моралью, кроме маски на лице и ночной тьмы. Ложь – один из инструментов, путей получения личной выгоды. Она изменяет мир, расстановку в нем, восприятие действительности теми, кто попал в ее тенета, лжи без выгоды не бывает только в одном случае, когда почвой для нее становится страх.

Речь старика стала практически неразборчивой, горло высохло настолько, что каждый звук давался Путнику невыносимой болью.

Молодой человек опустился на колени рядом со стариком и прислонил ухо ко рту умирающего:

– А что убийцы и прелюбодеи, очень уж мне интересно узнать их резоны. – Улыбка, от которой дети обычно плачут, а юные девицы густо краснеют и опускают глаза, расползлась по розовощекой физиономии: – Ну, давай же.

Старик неожиданно приподнялся на локте и спокойным, ровным голосом здорового человека, произнес:

– Первый акт насилия человека над человеком, убийство Авеля Каином, было выгодно… убийце. Семя, посеянное потомком Адама, дало множество черных вибраций, но суть этого шага одна – выгода того, кто поднимает руку на другого. Что же касается любителей чужих жен, – он на секунду задумался. – Какую выгоду ищет прелюбодей? Все просто: получать, не отдавая. Чувствительные наслаждения в обмен на свободу, появление ответственности, как основной рычаг духовного роста, ему претит, и он выгадывает для себя простую и сладкую судьбу, нарушает Заповедь.

После этих слов голова Путника глухо стукнулась о камень, и он затих, теперь уже навсегда.

Молодой человек расшнуровал свою котомку, достал флягу с водой и сделал большой глоток:

– Зря только время потерял.

Он безразлично перешагнул через тело старика и отправился своей дорогой.

Эпилог

Отец и дочь, взявшись за руки, спускались к маленькому дому, притулившемуся к старому вязу у подножия скалы. Если бы не желтый глаз светящегося окна, обнаружить в ночном мраке его было бы невозможно.

– Папа, ты встречал когда-нибудь Богов? – малышка беспрестанно дергала мужчину за руку.

– Идем скорее, мама заждалась, – пробовал отнекиваться отец, но скачущее, как мячик, возле него юное создание не отставало:

– Ну папа, скажи, встречал?

Мужчина остановился:

– Только одного, и очень давно.

– Где? – Во тьме неподдельным восторгом зажглись две зеленые звездочки.

– Тут, неподалеку, – отец махнул рукой в сторону вершины.

– И что он тебе сказал? – девочка затаила дыхание.

– Он просил воды. – Голос мужчины дрогнул, он прижал к себе дочь и, еле сдерживая слезы, произнес: – Это же планета Богов, и им нравится пить чистую, родниковую воду.

Вавилон внутри меня

Поведай, странник, отчего грязны одежды

Твои и кровь, когда нет войн, струится по рукам?

Мы башню миром строили, в надежде

Когда-нибудь приблизиться к Богам.

Но Глас Небесный беспощаден к смертным,

Не отпускает сердце погребальный звон.

Куда же ты теперь? За подвигом ответным,

Внутри меня остался Вавилон.

Не убоявшийся одиночества рано или поздно познает Тишину, а она, дева капризная, молчащая, когда желает, сколько ни напрягай слух, ни зажмуривай глаза и ни натирай виски чем попало, вдруг оценит терпеливое ожидание да и сдастся, нашептывая еле слышно полунамеками, присказками и замысловатыми оборотами, выдаст все тайны, что хранила за гобеленами беспробудной птичьей трескотни, в прозрачных сундуках журчащих по весне ручьев, под семью замками свистящих от удали и безрассудства западных ветров.

Все, умолкаю, ибо начинает вещать она, дева, обряженная в одежды из наших ожиданий. Послушаем.

Хочешь знать, что сказал Господь Бог сыну своему Адаму, прежде чем изгнать его из пределов Эдема?

– Суть твоя, Адам, всегда будет стремиться вернуться ко мне, прикоснуться стоп моих, обрести потерянный Рай, но одна часть ее (сути) выберет путь проявления крыльев любви за спиной и Вознесения, а другая, та, что заставила тебя вкусить запретное Яблоко, займется возведением Башни, лестницы в небо, дабы подняться ко мне без усилий и испытаний, но хитростью и гордыней.

– Какой же путь выбрать мне, Отец?

– Его определишь уже не ты, ибо дело свое уже сделал, но сыновья твои.

– Какой из путей более люб тебе, Отец, поведай, дабы мог я говорить о нем потомкам?

– Для меня нет разницы меж ними, обе дороги проходят через Врата Страданий, Крыльям Света предшествует деревянная перекладина, а Башне никогда не быть завершенной…

Догадываетесь, кто заложил фундамент Вавилонского Исполина? Правильно, Каин. Вы, потомки строителей Башни в Вавилоне, лишенные (утратившие) ангельского языка, не пожелавшие обрести его заново, отказавшись от Христосознания, сами разрушаете единое сознание, теряя понимание меж собой.

Творец, остановив однажды «безумный Вавилон», даровал взамен Христа, вы же взялись за строительство Башни снова, не руками, но мыслеформами, не на физическом плане, но на ментальном, оттолкнув в сторону духовность, жертвенность и любовь. Возлюби ближнего, о чем толковал распятый Иисус, прежде всего – прими себя через принятие другого. Увы, дорогой друг, Эго оказалось «успешнее» Христа, посему люди не собираются вместе, а возводят «Башню» каждый себе, и главный архитектор «личного Вавилона» – Ментал. Путь к «небесам» человеческого тела (совокупного), то есть к Атману, он (Ментал) начинает с себя, отбросив нижестоящие тела. Индивид становится слаб, инфантилен, безразличен к жизни, но амбициозен в представлении себя, в подаче миру, в самолюбовании на пустом месте, то есть проявляет себя вполне успешным строителем «Вавилона внутри себя».

Тишина погружается в свое естественное состояние, а ты, мой друг, воспользовавшись образовавшейся паузой, можешь собраться с мыслями и подумать, какой вопрос задать умолкнувшей собеседнице. Вокруг ничто не двигается, ни тикает, не колышется, покой и гармония беззвучия – вот окружение познавшего Тишину, и вопрос к ней, похоже, уже готов у тебя.

Как все происходит?

Процесс не сложный. Ментал блокирует прохождение энергии Бога в низшие тела, накапливает ее в себе и, уплотняя слой за слоем, возводит Башню. Процедура блокировки управляется через Эго-центризм. Программа «рисует» сознанию картину неудач, «все вокруг плохо», и Эфирное тело оказывается лишенным своего «завтрака», а стоит «подложить» сознанию парадигму – «мы все равно умрем», «живем один раз» и тому подобное, как и астрал остается без питания.

Можно ли это остановить, проносится мысль, а Тишина уже готова отвечать.

Мешать подобному поведению Эго призваны Заповеди, но они нарушаются, способствую непрекращающемуся строительству «Вавилона».

Собеседница неслышно (а как же иначе, она на своей территории) начинает поправлять складки юбки (или что там на ней надето), а ты, друг мой, поморщившись, думаешь – опять выбитые на камне правила. Да, оказывается, без них сложновато пребывать в проявленном мире, хотя большинство из вас ими не пользуется, а кое-кто и вовсе плевать хотел, и все вы, дружно отмахиваясь от набивших оскомину фраз, усиленно пытаетесь… не думать о Крылах Вознесения, а строите свои Башни. Что же по этому поводу скажет «проснувшаяся» Тишина?

…Первая Заповедь, в прочтении ее для ментального тела физического человека, имеет в виду не претензию Бога на единственность в этом мире, а под словами «Единый Бог» подразумевается Его существование вообще. Эго, подталкивающее сознание индивида переступить через институт Создателя к случайности возникновения Мира, дает возможность ментальному телу замкнуть всю нисходящую энергию на себя, по причине своего превосходства над низшими телами – я сам буду решать, где смеяться, а где рыдать, что есть и когда спать, любить или нет, ибо я – Хозяин твой (физического тела), и нет у тебя другого…

Тишина смотрит на тебя, ты, не смея поднять глаз, смотришь под ноги. Дорогой друг, эта позиция ждет каждого по возвращении, стыд – основная эмоция Сына, предстоящего пред Отцом, ибо он блудный.

…Кумир – собеседница продолжает нашептывать прямо в сознание – это точка приложения Ментала, который разрешает себе использовать Божественную энергию по своему усмотрению (мимо своих тел, в сторону кумира, «божества»). Нарушение второй заповеди есть логический шаг после нарушения первой. Перенаправленная энергия используется, как правило, получателем (кумиром) для возведения собственной Башни, отчего его Вавилон растет быстрее донорских (многочисленных почитателей таланта)…

Кто бы мог подумать, что безудержное восхищение есть спор с Богом, по причине отведения Его любви в новое, незапланированное русло – такие, по всей видимости, мысли приходят тебе в голову, но, друг мой, нет, этот случай следует рассматривать так; живительная влага в виде дождя обещана (и дадена) Творцом всему лугу, а ты, выбрав на нем единственный понравившийся тебе цветок, ставишь общий навес, собирая воду исключительно в одну точку.

Возлюби ближнего, каждого?

Вот именно, однако наша скромница Тишина заждалась.

…Поминание всуе Имени Господа – ослабление потока любви, количества коего просто может не хватить для нужд низших, по отношению к Менталу, тел. Ни эфиру, ни астралу, ни физическому телу не достает энергии, она вся придержана, по причине малого количества, ментальной оболочкой…

Чем чаще поминаем Бога, тем слабее становимся?

Снова не так, дружище. Хорошая хозяйка подходит к корове раз в день, а урожая пшеницы ждут год, всему свое время, иначе плоды не успеют вызреть.

…Что есть «Помни день субботний»? – Тишина все еще в тебе, а ты, не пытайся бежать, в ней. – Это призыв к «совести» сознания опомниться, измениться и пропустить любовь Создателя по каналам, им задуманным, ради гармонии физического бытия души…

Хочешь, дружок, поговорить о совести, обычно именно в тишине голос ее слышится особенно отчетливо? Нет? Тогда незримая собеседница может продолжить раскрывать свои тайны и истины.

…«Почитание родителей», эта Заповедь направлена на неокрепший, «молодой» разум. Проявление «непочитания» в юные годы ведет практически автоматически к нарушению первой Заповеди в дальнейшем, они (первая и пятая) взаимосвязаны, как Отец Небесный с Адамом, так и отец (мать) земной с ребенком. Ментал, «вставший» над родителями, «опускает» вниз и Бога, а стало быть, сам волен решать, как распределять имеющиеся у него ресурсы (Божественную энергию). Юные циники всегда эгоистичны до предела и строят свои Башни ускоренными темпами…

То есть просаживают до копейки состояние покойных батюшек или дядюшек (здесь без разницы) или становятся тиранами покрепче предков, язвительно заметит читатель, и да, мой проницательный друг, ты прав. Но прелестница Тишина заждалась своего часа, и мы смиренно и с почтением даем слово ей.

…Любое убийство дает власть над остатками энергии жертвы, но при этом убийца становится рабом прерванного им Контракта убиенного (с точки зрения его выполнения). Ментал, не имея представления о столь тяжких последствиях (они видны более высоким телам), довольствуется «падалью», искаженной страхом и ужасом энергией, которая и идет на строительство Башни, но за счет тяжелых вибраций сползает в низшие тела, не давая покоя совести, то есть Астральному телу, и притягивая к месту преступления физическое тело, вернуть украденную любовь…

Есть ли у тебя, мой друг, вопросы к Тишине по этой Заповеди?

Нет, кроме ощущения, что меня искупали в грязи, потом соскребли часть ее со спины и запихнули в рот, предварительно слепив из безобразной массы подобие башни, и теперь ее зловонная форма пребывает у меня во чреве.

Чудесная аллегория, по сути своей уж точно. Послушаем Тишину дальше.

…Если убийца забирает «плотную, грязную» энергию, то прелюбодей – чистую, искреннюю любовь, но это не санкционированный Советом отбор, сродни воровству у ребенка, если проводить доступную аналогию. Этот «строительный материал» Ментал может пустить на Башню безбоязненно, но она никогда не спустится на низшие тела, дабы никогда не кормить ни эмоции, ни силы, ни клетки физического тела. В этом смысле она «вредна», ибо поднимает Башню Эго ускоренно…

Выходит, для дамского безобразника никакого вреда, кроме раздутого Эго?

Можно сказать и так, дружище, если бы только не являлось самым большим злом для души то самое раздутое Эго, и не забывай, что «кормежка» за чужой счет – это принцип Антимира, и пока мысль эту впитывает твое сознание, позволим Тишине вновь наполнить пространство тайнами.

…Вор крадет не у ближнего (как ему думается), он обирает Бога. Люди не зря говорят – чужое не приносит счастья (астральное тело), удовлетворения (эфирное тело) и здоровья (физическое тело). Кармический Совет перекрывает поток нисходящей на воришку энергии с семикратным увеличением украденного (его энергетического эквивалента). Телам вора всегда будет не хватать любви, и тем больше, чем чаще он станет забираться в чужие карманы. Ментал в этом случае оставит для своей Башни все, что доберется до него. Воришка ловок, но болезнен, весел на людях, но печален душевно, а любовь в нем заменена страхом разоблачения…

Правильно ли я понял из ее слов, что у воришки, особенно успешного, строительство Башни идет медленно (поток энергии слаб)?

Та, у кого мы в гостях сейчас, ведает частные случаи. Как правило, человек не нарушает только одну Заповедь, выполняя все остальные, да и, напротив, тот же воришка может прекрасно относиться к родителям, быть примерным семьянином (не прелюбодействовать), а значит, получать энергию от других либо отдавать ее во благо – сложные сплетения энергопотоков около человека присущи нашему бытию. Давай-ка послушаем дальше.

…Любовь Творца, проходя через ментал лжеца, «упирается» в искаженную им картину мира, заданное высшими телами русло изменено, перекопано, разорвано, сужено или расширено некстати. Энергия начинает вскипать, стезя лгунишки – метаться, вспоминать, запутываться, оправдываться и выдумывать заново, нагромождая плотины фантазий и пробивая ходы вымыслов. Все это застрявшая в Ментале любовь Бога, и лжецу легче оставить ее здесь, в качестве слоев Башни, нежели разбираться в путях сотворенного им же самим лабиринта…

Его Башня похожа на муравейник?

В точку, Высшие Существа по форме «Вавилона» определяют наклонности воплощенной души, о, можно только представить, какие бывают сооружения, но не задерживаем ли мы нашу хозяйку да и самих себя пустой болтовней. Слушаем дальше.

…В отличие от «сотворившего себе кумира», отдающего энергию на сторону, завистник тянет ее от другого к себе, при этом он как бы «забывает» о своих низших телах, но реально забрать чужую любовь не может, и в Ментале создается вакуум. Это ментальное разряжение захватывает весь разум, порабощает его и не дает завистнику получить любовь ни от «предмета» зависти, ни от Бога. Сказано: «не нарушай», но все нарушают, и Башни поднимаются вверх…

– Осмелюсь предположить из сказанного, что Вавилон завистника имеет очертания пылевого облака, не успевает одно жгучее желание осесть, как возникает другое, так много искушений вокруг.

– Так и есть, добавить нечего, ты, мой разумный читатель, учишься быстро.

– Тогда у меня вопрос к Тишине. Вавилон был разрушен, будучи незаконченным, стало быть, Господь Бог не допустил подъема Башни выше некоего уровня. Что в этом смысле происходит с «Вавилоном внутри меня»?

…Итак, поговорим о процессе строительства Башни в принципе. Ментал, под нескончаемое и одобрительное нашептывание Эго, забирает себе всю энергию от Бога, сбрасывая низшим телам лишь крохи ее для поддержания жизнедеятельности физического тела. Остановленная против Воли Создателя любовь преобразуется в энергию не-любви. Возведение Башни в ментале походит на то, как ребенок строит замки из песка. Божественная энергия, не пропущенная вниз, наслаивается, квант за квантом, образуя форму неуклюжего (негармоничного) Вавилона, и, как вода покидает песчаную массу, оставляя хрупкое сооружение на песке, так и коды любви уходят из Божественного Света, «рождая» из него антиматерию. Да-да, «Вавилон внутри» выполнен из антиматерии. Суть Башни – площадка для самолюбования, и чем выше она поднимется, тем глуше голоса окружающих, и единственным «Божеством» назначает себя Эго. Если ты, мой несчастный друг, достиг этого состояния, знай, твоя Башня по высоте сравнялась с Ментальным телом, и, настаивая в дальнейшем на приведшем к этому поведении, осмысливая мир и себя в нем подобным образом, ты заползаешь верхушкой Вавилона в следующее тело.

Каузальное тело для человеческого сознания – терра инкогнита, зыбкие пески, библиотека содеянного в виде карточного домика. Строительство Башни по принципу «замок из песка», как в ментале, здесь невозможно. Поток энергии Творца, пронизывающий кармическое (Каузал) тело, распределяет причины по ранжиру (их «тяжесть и зрелость»), то есть необходимость проявления следствия в определенное Здесь и Сейчас, осуществляя таким образом гармонизацию Закона Кармы. В приторможенном виде («снизу» подпирает Башня) поток «поднимает взвесь» в Каузале, перемешивая степени отягощения и сроки проявления следствий, и создает хаос в теле причин, ибо, как мы помним, остановленная, обузданная любовь есть не-любовь, а в Каузальном теле не-любовь – это отсутствие гармонии.

В этом случае процесс возведения Башни сравним с разбрызгиванием красок по холсту, бездумным, безумным и беспощадным. Итог тому простой – изгаженный холст, истраченные пигменты, обессиленный творец (художник) и обескураженный зритель (мир).

Заполненный до пределов Вавилоном Каузал – не-любовь к ближнему, выраженная в ненависти ко всему, приближающейся мировой Войне и полному непониманию своего места и на Земле, и на Небе.

Если вы настаиваете на своем и гоните Башню выше, в Буддхи, то надо понимать, что поток любви, проходящий через тело Веры, в смысле абсолютного осознания себя как части Бога, омывает его ткани, наподобие океанских вод, насыщающих морскую губку в качестве и среды обитания и пищи. Остановленный подпором Вавилона, заполнившего Каузал, поток любви преобразуется в энергию не-верия, что является разрушительным для души, а посему «Вавилонская Башня внутри» разрушается на этой «высоте» ради сохранения Частицы Бога, одухотворяющей душу.

Но если после сказанного, мой друг, ты искренне захочешь заняться самостоятельно демонтажем своей сокровенной Башенки (на каком бы теле уже ни оказалась ее вершина), послушай на всякий случай, что вливал Змий в прелестные ушки Евы.

– Если дашь ему уйти, уговоришь на Яблоко, будет вечно в твоей власти, пока не вернется сам, если позволишь остаться, меня прогонишь, покинет Отца все равно, но уже ты окажешься под волей его до тех пор, пока не призовет его Создатель, но в первом случае разродишься двумя сынами, а во втором – только одним.

– И какая мне разница?

– Не будет выбора, – коротко бросил Змий, подмигнул изумрудным глазом и скрылся в ветвях.

Напутственное слово

Провожающих было немного, мой прекрасный Ангел да две души из Родового Круга. Обычное дело, «Спуск» всего лишь хоть и долгожданный, но рабочий акт, а вот «Возвращение» (на коем, как правило, присутствует весь Род из незанятых в плотных планах) – свершенный подвиг, тут тебе и цветы, и улыбки, и слезы (естественно, в нашем, тонкоплановом виде и понимании).

Момент начала «погружения» определяет Слово Распорядителя, но Он, Высочайший Свет, хранил молчание, степенно ожидая положенного регламентом Ангельского напутствия, и мой белокрылый Хранитель, бесполой существо, отлепляться от которого так не хотелось, чуть отстранившись, начал свою речь:

– Да поднимется из глубинной памяти, ибо быть ей в тех местах, куда идешь, за пеленой тумана, почти недоступной, в сознание твое то, что скажу сейчас, и задержится в нем. Каин «записал» в геном человека Код Гнева, Христос нивелировал его Кодом Жертвенности…

…Сознание мое, вопреки увещеваниям Ангела, вытянуло вдруг из пелены забвения… резкий запах креозота, пропитавший не только шпалы, но и весь перрон, грязные чугунные урны возле столбов с часами, наглых, крикливых носильщиков с натертыми до блеска нагрудными бляхами, серое, навалившееся на приунывшее здание вокзала дождливое небо и пальто миловидной женщины, что выпустила мою руку из своей и повисла на шее высокого худощавого мужчины. Это мои родители, отец и мать…

…Гнев приносит в жертву самого носителя гнева… знакомый голос Хранителя возвращает меня в Здесь и Сейчас:

– Жертвенность возносит принесшего себя в жертву.

Провожающие меня души излучают любовь и понимание, Ангел сияет ярко-синим нимбом, обещающим (вибрационно) поддержку и защиту, а сознание перебирает слово «провожающие» снова и снова, раз за разом…

…«Просим провожающих покинуть вагоны». Слышатся голоса кондукторов, из небольшого квадратного окна черного железного монстра высовывается чумазая физиономия машиниста, резкий сигнал свистка, выбрасывающий навстречу каплям дождя облако пара и сцепное дышло, лежавшее неподвижно на огромных колесах паровоза, подобно кобре, решившейся на бросок, дернувшись, приводит в движение вытянувшиеся «во фрунт» вагоны состава.

Отец хватает меня под мышки, целует колючими усами в щеку и, передав уже на ходу матери, стоящей на подножке, кричит:

– В добрый путь…

…Ангел ласково касается меня «мягким» пером:

– Все души, приходящие в пост-Христовый мир (код Жертвенности – ярлык на пропуск в физический план Земли), либо становятся жертвами, либо жертвуют собой. Их соотношение определяет направление Эволюции Человека. Когда подавляющее количество выбирает (да, да, именно выбирает) быть жертвой, неизбежны войны, иначе как Вселенной удовлетворить такое массовое желание…

…Вагон мягко покачивается, мерно отстукивая стыки рельс. Я сижу на деревянной скамейке, прижавшись к маме, и разглядываю пролетающие за замызганным стеклом столбы и деревья, по стеклу нехотя ползут дождевые капли, глаза закрываются, и сквозь накатывающую дрему слышится скрипучий голос соседки напротив, совсем дряхлой старушки, обращенный к матушке:

– А живот-то, голубушка, уж сильно большой, не иначе двойня у тебя…

…Из двух братьев кто жертва? – Ангел продолжает поучать меня, покуда еще есть время: – Тебе кажется, что Авель, а Вселенная видит в нем принесшего себя в жертву, а вот в Каине жертву собственного гнева (несовершенства), первый вознесся, второй – пал. Говоря «подставь вторую щеку», Христос имел в виду – примерь на себя одежды приносящего жертву, но не жертвы, речь не шла о безропотном смирении перед силой. Иисус проповедовал о смене сознания человека с жертвы (давление внешних обстоятельств, несправедливость бытия, обида на Бога) на приносящего себя в дар (возлюби ближнего, как самое себя)…

…Мне тепло и спокойно, разговоры в купе затихли, вагон покачивается, как лодка на волнах, и только гулкое тук-тук, тук-тук в подбрюшье нашего скрипящего «ковчега» не дает обмануться и окончательно почувствовать себя путешествующим по морю. В кармане курточки я нащупываю леденец, папа незаметно сунул его мне на перроне (матушка против излишеств и сладостей), но я не стану кушать его, отдам маме, когда доберемся до места…

…Ангел не теряет ни секунды «тонкого времени», речь льется из его уст, не ведающих лжи:

– В тех местах, куда отправляешься ты, дорогая душа, имей в виду: сознание жертвы ведет к усиленному потреблению энергии Бога, к ускоренному строительству Башни Самости. Сознание жертвенности, напротив, позволяет раздавать энергию Бога, делиться Его любовью и, возлюбив ближнего, принять Христосознание…

…Что-то начинает тревожить меня, какое-то непонятное, неведомо откуда взявшееся чувство настороженности, словно в гармонический лад «втерлась» чужая нота и, поначалу попавшая случайно, осталась и продолжает напоминать о себе с удивительным упорством. Я приоткрыла веки, мама рядом, на месте и старушка, клюет носом и тихо посапывает, но деревья и сизо-серые облака явно ускорились, а капли дождя, катившиеся доселе по наклонной, как санки с горы, протянули свои трясущиеся бусины почти горизонтально. Вот оно что, «тук-тук, тук-тук» стали цокать так часто, что практически слились в барабанную дробь…

…Хранитель поворачивается к «провожающим» и задает, почему-то им, вопрос:

– Кто жертва, а кто приносит себя в жертву в паре мать и ее дитя, с врожденным осложнением? Душа в обездвиженном теле (или сознании) или душа в здравом теле и разуме при ограниченном во всем чаде?

«Провожающие» отвечают молчанием, и Ангел сам дает ответ на свой вопрос:

– В каждом случае выбор сделан обеими душами. – И пристально поглядев на меня, добавляет: – Здесь, на этом самом месте…

…Словно контрабас, полностью подвластный неумолимой воле дирижерской палочки, отбросив смычок, повел ногтем вдоль струны ре, извлекая из послушного инструмента долгий, тягучий, пронзительный, душераздирающий скрип, отчего дамы в зале теряют сознание, а толстокожие мужи их затыкают уши, заскрипел наш «ковчег», загудело паровозное чрево, затрещали немытые стекла, первыми укладываясь на мокрую от дождя, удивленную такой встрече, насыпь железнодорожного полотна.

Неграмотная загрузка угля, превышение скорости на перегоне с поворотом, подмытая дождем насыпь, что там еще прочтет в завтрашней газете убитый горем мужчина, оставшийся сейчас на перроне, не имело никакого значения для трех сотен людей, оказавшихся в страшном, смертельном водовороте из покореженного металла, разорванного дерева и смятых тел…

– …Принести в жертву агнца – не зарезать ягненка или собственного сына. Бог просит возложить на жертвенный камень самое «дорогое», что есть у человека, его Эго, «юношеское» сознание, порабощенное самостью, – Ангел воспаряет над нами, и голос его звучит, подобно иерихонской трубе, сносящей каменные стены и обезоруживающей воинов, бросающих мечи, дабы закрыть уши свои: – Сын Авраама, Исаак, приносимый отцом в жертву, не сопротивлялся ему, так Авраам «усмирил» собственное Эго, так измененной сознание ведет душу к Богу…

…Жуткое видение окончательно высветлило мое сознание. Столь короткое воплощение, всего пять земных лет, предусмотренное тем Контрактом, имело определенный Им, но непостижимый для меня смысл. В новом Контракте мне снова выбрано женское тело и судьба матери двоих детей, вот они, мои «провожающие», те самые, не рожденные погибшей матушкой. Им совсем скоро предстать перед Распорядителем, как сейчас стою я.

Ангел завершает свое напутствие:

– Орган, отражающий суть жертвования собой, – сердце человека, не останавливающееся в этом процессе (принесения себя в жертву) ни на секунду. Мозг, проявляющий суть «жертвы», всегда оправдывает собственные неудачи и лень. Помни об этом там и делай правильный выбор меж ними, а я напомню тебе всякий раз, когда сомкнешь глаза для сна и сможешь слышать мой голос, а не трескотню проявленного плана.

Мой прекрасный Хранитель отходит в сторону, уступая место Распорядителю. Светящийся ровным матово-белым светом кокон заполняет собой все пространство, обволакивает трепещущей, пульсирующей теплыми волнами тканью, и в его объятиях я начинаю трансформацию погружения.

– Вот тебе, душа, слово и от меня, – пронзает голос Распорядителя всю мою суть. – Энергия Божественной любви в чистом, первозданном виде избавлена от каких-либо кодов, она не содержит ни пороков, ни благодетелей. Любое кодирование подобно камню, брошенному в поток, – он делает его мельче и сужает, только приобретенные человеком в процессе эволюции пороки – это суть Познания (как и благодетели), а привнесенный извне Христом код Жертвенности – прививка, упрощающая ваш Путь.

– Благодарю тебя… – пролепетал я, но Распорядитель не дал мне закончить.

– Не торопись, душа, есть еще кое-что для тебя. Любые взаимодействия душ, предусмотренных Кармическим Советом, будь то муж и жена, брат и сестра и даже случайное знакомство в дороге, всякая пара, вступившая так или иначе в контакт есть выбор между жертвой и жертвенностью, и нередко пары становятся однополярными (оба участника жертвы, или оба – жертвенники). Христос предложил людям всегда выбирать жертвенность, ее энергетический потенциал выше «жертвы», посему добро побеждает зло, а Свет разгоняет Тьму. Следуй этому, насколько сможешь.

Светящийся кокон произвел звук, чем-то, хоть и отдаленно, напомнивший гудок паровоза, и я «провалился» в прохладный туман.

Род, кровь и Христос

Взгляни на древо. Нет-нет, дорогой читатель, автор не стремится оторвать тебя от текста и заставить, покинув уютное кресло, тащиться к окну и высматривать подходящее дальнейшему описанию растение, тем паче что вместо окна запросто может оказаться иллюминатор судна, болтающегося на морской волне, или, того хуже, откинутый полог бейт аш-шара, окруженного вечными песками. Оставайся, любезный друг, там, где ты есть, я прошу всего лишь малой искорки твоего воображения.

Представь, в лучах восходящего солнца, там внизу, где посреди бесконечных изумрудных полей высится величественное дерево, яркими бликами вспыхивают на ветру его листья, то оборачиваясь, то прячась от наблюдателя, то есть от тебя, мой внимательный читатель, вооруженный зрением и крыльями своего непревзойденного воображения. Облетим его крону, занимающую своими раскидистыми ветвями полмира, отбрасывающую тень на дальние пределы вселенной и шумящую бурным, встревоженным многоголосьем разрушенного Вавилона.

Впечатляет? Это человеческий род, и если приглядишься повнимательней, отыщешь среди листвы и собственную физиономию. Родовое начало любого воплощенного, как бы далеко лист его души, проявленной Здесь, ни располагался в весьма густой и изрядно переплетенной кроне, питаясь от корня Адама, есть Каиново ответвление, и, если отбросить аллегории и со вниманием прочесть ту часть Святого Писания, что посвящена сынам Адама и Евы между строк, станет ясно, что Каин – это выбор направления эволюционного пути, сделанный коллективным разумом душ, удостоенных проявления в человеческих телах, а Авель – потенциал, противовес выбору, параллельный путь эволюции, подвластный выбору индивидуальному.

Выбери совокупный человек «Авеля», тогда уже каждая отдельная душа «Каина» имела бы возможность обратиться к «Каину», Люцифер, пребывая в подобном сообществе (ангельском), поступил именно таким образом, превратив себя в Падшего Ангела.

Деяния, следствия мышления, как и помыслы, чада, а иной раз, как видно на примере Люцифера, и исчадия сознания, кодируют кровь проявленных душ. Тонкоматериальный двойник этой субстанции (крови) есть информационная лента, фиксирующая все реакции физического тела, обусловленные поступками и образом жизни, а также эволюционные «подвиги» индивида. Переданная потомкам, закодированная кровь, в качестве «эстафетной палочки», не только нуждается, как правило, в очищении, за чем с трепетом и надеждой наблюдает весь род, но и несет в себе те положительные коды, использовать которые, предварительно «откопав» их в себе, уже в интересах продолжателя рода.

Вот тебе, надеюсь, пока не зевающий читатель, ответ на вопрос – чья кровь, отца или матери, оказывается сильнее в человеке, чья родовая ветвь более влияет на дитя? Та, в пользу которой будет сделан выбор сознанием души. На тонком плане, среди наблюдателей нет споров, только надежды и ожидания. Подумай, воплощенный, какой груз ответственности лежит на твоих плечах, едва глаза твои откроются этому миру и нежный, липкий, пахнущий свежей радостью листок разорвет почку на ветке.

И вот теперь, мой терпеливый друг, придется по-настоящему напрячь воображение и узреть древо в древе, вернее, древо внутри листка. Если ты до сих пор не отказался от предложенного чтива в пользу приличной литературы, значит возьму на себя труд предположить, мой великолепный читатель, ты – зрелая душа, и в этом случае есть смысл поговорить о… тебе.

Зрелые души (совсем как твоя) имеют двенадцать родовых древ, а не бесчисленное множество, как это может показаться (обретая новое древо при каждом новом воплощении). Род – это прежде всего монада, точнее сказать, составляющие ее души. Двенадцать древ – достаточное количество «опытов», несущих в себе властность (королевская кровь), унижение (рабская кровь), гнев (кровь воина), смирение (кровь священника), нищету (кровь бедняка), сребролюбие (кровь богача), притворство (кровь лицедея), трудолюбие (крестьянская кровь), творчество (кровь художника), колдовство (кровь жреца), разумение (кровь учителя), сердечность (кровь лекаря) для души, познающей себя во имя познания всего сущего.

«Королевская кровь» несет в себе Власть над людьми, безразличную и жестокую к их судьбам в крайнем положении «низ» и с высокой степенью ответственности за подвластные души, с другой стороны, «вверху», привычку находиться среди роскоши, высокомерно относясь ко всему «внизу», и с пониманием красоты и гармонии доступного «вверху», особое отношение к труду физическому, с абсолютным отторжением и пренебрежением «внизу» и осознанием его необходимости (при необходимости) «вверху». Самый надменный гордец и человек, готовый брать ответственность за любое свое деяние, имеет среди своих древ «Королевский Дуб».

«Кровь раба» дает Ненависть, «внизу» – к власти, «вверху» – к не-свободе, Память униженного, «внизу» – смирившегося с участью, ожидающего скорейшей кончины, как избавления, «вверху» – высшего смирения, как осознанного места во Вселенной, Вожделение свободы, «внизу» – через кровь власти, «вверху» – через Божественное освобождение. «Рабская кровь» проявляет себя в желании преклонить колено перед силой, равно как и в понимании ценности свободы выбора как дара Небес.

«Кровь воина» дает жажду схватки, «внизу» – опьянение победой над врагом, «вверху» – благородным снисхождением к поверженному сопернику, прямолинейность в суждениях и поступках, проявленных «внизу» жестокостью и бескомпромиссностью, «вверху» – способностью стоять на своем при любых обстоятельствах. Прошибающий стены головой здоровяк и упорно доказывающий свою правоту субтильный тин – оба чувствуют в себе голос «Крови воина».

«Кровь жреца» аукается колдовской гордыней, проявленной «внизу» как неоспоримая сила носителя знаний, позиция «соперника» Божьего, «вверху» – вера знахаря, любовь к Божьему дару и терпимость ко грехам человеческим. Высокий духовный сан, несущий крест администратора, но не проповедника, и обитатель скромного скита, пещеры, излечивающий словом и наложением рук – их жилы полны «Крови жреца».

«Кровь лицедея» – «внизу» изощренный лжец, правды для коего не существует, ибо он, как и предок его, привык переворачивать мир с ног на голову, а «вверху» – прекрасный, талантливый артист в самом широком смысле слова.

Код сребролюбия запечатан в «Крови богача», это живущая в человеке любовь к деньгам (во всех их проявлениях), сметающая на своем пути совесть, страх, благоразумие «внизу» и осознание имеющейся энергии (ее количеству во владении и полной ответственности за ее распределение) «наверху».

Невообразимый скупердяй, чахнущий на своих сундуках, и управленец, приумножающий доходы столь рьяно, что, может показаться, даже не успевает их счесть, оба – ягодки с одного поля, окропленного «Кровью богача».

Смирение закодировано в «Крови священника», «внизу» оно проявляется терпеливой надменностью, даже насмешливостью к пастве, несущей пожертвования руке протянутой, но пустой, не раздающей благословения, «вверху» смирение дарует понимание церковных догм (при наличии внутреннего сопротивления и несогласия) и слепой веры в Бога, точнее, в предлагаемого религией Творца.

Искренне прощающий своих обидчиков может запросто нести в своей крови те же коды, что и напыщенный священнослужитель, отправивший на смерть Иисуса.

«Крестьянская кровь» проявляет себя трудолюбием, это качество дает «внизу» неутомимого и непримиримого трудоголика, ненавидящего чужое тунеядство и собственный отдых, «вверху» – «сворачивающие горы» усилия и уважение к мозолям на чужих руках. «Крестьянская кровь» позволяет содержать немалое хозяйство в образцовой чистоте и порядке в одиночку и, с другой стороны, не иметь (ментальной) возможности остановиться и падать без сил в конце дня на скудное, неприхотливое ложе.

За творческое начало отвечает «Кровь художника», «наверху» дающая гениальность в искусстве, «внизу» – изощренные и извращенные формы передачи восприятия мира. Примеров, коих бесконечное множество, просвещенный читатель вспомнит или отыщет без труда самостоятельно.

Нищета (сознания) проявляется под кодом «Крови бедняка». Желание отложить, накопить, не расходовать, нарастить, подлатать, как догма жизни впрок, вот ее следы «внизу», и бережливость, способность довольствоваться малым, восприимчивость любой аскезы – «вверху». Нищета, ожесточающая сердце завистью к другим, и нищета, находящая радость в восприятии окружающих богатств нематериальных, – две стороны одного и того же кода.

Разумение, несомое «Кровью учителя», «внизу» проявляет себя как высокомерие знающего над незнающим, старшего над младшим, обладателя бумаги (степени или диплома) над лишенным подобной регалии, а «вверху» это большой ученый, талантливый сельский учитель, любой видящий в имеющихся знаниях не собственную значимость для мира, а значимость самого мира для себя.

«Кровь лекаря» полнится сердечностью. Имея в роду (одном из двенадцати древ) врача или даже целую династию, можно проявлять «внизу» сострадание к боли, болезни, травме, а «наверху» – сострадать человеку в его несовершенстве, приводящему к боли, болезни, травме.

На этом, мой скучающий читатель, закончим экскурс по древам внутри листка и поговорим, если ты не против, о Спасителе, точнее, о его миссии.

Христос пришел в мир Родовых Древ, только не смейся, не с пилой и топором, а с… тряпкой, протирать листья кроны на каждой ветке, один за одним, очищать кровь человечества от кодов Каина, дабы всяк желающий попробовать «Авеля» был чист и готов.

Что за тряпка, спросишь меня, встрепенувшись. Христосознание, вот «волшебная» ткань, способная очистить кровь Человеков, и тех, что ходят Сейчас по земле, и тех, что ждут с нетерпением на Небесах.

Но как Христос провел перекодировку?

Очень «просто», через Апостолов. Спутники Мессии подбирались не случайным образом, каждый из них в предыдущем воплощении имел ярко выраженной родовое «пятно» (естественно, работы по подбору велись на тонком плане).

Христос менял ту часть сознания ученика, которая была наиболее характерна для него в нынешней жизни. Апостол Петр, например, нес в себе «королевскую кровь», неудивительно, что даже после вмешательства в его «гордыню» ученик Христа был объявлен первым папой римским. Яркими проявлениями бегущей по его венам «крови королей» были поступки апостола – желание «пройтись по воде», вольной обращение с ушами раба в Гефсиманском саду, отречение от Учителя из опасений за собственную жизнь (королевским особам не присуща жертвенность). Очищение крови Петра завершилось его покаянием.

«Кровь раба» Христос узрел в Апостоле Матфее, и в этом случае также очищалась гордыня, да-да, не стоит удивляться, даже наоборот, рабская гордыня, да будет тебе известно, сильнее королевской, ибо она тот же поток, только зажатый, передавленный плотиной не-свободы. Перекодировка произошла в тот момент, когда Мессия сказал мытарю Матфею «иди за мной» и последний безропотно согласился.

«Кровь воина» Христос чистил от гнева у Апостола Иоанна, чья суть проявилась в уговорах низвергнуть огонь небесный на головы несчастных самаритян. Перекодировка произошла в момент, когда Христос попросил Иоанна позаботиться о своей матери, Марии.

Апостол Варфоломей проходил освобождение «крови лицедея» от чрезмерной, уводящей из мира Бога привязанности к созданию иллюзии внутри иллюзии. Процедура очищения началась при словах Христа «нет в нем (Варфоломее) лукавства», а завершилась с приобретением апостолом способности к исцелению от проказы.

В Апостоле Филиппе менялась «кровь жреца», у своего ученика Христос «снимал» коды спора с Богом, гипертрофированное желание управлять миром, недаром Филипп упрашивал Иисуса показать ему Отца Небесного.

Сребролюбие, не прикрытое служение, как кумиру, Золотому Тельцу «досталось» Иуде, его очищение свершилось, когда ослиный хвост затянулся на шее апостола. «Кровь богача» была перекодирована актом предательства, подменой Бога истинного иллюзорным материальным достатком, что само по себе переворачивало Мир, сотворенный Абсолютом. Помни, страждущий богатства земного друг, погружая руки в злато, слепнешь.

«Крестьянская кровь» обнаружилась у Иакова Алдеева, и Христос «чистил» код «пребывания в реальности, которая всего лишь часть реальности». Перекодировка была завершена в момент, когда Апостол Иаков принял мученическую смерть, будучи побит камнями, таким образом «развязав» свою связь с землей.

«Кровь учителя», омывающая телеси Фомы (неверующего), чистилась от однобокости восприятия, этому самому восприятию в полной мере и мешающая. Полное очищение произошло, когда Апостол Фома, вечно требующий подтверждения всему, воочию узрел воскресшего Христа.

Апостол Фаддей, носитель «крови бедняка», очищался от уныния и был перекодирован окончательно вопросом ко Христу на тайной вечере о грядущем воскрешении, ибо Мессия ответствовал ему подробно.

«Кровь художника», что не давала покоя Иакову Заведееву, просящего Христа места по правую руку подле него в Царствии Небесном, исцелялась от переоценки собственных заслуг, в чем бы то ни было, ибо Художник есть не самостоятельный творец, а медиатор, то есть со-творец.

«Кровь лекаря», коей «одарен» был Симон-ревнитель, очищалась ради равновесия в помощи, ибо все есть промысел Божий, в коей вмешиваться надобно разумно и сердечно. Полная перекодировка произошла в момент принятия мученической смерти через распиливание пилой, так было обнажено сердце апостола.

«Кровь священника» в венах Андрея (первозванного) чистилась от кода переоценки своего места. Посвятивший себя служению Богу (под давлением родового древа), Апостол Андрей избавлен был от «кода переоценки» в момент воскрешения умершего ребенка, чуда, которым наградил его Бог.

Как можешь догадаться, дотерпевший до этих строк читатель, не случайно каждый из апостолов принял мученическую смерть и не оставил потомства, засушив родовую ветвь. Почему так? Апостолы были «очищены» искусственно и не «имели права» передавать дальше, по роду, свою рафинированную кровь, а насильственная смерть – принятие ими на себя, после очищения, Кода Авеля.

Перекодированные Апостолы – это тонкоплановые маяки, двенадцать светочей вокруг тебя, читающая душа. Поищи в себе ту кровь, что горячее остальных, это и будет твой Апостол, что отведет за руку (при страстном твоем желании и твердом намерении) к брату Авелю, ждущему безропотно либо хладного камня, либо жаркого объятия.

И зрячие придут к слепым

Не обманываемся ли мы в суетливых попытках отыскать следы, никем не оставленные, узреть в тающем мираже сущее, а не его отражение, впустить в себя безропотно слово, молвленное не по нашему поводу, и постичь то, что разуму неподвластно, ибо только чувствуется и осязается? Не жаждет ли напрасно душа чудес, доказывающих ее величие, по причине заточения своего в остроги плотного мира, и не будет ли вера ее в то, что видят очи, есть толика малая от Истины, сии чудеса подтверждающая, пуста и беспочвенна?

С этими волнениями душевными пришел к тебе в смирении, так что скажешь в ответ, Матронушка, представшему пред закрытые веки твои, без просьб и чаяний, но ищущему и надеющемуся?

– Видишь слепой и неходячей меня?

– Вижу, истинно так.

– Слепота моя – не испытывать к просящему ни симпатии, ни отторжения, но пребывать всегда в нейтральности. Ног же лишил Господь меня, дабы и шага не могла сделать в сострадании к другим, но приходили ко мне сами и подтверждали бы тем веру свою. А уж коли кто пришел в вере, служением мне намечено помочь ему.

– Как же ты, Матронушка, грязь эту, ведь грехи и пороки несем, превращаешь в Свет и Любовь?

– Трансформировать, преобразовать энергию боли, страдания, чаяний в Свет – что слепить снежок. Можешь решить, что толкую о поднятых «с земли» тяжелых мыслеформах, имеющих определенную структуру (как у снежинки) и затем переведенных (сжатием ладоней) в иной вид и плотность (снежок), но речь всего лишь о простоте действия, не требующего специальных навыков и умений, кроме собственной жертвенности – многократное восприятие чужой боли, надежд и чаяний, «обмораживает ладони». Вот почему всяк, кто пришел в вере, «греет мне руки».

И впрямь ладони свои натруженные спустила с Небес на землю, к нам поближе, и человеки не отпускают их, словно приклеенные невидимым сиропом-патокой, даже отойдя, несут в памяти эти прикосновения. Невольно бросаешь взгляд на собственные руки, а что я передал Святой Матроне, с чем приходил и что уношу?

– Ты принес страдание, а страдание человеческое – прежде всего обида. Обижаешься на судьбу, всякий раз поминая неудачи и невезение, а ведь выбрал ее сам, и пути, коими жизнь свою меришь, сотканы тобой. Обижаешься на обидчика – будь он неладен, проклят и что еще желаешь в таких случаях, а он, бедолага, учитель твой, благостно решивший взять на себя неприятную и тяжкую роль ради ближнего, то есть тебя. Обижаешься на Бога, руки заламываешь и взываешь к Небесам «за что, Господи», но Бог первый, кто предупреждал, увещевал и отговаривал, отводя от беды. Обижаешься даже на себя, что редкость неимоверная, но обида эта происходит под аккомпанемент самости, не голос души скорбит о себе, но верещит гордыня.

Любое препятствие – призыв к действию над… собой, а не самолюбование унынием или горделивая обида на что угодно. Свет любви Бога, дарованный в виде испытания, обиженный переводит в шлак, истратив драгоценную энергию на корм Эго.

– Что же трансформирует отходы человеческого несовершенства в Свет?

– Страдания, боль телесная и душевная, ибо призваны они менять сознание спящее и ленивое, подобно хлысту наездника, подгоняющего замедлившуюся лошадь. Не подними руку мучитель на Христа, не было бы и молитвы Спасителя о не ведающих, что творят.

– Не чудо ли то, что глаголешь сейчас? Неужто Богом задумано таковое?

– Самым ярким из созданных Богом чудес является Человек, ибо наделенный сутью Творца способен на то, чего не может позволить себе сам Бог, на совершение греха, но через эту способность дающий Ему полную картину мира как бы с изнанки.

– Почему же мы, сколь чудесные, столь и неразумные, обрекаем себя на страдания?

– За блеском злата, коего часто и нет в закромах, а значит, это иллюзия, прячется сияние Истины, мед лести из сосуда самости, заливает уши, а ведь это не Грааль, и они глухи к слову Истины, а без Истины процветает пустота душевная, отчего и страдания ваши.

– Но вот я пред тобой, не желающий мучений духа и тела, ждущий от бытия благ и удачи, так скажи слово свое, коим наградил тебя Бог, и даруй от щедрот своих, коими богата.

– Богата тем, что не дал мне Творец на земле, богатством этим и делюсь. Семья, ребенок, удачливость в бытии – пуст Грааль мой был на Земле да полон на Небе, из него черпайте и по вере вашей будет.

– Как же опустошаешь себя, возможно ли так с дарами Всевышнего, хватит ли на всех, ведь человеческой реки к порогу твоему не видно конца и края?

– Господь Бог спускает любовь свою, подобно струящимся волосам девы, лучик к лучику, во Славе и Сиянии, но стоит отдать их на волю ветра или наклониться к смоле да зацепить за ветку неосторожно, и гребешок дивной ладьей уже не проследует по золотым волнам ровно и беспрепятственно. Кто ты, ветер стремительный? Неуемные желания человеческие. Кто ты, смола липкая? Отчаяние, густое и не отпускающее. Кто ты, ветка сучковатая? Страх, всегда на Пути поджидающий. А кто ты, гребешок, ладья дивная? Душа человеческая, страдающая.

Как помогаю, пришедшему с болью? Даю новый гребешок (меняю сознание), только в этом случае проснувшаяся вера в мою силу позволит вам получить желаемое не просто так, а в результате собственной трансформы, это просто, как слепить снежок.

Пришедший без веры уйдет с пустыми руками, он принесет мне боль, но не «оплатит» при этом Свет.

Я не Господь Бог, я – пункт приема, собственные спутанные «волосы» вы расчесываете сами, я всего лишь доказываю вам, что это можно (и нужно) делать самостоятельно. Осознайте, я – маяк на Пути, но не Путь.

Неспешно, деловито катит свои серые воды вечная река времени, я осторожно наклоняюсь к ее зеркалу:

– Матронушка, что видишь ты, ослепленная Здесь и прозревшая Там?

– Разглядывая свое отражение, не смотришь внутрь себя, истинный ты отражаешься не в зеркалах, но в деяниях, что проявляются на твоем теле.

Я резко выпрямляюсь, и река времени уносит за поворот отпечатки моих дней, живописным узором тисненные на озадаченном лице:

– Матронушка, быть может, мне просить о здравии?

– Что тяготит земное тело – не ранит душу, что нестерпимо для души, то язвой вырастает на телеси Бога. Отсюда исходи, когда вершишь дела свои и сотрясаешь словом быстрым воздух мира.

– Знать, не просила Бога ты об исцелении ног и глаз, знать, приняла как дар, ограниченья тела в этом мире.

– Любой дар (способность, присущая существам небесным) оплачивается недугом физического тела, иначе нарушен будет Баланс. Идеально слепленный Адам не вкусил бы Яблока Познания, не потеряй ребра, Ева – «недуг» его телесный, дала взамен силу Небес (тягу к постижению мира). Но человеку, желающему обрести небесное зрение, не потеряв земного, требуется взойти на Голгофу, а именно принять Христосознание. В этом случае распускается цветок Искры Божьей, и в здоровом теле по-настоящему проявляется здоровый дух.

Пора уходить, сзади напирают страждущие чуда, верящие безоглядно в миражи собственного сознания и спешащие изменить быт, судьбу, здоровье, да все что угодно, кроме самих себя. Таким же самонадеянным, легковесным, с ухмылкой на устах и скепсисом в мыслях пришел сюда и я, зрячий, на поклон к слепой и неходячей Матроне, и вот теперь стою подле, не в силах сделать шаг в сторону и выпустить ее руку из своей.

Овца заблудшая

Не встретив ни малейшего сопротивления на своем пути, разве что несколько крупных валунов, да и те удалось обойти ловко и изящно, колючий, сухой ветер Египетских пустынь, перемахнув через вершину холма, свалился горячей волной вниз и у самого его подножия уткнулся в неподвижную фигуру сидевшего на обочине старика. Упрямо сжатые, бесцветные губы и полуприкрытые веки первыми встретили хлесткую плеть, тут же залепившую глубокие морщины недрогнувшего лица мелкими песчинками, отчего незнакомец приобрел вид прекрасно сохранившейся мумии.

Южный склон слыл местом нелюдимым, горожане, когда ни с того ни с сего приспичило казнить кого-нибудь, причем именно на вершине Голгофы, будто и нет других мест в округе, выбирали дорогу с другой стороны, прямее и короче.

Старик с интересом прислушивался к звукам города, не обращая внимания на безжалостно палящее солнце и надоедливо танцующие перед носом пылевые воронки. Ближе к полудню из городских ворот выкатилась странная процессия, сопровождающаяся свистом хлыстов, женскими воплями и солдатской руганью, окаменелые веки «мумии» ожили, а иссушенное под «присмотром» шерстяной симлы худосочное тело забила мелкая дрожь.

Вот тут-то на пустынной, круто поднимающейся вверх тропинке появилась молодая миловидная женщина, обряженная в простую льняную тунику, с младенцем, судя по всему, не старше года на руках. Заслышав ее торопливые шаги, старик окончательно разлепил веки, с нескрываемым удивлением разглядывая приближающуюся путницу.

– Удивительное дело, – прозвучал под аккомпанемент несмолкающих завываний ветра старческий, скрипучий голос, когда молодая мать поравнялась с ним. – Что может заставить кормилицу бегом бежать в гору с дитем, да еще и босиком?

Женщина остановилась и, отдышавшись, почтительно произнесла:

– Разве не знаешь ты, добрый человек, что Царь Иудеев сейчас следует на собственную казнь.

Старик пошамкал сухими губами, роняя на седую бороду редкие песчинки:

– А зачем тебе на казнь, убивают-то другого?

Неприкрытый сарказм собеседника не смутил женщину, смахнув со лба прилипший локон и перехватив ребенка поудобней, она задумчиво ответила:

– Говорят, Царь Иудейский красив как Бог.

– То есть, – уже не скрываясь, усмехнулся старик, – ты идешь из любопытства поглазеть на мучения и гибель красивого человека, прихватив на это зрелище собственное дитя?

– Мне не с кем оставить его, – воскликнула женщина, горделиво вскинув подбородок, а старик продолжил, как ни в чем ни бывало.

– Неужели созданию, призванному давать жизнь, любопытно видеть ее кончину и, более того, демонстрировать это своему потомству?

– Я все пропущу, болтая с тобой, – раздраженно махнула рукой молодая мать. – Он уже начал восхождение.

И понеслась дальше, ойкая на острых камушках, усеявших тропинку.

– Любопытство первым отправилось на встречу с Сыном Божьим, – насмешливо пробормотал старик и устало прикрыл веки.

Свист и улюлюканье из-за холма становились все громче, словно царственная особа въезжала через триумфальную арку после победоносного похода, а не следовала на смерть. Здесь же, на этом склоне Голгофы, после ухода кормилицы установилось относительное спокойствие, впрочем, ненадолго. Подобие тишины нарушил быстрый жизнерадостный топот множества юных ног. Стайка мальчишек, пытающихся перекричать друг друга, толкающихся меж собой прямо на бегу, прошмыгнула мимо старика, подняв в и без того непрозрачный воздух клубы серой пыли. Один из них, похожий на восторженного лягушонка из-за невероятно оттопыренных розовых ушей и почти огромных, на выкате черных глаз, остановился:

– Эй, развалина, не рассиживайся, иначе лучшие места займут другие.

– Лучшие для чего? – спокойно поинтересовался старик, приоткрыв один глаз.

– Мы набрали камней для Царя Иудеев, – вместо ответа мальчик раскрыл ладонь, предъявляя серо-белую, матового оттенка гальку собеседнику.

– Разве на горе нет камней, да и зачем они ему? – старик сделал удивленное лицо, раскрыв и второй глаз.

– Мы специально подбирали не острые, они дальше летят, – гордо сообщил юнец. – Будем выяснять, кто из нас самый меткий.

– Вы собираетесь побить камнями человека, не сделавшего вам ничего дурного, пребывая в столь юном, ранимом возрасте? – старик, очаровательно улыбаясь, посмотрел на мальчика.

Тот не смутился и также улыбнулся в ответ:

– Но вы, взрослые, собираетесь распять человека, не сделавшего вам ничего дурного, пребывая в столь мудром и почтенном возрасте. – Сжав свои снаряды покрепче, мальчик ехидно добавил: – Мы – ваше отражение.

Он собирался рвануться за товарищами, но старик остановил его:

– А если Царь Иудейский – настоящий Бог?

– Но если Царь Иудейский – настоящий Бог, его нельзя распять, а значит, и побить камнями, – мальчик весело подмигнул старику и помчался на гору.

– А вот и глупость вослед любопытству отправилась припасть к ногам Христа, – пробормотал старик, сдувая со своей симлы осевшую пыль.

За спиной кашлянули, негромко, скорее даже смущенно. На тропе, переминаясь с ноги на ногу, стояла совсем юная дева, с аккуратно уложенными в тугой узел черными блестящими волосами, в расшитом на восточный манер хитоне и совершенно новых, еще не запыленных, сандалиях, всем своим видом показывая, что желает проследовать мимо пыльного облака, извлекаемого из одежд незнакомца. Старик догадался и перестал колотить себя по бокам:

– На казнь? – поинтересовался он, и морщинистое лицо озарила лукавая усмешка.

– Я иду посмотреть на своего возлюбленного, – поморщившись, ответила недовольным тоном девушка. – Он в охране Царя Иудеев, он – легионер.

Старик согласно кивнул головой, будто эта информация была ему ведома:

– Ты знаешь, что твой стражник будет сечь беднягу на всем пути, а затем распнет его на кресте?

Девушка, помолчав, нехотя вымолвила:

– Знаю, это его работа.

Старик снова усмехнулся:

– И все равно идешь смотреть, как твоя любовь уничтожает чью-то.

Юная собеседница пожала плечами:

– Мне все равно.

– А если я скажу тебе, что Царь Иудеев – это Сын Божий, Его любовь? – старик впился глазами в девицу.

Та не отвела взора:

– Мой возлюбленный гордится тем, что ему доверили эту работу, и очень просил меня прийти, вот я и иду.

Она прошмыгнула мимо с недовольным и возмущенным видом, внимательно разглядывая блестящую кожу своих сандалий, не запылились бы.

– Ну что, Христос, – процедил насмешливо старик, – вот и безразличие готово составить тебе компанию.

Вопли за холмом не стихали, переместившись ближе к середине Голгофы, и старик, язвительно скривив рот, прошептал про себя:

– Час близок.

За спиной, внизу, снова зашуршало, затопало, задышало, нервно и возбужденно, и спустя мгновение местные безликие «красоты» почтил своим появлением запыхавшийся, раскрасневшийся от бега юноша, голубоглазый и златокудрый, ни дать ни взять, натуральный ангелок.

– Добрый человек, не проходила ли здесь прекрасная дева? – с места в карьер начал он.

Старик благодушно улыбнулся:

– Стоит ли спешить за той, чье сердце принадлежит другому?

Юноша тут же вспыхнул, надо полагать, догадываясь о чем-то подобном:

– Я выясню это, и ничто не помешает мне.

– Даже мучения Царя Иудеев? – стариковские глаза неожиданно блеснули желтизной.

– Любые мучения ничто по сравнению с моими, – молодой человек гордо выпятил грудь и посмотрел на собеседника с вызовом.

– А если это Бог и страдания его посвящены всему миру? – не унимался старик, отпихивая из-под себя ногой надоедливых муравьев, пытавшихся всей оравой забраться на полы симлы.

– Весь мир – это она, моя богиня, и чужие муки всего лишь пыль под ее прекрасными ножками, будь это жертва самого Сына Божьего, – вскричал обезумевший влюбленный и, едва не свалив старика, помчался в гору.

– Сколь слеп бывает человек средь бела дня, влюбленный в… собственное чувство, – подвел итог оставшийся в одиночестве старик, а эхо добавило от себя: – Жди, Христос, в гости слепоту во всей присущей ей ярости, я же стану дожидаться следующего путника.

Ожидание затянулось на долгую четверть часа, вздыхая да охая, на тропе появилась грузная женщина, пот застил миндалевидные карие глаза, а распухшие лодыжки, торчащие из-под длинной туники, украсились сеткой вздутых сине-черных вен.

– Что заставило хозяйку дома, мать и жену, бросить дела насущные и тащиться в жару на вершину Голгофы смотреть на убийство одного человека многими? – ехидно поинтересовался старик, когда пыхтящая, как чан с похлебкой на огне, женщина поравнялась с ним.

– Тот, кто Царем назвал себя, отнял у меня единственного сына, забрав его в ученики. Хочу взглянуть в глаза ему, а потом плюнуть в них, хуже вора злодей, что лишает матери дитя, – женщина, глядя сквозь собеседника, да и похоже, сквозь гору, погрозила кулаком невидимому обидчику.

– А если сын твой стал Апостолом и удостоился быть, хоть и не долго, подле Бога? – внимательно рассматривая грязные, ломанные ногти на пальцах своих ног, негромко и медленно произнес старик.

– Вранье бесстыжее, нет Бога на земле, не верю ни единому об этом слову, – оскорбленная мать плюнула под ноги и, шевеля губами проклятия, отправилась наверх.

– А вот неверие собственной персоной, – старик противно хихикнул: – Веселое у тебя общество, дорогой Христос.

У каждого в этом мире свои заботы; ветер треплет прохожим шевелюры и шныряет в скалах по щелям, солнце катит свое пылающее колесо по небу, Царь Иудеев тащит на спине крест, а старик у подножия холма дожидается очередного собеседника, кстати, вот и он. Внимательный взгляд без труда, по одежде и натруженным рукам, определит в нем ремесленника, такого же, как и все вышеперечисленные, дюже занятого.

– Вижу, что некогда тебе, – прокричал ему старик. – Но все же спешишь на Голгофу.

– Желаю взглянуть на неженку… – нехотя буркнул мужчина, у которого и впрямь полно работы в мастерской.

А старик, как бы промежду прочим, вставил:

– Столяра.

– Который своей болтовней… – не услышал его путник.

– Проповедями, – снова успел втиснуть замечание старик.

– … добился именоваться Царем Иудейским.

– А тебя не смущает, что столь высокий титул привел его на казнь? – старик поморщился на яркое солнце, и его морщины на лбу образовали орнамент из полдюжины полумесяцев.

– И поделом, – ремесленник огромной ручищей стер пот с лица и, не оглядываясь, продолжил свой путь.

– Вот и гнев поспешает насладиться распятием Сына Божьего, – хмыкнул старик, вглядываясь в исчезающий сгорбленный силуэт собеседника.

Кто-то, теряя сознание от тяжести на спине и боли в сердце, оставляет кровавые следы на дороге, ведущей к жизни вечной, а кто-то стоит на обочине и не решается отправиться следом. Каждый шаг – выбор, каждый вдох – жизнь, каждый выдох – смерть…

Старик и не заметил, как подле него оказалась древняя бабка, возможно, старше тех скал, по которым нынче еле-еле карабкается наверх.

– Вам-то почто не сидится дома, ходите еле-еле, суставы скрипят, вот-вот развалятся, а одышка того и гляди порвет легкие? – вскинув брови, пробормотал старик негромко, но бабка, божий одуванчик, услышала издалека.

– Скучно дома-то, развлечений нет, поговорить не с кем, – ответила она, как только доковыляла до места, где обосновался старик.

– А Бог, что всегда рядом, не устраивает? – «держатель» тропинки с нескрываемым интересом разглядывал старушку.

– Вот тот, Царь Иудеев, Богом и назвался, так схожу, погляжу, послушаю, – неожиданно весело проворковала возрастная путешественница.

– Слушать раньше надо было, ибо вещал он о жизни, а смотреть осталось только на смерть, – назидательно начал старик.

Но его собеседница только рукой махнула:

– Иди к черту, дурной.

– Вот и пустота на поклон ко Христу отправилась, – почесал затылок старик, усмехнувшись про себя на последние слова старушки.

Еще не успело ее дребезжащее ворчание отразиться эхом от холма, как послышалось мерное постукивание посоха.

– А вот и кавалер, – промурлыкал тихо старик, глядя на приближающуюся согбенную фигуру, но когда беспрестанно кряхтящее создание наконец доковыляло до него, вполне миролюбиво поинтересовался: – Куда и зачем поспешаешь ты, старче? Не пристало в таком почтенном возрасте столь рьяно шевелить ногами и вспотевать ликом.

– Когда казнят царей, всегда раздают деньги, боюсь опоздать, а встану за толпой, глядишь, какая-нибудь монетка и докатится до меня, – вздохнув, ответил дед, а прищурившись на собеседника, добавил раздраженно: – Сам старче.

– У Царя Иудеев нет ничего, он все уже роздал, слово к слову, истина к истине, а те тридцать сребреников, что давали за него, уже забрал другой.

– Буду слушать всякого встречного – точно опоздаю, прощай, – буркнул дед и, сгорбившись, продолжил тыкать посохом в камни на тропинке.

– А вот безумие вприпрыжку лезет на Голгофу, – заключил про себя старик и сверкнул неожиданно покрасневшими зрачками.

«Успехи» Царя Иудеев по взятию вершины Голгофы можно было отслеживать по перемещающемуся вверх, хоть и небыстро, вою толпы. Старик, жмурясь, смотрел на солнце, сияющее все ярче вопреки законам природы, по мере приближения креста к своему заготовленному (предначертанному) месту.

Осторожные, крадущиеся шаги прервали его медитацию, старик открыл глаза. На тропе предстал во всей красе Иудейский первосвященник, в расшитой золотом мантии и накинутом поверх оной золотом же нагруднике.

– Вы, ваша светлость, – язвительно начал старик, – как я погляжу, никуда не торопитесь?

– Некуда мне спешить, – хмыкнул священнослужитель. – Смотреть, как секут безбожника и колотят гвоздями чресла его, неинтересно, а вот как он стерпит висение на кресте, да, тут я и подоспею. Назвавшись Богом, терпи мучения стойко, а не визжи, как щенок, – широкая, окладистая борода скрыла усмешку.

– А ежели стерпит, а после еще и воскреснет из мертвых, как обещал? – старик недобро поглядел на святошу.

– Не было доселе такого, и теперь не случится, – не совсем уверенно ответил тот, нахмурился и прибавил шаг.

– Вот и зависть не поленилась ко Христу на смотрины, – улыбнулся во весь рот странный старик.

Крест рухнул наземь на самой вершине Голгофы, о чем с почти животным восторгом сообщили иудеи дружными воплями, подле креста лег и Царь Иудеев, изможденный, обессиленный, но не сломленный. В этот исторический момент, как позже заявят сами сыны Израилевы во многих книгах и сказаниях, на тропе появились три старца в длинных одеждах на восточный лад и причудливых тюрбанах, из-под которых торчали конскими хвостами седые бороды.

– Кто вы, добрые люди, и зачем пожаловали сюда? – спокойно спросил старик, явно не удивившись «гостям» и, похоже, уже зная ответ.

– Волхвы, – коротко ответил один из них. – Я Каспар, хочу забрать свое золото, дар младенцу Иисусу.

Первый гвоздь порвал сухожилие правой руки, толпа на вершине холма взвыла с новой, необузданной силой.

– Золотом твоим начертается имя его в сердцах людей, оставь его ему, – невозмутимо предложил старик.

Каспар сделал шаг вперед:

– И без того заняты златом людские сердца, не желаю тратить свое.

– Я Мельхиор, испрошу у Царя свой подарок— ладан, – произнес вслед за первым второй старец, опустив виновато глаза.

– Но ладаном будет окутан всяк молящийся Ему, просящий и прославляющий, – старик насмешливо смотрел на мага.

– Боюсь, мысли их будут одурманены ладаном и среди просьб не останется места прославлению, – Мельхиор подвинулся к Каспару, ища защиты у своего товарища. Второй гвоздь пронзил левое запястье Иисуса, и толпа начала визжать от удовольствия.

– Я Валтасар, – произнес низким, грудным голосом третий маг. – И спрошу обратно смирну, ту, что даровал ему ранее.

– Смирной будут омывать «идущих» на Суд Его, оставь дар свой, – старик еще раз попытался остановить волхвов.

– Смирна моя не смоет грехов человеческих, испрошу обратно и найду ей лучшее применение, – жестко произнес Валтасар и присоединился к своим спутникам. Гвоздь пробил стопы Христа и намертво приковал его к дереву.

– Пока он еще жив, испросим свое, – сказал примирительно Каспар на прощание, и троица, пыля по тропе длинными балахонами, отправилась к распятию.

– Ему жить вечно, – рассмеялся во след волхвам старик. – Можете не торопиться.

Когда над Голгофой взмыл крест с распятым Царем Иудеев и гогочущая толпа разношерстной рекой потекла обратно в вечный город, он, с усталым видом взглянув на Христа, произнес:

– Вправе ли вы, человеки, полагать Царя Иудейского овцой заблудшей, отбившейся от вашего стада особью, приведшей себя саму на погибель, если каждый из вас есть Он, Иисус, только наоборот?

Сухой колючий ветер Египетских пустынь, нагулявшись вдоль каменных стен Иерусалима, горячей волной метнулся проверить старого знакомого и, с удивлением обнаружив вместо стойкого к его плетям старика обернувшуюся кольцами гадюку, понесся к вершине, где на огромном кресте, тенью своей накрывшем полмира, умирал Царь Иудеев в окружении чужих грехов и пороков, как заблудшая в болото овечка, под волчий вой и блеск холодных звезд.

Откройте Николаю

В дверь постучали. Сердце испуганно екнуло и тут же сжалось до размеров игольного ушка, комната, словно коробка в ловких руках фокусника, вдруг двинулась всеми четырьмя стенами на кресло, мое убежище, сокращая и без того невеликое пространство скромного жилища, да и сам я вжался в собственное естество так, что ноги перестали доставать до пола, а голова, с широко вытаращенными глазами, оказалась на плечах безо всякого посредничества шеи.

Ну, казалось бы, что здесь такого – кто-то, возможно попутав адреса, взошел на ваш порог и просится в дом, заметьте, вполне приличным способом, и тем не менее ужас, именно что ужас обуял меня, едва звуковые возмущения от деформации дверного полотна достигли моих ушей.

Дюже нервный, скажете вы, а я возражу – виной всему гены, бережно переданные через кровь предками, на долю коих стук в дверь приносил больше бед и несчастий, нежели благих вестей и радости. Не вполз ли с предательским шипением в шалаш к Адаму Змий, и не стал ли стук закрывающихся створок Райских Врат гимном неосторожного доверия его лживым речам? Не стоял ли на пороге Авелева жилища Каин, сжимая в руке камень, не царапался ли в душу Христа сам Дьявол, дабы слуги его, назвавшиеся спасителями Гроба Господня, долбили в стены многострадального Иерусалима огнем и железом? Ей-богу, начнет дергаться глаз и выступит обильная испарина, когда услышишь шаги на пороге, а стук заставит взять в руки не хлеб-соль, а нож да топор.

«Тук-тук, тук-тук», – снова откликнулась дверь, некто, стоящий за ней не собирался отказываться от своих намерений войти, вопреки моему страстному желанию воспрепятствовать этому.

«Тук-тук», воображаемый надзиратель замкнул кандалы на лодыжках, «тук-тук», я против воли поднялся с места и непослушными ногами сделал шаг, «тук-тук», словно на эшафот гонит меня острие копья стражника, «тук-тук», я, взмокший от напряжения, стою у двери, парализованный ужасом неизвестности.

– Кто там? – я не узнал собственного голоса, севшего, сиплого, размазанного по гортани, трусливо утонувшего в ослабевшем чреве.

– Откройте, это Николай, – прозвучало уверенно за дверью, и медная ручка с выгравированной змейкой дернулась вниз дважды, «тук-тук».

Ишь ты, прыткий, подумал я, немного успокаиваясь, замок у меня хитрый, дверь крепкая, а ключ в кармане, просто так не войдешь. Ободренный подобной аргументацией, я, окончательно перестав дрожать, вальяжно облокотился на дверной косяк и с усмешкой сказал незнакомцу:

– Ну и кто же ты на самом деле, Николай?

– Я есмь ангел Идущего. Всякий раз, отправляясь в обычный путь, ваш ангел Хранитель встает под мое начало, но когда речь заходит о прохождении Контракта, над твоей головой сияет только мой Свет.

Если скажу, что ответ обескуражил меня, обману читателя – глаза полезли на лоб, а ощущение пустоты в области пупка вынудило присесть на корточки. Или псих, или святой, промелькнуло в сознании, и я некстати выдавил из себя:

– Ты проводник, что ли?

– Я не веду по Пути, не направляю и не наставляю, я просто твой спутник, рука в руке следующий подле, и ямы мы обходим или падаем в них вместе, – за дверью кашлянули. – Спрашиваешь, зачем?

(Я со своей стороны двери молча помотал головой.)

– Ты познаешь себя, я познаю твое познание, как процесс, вместе мы познаем мир Создателя, а Он в свою очередь через наше познание познает Себя. Мы образуем святую Троицу Познания.

Незнакомец за дверью явно намекал на то, что на моем пороге стоит сейчас натуральный Николай Чудотворец, ни много ни мало, и я не просто должен поверить в это, но еще и впустить его. В памяти всплыл образ благообразного седовласого старца, обряженного в крестчатую фелонь, с Евангелием в руке, смотрящего немигающим взглядом прямо в сердце грешников, защитника всех путешествующих и терпящих бедствия.

Вот она, неувязка, мешающая мне отворить дверь дома своего:

– Я не собираюсь ни на морскую прогулку, ни на пешую. Не ошибся ли ты, Николай, дверью?

– Всяк, покинувший Отчий Дом, под моим покровительством, речь, конечно же, об оставлении Рая душой, принявшей на себя подвиг Воплощения, человек же упростил мою «задачу» только лишь защитой путешественников.

Я есть Иерарх Энергии Движения прежде всего. Изменению сознания Идущего в Храм светит иная звезда, моя воспылает в молитве его. Так что, мой друг, адресом я не ошибся, – голос «святого» звучал по доброму и участливо.

– Но человек ты или призрак? – попытался я воззвать к разуму «психа». – Годы жития твоего не совпадают с цифрами на календаре нынешнем, стало быть, бесплотен ты, а ежели нет, то тогда лжец.

Ответ последовал невозмутимым тоном:

– Мое воплощение на земле, о коем твердишь сейчас, – тогдашняя проверка стремления людей ко Христосознанию, надо признаться, неудачное во всех смыслах, впрочем, и теперь дела обстоят не лучше. Так что, отопрешь дверь или нет?

Напористость незнакомца была под стать его логике, я мучительно раздумывал под непрерывное «тук-тук, тук-тук». Наконец счастливая, как мне показалось, мысль пришла в голову:

– Послушай, Николай, ты ведь Чудотворец?

«Тук-тук» прекратилось (и то хлеб).

– Тогда сотвори чудо и пройди сквозь стену, – я самодовольно заулыбался во весь рот.

Мой невидимый собеседник, ни на йоту не уязвленный, рассудительно заметил в замочную скважину:

– Энергия чудотворения есть Любовь ожидающая, и ваш импульс (намерение), изменяющий внутренний хаос на гармонию, «оплодотворяет» ее, оживляет, возбуждает и пробуждает, раз, два – и чудо сотворено. Не мной, стоит обратить на это внимание, а вами и только вами. Роль Николая Чудотворца – синхронизировать волну энергии с кармической емкостью (Здесь и Сейчас) получателя. Вы отталкиваете лодку от берега, я – не даю ей оказаться в открытом море. Далеко от берега.

– Отчего же тебя так страшит наша лодка на большой воде? – усмехнулся я, оценивая предложенную метафору.

Николай («Задверный», как я уже успел прозвать его) не замедлил с пояснением:

– Ваши лодки без весел.

– А весла – это… – я поддержал назидательный тон беседы.

– Христосознание, – просто донеслось из-за двери.

– Ну так дайте нам их, – вырвалось у меня. – Лодка без весел – корыто.

«Задверный», не меняя нейтральной интонации, выдал без запинки:

– Вмешательство Высших сил, впрочем, как и Альтернативных, в бытие проявленной души возможно исключительно с позволения ее, вы сами открываете дверь. Душа, как носитель Частицы Бога, неприкосновенна ни для кого без разрешения на то. Любое чудо (или несчастье) есть продукт выбора души, генерация ее намерения, а Высшие Силы всего лишь инструмент. Дуальность во всей красе – Человек – инструмент Бога, но Бог, в виде Иерархии Высших Сил, инструмент Человека, помнишь, на Земле как на Небе.

Я готов был поклясться, он подмигнул там, за дверью, мне.

– Стало быть, – задумчиво протянул я, погружаясь в мелькание чередой мечущихся в плотной темноте южной ночи светляков-мыслей, – просить если и есть о чем, то некого.

«Чудотворец», с детским задором, не вязавшимся с представляемым мне его образом, рассмеялся:

– Напротив, Просящему дадено будет обязательно, Вселенная (энергополе любви Создателя) не может не реагировать на импульсы запроса, но как душа вопрошающая интерпретирует полученный дар, так и посчитает для себя, был ответ или нет.

Молящий о богатстве вряд ли споткнется о сундук со златом, но «внутренний взор» его направлен будет в нужную сторону, на Путь достижения запроса. Сокрушающийся о худом здравии не очистит тут же желудок от грязи, а переломанные кости не примут чудодейственным образом первоначальный вид сразу, но сознание получит возможность принятия закономерностей, как разрушающих, так и восстанавливающих тело его.

– Знаешь, Николай, – я пытался «ухватиться» хоть за какую-нибудь соломинку, лишь бы не открывать дверь, – у меня нет твоей иконы.

– Зачем она тебе? – удивился голос «Задверного».

– Чтобы сравнить, ты это или не ты, – я снова обрел опору под ногами, «сомневающийся» во мне поднялся с колен.

Незнакомец хмыкнул:

– У иконы нет глаз, нет ушей, есть энергетическая мембрана, что отзовется (со-звучит) при обращении к ней по имени. За изображением нет сути, только приемник, «почтовый ящик», куда вкладываются прошения-письма. Любой образ святого (икона) «передает» мольбу Господу Богу настолько точно, насколько сильна вера обращающегося через этот канал связи. Но если чаяния твои, душа, о поисках своего Пути, открой двери мне, приходи под образ мой, а нет возможности или иконы с ликом моим – поставь пред собой хоть утюг, хоть морковку, только именуй сей предмет Николаем.

– Утюг имеется, – подтвердил я, и мы оба, уткнувшись лбами с разных сторон в одну дверь, дружно расхохотались. Рука моя уже было потянулась сдвинуть засов, достать ключ, отомкнуть замок и распахнув настежь, что есть силы, дверь (да не зашибить бы старика, расчувствовавшись), броситься в объятия Чудотворца, как отдает тело свое упругое ребенок в жаркий день живительной прохладе морской волны, все без остатка, но… оковы страха, не испробованного, не потроганного и не ведомого ранее, крепки. Дитя моего сознания, не успев добежать по рыхлому и раскаленному песку веры до кромки воды, зацепилось за корягу скепсиса и со всего маху уткнулось носом в этот самый песок.

– А что, Создателю трудно явиться пред очи наши самому, дабы востребовать, что положено или желается, а не посылать посредников?

– Всевышнему подвластны все планы, но Он редко работает с плотными энергиями, посему не жди чудес перед глазами земными, дождей из рыб и возникающих из ниоткуда благ, что можно в руки взять. Творец общается в духе с духом и осыпает драгоценностями тонких планов, а это и мысль благая, и слово истины и любовь непредвзятая, – с легкостью «выкрутился» Задверный. – И вообще, страх твой не обоснован ничем, кроме… выбора тобой страха, а выбирать, дорогой друг, надобно всегда и везде исключительно любовь.

– И что тогда? – глупость, нелепость и плоскость моего вопроса отразила всю обескураженность разума перед запертой дверью.

– Тогда перестаешь бояться стука в дверь, – улыбнулся (наверняка) Николай. – Вот, послушай и подумай. Человек есть энергетическая «матрешка», шесть из семи ее оболочек – тонкоматериальные. Присутствие Бога в этой конструкции в виде Частицы Его позволяет ей (человеческой сути) действовать самостоятельно (псевдо-отдельно от Бога), через Свободу Выбора. Идея познания Самое себя – в воссоединении через разделение. Каждая отдельная частица (душа), поступая как Бог (совершая условно правильный выбор), со-творит чудо (шаг к возвращению в Рай, воссоединению с Абсолютным Целым), и наоборот, альтернативный божественной сути выбор ведет к «падению», замедлению воссоединения, развороту вспять энергии любви, что на плотном плане проявляется в неудачах, плохом здравии, несчастиях и бедах. В первом случае вы открываете дверь мне, во втором – на пороге оказываются подданные Люцифера.

Рука с ключом замерла рядом с замочной скважиной. А с кем разговариваю я? Не когтистая ли лапища приготовилась схватить меня, на пялятся ли неземной злобой желто-черные глазища в ожидании ослепить меня, не острые ли клыки похотливо разинутой пасти уже смакуют плоть мою, стоит только отворить дверь и раскрыть ее хоть и на щель малую, размером с невесомую, почти незримую паутинку, ибо вход в Рай через игольное ушко, но Ад пролезет в душу и сквозь еще более ничтожный ход.

Ключ упал обратно в карман, дверь открывать я не собирался. Тот, кто находился снаружи, видимо, все понял.

– Всякий раз, когда выпадает снег, – донесся до меня его голос, – всем видны ваши следы, кто откуда пришел и куда направляется. Так и мне ведома предназначенная каждому из вас дорога и насколько вы отклонились от нее. Секретов для меня нет, кроме одного: когда обращаетесь ко мне и я подхожу к порогу вашего сознания, дверь всегда закрыта.

В наступившей тишине снова явственно послышалось «тук-тук, тук-тук, тук-тук», но звук шел не от дверного полотна, а из груди, где все понимающее, никогда не устающее, огромное любящее сердце колотило в створки сознания: «Откройте Николаю, откройте Николаю, откройте Николаю».

Толмач

Он таким родился. Едва веки его, освободившись от верникса, открыли взору измученное неимоверным напряжением, раскрасневшееся, мокрое от пота, но улыбающееся, счастливое лицо женского существа, как через пульсирующие складки родничка в удивленное произошедшими метаморфозами сознание проник голос:

– Ты на месте.

– Кто ты? – спросил он у голоса.

На человеческом языке вышел нечленораздельный крик, негромкий, нерешительный, более походивший на хныканье, чем на требование. Находящиеся поблизости люди заулыбались, а та, что носила его до сего дня в своей утробе, прижала к груди и принялась касаться губами его лба, носа и щек, при этом все издавали странные, невнятные звуки, которые ему еще предстояло познать, а в голове прозвучало ясно, отчетливо и понятно:

– Я твой Хранитель.

Много лет спустя он поинтересовался у голоса:

– Почему я слышу и тебя, и всех остальных, а они только себя?

Ответ родился внутри, впрочем, как и всегда, незамедлительно:

– Люди потеряли ангельский язык, еще со времен Вавилона, ты – нет, а почему, я не знаю.

Когда родители дали ему земное имя, Хранитель рассмеялся:

– Как будто створки Райских Врат бухнули на ветру друг о друга.

– Но ведь оно что-то обозначает? – предположил носитель столь «громкого» имени, немного обидевшись на ангела.

– Тебя назвали в честь прадеда, а он был… – захохотал Хранитель, но, спохватившись, вовремя осекся: – Мои коллеги, приглядывающие за твоим отцом и матерью, предлагали нужные варианты, но увы…

Однажды на прогулке в жаркий летний день вдоль ленивой и вертлявой реки, сидя на плечах папеньки, а отроду ему было тогда без малого пять годков, глядя на прыгающих с берега в прохладную воду мальчишек, он вдруг вытянул руку в сторону одного из них, отошедшего чуть дальше от своих товарищей, и готовящегося нырнуть в незнакомом месте:

– Там коряга, она убьет.

Ребенок просто повторил то, что прозвучало в голове мгновением ранее. Отец, удивленно вскинув брови, переспросил:

– Что ты сказал?

В этот момент мальчик, легко оттолкнувшись от травяной кочки, прыгнул в речной поток. Потом была суета, крики, взрослые и дети бросились вытаскивать из реки безжизненное тело со свернутой шеей и застывшим, обескураженным взглядом совсем юных, небесно-голубых глаз.

Папенька, сняв сына с загривка, сел перед ним на корточки и прошептал, пораженный случившимся и слышанным:

– Кто же ты?

Голос Хранителя, там, за лобными долями, спокойно, как это принято у ангельской братии, произнес:

– Толмач.

Мальчик, пожав худенькими плечами, ничего не сказав, обнял отца за шею.

Я встретил его совершенно случайно, так обычно оцениваются любые незапланированные события, которые позже, по истечении некоторого времени, осознаются подарком судьбы, вымоленным у провидения теми глубинными душевными переживаниями, что составляют основу бессонных ночей, сердечной боли и бессмысленной, вечно не к месту, меланхолии. Он просто оказался рядом, на отхлестанной по всем своим деревянным ребрам занудами-дождями старенькой парковой скамейке, словно порыв холодного, недружелюбного осеннего ветра, заставившего меня на миг прикрыть глаза, заодно с пожелтевшими листьями принес на своих плечах, возможно, в качестве компенсации за не слишком тактичное поведение, этого удивительного собеседника.

– Итак, – без расшаркиваний, наплевав на этикет и не желая представляться, произнес он, едва я разлепил веки, – вы писатель.

– Нет, – я удивленно вытаращил глаза на возникшего из ниоткуда соседа.

– Но ведь вы запишете наш разговор.

Мне показалось, легкая усмешка тронула выразительные, даже могло показаться, обработанные карандашом губы незнакомца.

– Вовсе нет, – возразил я, подумывая, не подняться ли мне и не оставить любителя поговорить наедине с собой. – Да и с чего вы решили, милостивый государь, что меж нами может состояться какая-нибудь беседа.

– Она уже состоялась, – не смутился незнакомец и расправил «подведенные» губы в ослепительную улыбку.

– Эти три ничего не значащие фразы не в счет, – я отпрянул от впившихся в спину деревянных ребер, собираясь подняться и уйти.

Мой улыбчивый собеседник закатил глаза и обратился к висевшей над нами, готовой вот-вот разразиться мелким, колючим дождиком туче:

– И этот не желает.

– Не желаю чего? – раздраженно кивнул я незнакомцу. – И прекратите пялиться на небо, когда разговариваете с человеком, сие верх неприличия.

– В нашем разговоре участвуют трое, – спокойно парировал загадочный человек. – Не вижу нарушения этикета.

– Уж не тучу ли вы записали к нам в компанию? – мне и впрямь захотелось встать и прямо таки позабыть о приличиях, коими я дорожу с младых ногтей, ретироваться из этого места, хоть и с позором, но быстро.

– С нами ангел, не туча, – не снимая с лица улыбки, незнакомец приветственно помахал рукой куда-то вверх.

– Что за ангел? – застонал я, будто резкая зубная боль вдруг посетила меня нежданно-негаданно.

– Ваш Хранитель, – прозвучал как гром среди ясного (сейчас, правда, было пасмурно) неба ответ.

– И вы способны беседовать с ангелами? – меня перекосило так, словно вся челюсть подключилась к пытке.

– Сколько себя помню, – совершенно серьезно отозвался мой собеседник. – Я толмач. Хотите знать, что прямо сейчас говорит вам ваш ангел?

Я, обескураженный, молча кивнул головой, мое тело, еще молодое, странным образом обмякло, а ватные ноги не желали двигаться ни быстро, ни с позором. Незнакомец нахмурил лоб, понимающе покачал головой, глядя на тучу, и выдал:

– В плотный план, как на подготовленную пашню, бросает Господь Бог семя свое, душу человека, в надежде, что поднимется и расцветет прекрасное древо Христосознания. Но только ли внешние факторы – засуха, наводнения, вредители и, напротив, благоприятные условия будут влиять на росток или феномен гена Всевышнего не в простом копировании, но, возможно, в самостоятельном выборе развития генезиса душой?

– Мой ангел, – усмехнулся я, – похоже, из профессорской семьи, да только я хоть и не совсем дурак, но…

– Но ты ничего не понял, – рассмеялся сосед по лавке и, взглянув наверх, развел руками: – не понял.

Шевеление бровями и губами повторилось вновь, и через несколько мгновений ушей моих достигла свежая порция откровений от Хранителя:

– Господь понял, догадался, определил, решил, что развиваться Он может только за счет деления себя на многие части, ибо каждая такая часть способна выбирать свой Путь развития, а собрав их вместе, Творец получит эволюцию Самое Себя.

– Обалдеть, – вырвалось у меня.

Толмач, не заметив сарказма, кивнул туче:

– Теперь понял.

– Да ничего я не понял, – мои ладони хлопнули по коленям, возможно, излишне сильно.

– Не кипятись, – успокоил меня собеседник. – Никто никого не понимает, даже люди, говорящие на одном языке, и те…

Он замолчал, припоминая что-то свое, наболевшее или уже отболевшее, но эхом отражающееся до сих пор на его смуглом, с правильными чертами лице. Тишина в нашей компании держалась несколько минут, потом толмач вздрогнул, как-то неестественно дернулся, будто судорога пронзила все его тело, и негромко произнес:

– Послушай-ка, что я узнал от них. Ангел не может понять, отчего столь простая Божественная наука, как любовь к ближнему, становится непостижимой к исполнению душой, стоит ей обрести человеческое тело, поелику сам не лишен ни глубиной памяти, ни близкого присутствия Света Его, ни чистого осознания себя как Части Мира. Даже Эго-программа, пребывающая в светящемся крылатом «теле», не оказывает такого порабощающего воздействия по причине ее утонченности и отсутствия дополнительных, вспомогательных тел (ангелы лишены за ненадобностью в тонких мирах эфирной и эмоциональной оболочек). Человеческое существо в свою очередь «глухо» к воззваниям ангельского мира по причине неимоверного количества искусов и терний, свойственных физическому плану, и руководящей роли в нем Эго-программ. Занятые добыванием хлеба насущного редко поднимают взоры к Небу, а кому хлеба «достались», как манна небесная, озабочены сохранением имеющегося, желательно в собственных закромах.

Закончив, он обмяк и сгорбился, я понял, что подобные знания, носимые в себе, тяжкий груз, и… мне стало жалко толмача по-человечески.

Обняв собеседника за плечи, я участливо спросил:

– Язык ангелов, он какой, сложный?

Толмач благодарно улыбнулся, собираясь с мыслями, он поерзал на скамейке (все-таки неудобная она, долго высидеть на столь редко набитых рейках было сложно), потянул носом, зачем-то размял пальцы и, повернувшись ко мне лицом, глаза в глаза, сказал:

– Ангельский язык – это не фонетика, лексика и грамматика неведомого плана и толка, это энергия сознания, способ создания мыслеформ определенной чистоты и частоты. Ангелы не говорят (как это понимает человеческое существо), они мыслят на расстояния, и именно такую форму общения «отнял» Создатель у людей, в разнузданности своего совокупного Эго взявшихся за Вавилонский Исполин (сотворение антитезы Богу, в отличие от Люцифера, не основанной ни на чем, кроме детского любопытства вкупе с такой же неоперившейся самостью).

– За что и поплатились, – вставил я в образовавшуюся паузу, – потерей Рая.

Толмач бросил взгляд вверх, я понял этот жест.

– Хранитель что-то хочет сказать?

Мой сосед кивнул и, слегка напрягшись, продолжил:

– Потерянный Рай не сад фруктовых деревьев, правильно высаженных флоксов и ровных дорожек из речной гальки вокруг чудесных фонтанов, изливающих из открытых рыбьих ртов потоки Живой Воды. Утраченный Эдем – это Христосознание, чистота помыслов, прямодушие и жертвенность. Вавилонская Башня не поднимала к Небесам, а низвергала вниз, ее «строительство», по сути своей, и было «изгнанием из Рая» совокупного Адама, человечества, окончательно выбравшего в качестве путеводной звезды голос Эго.

– Я думал, он – профессорский сынок, – я подмигнул толмачу, – а он, мой ангелок, сам профессор.

– Магистр, – коротко бросил без тени улыбки на лице сосед.

– Ого, – присвистнул я. – В таком случае что посоветует Магистр и по совместительству Хранитель своему подопечному, чтобы тот разорвал наконец, так сказать, замкнутый круг?

Про себя я подумал: ну, давай, толмач-хохмач, погляди на тучу, поплюй на ладони да и придумай чего-нибудь позаковыристей. Как ни странно, мой сосед так и поступил, задрал голову, почесал ладони и заголосил, как молодой сельский поп:

– Можно ли запрыгнуть на Голгофу (войти в Христосознание мгновенно, Здесь и Сейчас)? Для подавляющего большинства вряд ли, эго не уступит ни пяди своего пространства. Можно ли повторить Путь Христа и осилить подъем на вершину мелкими шагами, да еще и с крестом на спине (подтверждать сознательную приверженность Христу каждую секунду бытия)? После Иисуса никто не поставил подпись под таким Контрактом.

Как же тогда попасть туда, на вершину, душе, приходящей в Божий мир ровно за этим?

Рассказчик вытаращил на меня серые глазищи, и взгляд его, растворив склеру, разметав радужку и пробив хрусталик, завладел зрительным нервом, лишая меня воли к сопротивлению и обеспечивая ему, незваному гостю, доступ ко всем моим помыслам. Вопрос «и как же» кляпом застыл во рту, а он, властитель моего разума, ядовито продекламировал:

– Через «двойника». Если Эфир «привязан» к физическому телу, а им, как уже понятно, управляет Эго из Ментала, что, в свою очередь, определяет «линию поведения» Каузала, стало быть, остается единственное «свободное» тело, не считая Высших, – Эмоциональное (внутренний ребенок). Вот его и следует отправлять на Голгофу, оно способно, в рамках одного воплощения, совершить подъем и… вознесение. «Матрешка» человеческих тел, измененная подобным образом, формирует новое сознание души, близкое к проявлению Христосознания в человеческом облике на физическом плане.

– Интересно, – я почесал затылок, пытаясь избавиться от беспокоящего зуда в голове. – Сейчас ты произнес его (ангела) слова или говорил от себя? Вы, переводчики, те еще жулики, кто тебя проверит.

– Только ты сам, – толмач загадочно улыбался, и его блаженная физиономия заблестела под редкими лучами пробивающегося сквозь сизо-серую пелену солнца. – Скажи себе: «Внутренний ребенок», запомни образ, который придет тебе на ум. Воображение, даже самое скудное, подарит весьма яркую картинку, и… оно не ошибется. То, что предстанет перед внутренним взором, и есть образ вашего тела эмоций.

– А что дальше?

– А дальше, как в обычной жизни, он – ребенок, вы – ответственный взрослый. Одевайте, кормите, воспитывайте, в общем, меняйте его внешний вид, подобная «операция» на тонком плане вам по плечу, и цвет глаз, волос, и пухлость щек приобретут желаемые вами пропорции, но главное, чтобы все изменения привели его на Голгофу.

– Ага, сразу понятно, кто говорит, – радостно вскричал я, ухватившись за поразившую меня догадку. – Послать на погибель собственное дитя может только существо, не способное иметь потомство.

– Кстати, – отозвался толмач, прислушиваясь к себе (явный признак перевода, а не собственных измышлений). – Обратите внимание на пол своего «внутреннего ребенка», не различается ли он с вашим теперешним (то, кем вы воплощены). Совпадение укажет на эмоциональную резкость, негибкость, несовпадение – на чрезмерность эмоциональных выплесков, что, в свою очередь, определит путь подъема «двойника» на вершину. У Христа «внутренний ребенок» был существом бесполым, ангелом, отсюда скоротечность восхождения (всего 33 земных года) и при этом тяжесть (испытание унижением и физическими страданиями).

«Ну, положим, у меня не сошлось», – подумал я, отрывая зад от впившихся в ягодицы деревянных реек. Мой Хранитель «услышал» эти мысли и, естественно, через толмача-соседа ответил:

– Не совпавшему двойнику свойственна безоглядная вера, которая способна скорый подъем обернуть еще более быстрым падением. В этом случае Телу Эмоций не стоит слишком восторженно принимать «поставленную задачу» и, взвалив на себя несоразмерную ношу, тащить ее в гору – не достигнув вершины, «дитя» упадет, придавленное крестом. Воспитание такого подопечного надобно проводить, придерживая рвущиеся наружу чувства, стоящее успеется, ложное рассеется, вот его девиз, только не забывайте глубоко дышать.

«Хорошо излагает», – подумалось мне не без гордости за своего ангела, а толмач продолжил:

– Совпавший двойник вряд ли захочет покидать эмоциональную крепость, за ее стенами он может крушить от ярости, впрочем, как и от восторга, разницы никакой, старинную мебель и бить антикварную посуду, но ни один звук не перелетит крепостной ров. На Голгофу такой «персонаж» пожелает затащить не только крест, но и весь замок с подъемным мостом и сторожевыми башнями. Здесь необходима «волшебная дудочка», отпирающая засовы и выманивающая наружу затворника. Каждый пусть похлопает себя по карманам, нужный инструмент в одном из них, Творец позаботился об этом, отправляя чистую душу на грешную землю.

Я невольно вдарил обеими руками, вдруг и впрямь, пока мы трепались тут, в парке на скамейке, кто-то, Великий и Всемогущий, подложил нужную отмычку.

От сдвоенного хлопка в тучах образовался приличный разрыв, и солнце, обнаружив его, тут же вылило на меня столь яркий пучок света, что пришлось зажмуриться, всего на секунду, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы мой собеседник, толмач-хохмач, неожиданно исчез, как и появился, без прощания, по-английски, молча и… навсегда.

Червивое яблоко

Пролог

Бог, не глядя, погрузил руку в густую листву диковинного дерева, ветка неслышно дернулась, и Он протянул Адаму длань с бледно-зеленым яблоком:

– Отведай, сынок.

Адам нехотя принял выбранный Отцом плод, не спеша повертел его пальцами и, поморщившись, сказал:

– Ева предлагает вкусить даров того древа, что ты запретил, а тамошние яблоки краснее и крупнее. Почему этот?

– Чтобы понять, надо попробовать, – улыбнулся Бог. – Так будут поступать твои потомки, ибо в отсутствие веры остается опыт.

Любящий Отца Адам, не раздумывая, впился зубами в кисло-сладкую мякоть, и в его чреве исчезла добрая половина сочного плода, причем в не разжеванном виде.

– Ты голоден? – рассмеялся Бог, а первочеловек с удивлением уставился на оставшуюся в его руке часть яблока – в самой сердцевине, меж двух косточек, удобно устроился довольно упитанный червячок, пробравшийся внутрь возле самой ножки.

– Ты подсунул мне червивое яблоко, – с возмущением вскричал Адам. – Отец Всевидящий, как ты мог поступить так?

– Это Божья тварь, – Создатель с любовью подмигнул своему прекрасному юркому творению. – И она выбрала себе, а заодно и тебе самый чистый и спелый плод. То, что ты определил для себя как зло, сделало тебе добро, указав на хорошее, безопасное яблоко.

– Я запутался, Отец, – Адам продолжал разглядывать червяка, не зная, глотать вторую половину с ним или вынуть из мякоти Божью тварь.

– Эти сомнения передашь потомкам, – снова рассмеялся Бог. – А червячка вытащи.

…Священник, грузный, краснощекий мужчина средних лет, с уже наметившейся лысиной и крепко обосновавшейся в его легких одышкой, оторвал утомленные глаза от поплывшего текста. Узкое окно его опочивальни, а по совместительству и гостиной бросало на Святое Писание более чем скудные корпускулы света. День выдался пасмурным, а невеселый пейзаж церковного кладбища, куда и выходила «бойница» северного нефа, точнее, его цокольной части, где и обосновался наш герой, был перегружен двумя могучими столетними дубами и даже в светлый полдень не баловал радостным буйством солнечных лучей.

Все это, вкупе с низким сводчатым потолком, готовым вот-вот опуститься на плечи своим непомерным весом, подобно кресту распятия, и разыгравшейся после вчерашних чрезмерных излияний язвы, заставило беднягу раздраженно отодвинуть тяжелую книгу, пачку пожелтевших листов в кожаном переплете и неожиданно для его сана выругаться:

– Черт.

В низкую, почерневшую от копоти свечей дверь бухнули снаружи, да так бесцеремонно, что святой отец снова позволил себе крепкое выражение:

– Черт, кто там еще?

– Это я, ваше преосвященство, – издевательским басом загрохотало из-за двери, и, не дожидаясь приглашения, в обитель священника ввалился Палач, старый друг и верный компаньон-собутыльник, участник вчерашней посиделки за бочонком сладкого гранатового кагора, напитка, над сотворением коего без устали трудились два глухонемых брата-монаха, менявшие рецептуру от раза к разу, не гнушаясь самыми смелыми идеями и добавками.

– Входи, дружище, – охнул священник, потирая через рясу правый бок. – Чем обязан столь раннему визиту?

Палач, здоровый, рыжеволосый малый, с недельной щетиной на бугристой прыщавой роже и узкими, бегающими глазками, плюхнулся на лавку подле хозяина:

– Трое болтаются на городской площади, больше желающих на встречу с Всевышним нет, по крайней мере, на сегодня.

Он весело посмотрел на Священника и, похлопав того огромной ручищей по больному месту, подмигнул:

– Что-то ваша инквизиция обленилась, но я рад выходному.

– Страшный ты человек, – буркнул святой отец, отодвигаясь от товарища подальше. – Не убий, вот заповедь, которая приведет тебя в ад, прямехонько на раскаленную жаровню.

– Не осталось ли у вас, ваше преосвященство, – снова с издевкой парировал Палач, – того чудесного нектара, что смочил наши желудки вчера вечером?

Служитель церкви, перекрестившись на распятие, молча кивнул в угол, где на колченогой табуретке, словно величественный монумент, красовался вожделенный бочонок. Гость, не вставая с места, протянул мачтоподобную руку и двумя пальцами доставил сосуд с вином к столу.

– А ведь вы, святой отец, – произнес он с довольной ухмылкой, примериваясь к пробке (вытащить ее зубами или выбить щелчком), – ровным счетом ничем не отличаетесь от меня, и в кипящей смоле барахтаться нам обоим.

Священник нервно наложил на себя троекратный крест:

– Не выдумывай и не богохульствуй, я не лишаю людей голов и не стягиваю петли на их шеях. Мое ремесло – наставить заблудших на путь истинный.

– А мое – отправлять их в последний, – загоготал Палач и прильнул к бочонку. Закончив работать кадыком, как пожарной колонкой, он придвинул опустошенный на пинту сосуд к собеседнику.

Священник не стал повторять фокуса своего соседа и налил в стеклянный кубок:

– Пустой разговор, я не держал в руках топора, ты – молитвослова.

– Говорю тебе, брат, – Палач забрал бочонок обратно, – нет между нами никакой разницы. Дозволь примерить твою рясу и сам убедись в этом.

Святой отец, отхлебнув из кубка, почесал лысину золотым перстнем, красовавшимся на указательном пальце, и недобро ухмыльнулся:

– Идет, дам тебе рясу, пойдешь в конфессионал и выслушаешь первого пришедшего на исповедь, а заодно и отпустишь грехи ему. После поговорим.

Сказано – сделано. Кожаная куртка, вся в темных пятнах застывшей крови, легла на скамью, а ряса с пухлых плеч святоши перекочевала на широченную спину Палача. Последний, перед тем как выйти из опочивальни, бросил взгляд на свои вещи и обратился к святому отцу:

– Не примеришь?

После чего хохотнул и был таков.

Служитель церкви легко мог дать фору любому базарному пройдохе, такова профессия пастыря, подразумевающая работу с людьми и их грехами. Он вынул из сундука дорожный плащ пилигрима, надвинул на лицо глубокий капюшон и выскользнул следом за собутыльником, только в другую, потаенную дверцу, решив подшутить над простаком и предстать перед ним первым пришедшим исповедаться.

В конфессионале было весьма уютно, по крайней мере, выслушивающему. Палач по достоинству оценил высокий стул с мягким седалищем, такой же «ласковой» спинкой и удобными подлокотниками. Резьбу в перегородке выполнили особым образом, что позволяло разглядывать прихожан, когда те в свою очередь не могли видеть сидящего за ширмой. Комфортно устроившись на новом для себя месте, Палач приготовился ждать сколько угодно, но, о чудо, створка входных ворот скрипнула, и торопливые шаркающие шаги наполнили величественную тишину пространства главного нефа новым содержанием. Калитка исповедальни распахнулась, и на скамеечку присел некто грузный и, судя по запахам, просочившимся сквозь резьбу, после доброй пирушки.

– Назови свой грех, сын мой, – добавив голосу баса, проурчал Палач, еле сдерживая смех.

– Святой отец, – «возмутился» прихожанин, – вы не спросили меня о чистоте помыслов.

– Раз явился сюда, знать, чисты они, – резко перебил Палач (извините, теперь уже священник). – Итак, слушаю тебя, сын мой, и не перебиваю.

Пастырь, в качестве исповедующегося, точно так же, как и его визави, едва сдерживал улыбку:

– Грех мой в том, святой отец, что не могу отличить добро от зла, благое от пагубного, греховное от праведного.

Сделав паузу, он продолжил:

– В сомнениях этих опасаюсь совершить непотребное, приняв сие за благостное, прости меня, Господи.

За свою, хоть и не очень долгую, профессиональную карьеру Палач повидал многих и, надо признаться, весьма достойных, благоразумных и начитанных людей, коих впоследствии, с превеликим сожалением, лишил жизни. Обладая недюжинной, помимо физической силы, памятью, он, «пролистав» в голове последних замученных им философов и вспомнив их реплики на дыбе, подобрал вполне подходящий ответ:

– Если совершенное добро, в понимании одного, оборачивается причиненным злом для другого, с его точки зрения, то законным становится вопрос – а есть ли разница между этими понятиями? – Палач прокашлялся: – Может ли кто-то спасти мир, приняв на плечи свои всю тяжесть грехов его? Этого не удалось Сыну Божьему, Иисусу, несмотря на величие его жертвы. Тогда зачем он, светоносный, ступил на твердую землю и принял крест свой? Что хотел понять (узреть) Отец Небесный, «отдавая» дитя свое на «съедение волкам»? Каков истинный след от жития Христова, когда в память о нем носим мы на шеях своих, как ярмо, символ казни Спасителя?

У Священника за перегородкой отвисла челюсть, а глаза грозились лопнуть прямо в эту самую секунду от волны возмущения, нахлынувшей на него. С трудом справившись с эмоциями, он, сдерживая заикание, пробормотал:

– Святой отец, позвольте, слышать подобное оскорбительно. Иисус, Господь наш, принес в мир любовь, это и есть его след.

Палач хмыкнул, однажды он уже слышал подобный аргумент от Великого Инквизитора в адрес несчастного звездочета, бедного старика с набором стекляшек в берестяной трубе и путаницей в мыслях. Ответ его тогда был следующим:

– То количество любви, которое принес Иисус, в каждом слове и шаге, «компенсируется» и по сей день, начавшись с его казни, через крестовые походы и костры, пылающие во Имя Его. Взойди Иисус на Голгофу на день позже, успей открыть еще одну истину, каких потрясений узнало бы человечество в дополнение к тем ужасам, коими сыто по горло. Не вручил ли Господь через посредника, Сына Своего, острый клинок неразумному дитяте, потомкам Адама, а те, вместо очищения райских фруктов от кожуры (познание через любовь), стали тыкать им друг друга, пуская кровь и отсекая члены.

«Что себе позволяет, богохульник, – начал по-настоящему закипать Священник. – Да будь у меня сейчас, – тут он пожалел, что не прихватил топор палача, – инструмент, я бы немедленно развалил конфессионал и добрался бы до твоей черной души».

– Уяснил ли ты, сын мой, грех свой и понял ли, что его не существует? – пролепетал за перегородкой довольный собой Палач.

А Священник, вцепившись пальцами до бела в скамейку, сделал елейным голос:

– Простите, святой отец, не внял до конца.

Исповедующий поморщился, в голову лезли предсмертные вопли, проклятия, смех сошедших с ума от боли, в общем, всякая ерунда, ничего по делу.

– Святой отец, – поторопил его «прихожанин», и тут Палач припомнил одного поистине интересного собеседника. Он висел на двух железных крюках, зацепленных за ключицы, а под ногами ваш покорный слуга заботливо насыпал тлеющие угли, но при этом колдун, а именно так квалифицировала Святая Инквизиция деяния этого человека, выглядел спокойным, даже беспечным и, разговаривая на понятном языке, вел совершенно непостижимые речи. Палач, как смог, воспроизвел его тираду:

– Иисус Христос в качестве потенциала энергии, по сути, – отражение потомков Авеля, «не рожденного» человечества, отблеск луча возможного эволюционного развития душ на Земле, сделай они иной выбор, материализовался перед Каиновым семенем, существующим человечеством, которое по обыкновению (гену, заложенному в нем) уничтожило (распяло) Спасителя физически и отвергло сознанием как инородную среду. Но тем не менее Иисус, носитель энергии Авеля, оставил ее «ростки» в сознании «живущих во тьме» для передачи потомкам. «Каин» отныне носит распятого «Авеля» не только на шее, но и в сознании.

Священник в маске исповедующегося начал чувствовать себя крайне неуютно. Пухлые пальцы его судорожно сжимались, а в горле клокотал искренний богословский гнев:

– Но, святой отец, церковь учит нас другому, и если я правильно помню, давеча вы сами определили подвиг Христа, Господа Нашего, несколько иначе.

Лжеприхожанин с каждой фразой повышал голос, не в силах сдерживаться более.

Палач, напротив, воспроизведя в уме подробности того допроса, совершенно спокойно продолжил излагать чужие мысли:

– Господь Бог наделил душу человека частицей Себя, Сын Его, Христос, согласно принципу подобия, одарил сознание человека частью своего (Христосознания), непроявленной энергией Авеля. В этом и заключалась основная задача его прихода на Землю. А памятуя о соответствии малого и великого, возникает логический (опять) вопрос: для чего же человеческая душа спускается в плотный план раз за разом? Какова ее миссия? И какого дара ждут от нее? Если Бог отдал всего себя, а Сын Его – свое сознание, то что имеешь ты, человек, для «упаковки в подарочную коробку»?

Окончательно взбешенный подобными речами от «убийцы», да еще произносимыми мерзким нравоучительным тоном (надо отметить, Палач прекрасно вошел в роль и получал истинное наслаждение от самого себя в качестве священника), Священник засунул полу плаща в рот и, сжав ее зубами, застонал в бессилии.

Не ожидавший такой реакции прихожанина, Палач встрепенулся:

– Прости, сын мой, не могу разобрать. Ты что-то хотел спросить?

Священник выплюнул вонючую ткань изо рта и нервно выкрикнул:

– Очень познавательно, продолжайте.

Палач за перегородкой довольно кивнул головой:

– В общей системе познания Богом самого Себя всякое существо любым своим деянием или помыслом (кто наделен соответствующей способностью) встраивает необходимый и обязательный элемент в ее (системы) развитие, вне зависимости от понимания правильности или неправильности сотворенного – нет ни добра, ни зла, есть Бог. Вряд ли проповедовавший любовь Иисус догадывался о последствиях речей своих в качестве возникших позже Крестовых походов, он творил должное Здесь и Сейчас, то, что было в его силах. Иуда, указавший на Учителя, для Творца всего лишь один из цветков, распустившихся на поле Его бытия, но для человечества – символ предательства, то есть зло. При этом большинство из воплощенных и воплощавшихся душ в той или иной степени примеривали на себя одежды Искариота, и в их карманах довольно явственно позвякивали монеты, числом тридцать, конечно.

Священник, не понадеявшись на плащ, укусил себя за руку, слезы брызнули из глаз, а Палач тем временем продолжил:

– Но если нет разницы между добром и злом, значит нет ни добра, ни зла? – Снова в точку, – он словно разговаривал сам с собой. – Есть шаги, складывающиеся в Путь, есть направление Пути (в гору, вверх или под гору, вниз). В дуальном мире важным является куда ты движешься, а не как. Благими намерениями выстлана дорога в ад, эту формулу ввел в обиход Антимир.

– Святой отец… – Священник, багровый, как лик закатного солнца на ветреную погоду, уже просто прошипел: – Давайте закончим исповедь, я совершенно выбился из сил.

В некотором роде, это была правда. Служитель церкви, богослов и проповедник вынужден был теперь, поддавшись искушению обмана, выслушивать речи богохульника без возможности открыться наглецу и наказать его самым строгим образом, начав с банального мордобоя (тут шансы святого отца невелики) до предания Палача анафеме.

Палач, естественно, не догадываясь о мыслях своего визави, слегка повысив голос, произнес:

– Не торопись, сын мой, я не закончил. Направление выбирает человек, Господь «обеспечивает» подъем исключительно благими намерениями, как и следит за тем, чтобы дурные помыслы формировали ступени, ведущие вниз.

– И как знать, определить и понять благо, если нет у него различий с не-благом? – сдался Священник, хватаясь за сердце.

– А вот здесь мы и подходим к смыслу воплощения души на физический план. Еще раз, Бог поделился собой, сын, сознанием, а человеку надобно отдавать деяния, и физические, и тонко-плановые мысли-образования.

– Отдавать кому? – прихожанин беспощадно грыз ногти и морщил лоб.

– Богу, естественно, – воскликнул Палач. – Возвращая за дарованную Свободу Выбора ее плоды, источник Познания.

Он на мгновение остановился, перед глазами совершенно отчетливо появилась картина: свинец расплавлен, и в чугунном котле его жидкий глянец отражает прыгающий свет от факела, воронка приготовлена, и колдун, странный человек, прекрасно понимая, что произойдет через секунду, с улыбкой говорит ему: «Несколько слов, дорогуша, а потом я с удовольствием глотну твоего напитка…»

– Сын мой, – Палач постучал пальцем по перегородке, – всего несколько слов, и ты можешь идти, я отпущу тебе твой грех.

– Да, святой отец, – коротко прохрипели внутри исповедальни.

– Итак, сын мой, не стоит обольщаться на кажущуюся вседозволенность такого бытия, с дарованного в пользование фруктового сада (Рая) можно снимать урожай спелых яблок, коими пользуясь, процветает и Бог, и его помощник, либо «дожидаться» падения и приносить Творцу разваливающееся в руках зловонное гнилье. Бог способен переварить без вреда любой яд, а вот нутро помощника может и не справиться с отравой. Взгляни на жизнь свою, прекрасная Частица Бога, какова она и каков в ней ты, ответ подскажет путь, поднимаешься ли ты в гору, или, о ужас, несешься вниз.

Створка конфессионала глухо хлопнула, и торопливые, неверные шаги к выходу отчеканили по стенам главного нефа пугливое эхо.

Палач, выждав с минуту, не появится ли кто еще, осторожно выглянул наружу и, улыбаясь, направился к другу-Священнику рассказать о первом грехе, отпущенным им незнакомцу, путавшему местами добро и зло.

Эпилог

– А на том, запретном древе есть червивые плоды? – Адам от нетерпения задрожал и покрылся испариной.

– Нет, – Бог был немногословен.

– Почему? – не унимался Адам, поглядывая в сторону раскидистой яблони, под сенью которой смиренно ждала Ева.

– Плод познания – индивидуальный выбор, – не совсем понятно для Адама ответил Бог. – Без подсказок, даже от червяков, и подталкиваний. – Творец бросил взгляд на прятавшегося в траве Змия.

– А Ева, ведь она… – начал Адам, пытаясь сказать Отцу, что его склоняют нарушить запрет.

– Как червячок, – неожиданно улыбнулся Бог. – Пожалуй…

Он задумался на миг, и лик Его, сияющий и без того, вспыхнул еще ярче:

– Вот вы и определили схему своего мира.

Адам ничего не понял из сказанного, но с надеждой в голосе спросил:

– Так я могу вкусить тех плодов?

Бог, уже не сомневающийся в содеянном, молча кивнул головой.

Мы слегка промахнулись

Мы лежали на берегу реки, уткнув вихрастые затылки в горячий песок и щурясь на яркое пятно солнечного диска, висящее прямо над нашими разомлевшими телами, самым поразительным образом остававшееся в этом положении уже довольно значительное время, или же, что весьма вероятно, само время решило остановить вечное движение своих нержавеющих механизмов в доказательство относительности всего на свете и полном отсутствии каких-либо констант, кроме Всевышнего, Мудрого и Всевидящего. Отдавая должное окружавшей нас тишине, мы хранили молчание трепетно и надежно, в ожидании подходящего момента или просто в отсутствие тем для разговоров.

– Похоже, мы слегка промахнулись, – вдруг, ни с того, ни с сего, подал голос мой товарищ, и солнце на полградуса сдвинулось вправо.

– Ты насчет чего? – без энтузиазма поинтересовался я, зевая, решив, что компаньону захотелось-таки нарушить вечную тишину этого места.

– Насчет планеты, – долетело до меня откуда-то сверху.

Так в нашей компании появился третий член, крылатый. Я оторвал от созерцания блестящей в небе «шайбы» полуослепшие глаза и обернулся на голос – над землей, чуть выше кустарника бузины, «висела» белая курица с человеческой физиономией.

– А ты кто, чудо пернатое? – хохотнул мой товарищ, также развернувшийся в сторону незнакомца.

– Дух Святой, – коротко представился летающий гость.

Мы переглянулись.

– Папа, – ткнул в меня пальцем товарищ.

– Сынок, – ответил я ему тем же, и мы заржали, как подвыпившие матросы на старый, скабрезный анекдот, громогласно и глупо.

– Ничего смешного не наблюдаю, – абсолютно невозмутимо прокомментировал всплеск нашей неуемной радости «Дух Святой». – В любой троице найдется Отец, Сын и я, Святый Дух.

Мы перестали гоготать.

– Это как же? – мне начинал импонировать зооморфный незнакомец.

– Несложно определить роли, – белая курица, ни разу не взмахнув своими убогими крыльями, плавно опустилась рядом. – Тот, кто задумал, есть Отец, кто выполнил – Сын, а кто объяснил – Дух.

– Три поросенка, – быстро «вбросил» мой товарищ (по совместительству Сын, Господи, о чем это я).

Говорящая курица припрыгнула от удовольствия:

– Наиболее часто запрашиваемый пример. Ниф-Ниф – Отец. Построить жилище – его замысел, поэтому он (дом) выполнен из соломы, это аллегория, Создатель творит свои намерения на тонких планах, из невесомой «соломы». Нуф-Нуф – это, соответственно, Сын, он материализует замысел и выполняет его «плотную копию» из прочных прутьев.

Я не сдержался и перебил зазнавшуюся курицу:

– Остается Наф-Наф с домиком из камня, материала более прочного, нежели дерево. Где же логика?

– Терпение, мой друг, – незнакомец очаровательно улыбнулся. – Это самая распространенная ошибка. Камень олицетворяет прочность знания. Наф-Наф «объяснил» братьям несокрушимость осознания своих ошибок на всех этапах строительства, прошу прощения, бытия, от идеи до ее воплощения, он – Дух Святой.

Товарищ двинул меня в бок кулаком:

– А? – и рьяно зааплодировал докладчику: – Как вывернул, каналья.

Я начал лихорадочно подбирать каверзные «треугольники», но в голову лезла всякая чушь, и тут снова «Сын» опередил меня:

– А что насчет трех китов, на коих держится мир?

Курица с человеческой рожей удивленно развела куцые крылышки:

– То же, что и три порося. Первый кит – Отец, творец любого уровня, плана и возможностей, чья работа начинается со слов «я хочу, я вижу, я думаю» и так далее. Второй – Сын его, то есть инструмент, с помощью которого он материализует идею, и, наконец, третий кит – Дух, ваш покорный слуга, отвечает на вопрос, а что получилось в итоге и как это отличается от задуманного.

– Браво, маэстро, брависсимо, – завопил, вскакивая на ноги, мой товарищ, превращая отдельные громкие хлопки в непрерывный гул восторженного зала. А я, задумчиво вдыхая ароматы цветочного луга за нашими спинами и созерцая рефлексию солнечных лучей на голубой воде, неторопливо, но с удивлением спросил:

– А планета-то чем не угодила?

Мой «Сын», перестав кривляться и также успокоившись, выдохнул:

– Что?

– Ты сказал, что мы промахнулись, слегка, – я кивнул в сторону курицы. – А он – что речь шла о планете. Вы сговорились?

Белый комок вспорхнул, видимо, испугавшись моих сверкающих гневом глаз, и завис чуть в стороне:

– Вам бы на другую.

– И что там, климат помягче? – буркнул я, укладывая затылок обратно в удобную ямку, успевшую прогреться заново.

– Условия проще, – гулко отозвался Дух Святой. – И природные, и бытия.

– Это как? – вклинился в разговор мой компаньон.

– Скал да песка побольше, а свобод поменьше, – улыбнулся крылатый комочек.

– А здесь? – я, предчувствуя неладное, оторвал спину от песка.

– А здесь, – Дух неспешно, возможно, даже намеренно медленно, описал круг над нами, – полная.

Мы застыли на месте с открытыми ртами, не в силах пошевелиться и вымолвить хоть слово. «Курица» терпеливо наблюдала процесс нашей эмоциональной «разморозки», надо полагать, он был настолько увлекателен, что и солнечный диск решил повисеть в зените в знак солидарности и не торопиться к закату.

Долго ли, коротко ли так продолжалось, никто не скажет, но вот товарищ мой, странно поморщившись, наконец ожил:

– Но ведь планета Свободного Выбора – это тюрьма, а наши Контракты…

Неожиданно он умолк, раздавленный собственными словами, а Дух, немного выждав, ответил:

– Не совсем так, но раз уж вы промахнулись и оказались здесь, дабы уберечь от ошибок, прочту вам лекцию об… ошибках.

Я обессиленно уронил голову на песок, предполагая, что в роли Отца должен начать фонтанировать идеями, но внутри моего мыслительного аппарата было до безобразия пусто. С тихим стоном рядышком опустился и «Сын», в ожидании сигнала к действию, мы «притворились» двумя стволами не известных на этой планете древ, выброшенных на берег штормом, бесполезных и не нужных в своем бессилии и статичности.

– Друзья мои, – начал Дух бодро и жизнерадостно. – Коли судьба забросила вас на Землю, – тут компаньон застонал снова, – эту жемчужину Вселенной, – стон повторился, – следует освежить в памяти некоторые присущие именно этому месту моменты поведения. Для полного удовлетворения Эго, столь могущественного здесь, то есть стопроцентного отбора им всей имеющейся в данный момент энергии у вас, в момент любого Выбора, к сожалению, в пользу самости, душа всегда будет промахиваться, слегка, и это отклонение от намеченной цели дает ей возможность… оставаться Частицей Бога.

При слове «промахиваться» у меня задергался глаз, а напарник нервно заерзал макушкой по скрипучему песку.

Вещающая курица продолжила еще более вдохновенно:

– Вспомните, как вы сожалели, часто болезненно и отчаянно, о сказанном слове или содеянном поступке. Включалась эго-программа в попытке заставить вас казаться лучше, чем вы есть на самом деле, при этом гордыня праздновала успех, а потом, со временем, оказывалось, что содеянное направило вас и что еще вернее, того, кто был вашим визави, на путь истинный – ваш «промах» оказался «в яблочко». Неверие Богу заставило вас страдать, принимая за ошибку необходимый шаг.

Прикусив язык, когда Дух в очередной раз помянул «промах», я чуть не выпалил, что лекция предполагалась об ошибках на текущей планете, так давайте о них и поговорим, но вещающий на берегу реки, словно уловив мои мысли, быстро перешел на заявленную тему:

– Следует ли из сказанного, что не стоит расстраиваться по поводу ошибок? Да, это крокодильи слезы, вы не в состоянии оценить ошибку ни по степени тяжести, ни по знаку (положительная или отрицательная нагрузка), и вообще, отклонение от вашего сознания, а иногда и от общественного – ошибка ли это? Значит ли в таком случае, что человек на Земле не ошибается (в прямом смысле этого слова)? – Курица обожгла нас проникающим в самое нутро взором. – С точки зрения вклада в эволюционное развитие Абсолюта этими вопросами занимается Кармический Совет. Оценивая себя (свои подвиги) самостоятельно, рискуешь вот теперь на самом деле, по-настоящему ошибиться. Творец дает душе в рамках одного воплощения двенадцать попыток (возможностей) «исправить» то, чем душа недовольна.

Компаньон призадумался, пошмыгал носом, подвигал нижней челюстью, словно пережевывая слова, вертевшиеся на языке, и, без тени сарказма, присущего его буйной натуре, спросил у меня:

– Как так вышло, «Отец»?

Я не имел ни малейшего представления о том, как мы здесь оказались, зато Дух, очевидно, знающий все, с преданной готовностью ответил вместо меня:

– Эксперимент.

– Такой ценой? – выпучив глаза от возмущения, воскликнул мой товарищ.

– Цена ошибки в Контракте сродни плохо написанной контрольной работе, – курица повертела головой, разминая застывшую шею. – Ученик отправляется за учебники, душа – в пересмотр содеянного, на тонкий план, а затем повторное написание работы, сиречь следующее воплощение. Количество экзаменов ограничено, если ученик упорствует в своей нерадивости, его отчисляют, при нарушении душой Контракта раз за разом она развоплощается, не решением какой-либо комиссии или «ученого совета», но посредством полной утраты энергии Бога, растратой дарованной любви, затуханием Частицы Бога.

– Значит ли это, что бессмертная душа все-таки смертна, а якобы бесконечное ее существование на самом деле конечно? – сглотнув слюну, выдавил я из себя.

– Да, это так, и не усматривайте в подобной фразе противоречий, – курица плюхнулась на песок, аккуратно стряхнув песчинки с крыльев. – Душа бессмертна своим, точнее, своим Божественным, то есть дарованным ей, потенциалом, но конечна (может иметь такой исход) собственным выбором. Примером служит решение человека лишить себя жизни (завершить земной путь) ранее определенного ему Кармическим Советом срока. Отсюда следует, что Свободный Выбор как сила может спорить с Творцом, по сути, являясь равной Ему со-творящей энергией. И это позволяет считать всякое существо, наделенное Свободой Выбора, божеством. Человек, способный оценить величие этого дара, обретает Разум Бога, но только Христосознание несет в себе ключи от Сердца Бога, трансформирующее в Богочеловека. Ну как, здорово здесь? – Дух весело подмигнул слушателям.

– Мне срочно нужно освежить в памяти Контракт, – засуетился компаньон. На что говорящая курица, скептически оценив его потуги припомнить текст, насмешливо сообщила:

– Это можно сделать и позже, слушайте дальше. Абсолют для самопознания не только разделил свое тело (энергию) на части (Искры Божьи), но и сознание – Свобода Выбора, ограниченная степенью духовного развития. Их гармоничное соединение и есть возвращение в Рай.

Он (Дух Святой) победоносно поднялся вверх, застив упитанным тельцем солнечный диск:

– И кстати, о Контракте. Когда подписываешь бумаги подобного веса, делай копию на всякий случай.

Взглянув на выпученные глаза моего товарища, Дух заржал самым неподобающим ему тоном, а приведя себя через некоторое время в спокойное состояние, продолжил как ни в чем не бывало:

– Любой Контракт прежде всего несет в себе задачу сбалансировать Разум и Сердце Бога. Если воплощенная душа имеет перекос в сторону Пути Разума, а именно предрасположена к взвешенным (естественно, в свою пользу) решениям, то есть ограничивает этим условием свой Выбор, Контрактом будут создаваться условия (жизненные ситуации), дающие возможность поменять вектор сознания эволюционного развития в сторону Пути Сердца. В этом случае каждый выбор в пользу выгоды станет невыгодным с точки зрения разума, подталкивая таким образом сознание к переменам. Именно Путь Разума здесь «работал» с телом Христа, отправив Спасителя на казнь.

Взор курицы обрел оттенок негодования, а тон огрубел:

– Когда же воплощенная душа сдвинута (сознанием) в сторону Пути Сердца, то есть предпочитает порывистые, эмоциональные выборы (не учитывающие интересы других), а значит, «пылая в огне» готова сжечь все вокруг, пренебрегая границами Искр Божьих, Контракт будет предусматривать условия бытия такой души, создающие понимание индивидуальной ценности Пути Разума. Здесь совершенный эмоциональный выбор будет иметь плачевные последствия для самой души в эмоциональном же плане, предлагая сознанию всякий раз оценить последствия и сделать нужный вывод. Путь Сердца «работал» с сознанием Христа, отвергая глубину слов, но требуя чудес.

– Весьма познавательно, – глухо отозвался мой «Сын», едва дребезжащий голос нашего лектора умолк. – Но нам-то что делать?

Называющий себя Духом Святым скорчил уморительную физиономию:

– Не промахиваться, ни слегка, ни по-крупному.

– Дельный совет, – выдохнул компаньон и повернулся ко мне. – Ну а ты что, воды в рот набрал?

Сложившаяся ситуация представлялась мне трагикомичной, вы усаживаетесь вроде бы в свой дилижанс и преспокойно ожидаете объявления нужной остановки, но извозчик, черт бы его побрал, сворачивает с дороги (вот она, пресловутая свобода выбора), и вы оказываетесь в незнакомом месте, причем первоначальный пляжный антураж оборачивается задворками неблагополучного квартала.

– Мы можем слегка промахнуться еще раз? – прошептал я, с тревогой глядя на парящую курицу.

Та молча покачала головой:

– Уже нет.

– Но ты говорил о дюжине попыток, – вспомнил я кусок лекции.

Дух недобро улыбнулся:

– Ты плохо слушал, двенадцать раз можешь исправлять один промах.

– А промахиваться сколько можно? – внезапно спохватился мой товарищ.

Курица, лукаво взглянув на «Сына», похлопала по бокам крыльями:

– Сколько угодно, пока не растеряешь себя.

…Мы лежали на берегу реки, пряча в горячем песке бродившие в наших головах мысли, и солнечный диск, то ли набравшись смелости, то ли преисполнившись совести, «отъехал» от зенита к горизонту градусов на пятнадцать, отбросил наконец наши тени, вытянутые, неестественные и комичные.

– И все-таки, – обратился я к товарищу, превозмогая лень и нахлынувшую негу, – что ты имел в виду, когда сказал «мы слегка промахнулись» до того, как… – Тут я, приоткрыв глаза, посмотрел на опустевшее небо, слава Богу, Дух убрался. – До того, как он появился.

– Я не имел в виду планету, – нехотя ответил компаньон. – Я не имел в виду места вообще.

– Что же тогда? – спросил я, раздражаясь на его нарочитую медлительность.

– Время, – товарищ мечтательно прикрыл веки. – Думаю, закаты здесь восхитительны.

Ночь в Камелоте

Как известно, все на свете имеет свою отправную точку. Вот и наша история началась с того самого дня, когда славный Сэр Рыцарь, почетный гражданин Камелота, постоянный член Круглого Стола, «левая рука» Короля Артура, непревзойденный мастер удара «из ножен», победитель Семиглавого Дракона, а также обладатель столь великого множества титулов, перечислению коих можно посвятить не одну жизнь, неожиданно напился.

Нет-нет, конечно же, сначала он родился, Бог даровал будущему «члену и победителю» в качестве родителей людей благородного происхождения, хоть и обнищавших на момент появления у них первенца. Матушка, женщина добродетельная и набожная, обучила сына манерам, отец, человек буйного нрава и решительных действий, – владению мечом, и юноша довольно быстро сделал карьеру блестящего офицера, отличившись не только доблестью, но и подходом к начальству, а при битве у Серого Камня с ордой варваров прикрыл собой, получив в нагрудник две стрелы (надо признаться, не причинившие ни малейшего вреда ему самому), будущего короля, после чего был немедленно посвящен в рыцари и торжественно введен в Зал Круглого Стола. Дальнейшая череда событий его жизненного пути, яркого и героического, сквозь витиеватые переплетения слов, поступков и судеб множества людей завела нашего Рыцаря, всегда знающего, чего он хочет и куда направляется, в глухой тупик – он влюбился.

Ну и как водится у мужской половины человечества, даже при власти и оружии, влюбившись, он напился, причем вдребезги. Старый добрый эль вливался в чрево почетного гражданина не первый день кряду, оруженосец, проворный малый, опрокидывал бочонок прямо в шлем (последний в замке кубок был разбит о стену еще вчера), предварительно выдрав из тульи страусиные перья, и передавал с почтительным поклоном хозяину. Тот трясущимися руками принимал сей «священный Грааль» и, бросив исподлобья строгий взгляд на слугу, орал, словно за спиной выстроилась шеренга тяжелой конницы: «Держать фланги», и уж только затем осушал через смотровую щель стальной «кубок», всякий раз при этом получая по лбу забралом. Процедура завершалась нахлобучиванием шлема на голову и истошным воплем: «Где мой меч»?

К исходу третьих суток излияний душевных и возлияний плотских, Сэр Рыцарь, совершенно неожиданно для теперешнего состояния его сознания, заявил, грохнув по столу рукой так, что две доски лопнули и липкая лужица терпкой ароматной жидкости, обретя наконец свободу, исчезла в волокнистом теле столешницы:

– Отправлюсь к ней и объяснюсь.

Гулко ухая железными ботинками по мостовой (чертов оруженосец, рыжая бестия, заставил обрядиться в латы целиком, но не дал лошадь, видите ли, хозяин не в той кондиции, чтобы ехать верхом) и используя свой меч в качестве посоха, Сэр Рыцарь, проклиная все на свете, а прежде всего себя, влюбленного, двигался по направлению к башне возлюбленной, благо, вся знать Камелота предпочитала селиться кучно, поближе к Королю и подальше от простого люда с его вечно голодными, завистливыми глазами и рваными, дурно пахнущими одеждами. Восхитительная летняя ночь с огромной бледно-желтой луной в главной роли совершенно не вдохновляли беднягу – наспех собранный комплект из нагрудников, оплечий, наколенников, налядвенников и поножей доставлял сплошные неудобства, а винные пары, активно покидавшие утомленное тело Победителя Дракона, создавали устойчивое впечатление пребывания в парильном отделении первого, подготовительного, уровня Ада. Чем ближе подходил Рыцарь к вожделенной башне, тем более ему казалось, что вместе с потом его покидает и вспыхнувшая некстати любовь.

Достигнув места назначения, он взглянул на тающий в ночной тьме высокий балкон и обреченно уткнулся забралом в серую, с прожилками бурого мха, каменную стену:

– Высоковато.

Голос его прозвучал без тени малейшего сожаления, можно было с чистой совестью отправляться домой, либо укладываться спать, либо продолжить затянувшуюся попойку, на выбор. Оттолкнувшись от стены, Рыцарь не без усилий развернулся в своих грузных одеждах и… прямо перед его носом, надежно защищенным от недругов железным шлемом, глупо улыбаясь, стоял верный оруженосец с деревянной лестницей в руках.

– Надо было убить тебя тогда… – проворчал Рыцарь. – Приставляй.

Их знакомство произошло при слегка трагичных и весьма комичных обстоятельствах. Пару лет назад, следуя через базарную площадь, Сэр Рыцарь лишился кошелька прямо на ходу, и так ловко было обставлено это дело, что никто, ни сам пострадавший, ни его верный конь, ни многочисленные горожане вокруг ничего не заметили, и если бы, бесспорно талантливый, воришка сам, улепетывая на радостях, не зацепился за корзину с пряностями, то операция, проведенная столь гладко, так же гладко и завершилась бы. Но фортуне было угодно повернуть иначе. Шустрый мальчуган растянулся в проходе меж торговых рядов, а мешочек с золотыми монетами, вылетев из рук, обдал говорливую толпу блестящим дождем. Не успел рыжеволосый воришка и рта раскрыть, как железная рукавица, ухватив его за шиворот, подняла на холку боевого коня. Уморительная мина, скорченная неудавшимся Аладдином, рассмешила Рыцаря, решив заодно и его дальнейшую судьбу…

Деревянные перекладины натужно «запели» на ржавых гвоздях под весом влюбленного вояки, а оставшийся внизу оруженосец молил Бога об их крепости, осознавая со страхом, что произойдет с ним, реши вдруг хозяин, в полной амуниции, при мече и мизеркорде, сорваться вниз. Желание угодить не всегда совместимо с жизнью, думал он, удерживая шатающуюся и скрипящую лестницу худыми, но крепкими руками. Но вот, хвала Господу, эта «струна дрожащая», своеобразный мост между слугой и властелином, перестала дрожать и затихла.

Стало быть, Сэр Рыцарь у цели, заключил оруженосец и, опустившись прямо на камни, тут же задремал.

…Леди готовилась отбыть ко сну, босоногая, в одной простой котте, она задумчиво рассматривала собственное едва различимое в зеркале под светом одной единственной догорающей свечи отражение, обнаруживая в знакомых с детства чертах, надо отметить, весьма приятных и миловидных, признаки начинающего увядания. Ум обитательницы башни никогда не отличался леностью, а внимательные серо-зеленые глаза примечали, возможно, более необходимого для юной девицы, посему годы шли, и многочисленные претенденты, поначалу устраивавшие ночные паломничества к ее балкону с регулярной частотой и неиссякаемым рвением, затем поумерили свой пыл по причине жестких и обидных отказов, а вскоре и вовсе серенады перестали звучать в этих местах.

Припомнив былое, женщина с досады слишком сильно вонзила в копну каштановых волос золотой гребень и вскрикнула от боли.

– Простите, сударыня, – прозвучал голос, словно какой-то насмешник сунул голову в чугунный котелок и вещал оттуда.

Дама резко обернулась, в проеме высокого, но узкого окна, распахнутого настежь, на фоне лунного диска торчал шлем Рыцаря Круглого Стола, с сопящей внутри головой незнакомца. Одинокая женщина – существо решительное, схватив стоящий на столе подсвечник, она подскочила к окну и занесла руку над головой «осаждающего»:

– Наглец.

– Сударыня, – срывающимся голосом сообщили из шлема, – если вы опустите руку с вашим снарядом, наверняка покалечите, а то и убьете двух человек сразу, причем один из них ни в чем не повинен.

Столь страстная речь сопровождалась выбросом паров трехдневного эля, отчего у милого создания случился приступ обоснованной истерики:

– Наглец и хам, пойдите прочь, иначе мне придется отправить вас и вашего… – тут Леди замолчала, подбирая выражение: – Впрочем, все равно кого в преисподнюю.

– Не слишком ли поспешно, сударыня, раскрасили вы мой герб, не спросив ни имени, ни помыслов моих безгрешных, ни иных резонов для столь позднего визита?

– Прекратите дышать в мою сторону, – немного успокаиваясь, дама поставила канделябр на подоконник. – Слушаю вас.

Приободренный Рыцарь горделиво вытянулся в своей железной скорлупе, и ремни на наплечниках натянулись до предела, готовые вот-вот лопнуть. – Сударыня, нет мне покоя с тех самых пор, когда увидел вас впервые.

Леди, подбоченившись, скривилась в скептической улыбке:

– Я редко покидаю башню и никогда не подхожу к окнам, где же вы, милостивый государь, умудрились разглядеть меня?

Сэр Рыцарь, офицер гвардии Короля Артура, непозволительно громко хмыкнул:

– Неделю назад, на королевском турнире. Вы были под штандартом Герцога Н., в прекрасном голубом платье-блио, расшитым золотой нитью, и красным чертополохом в волосах.

– Ах, да, – польщенная женщина сделала вид, что припомнила. – Тогда блистал несравненный Ланселот.

Она мечтательно закатила глаза, а Победитель Дракона тихо выругался:

– Чертов выскочка.

Красавчик Ланселот, появившийся за Круглым Столом неожиданно для остальных, раздражал своим неподражаемым нахальством и почти колдовским умением вращать меч с такой скоростью, что подойти к нему во время сечи не представлялось возможным, посему враги предпочитали одаривать его копьями и стрелами.

– Что вы сказали, сэр, не расслышала? – проворковала, очнувшись от грез, дамочка.

Да простит меня читатель, но презентуя в начале повествования нашего героя, я совершенно позабыл упомянуть о том, что, помимо воинских навыков и умений, а также большой общественной нагрузки (в виде сбора налогов), Сэр Рыцарь был еще и философом, мыслителем, эзотериком. «Помилуй Бог, – бывало, приговаривал он, отсекая руку, ногу или вовсе голову сопернику на ристалище, – меня грешного, тебе же, брат мой возлюбленный, – это уже трупу или калеке, – доброй дороги домой».

Вот и сейчас, правильно оценив обстановку, заключавшуюся в том, что дамочка была очарована другим и беседовать с ней на амурные темы – дохлый номер, наш влюбленный решил оседлать другого своего конька.

– Сударыня, боюсь, и небезосновательно, что не смогу донести до вас тех чувств, что, переполняя сердце мое, выливаются наружу, скапливаясь в башмаках и поножах.

– А вы попробуйте, – вспыхнула Леди. – Ведь мы говорим на одном языке.

«Попалась», – обрадовался Рыцарь и «подсек рыбешку»:

– Говорим одинаково, да слышим по-разному.

– О чем это вы, мой друг? – женщина в любопытстве подвинулась ближе к окну.

«Мой друг», – зафиксировал в сознании Победитель Дракона и тоном, не приемлющим возражений, ринулся в атаку:

– Что проку, дорогая, – она благосклонно пропустила это слово, – от ангельского языка было строителям Вавилона, когда каждый из них заговорил на своем?

– Не забывайте, мой друг, – (снова!), – моя башня не Вавилон, да и того нет давным-давно, и мы, вдвоем как минимум, произносим понятные друг другу слова, – Леди, вопреки этикету, игриво постучала костяшками длинных тонких пальцев по шлему.

– Того, первого, нет, вы правы, прекрасная нимфа, – согласился влюбленный. – Но грядет второй Вавилон, и не успеет человечество оглянуться, как плоды его посыплются на головы, только уворачивайся.

– Неужели мой ночной гость, – дама очаровательно улыбнулась, – еще и предсказатель?

– Вам решать, фея, – донеслось из-за забрала. – Послушайте, как это будущее видится мне. Первый Вавилон, каким мы знаем его, представлял собой дробление единого языка (ангельского) на множество (человеческих), как символ антитезы Божественному растворению Себя на части, души. Предполагаю, что Второй Вавилон, а мы, сударыня, уже приступили к его возведению, – это уже самостоятельное решение (выбор) человека, будет представлять из себя искаженное восприятие слов и смыслов внутри одного языка как антитеза призыву к воссоединению со Всевышним, возвращению в Рай. Во времена Первого Вавилона «победу» праздновало совокупное Желание Получать Удовольствие, на вершине Второй Башни знамя виктории поднимет частное (личное) Желание Получать Удовольствие.

От возбуждения, в которое обычно впадал Рыцарь-философ, раскрывая некую мысль, которая изначально не была оформлена в его голове, но разматывалась, как клубок, фраза за фразой, и он, ее властелин и раб, доверяя самому процессу, безропотно позволял словесам следовать своим маршрутом, закованный в доспехи влюбленный закашлялся.

– Не торопитесь, мой друг, – успокоила его женщина нежным, ласковым тоном. – Я соглашусь, пожалуй, с вами, из сказанного на моем родном языке только что я не поняла ничего.

«Ров я пересек и все еще жив, – подумал довольный Рыцарь, – теперь на стены, смелее».

– Позвольте, сударыня, продолжить?

– Я жду, – словно голубка, проворковала она, оперев голову на руку. – Очень жду.

«Любовь творит чудеса», – обрадовался влюбленный вояка и, глубоко вздохнув, начал:

– Если при строительстве Первого Вавилона совокупное Желание Получать Удовольствие объединило личные самости ради единой цели – возвышение с Создателем, примеривание Его Светящихся Одежд на «грязные» в своем несовершенстве людские «тела», то во Втором Вавилоне личное, многократно повторенное Желание Получать Удовольствие будет растаскивать совокупное в угоду мелкому, почти ничтожному чувству комфорта, ради создания миниатюрного божества в своем, еще более, чем раньше, несовершенном «храме».

Девиз герба Первого Вавилона: «Я Бог, поелику поднялся к Его Трону и стал подле. Я велик».

Девиз герба Второго Вавилона: «Я Бог, поелику Он, Великий, спустился ко мне. Он мал».

– Вынуждена и делаю это с превеликим удовольствием «снять» с вашего герба, мой друг, «наглеца». – Леди одарила поклонника ослепительной (даже в ночной темноте) улыбкой.

– А «хама»? – с надеждой донеслось из «котелка».

– «Хама» я удалила давно, – женщина сделала кокетливый жест рукой, словно выбрасывая что-то в дальний угол комнаты: – И прошу вас, снимите свой ужасный шлем, так невозможно разговаривать.

Немолодой, но пылкий и практически протрезвевший ухажер немедля выполнил приказ – вниз, на спящего оруженосца, полетели железные рукавицы, а вслед за ними и шлем с распахнутой от голода челюстью забрала. К счастью, обошлось без жертв, если не считать прерванного сна бедняги слуги.

Прекрасной даме явилась раскрасневшаяся физиономия ее воздыхателя, счастливая и в меру глуповатая.

– Лучше, чем ожидалось, – удовлетворенно прокомментировала хозяйка башни, не отрывая локтей от подоконника. – Итак, что же следует дальше из вашей удивительной фантазии, простите, теории будущего всех людей?

Сэр Рыцарь, теперь наконец-то имеющий возможность лицезреть предмет обожания не через смотровую щель, а целиком, пожирал свою любовь глазами беззастенчиво и рьяно.

– Ну же, – напомнила дама о деле, обиженно свернув губы бантиком.

– Сознание человека от «жертвы ради величия» постепенно переходит в «величие без жертвы», – затараторил влюбленный. – И на пике этой дуги возвышается Иисус, принесший Христосознание с девизом «Величие есть жертва», как спасительный маяк, одиноко светящий в удаляющиеся от него теперь спины человечества. Энергия любви, сутью своей несущая объединение, на пороге Второго Вавилона оказалась не просто не нужна, но и вовсе вредна. Интуитивно человек, следующий «величию без жертв», будет отвергать ее, ибо любовь и жертва – одно.

– Прошу прощения, сэр, – раздался снизу голос сонного оруженосца. – Ваше красноречие не позволяет остаться в стороне и мне, хотя спорить с вами в составлении слов, одно подле другого, и пытаться не буду. Вот давеча вы врезали мне в ухо, не слышу им до сих пор. Причиной вашего гнева стала моя безуспешная попытка прекратить ваше же пьянство и не наливать более. Без преувеличения могу назвать это жертвой с моей стороны, но является ли любовью, соответствующей моей жертве, ваш ответный поступок?

– Я тебе, дружок, отвечу дома, – пригрозил Рыцарь. – А пока, будь любезен, не отвлекай меня.

– Простите, очарование глаз моих, – повернувшись к даме, пролепетал Победитель Дракона. – Совсем отбился от рук.

– А по-моему, весьма любопытное замечание, – рассмеялась Леди и игриво потрепала Рыцаря по редеющей шевелюре.

– Я все-таки продолжу, – заулыбался в ответ Член Круглого Стола, тут же простив слуге его ехидство. – Я, как видите, влюблен, а что значит человек любящий?

Дама вспыхнула румянцем, а бравый кавалер притронулся, по привычке, к рукояти меча:

– Индивид, раздающий любовь, не задерживающий, не замыкающий на себя поток Божественной энергии, получает ее обратно свыше, троекратно, ибо запускает в себе Луч Троицы (Луч Отца – любовь направляющая, Луч Сына – любовь созидающая, и Луч Духа – любовь проясняющая). Такая душа подобна воронке, втягивающей в себя все больше и больше, но при этом изливающаяся всем потоком, до единой капли, не оставляя внутри себя ничего. Ведь истинное богатство человека – в способности отдать все ближнему, окружающему миру, то есть Богу, пропустить через себя, не привязывать и не привязываться, ибо это есть свобода, а свобода – богатство.

Внизу хохотнули.

– Что еще? – рыкнул недовольный Рыцарь.

– Я снова извиняюсь, хозяин, – елейным голосом проворковал из темноты оруженосец. – Но ваше последнее заявление совсем не вяжется с моим жалованием.

– Не забывай, я все еще при оружии, – ответил Рыцарь и в подтверждение сказанного звякнул мечом о доспехи.

– Что вы, господин, – рыжая бестия добавил в интонации меда, правда с изрядной долей перца. – Мне ли жаловаться на жизнь, и, право слово, я огорчен лишь тем, что перебил вас. Прошу покорнейше, продолжайте.

– Только ваше слово, несравненная моя, – обратился Победитель Дракона к даме, – имеет для меня силу закона и смысл существования.

Тут надобно отойти чуть в сторону от повествования, дабы читателю наконец-то стал понятен столь часто упоминаемый экзотический титул нашего героя – Победитель Дракона.

Однажды артисты разорившегося балагана, глотатели шпаг и огнедышащие шуты, от голода и отчаяния организовали банду грабителей. Убивать людей обучены они не были, но обставить дело эффектно и с «огоньком» – тут им равных не нашлось. Дождавшись в лесной чаще путника «пожирнее», циркачи глотали керосин и дружно выдували пламя в сторону ошалевшего бедолаги. В темное время суток шоу смотрелось угрожающе и работало безотказно. Жертва в ужасе бросала пожитки и уносила ноги подальше от проклятого места. Шутники устраивали представление всемером, вот отсюда, из сбивчивых рассказов попавшихся на эту удочку простаков, и родилась легенда о Семиглавом Драконе. Разобраться с бесчинствующей рептилией было поручено королем Сэру Рыцарю, который, как опытный воин, предварительно расспросив потерпевших, провел разведку и выяснил состав всех «семи голов». Небольшой денежной компенсации из личных средств хватило на договоренность с бандой покинуть здешние леса и перебраться, для чинения беспорядков, в соседнее королевство, а посланец Короля, блестяще выполнивший свою миссию (избавить Камелот от ужасного чудовища), получил титул Победителя Семиглавого Дракона, хотя предпочел бы именоваться Первым Дипломатом Королевства…

Леди одарила воздыхателя лучезарной (еще одной, Господи, какое счастье) улыбкой:

– Продолжайте, дорогой друг, прошу.

Сэр Рыцарь, перекрывая лунный свет сиянием своих глаз, поклонился (насколько позволяло его шаткое положение) и, взвешивая каждое слово, для солидности, продолжил:

– Замыкая энергию на себя, «затягиваешь» в узел Лучи Троицы, оставляя единственным свободным Луч Желания Получать Удовольствие в виде закольцованной петли. Любая пришедшая извне энергия для Желания Получать Удовольствие будет троекратно уменьшена, самости, сколько ни дай, ни налей, ни насыпь, всегда мало, всегда меньше, чем хочется. Творец Вселюбящий не обделяет такого человека своей милостью, но он (человек) сам тормозит ее принятие, не пропуская через закрытые Лучи Троицы, а пытаясь протолкнуть через узкий канал Желания. «Легче верблюду пройти через игольное ушко», – эта Христова фраза энергетически звучит так: «Невозможно Любовь, звенящую как жаворонок, втиснуть в свои Желания, гудящие словно набат».

– Браво, – откровенно зевая, вяло похлопала в ладоши Леди. – Все это увлекательно и… познавательно, но, мой друг, уже слишком поздно.

– Еще два слова, умоляю, мой несравненный цветок, – взмолился влюбленный философ и, боясь отказа, затараторил. – Совместное просветление, обмен любовью, любовь к ближнему – акт со-творчества, создание мыслеформ, в качестве узловых точек световой ткани, общего человеческого полотна сознания, создающее своей массой необходимое защитное поле, окутывающее моря и земли и обеспечивающее совместное эволюционное движение, обиталища и обитателей как единого организма ко Христу.

Он, обуянный душевным порывом, представив весь мир идеальным, населенным любящими друг друга существами, протянул руки к своей нимфе, как вдруг в дальнем углу опочивальни, за спиной дамы его сердца, дрогнула ширма, и в пятно лунного «софита» ступил… Ланселот, молодой, сильный, красивый и, что самое обидное, в одних подштанниках. Извиняющимся тоном, не глядя на соперника, он сообщил:

– Вы слишком долго, ноги затекли.

От неожиданности Сэр Рыцарь комично замахал руками, будто ожившая под резким порывом ветра мельница, и, потеряв равновесие, сверкающей серебристой стрекозой отбыл в сторону оруженосца.

Славный малый вовремя сориентировался и сделал шаг в сторону, а под грохот сминающегося железа коротко констатировал:

– Вот это полет.

Дама, перед тем как лишиться чувств, только и смогла вымолвить «ах», а ловкий Ланселот, благодаря гигантскому рысьему прыжку, успел подхватить ее обмякшее тело.

На ближайшем заседании рыцарей Круглого Стола и по правую, и по левую руку от Короля Артура было пусто. Оба вассала пропускали встречу по уважительным причинам: Сэр Рыцарь, Победитель Дракона, оправлялся от тяжких ран, полученных в ходе ночной стычки с отрядом варваров, а доблестный Ланселот взял на себя, по большой дружбе, обязанности его сиделки.

Войди в мой дол

Ровоам торопился, отец не любил ждать, а восточная аркада, преодолеть которую ему предстояло, казалось, уходила в бесконечность, и юноша успел не раз пожалеть, что второпях не нацепил удобные сандалии, то и дело болезненно наступая изнеженными ногами на неровности каменного пола. Фрески на стенах, где жили диковинные животные, мчащиеся навстречу титанам в человеческом облике с занесенными мечами и копьями, краснохвостые рыбы, злобно сверкающие огромными глазищами из сетей, заброшенных в море, райские птицы с длинными цветастыми хвостами и клювами в виде фонтанчиков, воины, плотной стеной из щитов прикрывающие дворец Царя Небесного, и демоны, корчащиеся под их ногами, накрепко сплетенные рогами и хвостами друг с другом, знакомы были с детства, и Ровоам с отвращением пробегал мимо опостылевших сюжетов, просто отсчитывая в арочных простенках кованые головы медуз, крепко держащих в раскрытых пастях остывшие факелы:

– Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать…

Всего их десять дюжин, значит, осталось… думать не хотелось вовсе.

…Сорок четыре, сорок пять, сорок шесть…

На стенах двуглавые змеи тянули скользкие языки к купающимся в озере девам.

…Семьдесят один, семьдесят два…

Слоны, высоко задрав синие хоботы, несли на своих спинах целые дворцы, а под ногами их, с ужасными гримасами на черных лицах, валялись раздавленные рабы.

…Десять десятков и один, десять десятков и два…

Лучник, прикрыв один глаз, целится в лань, беззаботно щиплющую траву на лужайке.

…Сто тринадцать, сто четырнадцать…

Мавр, с белоснежными глазными яблоками и недоброй усмешкой на черном лице, вонзил кривой нож в грудь спящего младенца…

Десять дюжин, все, пришел. Юноша на миг замер у двери, на одной створке красовалось позолоченное солнце, другая несла на себе медный полумесяц в окружении звезд, инкрустированных изумрудами кедровых шестиугольников, а затем решительно распахнул ее и вошел в зал приемов.

Отец, третий правитель Иудейского царства, благословенный Соломон, восседал на каменном троне в несвойственной ему расслабленной позе, пребывая, судя по виду, в глубокой задумчивости настолько, что не заметил появления Ровоама.

Молодой человек, дабы хоть как-то привлечь к себе внимание царствующего отца, кашлянул и слишком уж торжественно продекламировал:

– Пурпур королевский на нем, нитью златой пояс расшит и украшен драгими каменьями…

Поймав удивленный взгляд правителя, он пояснил:

– Так сказал бы поэт.

– Но ты не он, – мягко улыбнулся отец и протянул руки навстречу сыну. Они обнялись.

– Ты звал меня, отец? – Ровоам, закончив приветствия, присел на ступеньку трона.

– Войди в мой дол, прошу тебя. – Соломон всегда говорил загадками, семья и подданные давно привыкли к такой манере общения, и юноша, взглянув на правителя снизу вверх, переспросил:

– Но где это место, отец, ведь мы в Храме твоем, в притворе, никак не в доле?

– Там, где я есть, – гордо поправил Соломон, – уже не притвор, но святилище.

– Да, отец, – согласился юноша, стараясь понять, куда клонит Царь Иудейский. – Святилище, но не дол.

Глазами Соломон указал сыну в сторону окна:

– Долом называет наш народ долину, место своего обитания, и долом же именуется кровосток, желоб на мече.

Юноша хотел сказать отцу, что стало еще непонятнее, но царь поднял указательный палец вверх:

– Человек в свое «обиталище», долину, вынужден впускать «гостей», желанными из коих будут те, кто явится чистым телом и помыслом, меч же примет в объятия свои кровь как жертву, когда она (жертва) была не напрасна.

– Ты хочешь поговорить со мной о своих гостях и врагах? – пролепетал молодой человек, теряясь в догадках. Ему всегда нравилось присутствовать на судах, где отец, мудрый и справедливый, решал споры своих подданных самыми необычными и неожиданными способами, уводя лукавые умы в сторону, успокаивая их, а затем выводя на свет, расслабленных и неподготовленных. Но сейчас, невольно оказавшись на месте людей, пытающихся разгадать замысел правителя, чувствовал себя неуютно.

Иудейский царь довольно ухмыльнулся и погладил бороду:

– Я буду говорить с тобой о тебе, твоих «гостях» и… друзьях.

Ровоам от удивления привстал, а Соломон продолжил как ни в чем не бывало:

– Кто же напрашивается в гости, в твой дол, каждый миг? Это воздух, посредством дыхания, вода и еда – через рот. Глоток вина, кусок хлеба или мяса, финик, яблоко – все несет на себе энергии определенного качества и знака. Ведаешь ли, кого впускаешь в «храм» свой?

Царственный родитель подкрепил свой вопрос острым изучающим взглядом, от которого юноша передернул плечами, но, справившись с волнением, возразил:

– Не знаю, ибо не могу проникнуть взором ума ни под кожу фрукта, ни в волокна мясные, ни в толщу жидкости, будь она и прозрачна, как слеза младенца, на предмет наличия ядов и других вредностей. Но отчего же Бог, коему служишь так верно и истово, не приставил стражи к губам моим, дабы воспрепятствовать вхождению в дол мой «гостей» безответственных и враждебных?

– Да превзойдет сын отца своего, – радостно воскликнул Соломон, – ибо узрит суть, исток и корень.

Ровоам удивленно вскинул брови, Царь Иудейский же, довольно потирая руки, начал доверительным тоном:

– Десять, десять стражников выставил Бог Иудеев у входа в дол твой, впрочем, как и у каждого.

Юноша, на всякий случай потрогав губы руками, недоуменно спросил:

– Что за стражники?

Соломон поднялся с трона и, спустившись к сыну, присел подле:

– Первый – Страж Единого Бога, олицетворяющего жизнь, единственную с точки зрения текущего твоего пребывания на физическом плане. В этом смысле Первый Страж формирует твое внимательное, аккуратное отношение ко всему впускаемому (потребляемому) в себя в виде еды. Он напоминает о хрупкости человеческой оболочки и, значит, об ответственности ее использования.

Ровоам задумался, от жрецов он неоднократно слышал философему о Едином Боге, но трактовать ее в свете вкушаемой пищи в голову не приходило.

Отец же тем временем продолжил:

– Второй твой «друг» – Страж Идола, его задача предостеречь твой разум от возникновения культа еды, что, в свою очередь, приводит к чревоугодию, а сие – не просто беда для тела, но грех для души.

И это утверждение было хорошо знакомо юноше от тех же служителей храма, грозящих всяческими бедами человеку, в чьей жизни появится идол, коему начнет поклоняться как Богу. А ведь отец, находившийся рядом, почти соответствовал этому «титулу», и молодой человек всегда смотрел на него не просто как на Царя Иудеев, но прежде всего как на Повелителя его собственной души.

Соломон, будто прочтя мысли сына, обнял его за плечи:

– Третий помощник – Страж Имени, произнесенного не к месту. Ты наверняка слышал от старейшин о «не поминай имя Бога всуе», так вот, этот стражник научит не относиться к потребляемому небрежно, походя, безответственно. Гость, принятый наспех, уйдет недовольным и обиженным, а о себе оставит «размытое» впечатление.

– Кусок, проглоченный на ходу, не впрок? – улыбнулся Ровоам, а Соломон одобрительно кивнул головой.

– Именно, но продолжим. Четвертый «на входе» – Страж Субботы, на его щите толкование о Божественном присутствии повсюду (день субботний всего лишь маяк), в том числе и в пище, да и сама еда в энергетическом смысле есть Бог, а стало быть, он (страж) и формирует отношение к ней как к Богу, с любовью и вниманием.

– Отец, ну как же так, – вспыхнул юноша, пытаясь сказать, что это как раз подталкивает к культу еды, созданию того самого идола, но Соломон жестом остановил его.

– Страж Почитания идет пятым по счету, не отвергай его, как пытаешься сделать это сейчас с предыдущим помощником. Он прикован цепями к своему месту, как дитя к родителю, – Ровоам снова притронулся к губам, – символизируя привязанность и потребляемых продуктов к месту рождения человека.

– Мне нравятся заморские угощения, – возразил несмело Ровоам.

– Но сколько в них пользы, а сколько вреда, – откликнулся отец. – Пятый Страж и есть весы.

Юноша нахмурился, припоминая терпкий вкус мякоти привезенных издалека фруктов и нежное мясо обитателей морских глубин северных областей. Неужели все это вредно только потому, что растет и водится не здесь?

– Твой шестой защитник – Страж Милосердия, – Соломон потрепал Ровоама по густой шевелюре. – Я знаю, ты любитель ягнятины, но он, шестой номер, призывает не убивать, ни ради выгоды, ни ради забавы, ни ради… пропитания.

– Я подумаю, отец, – юноша «почувствовал» на губах вкус хорошо прожаренного мяса, томленного в специях и приправах. – Хотя отказаться будет непросто.

Царь пощелкал перстнями и, лукаво взглянув на сына, коротко бросил:

– Признаться, и сам грешен, фазан в меде – это чудо.

– Отец, – игривое настроение Соломона передалось и юноше, – я догадываюсь о седьмом стражнике, вот только для меня загадка, как он «привязан» к трапезе?

– Седьмой, Страж Прелюбодей, – фигура важная, перестань хохотать, – Царь Иудеев нахмурился, чем еще больше развеселил Ровоама. – Он говорит: «Сдерживай страсти желудка, усмиряй желания потреблять непотребное и впускать в себя ради услады плоти то, что вредит ей».

– А я думал, как ты выкрутишься, – смахивая слезы, пробормотал, успокаиваясь, юноша.

– Царь Иудейский никогда не выкручивается, – промолвил Соломон строго и назидательно. – Ибо слово его есть истина. Слушай далее, сын мой. Восьмым у врат твоих поставлен Страж Чести, его девиз нанесен на щит златом: «Не кради», ибо учит он, что воровство ведет к перееданию, поелику всякий чужой кусок, за которым потянется рука, «назначен» Богом другому, но не тебе, по его вере и потребе, но не по твоей надобности.

– Спорить не буду, отец, – Ровоам также стал серьезным. – Переедание ведет к рвоте, мучительной и зловонной, как и не будет радости от присвоенного чужого, только разочарование и страх.

– Сын да превзойдет отца, – снова высокопарно заявил Соломон. Но, оборотив указательный палец с рубиновым перстнем к небу, добавил: – Коли не станет лгать, а ведь девятый стражник, Страж Правды, твердит все время: «Не лги». Он, облаченный в прозрачные доспехи, представляет собой универсальное противоядие, ибо лжец поперхнется и обычным ломтем хлеба, когда истинно честный человек не убоится и горького яда.

– Неужто так и есть? – изумился юноша.

– Слово Соломона, Царя Иудейского, – ответил отец. – Многократно испробовал на себе.

Сын порывисто обнял его, а Соломон, мягко улыбнувшись, прошептал ему на ухо:

– Страж Зависти стоит последним в этом ряду, его работа – научить не потреблять того, что вредно и не надобно. Независтливый человек осторожен в пристрастиях, довольствуясь тем, что имеется на своем столе.

Они одновременно поднялись, широкоплечий, убеленный сединами Соломон и юный, еще по-детски неуклюжий Ровоам, могучий дуб и стройный ясень, мудрость и порыв, спокойствие и дерзновение.

– После нашей беседы о еде я проголодался. Отец, не сесть ли нам за стол теперь с новыми знаниями? – Ровоам с улыбкой указал рукой на выход из зала.

– Беседа еще не закончена, сын, – такой же искренней улыбкой ответил ему Соломон. – Но мы успеем по дороге к столу.

За створками тесаного кедра, обитого медью из отцовских копий, их снова встретили слоны, топчущие на стене несчастных рабов ногами-столбами, и воины, как плотина преграждавшие путь врагу обнаженными мечами. Соломон остановился у фрески и, проведя рукой по поясу, там, где должно находиться оружие, будь он обряжен по-походному, твердо произнес:

– Меч – это Истина, а кровь, текущая по его долу, – продукт искусства владения им, а именно сознание. Вот о чем бы я хотел продолжить нашу беседу, сын.

Ровоам, несколько удивленный таким поворотом, кивнул головой:

– Слушаю, отец.

– Сознание, что желудок, – Соломон похлопал себя по животу, – примет то, что позволишь впустить в него, но и здесь, у входа, Бог Иудеев поставил стражников.

– Неужели еще десяток? – усмехнулся юноша, глядя на фреску, изображающую простолюдина, скорее всего, землепашца, кидающего на землю зерна, и черных птиц, клюющих их на лету, не давая превратиться в ростки.

– Десяток, – неожиданно подтвердил Царь. – Но не еще, а все тех же старых знакомых.

Ровоам оторвался от созерцания бедолаги, занимающегося пустым, бесполезным трудом:

– Отец, хочешь сказать, что Страж Бога Единого занимается моим сознанием?

Соломон изобразил на лице улыбку победителя:

– Все они, все десять Стражей. Первый Страж кодирует сознание на принятие своей принадлежности, своего естества в качестве наличия Частицы Бога, к Абсолюту, как нерушимому жизненному началу, руслу любого (сознательного и бессознательного, проявленного и непроявленного) бытия и всеобщему завершению ради нового перерождения.

Пораженный Ровоам оглянулся, быть может, исковерканные черные человеки – не рабы, а пороки людские, погребенные под гнетом Истины, трубящей Слово свое во всеуслышание и несущей на своей спине Райский Сад? Не так ли видел Вселенную художник, приложивший руку к этой фреске со слонами?

Отец нежно тронул его за локоть, и они двинулись дальше. Неторопливые шаги царственных особ мягко отражались от каменных сводов аркады, и под их неспешный такт Соломон продолжил беседу:

– Страж Идола удерживает сознание от скатывания в серую область восприятия мира с наличием в ней «параллельного Абсолюта», пусть и небольшого, скромного, по своим возможностям, но божества, после погружения в которую неминуемо следует падение в черную пропасть самости и обожествлению самого себя, но не Частицы Бога в себе, а раздутого до размеров пирамиды Эго.

Ровоам бросил взгляд на потолок, фреска свода изображала человека, летящего вниз головой в ущелье, на дне которого он же, уснув на посту, держал копье острием вверх, себе навстречу.

– Отец, – юноша показал пальцем на картину.

Соломон, не поднимая головы, ответил:

– Весьма поучительный сюжет, но поговорим о следующем помощнике, это Страж Имени. Понимание его девиза помогает сознанию выстроить иерархию восприятия бытия надлежащим образом. Без суетливых вкраплений энергий низших уровней в более высокие, оно (сознание) перестает метать бисер перед свиньями, но при этом не гнушается молиться о врагах своих, не ведающих, что творят. Правильное распределение богатств Вселенной, предоставленных душе в полное ее распоряжение, не позволит сверкающий бриллиант Истины положить рядом со ржавой подковой желаний плотного плана.

Молодой человек, как по команде, снова запрокинул голову, на ближайшем своде были изображены два лика, мужской и женский, стянутые общим шипованным ошейником, с высунутыми до безобразия языками, к тому же завязанными в узел. Ровоам вздрогнул, а Соломон, спрятав улыбку в седой бороде, продолжил:

– Страж Дня Субботнего, старый знакомец, не относит себя, да и наше сознание ни к одной дате. Его забота – заповедовать о встрече с Богом, о цели Пути души и цели самого сознания достичь истинной любви к ближнему. «Помни субботу», – эту надпись читай: «Помни о том, что все, что ты делаешь, как Частица Бога, есть День Отдыха, День слияния части с целым».

Солнце отбрасывало на стены полукруглые отпечатки лучей, и две никуда не спешащие тени пересекали эти трепещущие нити, забирая себе, на мгновение, сухость и жар их бесчисленных корпускулов. Удивительное дело, Ровоам сотни, тысячи раз проходил этим путем и прекрасно помнил все, что дарили взору стены, но никогда доселе не догадывался взглянуть на потолок, и вот теперь не мог оторвать глаз.

Следующая картина явила ему лиану, крепко обвившую финиковую пальму и последним побегом доставшую до лунного серпа, соединившегося с солнечным диском.

– Кое-что начинает проясняться, – произнес он вслух.

Отец похлопал сына по плечу:

– Так несут службу Стражи, и, кстати, впереди разговор о пятом Страже, Страже Почитания, и если коротко, то почитание родителей не позволяет сознанию дать волю необоснованной гордыне, притянутой из прошлых воплощений, когда яйцо начинает учить курицу. Смирение – главная цель и награда этого стражника.

В подтверждение его слов Ровоам узрел на потолке изумрудную змею, заглатывающую собственный хвост.

– Лаконично, но истинно, – добавил Соломон, перехватив взгляд сына. – Идем-ка дальше, не останавливайся.

Юноша заранее пригляделся к следующему своду – лучник, спрятавшийся в густой листве, и стоящая на лужайке, ничего не подозревающая лань с детенышем.

– Страж Милосердия не только там, – Соломон дотронулся до сына. – «Не убий» формирует в сознании основу для «возлюби ближнего, как самое себя». Понимание неприкосновенности жизни, дарованной Всевышним, через ее божественное происхождение приводит сознание к утверждению ценности всего живого, что есть отправная точка для возникновения любви истинной. Взгляни-ка сюда.

И он указал на фреску, где двуглавые змеи подглядывали за купающимися девами.

Ровоам, задумавшись всего на миг, спросил:

– Вода – это жизнь, дева – красота, значит, купающиеся девы есть красота жизни?

– Гармония, – подсказал Соломон. – А на берегу – человек выбирающий.

– Выбирающий что? – юноша в очередной раз не мог оторваться от фрески.

– Жизнь или смерть, гармонию или хаос. Он раздираем страстями и добродетелями.

– Поэтому он двуглавый, да еще и змий.

– Истинно говоришь, – Соломон не по-царски подмигнул сыну. – Не задерживайся, я проголодался, и да, пока мы не отошли далеко от наших прекрасных купальщиц, вспомним седьмого стражника, Стража Прелюбодея. Его сила для сознания души – это защита от потакания сигналам сознания тела, ибо когда плотное начинает управлять тонким, происходит разворот полюсов «человеческого кокона», все, буквально все вокруг встает с ног на голову.

Ровоам с отвращением и неприязнью разглядывал фреску с копошащимися в грязи демонами с переплетенными рогами и хвостами, проплывающую в этот момент мимо них.

– Ничего не напоминает? – как бы между прочим поинтересовался Соломон.

– Узлы, сплошные узлы, много узлов, затянутых в один большой, – не переставая морщиться, ответил юноша.

– Ты слово в слово повторил седьмого Стража, – одобрительно покачал головой Соломон. – Страж Чести, восьмой в ряду, ждет нашего понимания, надпись на его щите гласит: «Не кради» – еще одна опора для сознания на пути к «возлюби ближнего», ибо осознание и принятие этих слов позволяет не только не покушаться на чужое, но и делиться своим (тому, кого любишь, не жалко ничего). Этот стражник формирует внутреннего дарителя, благодетеля, а не стяжателя и скупца.

Райские птицы с цветными хвостами и клювами-фонтанами, любимая картина Ровоама, предстала их взорам, едва Соломон закончил говорить о Страже Чести.

– Что видит твое сознание, сын? – полюбопытствовал Царь Иудейский, замедлив шаг.

– Я вижу существ, не способных хватать, ибо клювы их лишены зубов, крючков и острых краев, оттого и прекрасных своей легкостью и красотой оперения. Просто глаз не отвести.

– Ты возмужал, пока шел по аркаде, – коротко промолвил Соломон.

Царственные особы сделали несколько шагов в полном молчании и остановили свой величественный шаг у простенка, на котором неизвестный мастер изобразил рыб с неимоверно вытаращенными глазами, плененных тенетами рыбаков.

– Найдешь ли ты Стража Правды здесь? – Соломон внимательно изучал фреску. – Ведь этот стражник формирует сознание воина, ибо в дуальном мире говорить слово правды (в индивидуальном восприятии окружающего) требует мужества и прямоты, порой не совместимой с условиями текущего бытия. Взойти на вершину, не обладая зачатками такого сознания, невозможно.

Особенно не задумываясь, Ровоам выдал отцу:

– Здесь рыбы символизируют не жертву, а изворотливость лжеца, его скользкую натуру, и испуг как расплата, когда ложь оказывается пойманной в сети истины. Стоит «рыбакам» вытянуть ложь на свет Божий, она исчезает (умирает), оставив после себя зловоние и обглоданный скелет гнусного замысла.

– О, мой дорогой, – неожиданно воскликнул Соломон. – Девятый Страж крепко пожимает твою руку, мне же остается поведать тебе о последнем, десятом, Страже Зависти. Зависть обедняет самого себя, принижает (унижает) Бога внутри, формирует недоверие ни Ему, ни в собственный потенциал. Этот стражник следит за наличием веры, в самом широком смысле, в сознании души. Завидовать – бессильно опускать руки, лежащие на дланях Всевышнего.

В конце аркады, над самой дверью в трапезную, диковинные животные обезумевшим стадом неслись навстречу титанам при мечах и копьях.

– Одних ждет грех, других – погибель, – начал Ровоам, догадываясь, чего ждет от него отец. – Одни будут наслаждаться телами убиенных, другие вознесутся раньше срока.

Он посмотрел на Соломона, его родителя, Царя Иудейского:

– Завидовать некому.

Соломон распахнул двери:

– Войди в мой дол.

– И ты войди, – ответил улыбкой Ровоам и первым сделал шаг.