Read the book: «Крест»

Крест

Учитель совсем не походил на учителя – серые внимательные глаза смотрели на мир прямо, выжигая во всех его деталях шелуху и обертку, дабы оставить суть неприкрытой и беззащитной, высокий аристократический лоб хранил печать многочисленных событий непраздного характера, а огромные покатые плечи скорее приспособлены были природой для ношения лат, а не академических мантий.

Глядя на молча перебирающего старинные свитки оракула, Ученику казалось, что перед ним крестоносец, вернувшийся из похода, но никак не книжный червь, с неохотой оторвавшийся только что от очередного заумного фолианта. Тем временем ученый муж в облике неудержимого воина оторвался наконец от бумаг и поднял глаза на юношу.

– Пятнадцать лет? – коротко бросил он и снова вернулся к увлекающему его, по всей видимости, занятию – перетасовывать сильными жилистыми пальцами папирусные трубочки и беззвучно шевелить тонкими, упрямыми губами.

– Тринадцать, – робко ответил Ученик и громко икнул, тем самым полностью признав свою ничтожность перед величием собеседника.

– Не тушуйтесь, молодой человек, – в стальном взоре вспыхнул огонек, а голос стал мягким и теплым. – Во времена своего ученичества я краснел, как барышня, ненароком очутившаяся в солдатской бане, всякий раз, когда учитель спрашивал у меня имя, – старик был совершенно беспамятен на лица и фамилии, но часами мог цитировать Сократа и Апулея. Памятуя о том своем позоре, обещаю не мучить вас подобным вопросом. Итак, поговорим сегодня о… Кресте.

– Как символе веры? – Ученику хотелось поскорее оправдаться перед собою и правильной догадкой выразить благодарность Учителю.

– Как символе мироустройства, – поправил оракул и, напялив на орлиный нос окуляры, полностью разрушил романтический образ бравого вояки в глазах Ученика.

– Вообще-то, Учитель, – слегка разочарованным тоном огрызнулся юноша, – я смутился перед вами не как перед наставником, на коего, признаюсь, вы не похожи, а скорее как перед человеком, представившимся мне… – тут Ученик запнулся, порозовел, но произнесенные мысленно слова, уже не в силах задержаться в гортани, вырвались наружу: – крестоносцем.

Учитель удивленно вскинул брови, медленно снял окуляры и… неожиданно расхохотался.

– Было дело, молодой человек. Помню, как-то раз переусердствовал с алебардой и, не удержавшись на стене, рухнул вниз, прямо на головы ошалевших сарацин. Полет, доложу я вам, получился весьма продуктивным: отчаянно работая всеми конечностями, я сломал две штурмовые лестницы и, подобно древнему беспощадному дракону северных дикарей, приземлился в самую гущу мавров. Надо было видеть их шоколадные рожи, окружившие меня со всех сторон.

Учитель загоготал, хлопая со всей силы недюжинной ладонью по столу, отчего нежные свитки пустились в безумные танцы, перепрыгивая с конца на конец и, весьма вероятно, теряя при этом буквы, а то и целые фразы, написанные мудрецами много лет назад.

– А что было дальше? – глаза юноши засветились огнем любопытства, он привстал со скамейки и вытянулся вопросительным знаком.

– Мы отвлеклись, – вдруг сухо и холодно произнес наставник, смахнул одинокую слезу, выступившую на левом глазу, и заново водрузил на нос свои стекла, самые настоящие учительские и совсем не героические.

– И все же, Учитель? – захныкал Ученик, расстроившийся еще больше из-за прерванного рассказа.

– Кровь, – Учитель стал серьезным, и очи его, спрятанные за стеклами, вновь обрели стальной блеск. – И коли я сейчас перед тобой, значит, не только моя.

Он придвинул к себе бумагу, довольно свежую по сравнению с трубочками, лежащими рядом, – лист оказался чистым. Наставник уверенным движением провел две пересекающиеся линии, вертикальную и горизонтальную – получился крест. В верхней части листа он красивым размашистым почерком написал: «Бог, Свет, Рай», в нижней – «Тьма, Антипод, Ад», горизонтальная перекладина получила имя «Земля».

Оторвавшись от чертежа, мужчина спросил Ученика:

– Все понятно?

– Нет, – честно ответил юноша, внимательно разглядывая изображенную на желтой бумаге схему.

– Сотворение Абсолютом плотного плана – это создание условий для выделенных Им Частей Самое Себя для исполнения Акта Самопознания, и Антимир – также часть этого плана, часть этих условий.

– Учитель, – молодой человек усердно почесал затылок, – стало еще более непонятно.

Крестоносец в отставке терпеливо вздохнул и ткнул пальцем в свои каракули:

– Бог создал Землю из Света, то есть уплотнил материю лучистой энергии до состояния камня, а чтобы удержать эту конструкцию на плаву, то есть не дать ей опуститься на дно, Ему пришлось, в пару Себе, сотворить и Антимир для равновесия.

– Как грузило и поплавок? – догадался Ученик.

– Точно, Земля – это поплавок, а Ад – грузило. Молодец, юноша, – похвалил Учитель Ученика. – А теперь усложним схему, – и он в несколько движений дорисовал на каждом конце креста по треугольнику.

Рис. 1

Правый треугольник получил имя Ева, левый, соответственно, – Адам, а нижний, вдобавок к эпитетам Ад и Антипод, обзавелся Падшим Ангелом, Змием-искусителем и Противовесом.

– Противовес? – задумчиво прочел вслух Ученик, на что Учитель удовлетворенно заметил:

– Удерживает Высший Свет в плотном мире.

– Адам и Ева? – молодой человек все еще силился осознать связь всех четырех имен меж собой.

– Адам и Ева – балансир горизонтальный, – Учитель весело подмигнул юноше, – а Бог и Антипод – вертикальный. Создателю пришлось выдернуть ребро у Сына Своего, дабы смог и он иметь собственного антипода – Еву, без дуальности физический мир на границе Света и Тьмы просто бы перевернулся.

– Как канатоходец на тросе расставляет руки, – выпалил Ученик.

– Удерживая свое равновесие, – улыбнулся Учитель, – чем я пренебрег там, на стене.

– А что это за треугольники? – Ученик кивнул на рисунок.

– Триады, – наставник схватился за карандаш. – Сейчас поясню.

Он проворно накидал на бумагу надписи и линии, получилось следующее.

Рис. 2

У молодого человека глаза на лоб поползли:

– Это же Троицы – Отец, Сын и Дух Святой.

– Верно, – кивнул Учитель, весьма польщенный подобной реакцией. – Со-творящие начала.

– Но я думал, Троица одна, там, на Небесах! – воскликнул Ученик, жадно разглядывая рисунок. – А у вас, Учитель, их четыре.

– Общим числом участников – двенадцать, – цокнул языком наставник, – число сотворения Вселенной, между прочим. Иначе нельзя.

– А что за линии, соединяющие все Троицы? – юноша нахмурил лоб и потер глаза – старший товарищ, оказывается, умеет удивлять.

– Давай, разберем их все, неторопливо и вдумчиво, – ученый муж с батальным прошлым возбужденно потер ладони. – Итак, связь «Отец в Адаме» – это память о происхождении, код Частицы Бога, ответственность за выбор, – здесь Учитель строго посмотрел на Ученика, – отцовство на физическом плане. «Сын в Адаме» – Богобоязнь, в смысле уважения к Создателю, код предназначения познающего, приносящего себя в жертву ради истины, осознания себя как продолжателя (традиций, дел, направлений, рода).

Юноша слушал наставника, открыв рот и стараясь не моргать.

– «Дух в Адаме» – это тяга к дому, смысл возвращения (любого), прощение (Отца – за жестокость, которая, по сути, есть план, благо, истина). Успеваешь?

Молодой человек, водивший пальцем по схеме на листе бумаги вослед за объяснениями Учителя, согласно кивнул головой.

– Тогда продолжим, – мужчина протер стекла носовым платком и прокашлялся. – «Отец в Еве» – память об изгнании, код деления Частицы Бога, предоставление выбора на выбор, материнство на плотном плане. «Сын в Еве» – сомнение в Боге, код неприятия познания (неприятие «несправедливости», прежде всего, распределения), бунтарство, возбуждающая сила, энергия сдвижки покоя.

– Вы сейчас о женщине, Учитель? – выдохнул юноша.

Учитель понимающе улыбнулся:

– Я сейчас о связях на схеме. Не отвлекайся. «Дух в Еве» – тяга к большему, лучшему, смысл расширения (любого), уход, оберегание, забота (обо всех и вся, посредством чувствования, что и есть план, благо и истина).

Учитель поглядел сверху вниз на Ученика, не отрывающего взора от Креста и про себя повторяющего по памяти слова наставника.

– Ну, а теперь попрыгаем на раскаленной сковороде в обществе отвратительных рогатых чертей! – весело воскликнул он и потрепал вихрастую челку подопечного. – «Отец в Антиподе» – это создание нужной тяги в противоположном направлении, сознание своего места, предназначения и ответственности за предоставленные свободы, противовес, сотворенный весом, Тьма, сгенерированная Светом, Имя, произнесенное наоборот.

Юноша невольно поежился, а Учитель продолжил:

– «Сын в Антиподе» – верный слуга, беспрекословная жертва ради воли хозяина, путь рабского служения, зависть и жажда поменяться местами.

«Дух в Антиподе» – это мертвая вода, хрупкий лед, предательский треск в ночи, тяга в виде отторжения и отторжение как пища. Вуаля, молодой человек, можно спрыгивать со сковороды, отныне, зная все связи, можете работать помощником у Господа Бога, когда Ему вздумается в очередной раз слепить Землю где-нибудь на бескрайних просторах Его Вселенной.

– Урок окончен? – с надеждой в голосе спросил юноша, у которого трещала голова, и возможность выступить в роли со-творца самому Абсолюту никак не компенсировала эту неприятность.

– Урок только начинается, – холодно отрезал Учитель. – Я ознакомил вас с принципом выделения нити из паучьих желез, теперь же нам предстоит сплести паутину. Смотрите внимательно на схему, молодой человек: видите ли вы точку, где все связи при определенных условиях могут пересечься?

Ученик – надо сказать, малый смышленый – быстро догадался, о чем идет речь – это было перекрестие самого Креста. Он кивнул:

– Вижу.

– Так вот, когда все связи сходятся в одном месте, это называется Гармонией Проявленного Мира, здесь душа становится совершенной, находясь в физическом теле.

Учитель схватил новый лист и наспех сделал новый чертеж.

Рис. 3

– Все Троицы становятся равновеликими, то есть уравновешивают друг друга и вписываются в Круг Абсолюта.

– Похоже на прекрасный цветок, – восторженно прошептал юноша, трепетно взяв в руки новый шедевр бывшего крестоносца.

– А теперь представь исполнение Акта Возвращения Блудного Сына, – Учитель взялся за карандаш. – Сын «идет» к Отцу, и Дух автоматически следует туда же, а значит, Триада сжимается в точку, и Гармония имеет следующий вид, – он победоносно сунул под нос Ученику измененную схему:

Рис. 4

– Гармония прекрасна в своей простоте, не находишь?

Юноша согласно кивнул, но затем, хитро прищурившись, спросил: – Но ведь Сын может быть блудным бесконечно?

– В процессе самопознания – да, – улыбнулся в ответ Учитель, – но до определенного предела.

И карандаш снова заскрипел по бумаге.

Рис. 5

– Это максимальное расширение Троиц перед «разрывом», дальнейшее отдаление означает рождение Хаоса, конец Гармонии.

– Калейдоскоп да и только, – ухмыльнулся Ученик. – А вот лично моя как человека роль в этой паутине мироздания, какова она?

– Молодость склонна к завышению собственной личности, – неопределенно отозвался Учитель и, поправив окуляры, пояснил: – Чем больше света в паре «Адам – Ева», тем «выше» поднимается и Антимир, очищается Ад.

Он с любопытством посмотрел на опешившего в очередной раз Ученика и решил «придавить» любопытного юношу окончательно:

– «Всплытие» Креста, его «воспарение» и есть возвращение к Богу.

– Учитель, – молодой человек провел рукой по схемам, – как же все это вяжется с Крестовыми походами, активным участником коих ты был?

– Крест позвал меня, – наставник тяжело вздохнул и прикрыл веки, – Крест и вернул меня.

Пыль, грохот железа, горячую липкую кровь и предсмертные стоны услужливо выложила память перед мысленным взором ученого мужа.

– Один и тот же? – усмехнулся юноша. – Видимо, тебе пришлось перевернуть его вверх тормашками.

Учитель никак не отреагировал на издевку Ученика, а спокойно продолжил:

– Тот, что позвал меня, был в руках священника, призывавшего таких же, как и я, глупцов защищать Гроб Господень. Тот, что вернул, – держал на себе истерзанное тело Христа, молчаливо взирающего прямо мне в душу.

– Прошу, расскажи, – юноша благоговейно приник к руке наставника.

– Я видел сон: распятый Иисус челом своим пребывал в Царствии Отца, руками «опирался» на Землю, а ноги его попрали Ад. Утраченный гвоздь, один из двух, предназначенных для стоп его, позволил Христу легче оттолкнуться от Антимира для скорейшего Вознесения. Творец с помощью цыгана убрал связь «Отец Небесный – Сын-Антипод», оставив только «Отец Небесный – Отец-Антипод», а она была разорвана человеками (земной матерью и учениками) при снятии тела Спасителя с Креста; что касается нити «Дух – Дух-Антипод», то ее путы сожгла молния, та, что развалила камень – вход в пещеру.

Истину эту познал я вечером того дня, когда во время штурма свалился со стены и чудом, видит Бог, чудом и Его волей остался жив. Утром я покинул Иерусалим, и каждый мой шаг прочь от Вечного Города возвращал Сына Отцу, а над головой висела в солнечных лучах голубка. Я снял с кольчуги накидку с крестом и отдал ее нищему прикрыть наготу, я избавился и от самой кольчуги, вручив стальную рубаху кузнецу перековать на плуги и лопаты, я закопал глубоко в песок свой меч, окропленный кровью врагов, дабы его рукоять никогда более не обрела нового хозяина, но я не смог выбросить из головы вопрос: «Зачем все это?», а из сердца – скорбь о павших.

Ночью, закрыв глаза возле нагретого камня, я, мокрый от слез и обессиленный внутренними терзаниями, получил ответ в виде проявившейся в воображении диаграммы, верю, по воле Всевышнего. Выглядела она как Звезда Давида, заключенная в круг.

Рис. 6

Проснувшись, я в точности повторил увиденное на песке; выводы, сделанные мною, были следующими. Линия «Адам – Ева» среднего представителя иудейского эгрегора¹, возомнившего себя «избранным народом», оказалась чересчур перегруженной самостью и опустилась ниже оси равновесия, энергетического экватора, разделяющего в душе Свет и Тьму, – это прямой треугольник на схеме.

Антимир, не выдерживая подобного давления сверху, вынужден был создать (а создавать он не умеет, только копирует) свой противовес, отсюда возник перевернутый, зеркальный треугольник, но не Божественный, а Голем от Антипода. В область Света поднялась линия «Анти-Адам— Анти-Ева», Троица вверх тормашками.

Судьба Иерусалима и его народа стала ясна мне теперь, как и суть Крестовых походов, причины их возникновения и положение сынов Израилевых как изгоев на земле.

Учитель умолк, а Ученик с издевкой, полагая свою шутку уместной, поинтересовался:

– И что же делать бедному еврею?

– Бедному еврею? – Учитель без тени улыбки на лице поправил сползшие окуляры и через их стекла насквозь просканировал юношу. – Усмирять самость, и… – он кашлянул, и едва уловимая ухмылка тронула его безучастные обычно губы, – в каждом из нас есть немного еврея.

Юноша потрогал свой нос, пощупал кадык и с гордостью парировал наставнику:

– Пейсов тоже нет.

Но учитель определенно не был настроен на смешливый лад, его рука вновь потянулась за бумагой.

– Убери из Звезды Давида один луч, – сказал ученый муж и протянул Ученику карандаш.

– Какой? – молодой человек непонимающе взглянул на наставника.

– Убери Бога, – два слова, как удары плетью, обрушились на юношу, от неожиданности он выронил карандаш и втянул голову в плечи. Под тяжелым взглядом Учителя ему пришлось нервно дрожащей рукой сделать эскиз.

Рис. 7

– Пентакль, – вырвалось из пересохшего горла эхом. – Это же символ…

– Антимира, – подсказал Учитель, – схема идеального Хаоса. Линия «Адам – Ева» оказывается слишком близко к Антиподу, подняться к Свету человеку не дает Голем («Анти-Адам – Анти-Ева»), при этом сам Антипод напрямую соединяет Адама с Анти-Евой, а Еву – с Анти-Адамом и сам контролирует эти связи.

– Что это значит в жизни, Учитель? – юноша заметно побледнел, слово «дьявол» не произносилось, но вертелось на языке.

Наставник успокаивающе похлопал молодого человека по плечу:

– Не зря сказано: возлюби ближнего как самое себя. Если человек мужеского пола видит в женском существе только тьму, и наоборот, что означает соединение Адама с Анти-Евой (Евы с Анти-Адамом), эта пара отправляет всю энергию их отношений (топливо процесса самопознания) вниз, и ни капли наверх, Бог голодает, Антипод жиреет.

– Не давая любви другому, мы кормим… – шепотом начал Ученик, но Учитель прервал его:

– Не кормим, а создаем собственноручно, являемся ему родителями и вскармливаем как собственное любимое дитя.

– Не Бог создал Антипода, а мы, люди? – глаза юноши выражали одновременно и крайнее удивление, и полное недоверие услышанному.

Учитель улыбнулся:

– Бог создал принцип противовеса, а качаем маятник мы сами, как со-творцы, как познающие исследователи, как соратники, и нет ничего более почетного, чем нести этот Крест.

Обитель Креста

Четверо друзей (а мы, дорогой читатель, не убоимся столь высоко оценить сложившиеся меж ними отношения, поскольку трехнедельное совместное путешествие волей-неволей сплачивает самые разные натуры, скудная и скромная еда поощряет плотность в общении, единая цель уравновешивает противоположные желания, а старое шерстяное одеяло, одно на всех, в коем клопов больше, чем звезд на небе, холодными ночами объединяет в самом прямом смысле) вышли к основанию горбатой горы, чью вершину украсил белыми стенами древний монастырь, обитель полусотни монахов и дюжины служек, а также своры облезлых дворовых собак, десятка коров альпийской породы, нескольких молодых козочек, немыслимого количества крыс в подвалах трапезной и несговорчивого, хмурого ключника, подозрительно взирающего на каждого проходящего мимо невысокой дубовой дверцы в правом крыле главного здания, ведущей в винные погреба, рано поутру.

Надо признаться, что имена наших героев, полученные ими при рождении, были весьма просты, как и их родовые гербы, если бы таковые существовали. Только представьте себе выбитые на геральдических щитах крестьянский плуг, наковальню кузнеца, иголку с ниткой и сапожное шило – смех, ей-богу. Именно по этой причине юные соискатели монашеского ремесла (в виде послушания) решили на общем собрании обзавестись более подходящими для их ушей псевдонимами. После выпитой пинты красного кагора (больше – ни-ни), в результате бурного, но вполне мирного обсуждения родились заново Матфей, Марк, Лука и (вы уже догадались), естественно, Иоанн. Довольный сделанным выбором квартет заказал еще пинту (к черту запреты вне храма), чтобы с первыми лучами солнца, подпоясавшись пенькой и вытряхнув пыль из пустых котомок, отправиться в путь счастливыми и вдохновленными.

Сейчас, напряженно щурясь на блики, отраженные от куполов, протыкающих синеву неба коваными крестами, товарищи, ни на миг не умолкавшие в дороге, неожиданно притихли. Переходить Рубикон принято в тишине, да хорошенько подумав: а стоит ли? Поелику каждый из соискателей обратил взор внутрь себя с этим самым вопросом. Вышеозначенный ключник, расплющив мясистый нос о дверное полотно, через щель в досках с ухмылкой рассматривал внизу, у самого подножия, замершую в нерешительности четверку.

– Ну что, мушкетеры, – хохотнул он вполголоса, – вперед, за короля, на штурм Ля-Рошели!

Соискатели не двигались; старик постоял у своей амбразуры еще несколько минут и, разочарованно сплюнув, потащился на кухню – набить пузо ржаной лепешкой, а бороду – квашеной капустой.

Прошло еще с четверть часа молчаливого стояния, и наконец Лука, самый крепкий и решительный в компании, прокашлявшись, предложил:

– Чего ждать, коли все давно решено? Начинаем подъем, а?

– Ты не забыл? – подал голос Марк, жилистый, но до безобразия тощий юноша, худобу которого не могла скрыть никакая одежда. – Это последние часы вольной жизни.

– Так проведем их весело! – воскликнул Лука и звонко хлопнул себя по ляжкам.

– Поднимаясь в гору? – саркастически вставил Матфей, грузный, вечно мокрый от пота молодой человек, с нескрываемым страхом поглядывая на узкую вертлявую тропинку, змейкой убегающую наверх.

– Заключим пари, – не унимался Лука, – кто первым окажется у ворот.

– Победитель соревнования известен заранее, – просипел Иоанн, бледный, почти рахитичный, с тонкими длинными пальцами и высоким нервным лбом юноша. – Как и проигравший. В чем веселье?

– Нас четверо, – не терял энтузиазма Лука, – каждый выберет себе склон для подъема, мы пойдем разными путями. Кто придет первым, тому помогает Бог, тот лучше остальных несет свой крест. Ну? – молодой человек поигрывал от нетерпения мышцами и не мог устоять на месте. – Я выбираю последним. Давай, Матфей!

Толстяк рукавом вытер пот со лба и, еще раз оценив обстановку, сказал:

– Я пойду по тропинке, другого пути наверх у меня нет.

– Отлично, – Лука похлопал товарища по плечу. – Теперь ты, Иоанн.

Иоанн посмотрел на южный склон горы, обильно усеянный низкорослым кустарником и редкими, выделявшимися на общем фоне черно-зелеными свечками кедров. Северная сторона представляла собой ледник, бело-серым, сверкающим языком сползавший к самому подножию.

– Я, пожалуй, выберу этот, – Иоанн ткнул пальцем в сторону кедров.

– Здорово, – подхватил неунывающий Лука. – Марк, дружище, осталось два варианта.

– Один из которых не виден отсюда, – буркнул Марк, разминая цепкие жилистые пальцы. – Не люблю холода, выберу неизвестность.

– Что ж, господа, – рассмеялся Лука, – выбор сделан, смело вперед, и… встретимся у врат новой жизни.

***

Набив пузо до отвала, ключник, по традиции, решил вздремнуть часок-другой, пока монахи молятся в кельях, а служки готовятся к вечере, но, вспомнив о четверке «отважных» (он довольно улыбнулся) внизу, слегка изменил свое обыденное расписание и проследовал мимо стога с душистым сеном, служившим старику опочивальней, прямиком к воротам.

Изменения, произошедшие в картине мира, несколько озадачили его: обычным путем, по тропинке, протоптанной столетие назад, на штурм вершины в полном одиночестве отправился жирдяй, этакий бочонок с вином на коротких пухлых ножках. Остальные разбрелись по сторонам света и полезли на гору каждый своим маршрутом.

«Веселая у меня будет сиеста, какой уж тут сон», – потер руки ключник и заспешил наверх по узкой скрипучей лестнице в маленькую смотровую башенку над самыми воротами.

…Матфею действительно приходилось несладко: шаг, отдых, шаг, отдых – решение, принятое впопыхах, всегда несет тяжелые последствия. С раннего детства, поставленный отцом на обрезку подошв, он, склонный к полноте, вместе с умением лихо управляться сапожным ножом получил и сидячую работу, по десять часов в день, и пока соседские мальчишки гоняли палками скворцов и бегали нырять в холодную реку, Матфей-сапог (так прозвали его сверстники), орудуя своим инструментом, копил опыт ремесленника, а заодно растил и собственное седалище. «Терпение – вот твой главный козырь», – твердил неустанно отец, «Терпение есть высшая благодетель», – вторила мужу матушка, «Терпение одолеет любой подъем», – уговаривал сейчас себя Матфей, и сверкающие стены монастыря медленно, но неумолимо приближались.

Пока наш упитанный герой состязается в скорости с виноградными улитками, надо признать, не без успеха, даже останавливаясь на каждом повороте тропинки, и не нарадуется своим подметкам с гвоздями в три ряда вместо положенных двух (сам делал), обратим наш взор на его прыткого и веселого товарища. Лука, едва узнав свой маршрут, бросился к северному склону, нисколько не заботясь о судьбе остальных спутников. Бодро взлетев на рыхлое белое поле у подножия, он провалился в холодную «манную кашу» по колено и, с трудом переставляя ноги, всякий раз проваливающиеся сквозь нежную ледяную корку и оставляющие причудливых форм следы, начал свой подъем. Чуть выше субстанция под ногами стала суше, захрустела, и движение пошло веселее. Выросший в семье кузнеца, он был хорошо знаком с молотом и наковальней, мальчику нравились жар печи, подвластной дыханию мехов, и звон стали, вечно плывущий над закопченной крышей мастерской. Разогретый докрасна железный пруток превращался в изделие, задуманное человеком, верный глаз и мышечная сила обеспечивали эту трансформу, удар за ударом – так же и он достигнет монастырских ворот, шаг за шагом, и непременно первым.

Тем временем ключник занял свой наблюдательный пост и нашел всех участников восхождения: толстый пыхтел на тропе, еще один продирался сквозь кустарник, а вот самый прыткий, с фигурой Геркулеса, беспечно спешил навстречу леднику.

– Нет, милок, так не пойдет, – с легкой усмешкой прокомментировал старик, глядя, как юноша (это был, как вы догадались, Лука) почти бегом понесся по твердой ледяной корке. Еще мгновение – и, поскользнувшись, бедняга полетел вниз, забавно размахивая конечностями, – ну прямо жук, перевернутый на спинку, – и, за несколько секунд преодолев пройденный ранее путь, врезался в белую кашу у подножия, забрызгав ледяными хлопьями сочный зеленый ковер.

Ключник заржал, представляя, что сейчас льется из уст незадачливого альпиниста, лупящего себя по бокам и потрясающего кулаками в сторону вершины.

Пока Лука, полный сил и амбиций, штурмовал снежный склон, на противоположной стороне горы только появился ее покоритель. Иоанн, выросший среди ниток и пуговиц, ничего тяжелее иглы в руках не держал, оттого и был худ, немощен и слаб, однако более чем скромные физические кондиции компенсировались природным упрямством, позаимствованным, надо полагать, из прежних жизней у ослов, признанных в этом качестве экспертов. Юноша, бегло оценив предстоящее восхождение, решив, что будет устраивать привалы у каждого кедра, чтобы восстановить силы, тяжело вздохнул и, цепляясь за колючие ветки, на всякий случай на карачках двинулся к вершине.

Ключник, наблюдающий всю картину соревнования сверху, почесав за ухом, оценил стратегию соискателя монашеской рясы и, выбрав его своим фаворитом, сделал ставку на этого ползущего «спортсмена». Правда, увидев, что «скалолаз» рухнул под первым же кедром, как подкошенный, передумал – и вовремя, вспомнив о еще одном участнике забега по пересеченной местности.

Сын крестьянина, нареченный товарищами Марком, вышел на исходную позицию последним. Западный склон представлял собой вертикальную стенку, словно скалу в этом месте обрезали гигантским ножом и, чтобы не сильно отражались лучи заходящего солнца, изрядно посекли ее зеркальную поверхность.

Юноша, которому не раз приходилось начинать распахивать нетронутую целину, совсем не испугался – многочисленные трещины в базальте вполне устраивали его в качестве «помощников» на столь изысканном пути.

Марк сбросил накидку, повертел головой, разминая шею, похрустел пальцами и, зацепившись за ближайший выступ, полез наверх.

Ключник из своей «комментаторской кабины» видеть последнего из квартета никак не мог, но вылетевшие из гнезд стрижи и встрепенувшийся на краю скалы беркут ясно указали на чье-то присутствие там.

– Вопрос, – обратился вслух ключник сам к себе и снова принялся чесать, но уже не за ухом, а выкатившееся из подштанников пузо: – на кого же ставить?

Поразмыслив некоторое время, опытный игрок в покер пришел к выводу, что первым придет к финишу тот, кто придет первым, а посему, громко зевнув, он решительно направился к сеновалу, где вскорости и захрапел на весь монастырский двор, мешая монахам читать псалмы и побуждая дворовых псов выть от тоски, даже в отсутствии на небосклоне луны.

Квашеная капуста – сам по себе продукт весьма полезный, как и дюжина куриных грудок, десяток моченых яблок, каравай ржаного хлеба с отрубями и пинта доброго монастырского эля, но все вместе… навевает странные, почти апокалиптические сны. Ключник ворочался в стогу, кряхтел, постанывал и громоподобно избавлялся от газов в течение пары часов, и наконец, смачно чихнув, открыл глаза. Солнце успело перетащить тень от креста со стены трапезной на центр площади.

– Пора проведать «мушкетеров», – проворчал, зевая, старый работник святого заведения и поплелся к воротам. Отодвинув крышку, он лениво глянул в окно Иуды и крякнул от удивления – перед воротами, распластавшись на тропинке, как полусгнившая тыква, лежал толстяк – красный, тяжко вздыхающий, потный, но… первый.

– Вот тут бы я все денежки и оставил, – прошептал ключник, обращаясь к воображаемому крупье. – Воистину, пути Господни неисповедимы.

Старик перекрестился на купола и принялся решать: выйти к бедолаге справиться о самочувствии или подождать остальных, но справа, у наружной стены, зашуршали камни, и к «тыкве» довольно бодро подошел высокий жилистый молодой человек – тот самый, которого ключник не видел на западном склоне.

– Матфей, – обратился он к товарищу, – ты как?

– Чуть Богу душу не отдал, – призналась «тыква». – Но я первый, чему несказанно рад. А как ты, Марк?

– Душа и так принадлежит Богу, – улыбнувшись, ответил Марк. – А вот и… – юноша кивнул головой влево.

– Лука, – не поднимая головы и не оборачиваясь, прошептал Матфей. – Как же так, ты всего лишь третий?

– Это Иоанн, – задумчиво поправил товарища Марк. – Интересно.

Присоединившийся к друзьям молодой человек видом своим напоминал лешего: волосы и одежда усеяны репейниками, дрожащие руки исцарапаны в кровь, глаза выпучены, а рот жадно хватает чистый горный воздух.

Тот, кого назвали Иоанном, рухнул подле Матфея, и теперь натюрморт у монастырских ворот вдобавок к тыкве приобрел и подсушенную морковку. Лука появился через минуту – мокрый, раздраженный, с дырой в плаще на седалище и стертыми об лед ладонями. Он молча посмотрел на товарищей, хотел было что-то сказать, но, подумав, махнул рукой и направился к воротам.

Не успел проигравший в пух и прах дотянуться до медного кольца, как створка слегка приоткрылась и перед ним вырос привратник – наш знакомый ключник, сытый, отдохнувший и прекрасно понимающий создавшуюся мизансцену (полная противоположность Луки).

– Мы пришли в… – начал предводитель «мушкетеров», потихоньку расправляя плечи и возвращая голосу уверенность.

Ключник предупреждающе поднял вверх указательный палец, на котором болталась связка ключей, и юноша запнулся.

– Вы должны были появиться перед вратами вместе, – лицо старика выражало и гнев, и усмешку одновременно, – если бы были сбалансированы.

– А почему мы должны были быть?.. – заикаясь, пролепетал опешивший от такого приема Лука.

– Потому, что вы – Крест, – огорошил очередной загадкой привратник.

– Послушай, папаша, – на помощь товарищу пришел возмущенный Марк, – не заговариваешься ли ты?

– Отец, Сын, Дух Святый и Анчутка, так и есть, – ключник и глазом не повел.

Слегка оживший Матфей, перевернувшись набок, также попытался вклиниться в разговор:

– Кто же из нас кто?

– Ответ на этот вопрос живет в душе, – привратник звякнул ключами по груди. – Но когда войдете внутрь, ваш Крест распадется, и каждый из вас понесет свой, личный. – Он хихикнул: – Как тащили его сюда – одни слезы!

– Вы нас отговариваете входить? – ехидно поинтересовался Иоанн, отлежавшись на сырой земле.

– Вовсе нет, – миролюбиво откликнулся ключник. – Просвещаю, чем вам придется заниматься в стенах нашей обители.

– Мы вас внимательно слушаем, – Лука скрестил руки на груди и принял театральную позу.

– Извольте, – старик придвинул скамеечку, прятавшуюся за створкой, уселся и, сделав несколько упражнений для дикции, произнес: – Начну издалека. Твое Я, – он ткнул пальцем по очереди в каждого слушателя, – находится в четырех мирах одновременно: «Ты-Отец» – кто ты есть на самом деле, «Ты-Сын» – кем ты видишь себя, «Ты-Дух» – твоя энергия, здесь и сейчас, и «Ты-Антипод» – твоя противоположность.

Смысл жизни заключается в определении того, какую часть Креста ты занимаешь. Если место ипостаси определено правильно, это балансирует весь Крест. Но достаточно одной ипостаси не понимать своего места (предназначения), и Суть (Я Есмь) вся, целиком не видит смысла в своем существовании.

Старик, низко склонившись, пальцем начертил на песке две скрещенные линии:

– Перекрестие – это Свидетель, молчаливый, когда вы видите свое отражение в зеркале, воде или глазах собеседника. Если не радует своя внешность – это недовольство Отца творением, ежели не нравится внешний вид, одежда либо прическа – это Сын опечален выполнением предназначения.

Свидетель может и подавать голос, если ближний указывает вам на слова или деяния, вами сотворенные. Например, вы пожалели о своей жертве, даже малой – это Антипод выражает недовольство возвышением Отца; вы опечалены вырвавшейся эмоцией – Дух сожалеет о пущенной им энергии не в то русло.

Матфей за широкой спиной Луки повернулся к Иоанну и повертел пальцем у виска, намекая на фантазера-лектора, по факту являющегося привратником, на что тот, словно взор его мог проникнуть сквозь непрозрачное препятствие, невозмутимо произнес:

– Попрошу не отвлекаться, я толкую о серьезных вещах, с коими вам придется иметь дело здесь. Миры «Ты» и «не Ты» противоположны полностью в проявленном плане. Если «Ты» живешь в достатке, «не Ты» прозябает в нищете, причем в равных степенях, вплоть до места обитания – плодородные земли и мягкий климат одного конца Креста имеет на противоположной стороне ледяную пустыню. Вертикальный баланс, ось «Отец – Антипод» носит абсолютный характер, то есть пары Креста могут иметь следующий вид: бездетность – плодовитость, жизнелюбие – уныние, внешняя красота – уродство, ум – безумие.

Горизонтальный баланс, ось «Сын – Дух» уравновешивает потенциал и энергию существования, а именно: намерение действия получает возможность проявления в физическом плане, намерение бездействия же – «высохшее русло».

– Интересно, – задумчиво пролепетал Матфей, – а Создатель в курсе?

– Создатель в курсе, – лектор приподнялся со скамеечки, – ибо сам это и создал. Вот вам пример, довольно известный. Земная ипостась Духа, коего мы знаем под именем Иисус, и это не было секретом для него самого, – прежде всего, Сын Божий, в ипостаси Отца он (Дух) – Бог Иудеев, в ипостаси Духа Святого – терпение, сострадание, прощение, любовь, то есть все качества, проявленные им за время пребывания в плотном теле. В ипостаси же Антипода он – Искуситель в пустыне и Дьявол в Гефсиманском Саду.

Ключник строго и даже с вызовом обвел взглядом свою немногочисленную аудиторию.

– Почему воскрес Иисус? – голос старика задрожал. – Потому что выполнил предназначение Сына и прошел земной путь в проповедях, а закончил в мучениях? Нет. Потому что возлюбил всех и вся, даже врагов своих, о чем и учил? Нет. Иисус вознесся, ибо смог оттолкнуться от своего Антипода, отречься от Я в качестве Эго, выдержав при этом великие искушения.

– Чем же занимаются монахи здесь, в обители? – голос Марка прозвучал застенчиво, но твердо. – Чему учатся?

– Двум вещам, – привратник заметно повеселел, найдя в «классе» отличника, – осознанию и поиску.

– Чего? – одновременно воскликнули Матфей и Иоанн.

«Еще двое – мои», – подумал ключник и, выдержав паузу, как участник монастырского театра (в обители была собрана довольно приличная труппа), таинственным тоном поведал:

– Осознание вертикальной оси Креста приведет к пониманию справедливости мира, его идеальности, ибо я страдаю здесь, но где-то мне хорошо, и наоборот. Осознание горизонтальной перекладины Креста убирает страх перед началом деяний, со-звучащих с гармонией мира, и обессиливает помыслы, ведущие к хаосу.

Смолкнув, старик оглядел слушателей – все четверо притихли, готовые ловить каждое слово из его уст, речь-то шла об их будущем.

– Что же касается поиска своего места, – он покряхтел, оглядывая арку ворот, где стоял на посту много лет, и позвенел ключами, – то взятие на себя чужой роли вашего «Я Есмь» беспощадно деформирует Крест. Представьте себе на минуту бесстрашного барабанщика (ипостась чистого Духа), своими палочками поднимающего сослуживцев в атаку, возомнившего себя полководцем (ипостась Отца) и решившего сменить направление главного удара.

– Катастрофа, – коротко заметил Лука.

Ключник согласно кивнул:

– Ну, так что, проходите?

Лука повернулся к товарищам, те выжидающе молчали, глядя на своего предводителя с немым вопросом в глазах. Потомственный кузнец долго раздумывать не стал и «ухнул», как молотом о наковальню:

– Братия удаляется на совещание.

Привратник усмехнулся:

– Один за всех, мушкетеры.

Молодые люди сбились в кружок и что-то негромко шептали, показывая друг на друга, толкаясь и посмеиваясь. Наконец, приняв решение, четверка вытолкнула вперед Луку. Юноша сделал глубокий реверанс перед стариком, помахал воображаемой шляпой и выдал вердикт:

– Мы попробуем заново собрать общий Крест, пока не разбрелись по собственным кельям. Жди нас к вечеру.

И компания с криками «Ну что, по снежку?!» и «Давай через кустарник!», улюлюкая и подпрыгивая, как молодые сайгаки, рванула вниз наперегонки, а ключник, покачав головой, молвил им вслед:

– Чтобы подняться одновременно, надо так же и спуститься, иначе – замкнутый круг.

На рыбалке

Для удилища я выбрал лещину (судя по форме листа, медвежий орех), безжалостно отвоевавшую у молодого березняка весь южный склон невысокого холма, спрятавшего за своим изумрудным горбом от любопытных глаз вездесущих грибников, заплутавших в ельнике и ненароком оказавшихся в этих местах, правильной округлой формы торфяное озерцо, ничем с виду не примечательное, если не считать прекрасно отгоняющих комара и слепня початков рогоза, кои, будучи собраны в период созревания и запалены, помимо великолепного густого дыма дают еще и умопомрачительный аромат, и золотистых карасей размером всего с ладонь, но по-особенному вкусных и совсем не костлявых.

Отбор «кандидата» прошел довольно быстро: заприметив прямой трехметровый прут-десятилеток, я достал из кармана охотничий нож – подарок, теперь и не вспомнить, кого, и сделал надрез – дамасская сталь без труда отделила плоть от плоти, лишив ветку корней, а через секунду и мелких отростков с листочками. Еще минута, и орех обзавелся лесой с грузилом, поплавком и крючком – удочка, на загляденье, была готова.

Я прошелся вдоль берега, скучного в своем однообразии и лишавшего меня не столько самого выбора места, сколько возможности найти хоть малейшее отличие в просветах штакетника камышин для определения лучшей, как мне казалось, соборной точки местных карасей. Наконец мои терзания были прерваны осознанием полной бесполезности поиска нужного в единообразной, а значит, безликой среде, и ровно там, где случилось это ментальное событие, я, подтянув болотники повыше, вошел в мутную рыжеватую субстанцию. Заросли сочного рогоза нехотя расступились подобно тому, как легкая пехота ландскнехтов² разваливается, когда в ее только что стройные ряды влетает обряженный в броню конь вместе с наездником и его длинным копьем, пропустив настырного рыбака к чистой воде; когда же «кофейная гуща» добралась до колен, я остановился и полез в сумку за наживкой.

Вообще-то, надо признаться, на утреннюю зорьку я опоздал: не то чтобы важные дела задержали меня или отвлекло нечто неординарное, например, падение небесного тела, предвестника всеобщего Апокалипсиса, – нет, я просто проспал, и теперь, когда солнце разогнало остатки белесого тумана над зеркалом озера, а легкий ветерок начал будоражить блюдца кувшинок, карась после ночного безделья уже успел нажраться всякой донной дряни и лениво болтался у самой поверхности, наслаждаясь теплыми струями и утренней трескотней скворцов.

«Что ему сейчас эта колбаса?» – думал я, насаживая на крючок дождевого червяка, вяло реагирующего на подобную экзекуцию медленными изгибами розового тела. – «Но коли пришел, попробую».

Подтянув поплавок поближе к грузилу (искать удачи на глубине смысла не имело), я отправил теперь уже безвольно болтающегося беспозвоночного метров на десять ближе к центру водоема. Хлюп – жертва с грузилом исчезла в желтовато-розовом бульоне, а поплавок удобно расположился на поверхности, несколько раз качнувшись на волне.

Не питая ни малейшей иллюзии, я уставился на него с надеждой и в этом дихотомическом состоянии начал погружаться в благостный транс, известный всем рыбакам как ожидание клева.

Рыбак – существо чертовски терпеливое и… любящее самообман: скажи ему, что в этой луже водится золотая рыбка, и он окаменеет возле нее, готовый ждать вечность и еще пару часов. Ветер немного усилился и поднял беспокойную рябь, а выскочившее из-за верхушек елей солнце принялось охаживать яркими бликами всю поверхность озера, устраивая то там, то тут непрекращающиеся вспышки и сполохи, словно не в глухом лесу, а на красной дорожке, и не в болотных сапогах, а во фраке очутился вдруг ваш покорный слуга, ослепленный суетой папарацци.

Пришлось прикрыть веки – нет-нет, не для того, чтобы предаться сладким грезам о шикарной и беззаботной жизни, а по причине желто-зеленых кругов, поплывших перед глазами нескончаемой вереницей. Периодически я бросал быстрые взгляды на поплавок, весело подскакивающий на волнах без какого-либо намека на присутствие под ним хоть самого ленивого красноперого самца, и снова погружался в дремоту момента.

В очередной раз открыв глаза, дабы удостовериться в несокрушимости мира и сытости местной фауны, я обратил внимание на странное свечение в середине озера, слишком стабильное среди буйства вспышек, миганий, бликов и отражений разогнавшегося на полный ход солнечного июльского дня. Прищурившись, я смог разглядеть, что необъяснимое явление имело форму креста, как если бы кто-то установил зеркальные полоски перпендикулярно друг другу и направил бы на них пучок света. Сияние было невыносимым, пришлось зажмуриться и дать глазам отдохнуть. Я подумал: может, от греха подальше смотать удочку и удалиться восвояси, в конце концов, за карасями нужно было приходить раньше, а разбираться с огнедышащей аномалией, чем бы она ни была на самом деле, совершенно излишне.

– Андрей! – мелодичный мягкий голос, который я не вложил бы ни в уста женщине, ни мужчине, прервал мои раздумья. Вообще-то я ношу другое имя, но спорить с неизвестностью не хотелось, да и к чему? Андрей – хорошее имя, мне нравится.

Я открыл глаза: сияющий на всю округу крест превратился в человека, одетого в белоснежные одежды, с темными лучезарными глазами на худом лице, терновым венцом поверх длинных каштановых волос и кровавыми стигматами на запястьях. Облик незнакомца явно выдавал в нем Христа, посему тот факт, что человек стоял на воде как на земле, нисколько меня не смутил.

Приняв видение за результат испарений торфа, я подмигнул Спасителю и сказал:

– Как рыбак, так Андрей?

Иисус совсем по-человечески улыбнулся в ответ:

– Да, но не всяк Андрей – апостол.

Я немедленно согласился с этим утверждением, полагая, что к испарениям добавилось воздействие солнечных лучей на мою ничем не прикрытую макушку.

– Хочешь предложить мне половить на червя людские души? – вспомнил я, и весьма кстати, библейскую историю.

– Для начала, – Иисус поводил большим пальцем правой ноги по поверхности, – поймать бы свою.

– Чтобы ни значил сей каламбур, – выдали мои уста, и я подивился собственной находчивости (или наглости), – мне он непонятен, впрочем, так же, как и тот факт, что ты ходишь по воде и не тонешь.

Христос посмотрел под ноги и состроил уморительную физиономию, словно и сам удивился такой способности.

– А, это? Тут все просто: во мне духа больше, чем плоти. Появись сейчас здесь мой антипод…

– Антихрист? – в ужасе выдохнул я, будто хвостато-рогато-зубастое существо уже нависло надо мной.

– Можешь назвать и так, – смиренно согласился Иисус. – Он бы еле волочил ноги по дну, придавленный к тверди весом собственного тела, лишенного души полностью.

– Бедняга, – усмехнулся я, успокаиваясь.

– Не совсем, – Христос сделал несколько шагов навстречу (поразительное зрелище). – Он с легкостью принял бы нужную ему форму: в плотном мире мой антипод – Хозяин.

– Змеи́, – сказал я утвердительно, произведение великого Дюрера тут же всплыло в памяти.

– Или крокодила, – хохотнул Спаситель, разглядывая со своего места глубины озера, – и прекрасно управился бы в любой среде физического мира.

– Значит, – я потоптался в рыжеватой взвеси, желание выбраться из камышей на берег после шутки про крокодила начало жечь изнутри, – разница между вами в – наличии души?

– Ага, – Христос достал кусок лепешки из кармана, покрошил хлеб и бросил в воду, – в ее присутствии. Убери из человека Частицу Бога, и он станет глиной, откуда и вышел, превратится в Антипода. Тело удерживает душу от вознесения, душа – тело от падения; очищая душу, оказываешься ближе к Богу, огрубляя – приближаешься к Аду.

Душа – поплавок, Бог – рыбак, Антипод – рыба, человек – наживка.

Я невольно переключился на червяка – как он там, бедняга? – а Спаситель продолжил:

– Вытащить «рыбу из воды» для Создателя – познать самое себя, встретиться со своим Анти-Я, – он весело подмигнул мне. – Прямо как ты, вы очень похожи.

От неожиданности я возьми да и перекрестись, хотя никогда подобным поведением «не грешил».

– А в чем смысл наложения креста, ведомо тебе? – Иисус закончил процедуру кормления рыб, устроивших у ног его настоящий водоворот.

Я пожал плечами:

– Все верующие делают так.

– У тебя клюет! – воскликнул Спаситель.

Я дернул удилище и вытянул из воды заснувшего на крючке червяка.

– Пошутил! – рассмеялся мой собеседник, сложившись пополам, отчего терновый венец упал в озеро.

Успокоившись через мгновение, Спаситель водрузил на чело свой отличительный знак и продолжил:

– Наложение креста есть символ сотворения. Человек «берет» со лба Бога, Его замысел, и переносит к животу, юдоли жизни и одновременно сосуду чревоугодия, тем самым как бы уплотняя Частицу Бога, приземляя ее, и далее, облаченную в некую оболочку пребывания в плотном плане, передает Сыну, рождая Адама из плана посредством погружения его в «глину», придания формы, и уже затем завершает крест, связывая Сына с Духом, одухотворяя полученную плоть.

– А почему троекратно? – спросил я, забрасывая удочку снова.

– Троекратный крест о четырех вершинах есть дюжина, – Спаситель в воздухе пальцем очертил это простое математическое действие, – а числом двенадцать сотворена Вселенная.

– Но для человека наложение креста – больше чем символ, – возмутился я, пытаясь оправдать весь род людской.

Иисус развел руки в стороны (где-то я это уже видел, ах да, в Рио): – Крестишься на кресты и святыни, то есть на Бога, крестишься от страха, то есть на Антипода, но в обоих случаях ищешь защиты, просишь ее, только в первом – от себя (от собственного Эго), а во втором – от своего отражения (в виде страха).

– Мудрено с крестом получается, – проговорил я вслух, мысленно накладывая на себя новый крест, довольно неумело.

Мой левитирующий над озером собеседник, недаром Сын Божий, легко «прочел» все творившееся в моем сознании:

– Давай попробуем еще раз, вместе.

– Что? – удочка едва не выпала из моих рук. – Повисеть на кресте, походить по воде, вознестись?

Спаситель лучезарно улыбнулся:

– Наложить крест правильно.

Он правой рукой коснулся лба, и я невольно повторил движение.

– В начале было Слово, помнишь? – Иисус смотрел не в глаза, а прямо в душу. – Здесь, на Небе, у Отца-Создателя рождается Замысел, и это Слово, как идея, «падает», подобно камню, в спокойную воду не-Бытия, в Антимир.

Спаситель не отрывал взора от моего солнечного сплетения.

– Что есть Антимир? Это противоположность Слову, то есть тишина, безмолвие, Антипод. Вы, человеки, не зря наделили тишину эпитетами «зловещая», «могильная», «кладбищенская», – рука Иисуса пошла вниз, от тернового венца к животу. – Слово погружается в материю, поверхность безмолвия отторгает «каплю», новую форму, Адама, и это возникшее творение «помещается» между Словом и Тишиной, в сферу присутствия Духа, получая жизнь (недаром «живот» и «жизнь» – слова-синонимы) на границе Света и Тьмы.

Я, завороженный объяснениями схемы творения (чего угодно, тут же подсказал Иисус), повторно начал креститься, а мой Учитель – именно в такой роли Спаситель выступал сейчас – отслеживал каждое движение моей руки.

– Любой творец должен измазать руки в краске, глине, чернилах, чтобы создать творение, но наполнит жизнью вечной холст, манускрипт или скульптуру только Дух, который войдет исключительно в гармоничную форму. Если из-под пера или зубила вышел хаос, Дух не наложится на проявленную таким образом материю, не со-звучит, не срезонирует. Все искусственное мертво, что от разума – то глухо, живо только то, к чему прикоснулась Искра Божья, песнь песней подвластна исключительно сердцу.

Поразительное дело, но вместе с наложением креста у меня покатились по щекам обильные слезы, хотя я при этом довольно глупо улыбался и готов был, выпрыгнув из болотников, пробежаться по рыжей воде торфяника.

– Скажи, Иисус, как мне стать творцом?

– Пытаться, – Спаситель дружески подмигнул.

– Просто пытаться? – я не поверил ушам, решив, что видение (а от этой мысли я еще не отказался) шутит.

– Для начала да, – Иисус посмотрел почему-то на мой поплавок. – Но помни, когда человек пытается стать творцом и начинает собирать свой крест, он в качестве «рыбака» в неверии своем мечется по берегу в поисках лучшего места, прикармливает рыбу, лезет туда, где глубже, вместо того, чтобы остаться в покое и смиренно ждать поклевки. Кстати, у тебя клюет.

Я, как стреляный, и не раз, воробей, не поверил, но удочка дернулась в руке, и я бессознательно потянул на себя…

Спаситель исчез, точнее, погас так же неожиданно, как и засиял, растворился среди бликов на торфяной ряби, а в моей ладони билось упругое тело шикарного карася с золотистой чешуей и ярко-красными плавниками…

Если войти в лес и, поплутав с полдня среди могучих елей, выйти к изумрудному холму, то, не поленившись обогнуть его покатый горб, поросший молодым березняком, и продраться через медвежью лещину на южном склоне, можно отыскать небольшое озерцо со спокойной красноватой водой, забором из рогоза и жирным красавцем-карасем (я так и не решился оторвать его от родных мест). Нет в этой торфяной луже ничего примечательного, но иногда при несильном ветре с запада и большом желании рыбака к его незначительной персоне в качестве собеседника присоединяется Иисус Христос – белоснежный, сияющий и словоохотливый.

О пользе влажной уборки

Память людская избирательна, своенравна и капризна до безобразия, не зря само слово имеет женский род, что, несомненно, отражает и суть, и характер, и отношение к партнеру, – речь, естественно, о сознании. Когда же на голове от буйной шевелюры не остается ничего, кроме убеленных сединой висков, да и их, поредевших изрядно, уже несложно пересчитать по отдельным волоскам, хочется многое забыть и оставить на «песке времени» только самые сладкие отпечатки, но всплывает, как правило, постыдное и печальное, а героическое, напротив, не отыскивается по причине полного отсутствия такового. Впрочем, одну встречу, произошедшую со мной давным-давно, я помню прекрасно и в подробностях, доказательством чего и послужит дальнейшее повествование.

Случилось это на день поминовения усопших. Я, десятилетний мальчик, среди прочих министрантов³ отстаивал третью подряд мессу (канон позволяет подобное издевательство над паствой, а падре, фанатичный канонник, не упускает таких возможностей). Ноги подкашивались от усталости, и когда закончилась читка Святого Писания перед причастием, я готов был свалиться на пол, несмотря на дико выпученные глаза пастора, обещавшие за этакое преступление в стенах храма мгновенную анафему, костер и вечные муки в аду.

Слава Христу, пожертвовавшему нам плоть свою и кровь, раздача даров прошла быстро, и я все-таки очутился на каменных плитах апсиды⁴ прямо в сутане, но только в тот миг, когда двери храма закрылись за последним прихожанином.

– Ты, – зашипел падре, срывая с себя «ошейник раба Господа» и за шиворот ставя меня на ноги, – чуть не сорвал мне службу.

Старенькая комжа⁵ закряхтела в его стальных пальцах, готовая лопнуть и разойтись по швам, а зловонное дыхание священника, полагавшего чистку зубов дьявольским занятием, повергло меня в полуобморочное состояние, поелику робкое оправдание вылилось в жалкое мычание, принятое пастором, как и мои закатившиеся глаза, за издевку.

– Мыть, – заорал он истошно, – хор, боковые нефы и устои⁶, сколько хватит роста!

Священник притянул меня к себе вплотную, осклабился мерзкой пастью, полной полусгнивших зубов, и с театральным глумлением закончил:

– Наос⁷ можешь не трогать в честь праздника.

Как только его быстрые шаги смолкли на лестнице, ведущей в старую крипту⁸ (падре предпочитал ночевать среди надгробий, что всегда вызывало некое удивление и даже страх среди прихожан), я вытер сутаной заплеванное лицо и двинулся к боковой дверце в самом конце северного трансепта⁹, где в нише огромного тела контрфорса¹⁰ хранились ведра и тряпки.

На этой каторге я оказался благодаря стараниям матушки, верующей страстно и истово, во время мессы она не сводила с меня счастливых глаз, гордая тем, что ее мальчик причастен к святому действу, лелея тайную надежду на то, что Бог поможет мне остаться в этих стенах и далее. Видимо, молитва ее была сильна и искренна, но суетлива, оттого-то мне и пришлось остаться в храме сегодня, но в качестве уборщика, а не служки.

В начале ноября в наших краях властвуют северные ветра, несущие с океана ледяную взвесь, и даже при умеренных температурах жить вдали от жаркого очага и уютного шерстяного пледа не хочется, в чем я и удостоверился самолично, высунув нос из двери в вечерние сумерки. До ближайшего колодца минут пять быстрым шагом и обратно с полным ведром. Я прикинул: по времени выходило с четверть часа, а за углом стоит бочка с дождевой водой, полная до краев. Падре требовал для хозяйственных нужд использовать колодезную воду, ибо влага, сошедшая с небес, священна, и марать ее о камни, истоптанные грешниками, – не богоугодное занятие, но он в крипте, и, стало быть, я имею полное право выбрать для себя более простой и короткий путь.

Недолго думая, я зачерпнул из бочки, куда тотчас же полилась новая порция из разинутой пасти гаргульи¹¹ на одном из аркбутанов¹².

Дотащив ведро до ближайшего к апсиде хора (решил, что начну оттуда), я бухнул свою ношу на пол, и по горбатым хребтам нервюр¹³ прокатился густой низкий звук: ум-м-м…

– Потише, – прозвучал спокойный голос за спиной, как только последние ноты нашли приют в капелле¹⁴, – разбудишь падре.

Особой смелостью я никогда не отличался, а тут полумрак, одиночество, пустой храм и… Холодок пробежал по спине. Однако обращенные ко мне слова были произнесены мягко и добродушно, и я обернулся увидеть живого человека, а не призрак Святого Бенедикта, посещавшего, по уверениям матушки, здешние стены.

Голос принадлежал старику – знаете ли, такому невзрачному, сухонькому, сморщенному как-то особенно уныло (в определенном возрасте все мы из почтенных мужей и бравых кавалеров превращаемся в подобное проклятие нашей молодости, уже даже не маску юности, а в посмертный слепок).

– А вы как здесь… – начал я неуверенно, пытаясь понять, в какой момент «дряхлая проныра» просочилась внутрь незаметно.

– Я задремал во время мессы, – старичок неопределенно махнул в угол. – Там. Знаете ли, юноша, падре заунывен и скушен как чтец (тут я согласился), слушать его трудно, а держать мысль – невозможно, вот меня и сморило. Вы разбудили меня своим ведром.

Дабы не утомлять читателя долгим и подробным описанием внешности моего собеседника, попрошу всего лишь вообразить корень топинамбура, в верхней части обозначенный уродливым отростком, выполняющим функцию носа, а нижнюю – обернутую в серый, мышиного цвета сюртук, и вот вы имеете полное представление о человеке, стоящем напротив меня, при этом глаза незнакомца излучали невероятную теплоту и любовь, посему испытывать страх или отвращение в его обществе было просто невозможно.

Я сунул тряпку в ведро с водой.

– Дверь главного входа закрыта на щеколду изнутри, вы можете выйти через нее, я потом закрою.

Старикашка будто и не слышал меня, он присел на скамеечку и, смешно двигая своим землистого оттенка носом, проворчал:

– Особенно нехорошо падре прочел молитву Святого Бенедикта.

– «Светит мне пусть Крест Святой»… – подсказал я торопливо в надежде, что собеседник теперь поднимет свой тощий зад и поскорее уберется, – время позднее, а мне еще предстояла работа.

– Вот-вот, – подскочил с места старик, – даже в твоей усмешке больше чувства, чем в бездушном блеянии пастора. Не так нужно произносить эти слова, не тот смысл заложен в них, что слетает с уст безразличного святоши! – перевозбудившись, незнакомец закончил почти криком.

– Потише, – теперь настала моя очередь успокаивать разбушевавшегося старца, – а то и впрямь разбудим падре, а он, смею заверить, не очень-то жалует критику в свой адрес.

– Ой, нехорошо, нехорошо, – продолжал причитать странный прихожанин, не собираясь при этом покидать храм.

– А вам-то почем знать, хорошо или нет? – взорвался я, вытаскивая тряпку и насаживая ее на швабру. – Уж не сам ли Бенедикт, упокой его душу, поведал о сем лично?

– Да знаешь ли ты, молокосос, – неожиданно резко парировал старик, – с кем говоришь? – но тут же осекся; его бугристая физиономия расправилась, и он примирительно улыбнулся. – Ежели хочешь, могу поведать тебе о настоящем Кресте.

Я начал елозить по каменным плитам своим инструментом и, подумав, что неплохо было бы скоротать время за этим скучнейшим занятием, согласно кивнул головой:

– Давайте.

Старик приосанился:

– Будь здесь сам мастер Бенедикт, он бы начал со слов: Крест есть Искра Божья, что раскрывает свои лепестки в количестве четырех штук в период цветения, то есть самопознания, пребывания всех ипостасей в проявленных планах. Когда Цветок Бога (назовем ее так) собран в бутон, он находится в состоянии созревания, а именно оценки пройденного пути, проделанной работы, чтобы снова, через некий период определения своего положения относительно Абсолюта, раскрыться, расцвести, вновь воплотиться. Подобный цикл «жизни» Искры Божьей можно назвать Дыханием Создателя, конечного итога которому нет или он неясен самому Абсолюту. Представь себе разлетевшиеся во все стороны части единого целого, стремящиеся вернуться к истоку, но когда (и если) это произойдет в качестве завершения плана, то тут же послужит началом новому Замыслу.

Речь была произнесена чувственно и по-особенному вдохновленно. Я замер, как вкопанный, в луже дождевой воды, стекавшей с тряпки прямо мне под ноги.

– Говоря об Искре Божьей, Святой Бенедикт имеет в виду душу человека?

Старик удовлетворенно хмыкнул:

– Умный мальчик.

– То есть, – продолжил я, размазывая лужу по каменным плитам хора, – во мне сейчас душа не целиком, а только часть ее?

– Четверть, – рассмеялся старикашка, каркая, как простуженная ворона. – Quartum, если угодно.

– И как «Я» оказался «здесь», а остальные мои «Я» – где-то «там»? – махнул я в пространство рукой, не совсем понимая, что есть «там», и совершенно запутавшись насчет «Я» в их совокупности.

Мой собеседник загадочно поцокал языком:

– Роли в Кресте назначает Кармический Совет, он же и подбирает «площадку» каждой ипостаси – прости, четверти.

– Кармический Совет – это что? Рыцарский орден, общество масонов? – я поднял швабру наподобие меча.

– И что удивительно, – старик начал возбужденно нарезать круги вокруг моего ведра, совершенно не обращая внимания на мой вопрос и только что вымытый пол, – как утверждает Святой Бенедикт, время для ипостасей течет по-разному в их мирах, и гибель новорожденного, например, «здесь» связана с прекращением воплощения в одном из «там», возможно, в весьма преклонном возрасте. Сей факт также учитывается Советом при распределении задач.

Посмотрев на мое недоуменное лицо, старик неожиданно ткнул пальцем в перекладину моего инструмента:

– Решение Понтия Пилата отправить Иисуса на казнь при всей абсурдности выдвинутых против него обвинений связано с прекращением воплощения одной из его (Иисуса) ипостасей в другом мире. Сын Божий возносился одновременно в четырех местах.

– Бедняге пришлось тащить на себе четыре креста, – усмехнулся я, полагая, что мой собеседник выдумывает на ходу небылицы и не стесняясь заливает эту ложь мне в уши.

– Да, – покорно согласился он, – но и вернул к жизни четырех Лазарей.

Я снова замер со шваброй в руке, а мой говорливый «топинамбур» прищурился, нахмурил лоб и… неожиданно весело подмигнул:

– А если серьезно, то выражение «нести свой крест» имеет под собой как раз обсуждаемое основание, – он почесал лоб. – Это значит проживать Контракт, осознавая его вес и ценность для всей – повторяю, всей! – своей Сути, ибо еще три Контракта зависят (и влияют) от твоего выбора. Душа – это Бог в миниатюре, в прямом и переносном смысле, это и часть Его Сути, и копия поведения Абсолюта, разделившего себя на (в случае с душой) четыре ипостаси, дабы познать себя таким образом.

– А Контракт – это?.. – я снова вернулся к жизни и принялся натирать пол.

– Уговор с Богом при посредничестве Кармического Совета на предмет того, что следует делать в ближайшем воплощении.

– Прямо как у меня с падре, – я кивнул на швабру.

Старик развел руками:

– Умный мальчик. (Ого, я повторно удостоился этого титула.) Если одна часть души выполнила Контракт, она доживет в своем воплощении до момента, когда каждая из оставшихся частей завершит свои Контракты и все вместе они возвращаются в «бутон души». Сие есть идеальный случай Дыхания Создателя, некий совершенный вариант прохождения самопознания – одного из этапов. В действительности, определяемой несовершенством сознания душ, Контракты не выполняются полностью, отчего Создатель имеет «учащенное дыхание», а проявленные планы при этом кажутся их «посетителям» несправедливыми и жестокими. Иными словами, мы сами для изображения небес выбираем черную краску.

– Ну, то, что мы – поганцы, мерзавцы и грешники, – я рассмеялся, – факт известный, падре на каждой проповеди твердит об этом всей пастве, а затем сам идет в свои покои и…

– Бог ему судья, – прервал мои откровения старик. – Послушай-ка лучше дальше. Воплощения на всех четырех концах Креста заканчиваются одновременно (помни про разницу течения времени), гибель оболочки в одном мире влечет окончание путешествия по плотным планам у остальных трех, потому-то нередки случаи смерти во сне, катастрофы, эпидемии или уход во младенчестве.

Крест можно сравнить с рамкой воздушного змея: полет возможен при сохранении целостности всей конструкции.

– Надо же, – вставил ехидно я, – а матушка говорит, что Бог забирает по собственной воле.

Большой «почитатель» Святого Бенедикта строго поднял вверх палец.

– Создатель забирает не человека, не четверть души, а весь Крест. Недаром в христианской традиции ангел изображается шестикрылым, ему надобно успевать оказываться сразу в четырех местах.

– Ангел – один на всех? – я с силой бухнул тряпку в опустевшее наполовину ведро.

Старик нетерпеливо отмахнулся:

– Слушай, что говорит Бенедикт дальше. Точка перекрестия Креста зиждется на игле равновесия, которую именуют Законом Справедливости (или Кармы). Согрешив, одна ипостась наклоняет грузом свершенного весь Крест, и он (вес) распределяется на остальных возникновением специфических жизненных обстоятельств, а если, не приведи Господь, заповеди нарушают все четверти, то конструкция Креста, словно подбитая бабочка, начинает безумно махать «крылами», пытаясь найти равновесное состояние.

– У человека все валится из рук, – предположил я.

– И беда не приходит одна, – добавил старик.

– А что насчет ангела? – мне никак не давали покоя его многочисленные крылья, но собеседник опять пожелал не слышать мой вопрос.

– В разных мирах количество заповедей разнится, в более «высоких» их, как ты можешь догадаться, меньше. Десять, как на Земле, – максимальное количество, но всего для человеческих существ имеется двенадцать правил. Количество необходимых ограничений говорит не только о «примитивности» воплощенного на данном плане, но и о его сложности (насыщенности возможностями).

Земля – планета Свободного Выбора, а значит, наиболее трудное место воплощения. Та часть души, которую Совет определил сюда, подобна гребцу среди бушующего океана в лодке с тремя пассажирами. Эта четверть Искры Божьей гнет Крест сильнее всех остальных, но и способна выправить его в одиночку.

– Да не оглохла ли Ваша Премудрость? – сорвался я на завравшегося рассказчика. – Я спрашиваю об ангеле.

– Как говаривал Святой Бенедикт, – с блаженным выражением лица незнакомец наконец-то прекратил игнорировать мои просьбы, – три пары крыл – дабы быть возле трех четвертей неустанно.

– Значит, одна четверть души без защиты?! – воскликнул я, сразу (почему-то) подумав о себе.

– Ни один волос без ведома Его не падет с головы твоей, – усмехнулся «топинамбур», – помнишь?

Я кивнул.

– Над четвертой частью распростер длань свою Сам Господь Бог, – торжественно провозгласил мой удивительный собеседник.

– А над какой? – не смог сдержать волнения я. – Как узнать?

– Над Сыном своим, Иисусом, – последовал ответ.

– Как это?

Старик протянул сучковатую руку и трясущимися пальцами погладил меня по голове:

– Ту, в коей больше остальных Христа.

– И все же, как узнать? – сердце мое забилось, ладони вспотели, а глаза готовы были выпасть из глазниц.

– На этот счет Святой Бенедикт никаких конкретных указаний не оставил, – незнакомец лукаво улыбнулся. – Но, может, эти его слова приведут тебя на путь истинный. Бог бесконечен, Он вне времени. Его Антипод, по определению, конечен, в том числе и во времени проявления. Антипод жив, пока нужен Абсолюту, и прекращает свое проявление по воле Его. Дух, как ипостась Абсолюта, так же бесконечен и находящегося на противоположном конце Креста Сына одухотворяет, покуда тот выполняет предназначение в проявленном плане.

На лестнице, ведущей в крипту, загрохотали тяжелые шаги падре. Я кинулся к ведру, макнул в него тряпку и принялся рьяно и с остервенением выполаскивать ее.

– Еще не закончил? – проворчал он низким голосом за спиной. Я обернулся – старика рядом не было, вместо него, подбоченившись, со свечой в руке стоял пастор. – Поторапливайся, не желаю иметь завтра разговор с твоей матерью, да и поздно, самое время появиться призраку Святого Бенедикта, любит шельмец прогуляться в полночь по нефу, а уж коли встретит кого – разговорами замучает до смерти.

Взглянув на мою изумленную физиономию, падре захохотал как умалишенный, а успокоившись, с ухмылкой добавил:

– Да пошутил я, по-шу-тил.

Отшельник отшельнику…

Он пришел в лес безусым юнцом. Могила отца, дряхлеющая на глазах мать, добрые друзья-товарищи и невеста, чистая соседская девушка с бездонными серыми глазами и копной пшеничных волос, враз стали ничтожными в его сознании, теми, хоть и острыми, но маленькими камушками на пути, коими можно с легкостью пренебречь, если впереди замаячила цель – туманная, неопределенная, расплывчатая по форме и спорная по содержанию, но заполнившая отчего-то всего его целиком и без остатка.

Молодые крепкие ноги резво несли прочь от того, что было дорого еще вчера, и ни ледяная роса высоких, нескошенных трав, ни каменистая плоть утопающих в тумане гор, ни едкие взгляды исподлобья незнакомых людей не могли заставить юношу остановиться и повернуть обратно. Перестав следить за перемещением солнца по небосклону и чередовать сон с явью, однажды он, изможденный телом, в рваных одеждах, на босу ногу, но несломленный духом, забрался в лесную глушь, царство столетних дубов, разлапистых елей и кустарника дикой малины, стойко охраняющего свои сладкие плоды колючими объятиями цепких веток, и, вдохнув аромат, наполненный нотками тягучей смолы, муравьиной кислоты и влажного ковра из набухшей коры, прогнивших иголок и заячьего помета, решил остаться здесь навсегда.

Первым делом начинающий отшельник не выкопал землянку, не соорудил шалаш, да и вообще не озаботился обустройством быта ни в каком виде, а, отыскав среди могучих стволов срезанный недавней грозой исполинский дуб, занялся вырубкой в нем Креста, справедливо посчитав сие богоугодное занятие важнейшим среди прочих.

Всего несколько дней понадобилось неумелому плотнику, очень кстати прихватившему из дома топор, на то, чтобы, искромсав бедное тело великана, не оправившегося еще после удара стихии, и собственные руки в кровь, создать маленький шедевр деревянного зодчества посреди шумящей – то ли от восхищения, то ли от возмущения – дубравы.

На «искушенный» взгляд творца, детище его было великолепно, элегантно и прекрасно вписывалось в местный ландшафт, но обычный критик вроде нас с тобой, дорогой читатель, увидел бы перекошенную крестовину с неровно обтесанными краями и многочисленными рубцами-насечками по всей поверхности.

Покончив с символом своего решения об уединении, наш герой сложил себе шалаш (а то уже надоело мокнуть под дождями), а ближе к зиме принялся рыть землянку. Если кто из знавших юношу и не верил, что этот неприспособленный ни к чему молодой человек сможет выжить в подобных суровых условиях, то он грубо ошибался: пролетел год, мать давно «похоронила» сына, невеста, клявшаяся хранить верность до гроба, удачно вышла замуж (молодец, девка), а свихнувшийся, по мнению окружающих, превратился в настоящего отшельника, молящегося в уединении денно и нощно, пребывающего в жесточайшей аскезе и разговаривающего с Богом, вернее, вопрошающего к Нему и проводящего долгие дни свои в ожидании ответа.

Да, чуть не забыл: дубовый Крест, рукотворное чудо, также претерпел некоторые изменения – бог весть какими ветрами, а может, и в клюве вороны принесло на его верхушку кусочек разбитого зеркальца, и в ясный день не балующее эту глушь своим светом солнце всегда находило у себя свободный лучик, дабы, кинув его на стекляшку, озарить в полумраке леса деяние Отшельника. У основания, во мху, меж корней змеи устроили себе гнездо и, выводя детенышей, шипели так противно и настойчиво, что лесная живность предпочитала не приближаться; на правой «руке» крестовины пробился росток и своим одиноким сочным листиком с удовольствием ловил редкие лучики света; напротив него, слева, свила уютный домик желтобрюхая лазоревка, с интересом разглядывая копошащихся внизу рептилий и совершенно не пугаясь такого соседства.

Скучища – подумает проницательный читатель и будет абсолютно прав, а посему оставим Отшельнику полвека на размышления о смысле бытия, однообразие изо дня в день, прозябание в безлюдной глуши со скудным пропитанием с мая по ноябрь и долгим голоданием в течение всей зимы и вернемся к вышеупомянутой землянке ранней весной в качестве сторонних и невидимых наблюдателей, за руку с молодым человеком, также выбравшим для себя путь отшельничества, полный, по его убеждению, романтики, приключений и народной любви.

Дорогу к вожделенной «норе» святого он находил без труда по лицам людей, идущих навстречу. Если щеки были мокры от слез, а глаза светились неподдельным счастьем – путь был верным, ежели скулы свела судорога гнева, а в очах сверкало пламя подозрительности – юноша понимал, что свернул не туда, и возвращался на пройденный ранее перекресток, дабы дождаться встречного и взглянуть на него.

Отшельник умирал. Болезни всю жизнь обходили его жилище стороной, раны, нередкое явление в лестном быту, заживали невероятно быстро, покушения на его персону в безлюдной глуши организовать было некому: лихие молодцы, зная, что брать нечего, обходили землянку за версту, и даже старый полуслепой шатун, набредший как-то по осени на пристанище святого и провалившийся через гнилой настил на спящего бедолагу, с ревом убежал в осинник, не причинив при этом хозяину никакого вреда. Но время берет свое, и когда-то нужно признать, что оно закончилось для пребывания в этом мире, и смиренно готовиться к неминуемому «отплытию».

Ровно так Отшельник и поступил: он улегся на «кушетку» – углубление в земляной стене, застланное мхом, скрестил руки на груди и начал ждать…

Мартовский снег, набухавший, как дрожжевое тесто, под лучами дневного солнца, но схватывающийся ледяной коркой ночами, захрустел под чьими-то неуверенными шагами; возле входа в землянку нежданный гость остановился и прокашлялся. Старец открыл глаза и, подумав, что умереть спокойно сейчас ему, видимо, не дадут, хрипло прокричал:

– Входи, добрый человек!

Согнувшись в три погибели, в берлогу святого протиснулся молодой человек – розовощекий, вихрастый, с пылающим юношеской страстью, но немного смущенным взором. В полумраке кельи он не сразу нашел Отшельника, затихшего внутри ниши, дико озираясь по сторонам и учащенно дыша.

– Что привело тебя, отрок? – не поднимаясь с лежака, спросил Отшельник.

– Я хочу, как и вы, – густо покраснев, выпалил юноша.

– Умереть? – старик, дергая худыми плечами, изобразил подобие смеха.

– Я хочу стать отшельником, научите меня, – молодой человек стушевался окончательно и почти шепотом закончил фразу.

– Зачем тебе? – уставившись в потолок, пошамкал губами старец, обращаясь непонятно к кому.

– Быть, как и ты, – юноша сглотнул слюну, незаметно для себя перейдя на «ты». Он с неподдельным интересом разглядывал убогое жилище своего кумира, пока тот с таким же чувством не изучал претендента на его освобождающееся место.

– Я умираю, – старик зашелся в сухом кашле и похлопал слабой рукой себя по груди, – но не знаю, кто я на самом деле, годы отшельничества не дали мне ответа.

– К тебе ходят люди, – изумился такой откровенности старика юноша, – спрашивают совета, ты – известный человек.

Отшельник недовольно хмыкнул:

– Я не даю советов, я ничего не говорю приходящим сюда, они, страждущие чуда, обманываются, наделяя меня при этом ореолом известности и святости.

Молодой человек недоверчиво покачал головой.

– Но все вернувшиеся от тебя утверждали, что ты наставил их на путь истинный.

– Ох уж эти штампы, – тяжко вздохнул начинающий уставать от разговора старец. – Что есть путь истинный? Даже сам Господь Бог не берет на себя этот труд (не имеет права). Путь истинный – в сердце каждого, незачем искать его в такой глуши, как этот лес, да еще и в устах пожилого и, возможно, полоумного человека.

– Но ты выбрал ее, эту самую глушь, – резко возразил юноша. – И не покинул ни разу, не это ли место есть твой Путь?

Отшельник, постанывая, медленно повернулся набок, лицом к беспокойному собеседнику, серая борода, как мокрая мочалка, свалилась на подстилку из мха.

– Нет, я страдал здесь от одиночества, и это страдание стало моей стезей, а не лес. Я спокойно мог делать это (страдать) в любом другом месте.

Нескрываемой горечью пропитаны были слова старца, словно он подвел под собственной жизнью черту, и итог совсем не обрадовал его. Разговор складывался странно, явно не такой встречи ожидал юноша, все еще пребывая в грезах о познании истины вдали от шума и суеты мирской жизни.

– Значит ли это, что отшельничество – сплошное страдание?! – вскричал он, и старик, уже успевший прикрыть веки, вздрогнул.

– В моем исполнении – да, – он вдумчиво и неторопливо облизал высохшие губы. – А кто-то страдает в дорогих покоях, среди блеска злата и мишуры увеселений.

– Если я останусь здесь, – молодой человек сделал паузу, добела сжав пальцы в кулаках, – также буду страдать?

– Возможно, – слабо улыбнулся Отшельник. – А возможно, будешь счастлив, сие мне неведомо.

Оглядевшись, юноша заметил в углу «норы» деревянную колоду, приспособленную для сидения, и шагнул к ней (усталость в ногах сказывалась все сильнее).

– Я пришел сюда за напутственным словом, за поддержкой, за мудростью и не получил ничего, кроме «мне неведомо».

Старец откинулся на спину и снова сложил руки на груди:

– Это и есть напутственное слово и, кстати, можешь также расценивать его как поддержку, а заодно и мудрость – почему бы и нет?

– Ты смеешься? – воскликнул юноша и обхватил руками голову (ей-богу, поза разочарования и отчаяния, достойная сцены какого-нибудь императорского театра).

– На смертном одре человеку только и остается, что смех, – коротко констатировал Отшельник.

– А я думал, страдание – удел умирающих, – злобно отозвался претендент на «нору».

Старец подмигнул разгневанному собеседнику:

– Страдаем мы всю жизнь, так что, умирая, можно и повеселиться.

В землянке было сыро, еловый лапник, развешанный по стенам и в три слоя устилающий «пол», давал чудесный, с кислинкой, аромат, но совершенно не защищал от холодного дыхания промерзшего за зиму грунта. Юноша потер щеки ладонями и поплотнее укутался в дерюжку, заменявшую ему и постель, и верхнюю одежду, и крышу над головой.

– Но хоть что-то ты вынес из своего пути, кроме страдания?

– Конечно, – с готовностью откликнулся Отшельник. – Что путь – это просто процесс, и ничего из него выносить не надо, – он лукаво взглянул на молодого человека, – можно только привносить.

– Ты мне не ответил, – строго заметил юноша.

– Как и остальным, – старец повернулся на другой бок, лицом к стене. – В вопросе нет никакого смысла, ежели ответ на него уже неизвестен. Многие из пришедших спрашивали о том, что мне неведомо, вместо того, чтобы обратиться к Богу, всезнающему и любящему.

– А ты сам? – претендент на отшельничество начал подумывать о бессмысленности беседы.

Отшельник безмолвствовал некоторое время, а затем заговорил короткими фразами:

– Я спросил у Него, и было дано мне вчера четыре сновидения.

– Ты молился всю жизнь, а получил ответ только теперь, перед смертью? – в голосе юноши прозвучало искреннее удивление. – Расскажи, отец!

Старец протянул слабеющую руку в сторону коряги, служившей подставкой для чаши, выдолбленной из сухой липы, наполненной дождевой водой. Молодой человек подал нехитрый сосуд Отшельнику, и тот, с трудом приподнявшись, прильнул к нему.

Испив, старик откинулся обратно на лежанку.

– Я видел четыре сна. В первом я был Богом, возможно, Зевсом на Олимпе, и, взирая сверху на всеобщую суету у подножия, размышлял о том, как этот хаос превратить в гармонию. Во втором видении я бродил во Тьме в качестве Хозяина этих жутких и мрачных мест, поражаясь тому, сколько находится желающих напялить на себя черные балахоны греха и истово стучаться во Врата Дома моего. В третьем сне я – ремесленник, но цена моей работе – медный грош, ибо есть предназначение, и это любовь к ближнему, а не обожженный горшок или струганая скамейка. Во сне последнем я – никто, может быть, ветер или эхо, или мысль, снующая меж скал, лесов и людей в поисках чего-то или кого-то, кто готов, как Грааль, впустить меня и мною заполниться.

– Сны твои красочны и увлекательны, но что показали они тебе, кроме удивительных мест, в коих ты побывал, избавившись наконец от оков своей лесной глуши? – юноша аккуратно водрузил чашу на ее почетное место.

Вместо ответа старик протянул руку уже к окну (дыре в земляном накате), где в брошенном воробьином гнезде удобно устроился четырехлистный клевер:

– Это схема души, не зря точно такой же Ева прихватила с собой на память о Райском Саде. Один ее (души) лепесток живет в Вере, второй – в Надежде, третий – в Любви, четвертый…

– И матерь их София, – устало бросил юноша.

– …в Мудрости. Путь земной пройдет под сиянием одной звезды, под шелест одного лепестка, а какого… – старец закрыл глаза.

– Какого? – подскочил с места молодой человек, но старик испустил дух, забрав с собой ответ на этот вопрос.

Предадим, мой друг, почившего с миром Отшельника заботам юноши, а сами, разбежавшись хорошенько, силой нашего воображения оттолкнемся от берегов этого, хоть и печального, но вполне естественного события, и перемахнем во времени лет на пятьдесят вперед, оставшись при этом в той же самой землянке.

На кушетке из мха – более подходящего материала в лесу и не сыскать – лежит умирающий Отшельник, наш некогда юный претендент на выбранную роль. Проведя полвека в молитвах, питаясь ягодой и кореньями, не пролив за всю жизнь ни капли крови, даже комариной, он отходит в мир иной не по болезни или травме, а по сроку.

В ожидании посетителя, идущего ему на смену, как когда-то появился в этих местах и он сам, Отшельник готовит речь (здесь уточним, слова заготовлены лет уж как десять), приблизительно следующего содержания: «Я прожил в радости, старательно избегая страданий, но, научившись радоваться одиночеству, я позабыл о Боге. Тот, кто занимал землянку до меня, от одиночества страдал так же, как и я, напрочь позабыв о Боге, что всегда рядом. Моя жизнь в радости оказалась иллюзией, ибо на самом деле я был не одинок, Бог стоял подле меня денно и нощно. Что бы мы ни делали, забывая о присутствии Бога, мы отрекаемся от Него, лишая себя истинного счастья».

Отшельник ждал еще три дня, дата его смерти давно прошла, где-то там, не в холодной полутемной норе, а на небесах, в Хрустальном Замке Отца, своего Сына, Друга, Соратника ждали Искры Божьи, родные и любящие. Отшельник непослушными руками взял приготовленный кусочек бересты, острую палочку и нацарапал (на всякий случай, вдруг кто придет на смену): «Смысл жизни, где бы она ни проходила, в том, чтобы обнять Бога и не отпускать Его от себя, никогда не раскрывать объятий, иначе руки наши, свободные от тела Его, сразу же потянутся ко греху».

…На смену Отшельнику так никто и не пришел.

Письма

«Мой дорогой друг!

С сердцем, полным самых нежных чувств к вам, спешу сообщить, что хворь, не дававшая мне покоя последние несколько недель, наконец отступила, постельный режим, горячий чай и порошки, выписанные доктором, сделали свое дело, и теперь я могу с некоторой долей оптимизма назвать себя почти здоровой: на душе радость и покой, голова свободна от мучительных шумов, и я, набравшись сил, сразу же взялась за перо.

Поначалу разлука не казалась мне утомительной, я искренне верила в ее краткосрочность, полагаясь на милость фортуны и собственное терпение, хотя признаюсь, после нашего расставания редкие до того слезы стали появляться чаще на моих глазах, но неожиданное сообщение от вашего батюшки, да еще и в столь резкой, безапелляционной форме, повергло мои надежды, только-только окрепшие, в пучину отчаяния и меланхолии.

Итак, отныне вы – священник. Но не этот вполне пристойный факт удручает меня, а то, что вы дали обет безбрачия, и значит, единственный мост меж нами безжалостно разрушен, и мой удел – случайно встретив вас, всего лишь прикасаться губами даже не к руке, но к перстню, хладному и безучастному металлу, маленькой преграде, пересилить которую никак невозможно.

Вы помните наш последний вечер, там, в беседке у озера? Мне показалось, сердца наши на миг перестали биться вовсе, и свет, коего многие ждут всю жизнь, осветил нас; впрочем, теперь мое, и я в том убеждена, более походит на головешку из костра, дымящуюся остатками недавнего жара. И все же, дорогой друг, несмотря на разлетевшиеся осколки того дворца счастья, что выстроило мое воображение, через которые вынуждена отныне перешагивать в поисках нового пути, я желаю вам большой удачи на выбранном поприще и прошу, не стоя на коленях, не заламывая рук, но с определенной настойчивостью дамы, которую вы, как кавалер, держали в своих осторожных и нежных объятиях, не забывать меня и писать, пусть изредка и коротко.

P. S. Третьего дня мне был представлен господин N, вертлявый до невообразимости и какой-то скользкий – в общем, тип не из приятных. Я было хотела прогнать, но он назвал ваше имя среди своих знакомых добрых друзей, по его же представлению, и мне пришлось уделить несколько минут его обществу. Напишите мне, милый друг, ваше мнение, если не припомните внешности N, хотя она весьма примечательна: его выдающейся особенностью является манера говорить… шипением – ей-богу, как змей, да и немигающие желтые глаза – право слово, полное сходство с рептилией.

Ваша Ева. 3 января с. г.»

«Любовь моя!

Позвольте мне обращаться к вам именно так, ведь слова эти истинны и искренни, как и сама мысль о том, что обида, нанесенная мною вам, чудовищным пятном лежит на совести и не находит оправдания, даже будучи сотворенной в угоду чужой воле, хотя родного отца чужим называть грех, а воля его – всего лишь желание лучшей стези для сына.

Вы знаете, дорогая, что он уважаемый пастор, положивший на алтарь служения церкви всю свою жизнь, ладан заменил ему воздух, хоры – землю, купол храма – небо, а лики святых – семью, и для меня, единственного его чада, иного пути, нежели его, собственный отец и представить не мог. Возможно – нет, наверняка – я поступил малодушно и трусливо, не поведав ему о вас, о тех чувствах, что испытываю, едва произнесу милое сердцу имя, о том огне, что жжет внутри до сих пор, и безвольно даровал отцу свободу выбрать за меня, свободу умалить мою свободу, позволил растоптать цветок любви, и на его останках выросла гордыня родного батюшки.

Мне нет прощения ни от вас, ни от него, и я пишу теперь коленопреклоненный, поверженный собой же, собственным мечом, на смех врагам и на удивление сторонникам – не знаю, право, есть ли таковые. Я сан принять готов, когда вас рядом нет, когда дыханье ваше далеко, а свет прекрасных глаз доходит до меня исключительно во сне, но знаю точно, и нет сомнений в том: лишь стоит стать мне рядом с вами, и мир согласия с отцом разрушится и перестанет быть надежным и спокойным – того безумно я хочу. Но вы не здесь, а я не подле вас, и перстень хладный, безучастный уже отлит для пальца моего, мне ж остается сгорать от зависти к куску металла, коего будут касаться ваши губы.

О Боже, я ревную, и к чему? – к шипящему сейчас в огне плавильной печи сплаву. Вы видите, любовь моя, как я схожу с ума, как, падая в глазах моей далекой Евы, я поднимаюсь по ступеням бытия, в очах отца блаженным возбужденьем отражаясь.

P. S. Среди моих знакомых шепелявых нет и не было, посему гоните, дорогая, этого проходимца господина N взашей, и да простит меня, заодно с вами и папашей, Господь Бог, ибо в моем нынешнем положении надобно печься о любви к ближнему.

Вечно ваш, Адам. 5 февраля с. г.»

«Мой дорогой друг!

Ваши объяснения, изложенные столь эмоционально и красноречиво, вполне меня удовлетворили, и я, пусть и не без грусти, прощаю вас, если сие все еще важно для вашего святейшества (простите, не удержалась), в надежде, что и досточтимый родитель ваш, коего вы, как послушное дитя, боитесь вперемешку с уважением, а возможно, и наоборот, последует моему примеру и будет великодушен к вам и вашим слабостям. Впрочем, теперь, когда, как мне кажется, меж нами все остыло – с вашей стороны усилиями принимаемого сана, с моей – остатками девичьей гордости, не стану топтаться на костях былого и перейду к насущному, то есть к сплетням. Незнакомый вам, хотя сам он утверждает обратное и даже настаивает на своей правоте, господин N проявляет последнее время недюжинную настойчивость, сравнимую с воздействием стенобитного орудия на главные ворота осажденной крепости. Его непрекращающееся шипение стало частым гостем в моих апартаментах, надо полагать, я была бы категорически против присутствия этого персонажа, будь вы рядом, но это не так, а вокруг скукота и незыблемость бытия, поелику любое общество, даже такого противного типа, лучше, нежели отсутствие оного.

Господин N проявляет чудеса обходительности, что компенсирует его омерзительную внешность, а манера болтать не умолкая веселит и не дает меланхолии, как вы помните, свойственной мне, властвовать над сознанием. Он в меру нагл, но невероятно изворотлив, мне часто приходится ставить его на место, однако как он «выскакивает» из неловких ситуаций, заслуживает восхищения. Знаете, милый Адам, этот господин N весьма и весьма талантлив, в некоторых вопросах он так силен, что мне трудно отказаться от продолжения знакомства с ним.

А не далее как вчера, вот умора, он, сменив свой обычный черный цилиндр, явился в фетровой шляпе крестьянина, украшенной яблоневыми листьями, и так ловко выудил из-под нее яблоко, что я хохотала, как маленькая девочка в цирке над трюком фокусника. Боюсь показаться вам надоедливой, пересказывая наши встречи, но прошу, дорогой друг, наберитесь терпения, это важно.

Господин N настойчиво пытался вручить мне принесенный им плод, сопроводив свое намерение следующими словами: «Нежный цветок (так он предпочитает обращаться ко мне), только женщине подвластно выбирать, какое содержание понесет в себе яблоко – раздора или познания».

Я, конечно же, напомнила ему, что в случае с Афродитой выбирал как раз-таки Парис, а он – и это не секрет – был мужеского пола, на что господин N, мастер переворачивать смыслы, парировал: дескать, взор свой по этому предмету надобно отвернуть от более поздней мифологии и направить к началу времен (ни много ни мало).

Хитрец с елейной улыбкой на змеиной физиономии начал объяснять мне значение райского яблока, выращенного Отцом Небесным ради познания мира, но в итоге обернувшегося раздором между Ним и Сыном с последующим изгнанием, и теперь он, господин N, потомок первого человека (поразительно, как он высоко о себе), желает самолично увидеть мой выбор, отведав предложенный им плод.

Я в сердцах отправила его ко всем чертям, на что он, скривив гадкие губы в подобии улыбки, заверил меня, что без труда найдет дорогу, и с тем удалился.

P. S. Мой дорогой Адам, я заперлась у себя и никого не принимаю, лучше одиночество с мыслями о тебе, нежели невыносимое общество гнусного N.

Вечно твоя, Ева. 7 марта с. г.»

«Любовь моя!

Дела, в коих погряз по уши, не позволили ответить тебе так скоро, как этого хотелось, но вот наконец наметился просвет в бесконечной рутине встреч, экзаменов и приготовлений, и я могу со спокойной душой взяться за бумагу и перо. Не стану докучать тебе перечислением забот и треволнений, связанных со вступлением в сан, скажу лишь для примера, что, очутись ты сейчас в моей комнате, присесть тебе вряд ли найдется куда – везде стопки книг, выжившие меня даже с кровати. Подробным описанием холостяцкого быта рискую навлечь твое неудовольствие и поэтому сразу перехожу к событию неожиданному и, можно сказать, судьбоносному.

Пару недель назад, возможно, чуть больше, заявляется ко мне – ну-ка, дорогая, угадай, кто? Правильно, твой вертлявый «кавалер», господин N, и ты знаешь, мне он показался мил, учтив (ну, ты предупреждала) и непостижимо умен. Конечно, во внешности имеются некоторые недостатки и странности, но как собеседник N безусловно хорош. Мы стали проводить много времени вместе, наши беседы разнообразны, часто мы говорили и о тебе, теперь уже нашей общей знакомой, Ева. Любимая, в это трудно поверить, но когда он рассказывал мне о ваших встречах, я будто присутствовал при них – все так свежо, жизненно, и ты рядом.

Лишь одно настораживает меня в этом человеке: будучи совершенно очарован им, я как-то предложил ему познакомиться с отцом. Познания N в теологии выше всяких похвал, и они могли составить друг другу великолепное общество, но он отказался напрочь и причем как-то резко, почти грубо, чем нанес мне обиду, глубоко задев. Вот и сейчас N должен скоро прийти и притащить свое знаменитое яблоко – интересно, какими словами он будет снабжать свой дар, я с нетерпением жду его уговоров, хочу проявить такую же стойкость, как и ты, любимая.

P. S. Дописываю следующим днем. Он был красноречив, Ева, ох как он был красноречив, одно это «Сможет ли мир возлюбить свое наполнение, не возлюбив самое себя, сможешь ли ты (это он ко мне) наполнить любовью ближнего, если ее нет в тебе самом?»

А, красиво? Он вскрывал мою голову час, он разрывал мое сердце и будоражил душу, да, любимая, господин N определенно талантливый оратор, я преклоняюсь перед тобой и восхищаюсь твоей стойкостью, ты устояла, я – нет.

Искренне твой, Адам. 20 апреля с. г.»

«Дорогой друг!

Признаюсь, наш неторопливый век с его удручающе медленной почтовой службой сводит меня с ума, ибо вести от вас запаздывают фатально, и я, запертая в стенах папенькиного имения, вынуждена гадать, как вы там, и строить воображаемые траектории вашего бытия. Быть может, когда-нибудь настанут благословенные времена для всех влюбленных, и разделенные расстояниями смогут сообщаться моментально (звучит смело, не правда ли?), но сейчас минуло уже более месяца, когда я узнала о вспыхнувшей между вами и господином N дружбе, и фактом сиим весьма удручена, простите меня за резкость, милый друг, и несказанно возмущена.

Мне искренне жаль вас, дорогой, видит Бог, вы поддались на уловки, поверили глазам и ушам, но не сердцу и разуму. Господин N – хитрый фокусник, умелый жонглер смыслами, ментальный шулер, найдите, если пожелаете, сами ему определение, но заклинаю вас, Адам, не соглашайтесь на его авантюры.

Если вам покажется, что я чересчур смела и настойчива в своем мнении, то прошу учесть некоторый вес моей жертвы в вашу сторону. Мой друг, вы удивлены? Но ведь я, памятуя о библейском изгнании из Рая, дабы не нарушать связь отца и сына, не удержала вас там, в беседке у озера, хотя, пользуясь властью женщины над мужчиной, могла провернуть сие с легкостью, которая позволила бы вам считать всю оставшуюся жизнь, что демарш против воли отца был исключительно вашим решением.

Я продолжаю испытывать к вам чувство, о коем не принято кричать, и перо мое не выведет слова, описывающие все то, чем наполнено сердце, но умоляю, хотя бы в знак уважения к тому, в чем я вам невольно уже открылась, не совершать деяний, к коим склоняет вас господин N.

P. S. Не спала всю ночь, размышляла о том, что, возможно, вы уже «надкусили яблоко». Мой друг, если уста ваши коснулись наживки, я прокляну себя за то, что не сделал этого сама и подвергла страшному испытанию вас.

Ваша Ева. 25 мая с. г.»

«Дорогая моя Ева,

Ваша тревожность, равно как и возмущение моей связью с N, – всего лишь плод цветения некоторых пород деревьев и кустарников, при вдыхании вызывающего покраснение щек и носа, слезотечение и нервную неустойчивость. Заверяю вас со всей ответственностью и соответствующим пиететом к вашим и, без сомнения, моим чувствам, что влияние на меня вышеупомянутого господина ничтожно, едва заметно, гомеопатично – в общем, я такой, каким вы меня запомнили, и будет об этом. Дабы успокоить вас окончательно, замечу, что после известных событий наши встречи сократились в количестве, стали редки, а нынче я не видел N уже две недели, о чем ничуть не жалею.

Того яда, по вашему, заметьте, мнению, что предлагал наш «лукавый ангел», хватило мне с лихвой, чтобы взглянуть на мир и своего отца в нем по-новому. Отныне я берусь утверждать, как послушный своему родителю сын, что я «выше» него, ибо имею в своем распоряжении полную Свободу Выбора, а он, как повелевающий своим сыном отец, от таковой избавлен, поелику следует неукоснительно собственному плану, ограничивающему весьма его же самого в поступках и помыслах.

Если прибегнуть к предложенной вами, моя дорогая, библейской аллегории, то Змий, отвергнутый Евой (реверанс в вашу сторону, любимая), напрямую обратился к Адаму, Сыну Божьему, и раскрыл ему глаза, не прибегая к изгнанию из Сада, а просто, на месте.

Прозрение без познания – читай без страдания – не этот ли путь скрывает отец от сына, когда выбирает для него дорогу, удобную, прежде всего, для себя, задуманную заранее, запланированную и, в конечном счете, контролируемую им?

Вы видите, дорогая Ева, я стал мудрее, яд в малых дозах – лекарство, не так ли говаривали древние? А посему прощаюсь с вами уже не слепцом, но зрячим.

P. S. Совсем забыл, господин N передавал вам пламенный и, как водится у него, шипящий привет.

Ваш Адам. 13 июня с. г.»

«Дорогой друг!

Надежда, с которой раньше я ждала ваших писем, нынче смешалась со страхом. То, что вышло из-под вашего пера в последнем опусе, не просто настораживает, оно пугает. Ваш слог высох, ваш стиль огрубел, а «истина», которую вы водрузили на свой герб, звучит для меня противоестественно. Милый Адам, дурные сны, последовавшие за вашим письмом, истязают теперь меня беспрестанно, а на смену им под давлением солнечного света приходят мысли одна черней другой. Летние краски не радуют, как прежде, и даже в полдень я дрожу, словно лист осины на осеннем ветру, и все от того, что с вами происходят метаморфозы, удаляющие нас друг от друга сильнее, чем монастырская стена и обет безбрачия. А намедни, гуляя по парку (в думах о вас, мой несчастный друг), я забрела в липовую аллею, ту, если помните, что граничит с церковным кладбищем. Так вот, мужики чинили фасад колокольни, и один, встав на карниз, тянулся своим инструментом к месту, которое предстояло чинить. Что уж там произошло, точно не знаю, но вдруг он замахал руками, словно птица, собирающаяся взлететь, а потом рухнул вниз, молча, беззвучно, страшно.

Я убежала в дом, не смея даже оглянуться, ужас обуял меня, и пришла в себя только ближе к ночи. Мой друг, не стоите ли вы сейчас на краю, как тот несчастный, не машете ли руками, пытаясь ухватиться за… пустоту? Быть может, еще не поздно?

P. S. Бедняга скончался в больнице следующим днем.

Ваша скорбящая Ева. 9 июля с. г.»

«Милый мой друг,

Вы с легкостью назначили девиз на мой герб и столь же непринужденно сковырнули его с моих ворот, а это, дорогая, верный признак мужского характера, и я грешным делом подумал: а не под чью-то диктовку вы так страстно изливали свои чувства на бумагу?

Мы с вами не венчаны и даже не помолвлены, откуда тогда в вашей интонации нотки властности и превосходства? Да, я все еще в плену ваших чар, я помню запах русых волос и магию прикосновения ваших рук, мне нередко снятся нежные губы, и волны непозволительной страсти накатывают на меня, когда произношу ваше имя, воображаю ваш образ, но судьба развела наши дороги, как ни прискорбно мне об этом говорить, и я прошу, настоятельно прошу с уважением относиться к моему выбору.

Вы имели неосторожность проявить некоторое волнение на предмет моего пребывания на краю (чего, помнится, вы не уточнили), так вот, душа моя, довожу до вашего сведения, что в данный момент нахожусь в полете и, ради всего святого, не мучайтесь за меня, быть может статься, что это путешествие не вниз (как вам кажется), а вверх.

P. S. Мужик, что полез на колокольню замазывать дыры, был пьян, скорее всего, потому как такие же простые работяги здесь, у батюшки в храме, работая на высоте, привязывают себя веревками за крюки, рамы или строительные леса.

Искренне ваш Адам. 6 августа с. г.»

«Дорогой Адам!

Я с напряжением ждала вашего ответа, и вот он передо мной. Признаюсь, воображение рисовало мне всякое, но то, что я прочла, заставило меня еще раз обратиться к Библии и заново переосмыслить некоторые ветхозаветные события. Мнение о том, что с вами происходит, мною уже составлено, но прежде, чем озвучить его, позволю себе изложить домыслы женщины, которой вы, милый друг, все еще небезразличны.

Господь Бог задумал тот мир, в коем мы с вами имеем честь пребывать, как систему балансиров, его внутренняя устойчивость обеспечивается наличием противоположностей, вы же не будете спорить, что для воспроизводства оболочки души требуется единение двух других (заранее прошу прощения за столь грубое толкование земных межполовых отношений), смена светил на небе, оборачивающих день в ночь и обратно, остужает нагретое, дает силу ветрам и порождает излияние вод с небес, гибель одной субстанции продлевает жизнь другой, служа пищей, и так далее. Дихотомия¹⁵ правит миром, точнее, заложена в него как механизм существования, и запускается он Создателем с помощью наложения креста.

Представляю, дорогой друг, ваше удивленное лицо: уж не подвинулась ли рассудком бедная Ева? Конечно же, я не имею в виду пассы руками верующих в молитве. Бог явил Змия в качестве своего антипода, Сыну же, Адаму, противопоставил Еву (так здорово, что наши имена совпадают с библейскими), и Змий искусил именно ее. Вы понимаете, мой далекий друг, что взаимодействие меж собой антиподов задумано Создателем, так запускается процесс самопознания – оригинал, Искра Божья; Абсолютная Чистота не марается, трогается исключительно ее «копия», вы же, поддавшись на уговоры господина N, развернули «крест», скомкали его, по сути, сломали и теперь вышли на путь самолюбования.

P. S. Извините меня, Адам, за, возможно, излишнюю жестокость, но вы – на дне, и так глубоко, что слезы мои успевают высохнуть, пока летят к вам.

Скорбящая по вас Ева. 14 сентября с. г.»

«Моя неуступчивая Ева!

Коли вы настаиваете на дихотомии мирового порядка, позвольте мне в пику вашему посланию начать сразу с мнения, а уж потом кинуться в объяснения.

Вы полагаете, я на дне, и слезы ваши посему не достигают меня, на самом деле все обстоит наоборот: я – на вершине, вот вам и весь фокус. Господин N, предложение коего вы отвергли, пусть и в самой учтивой форме, за что я, ваш покорный слуга и искренний друг, благодарен безмерно, иначе мою вершину занимала бы сейчас ваша персона, моя дорогая Ева, всего лишь приоткрыл дверь, намекнул, едва заметно кивнул в нужную сторону, а какие просторы для сознания открылись, какие истины подняли забрала, какими красками заиграл серый до того мир!

Я вдруг отыскал в себе себя – мелкого, ничтоже сумняшеся, мечущегося между родителем и женщиной, а, как оказалось, всего-то сделай шаг не в сторону того или другого, а в сторону себя. Сан, который я вот-вот обрету, достоин меня, а не я достоин его, отцу гордиться сыном, а не наоборот, и вы, моя дорогая Ева, покинуты ради высокой цели, о чем должны знать и сим гордиться.

То яблоко, что преподнес N, было золотым – вы понимаете, дорогая, в иносказательном смысле; сей плод позволяет сделать выбор, не заложенный в программу мира, и я выбрал: выбрал вас, моя Афродита, уж позвольте отныне обращаться к вам именно так, ибо я – Парис.

P. S. Не обижайтесь, милый друг, имя другой не подразумевает никаких сравнений, ни в чем.

Ваш Парис. 10 октября с. г.»

«Парис так Парис.

Мой странный Адам, раз так приглянулось имя, забирайте, но тогда уж, следуя вашей логике, назовем господина N, неизменно присутствующего в нашей переписке, Эридой, и я думаю, в этом случае все станет на свои места.

Я пишу вам в последний раз, с намерением прекратить возникшие давно меж нами отношения, поскольку Парис – не Адам, сын своего отца, а плод ментальной ловкости господина N – простите, Эриды – а это уже два разных человека, живущих в противоположных реальностях, противоречивых и непримиримых. За сим можно и закончить, остается лишь сказать вам, Парис-Адам: я не ваша Афродита-Ева, я не желаю быть вашим выбором, иначе становлюсь то ли спутницей, то ли соучастницей на том пути, где кроме вашей гордыни, нет никого, а должен быть Бог на небесах, женщина одесную вас и Змий под ногами, искушающий, но всегда побиваемый.

P. S. Как жаль.

Ева (не Афродита). 19 ноября с. г.»

«Здравствуйте, Ева.

Как видите, я не настаиваю на Афродите: не то чтобы мне сильно хотелось написать вам, но все же ответить – быть вежливым.

Я получил сан, как того хотел мой отец (к слову, нынче оный с утра до ночи проводит время на паперти с протянутой рукой, при том, что я предлагал ему должность церковного садовника), и теперь читаю прихожанам проповеди, пустые в моем исполнении не оттого, что я безразличен к истине, а по причине безразличия к ней самих людей, входящих в стены храма вообще непонятно зачем.

Я было взялся порассуждать (мысленно) на предмет мироустройства, предложенного вами, в виде креста, уравновешивающего противоположности ради обозрения Богом своей светящейся сути, погруженной в болото земного бытия, но, признаться, быстро заскучал. Мне кажется, женщина, рассуждающая о роли женского же начала в процессе самопознания как триггера, оставляющая мужчине участь грубой массы, требующей обязательного управления, лукавит, пусть даже и неосознанно.

Та наша встреча в беседке у озера была ошибкой, невинной иллюзией, и если этот маленький обман огорчил вас, прошу, забудьте его скорее, как забыл его я. Прощайте, Ева, да хранит вас Бог.

P. S. Вчера неожиданно объявился господин N, забежал на минутку, как он выразился, передать вам свое восхищение еще раз.

Адам. 25 декабря с. г.»

Туда и обратно

– Последний потомок кельтов, клянусь мощами Святого Варфоломея! – епископ (да-да, ни много ни мало, Его Преосвященство собственной персоной) вышел из маленькой комнаты, затерянной во чреве северной башни, потолок которой служил площадкой для лучников, а под полом, в каменном мешке, расположились рядами почерневшие бочонки, полные камандарии¹⁶, привезенные хозяином из похода в Святую Землю. – Последний чистокровный кельт, – повторил он с глубоким сожалением. – Готов ко встрече с Господом нашим, Иисусом Христом.

Старая служанка, рыхлая полнотелая женщина с красным, как закатное солнце, лицом, на котором выделялся безобразный грушевидный нос, тяжело вздохнула, перекрестилась и, поклонившись священнику, глухо обратилась к мальчику лет десяти-двенадцати, стоявшему здесь же, под аркой винтовой лестницы у амбразуры, и безучастно разглядывающему окрестности Труа:

– Пойдем, Хуго, ему уже не помочь.

– Нет-нет, – неожиданно откликнулся епископ. – Последняя воля умирающего – увидеть внука. – Он повернулся к мальчику: – Не бойся, старик еще в умственном здравии, иди же, не мешкай.

Хуго не любил деда: немногословный, вечно хмурый, он держал внутри себя тысячи тайн (украшенное многочисленными шрамами лицо, а стены спальни – разнообразным оружием просто вопили о его неспокойном прошлом), но ни одну из них старый храмовник никому никогда не выдал, однако исповедать умирающего явился не простой падре, и это также говорило о многом, точнее, о еще одном, очень большом его секрете.

Мальчик оторвался от созерцания голубой ленты Сены, будто нарочно петляющей по начинающим желтеть лугам Шампани, чтобы осеннее солнце не могло слишком долго любоваться своим отражением в ее спокойных водах и уделило внимание, а с ним – и немного тепла остывающим стенам шато.

– Что я должен делать?

– Слушать, – коротко напутствовал юношу епископ и легонько подтолкнул к двери.

В комнате царил полумрак, факелы были потушены все до одного, в бойницу плотно набиты пожелтевшие от времени свитки, единственным источником света оставалась наполовину оплавившаяся свеча в изголовье кровати. Дед, коротко и криво остриженный седовласый старик, лежал на грубой серой дерюге, прикрытый походным рыцарским плащом, ни один мускул не дрогнул на его худом, изможденном долгой болезнью лице при звуке открывающейся двери.

Хуго подошел ближе. Умирающий, не сводя стекленеющих глаз с низкого потолка, довольно внятно произнес:

– Когда эта свеча погаснет, я перейду в мир предков.

Мальчик молчал, ему было велено слушать, да и что говорить в таких случаях, он понятия не имел. Время замерло в этих неприветливых стенах для них обоих, любое движение лишилось сил, любая мысль окаменела, и только свеча исправно пускала восковые слезы одну за одной, приближая неизбежное.

Первым «дрогнул» юноша.

– Дед, ты был рыцарем?

Вопрос, конечно же, дурацкий, об этом знали все домочадцы, по крайней мере, догадывались, но выдержать тишину склепа мальчик был не в состоянии, поэтому сказал первое, что пришло в голову.

– Тамплиером, – мрачно отозвался старик, и комната снова погрузилась в безмолвие, приятное разуму старости, но невыносимое для молодого сердца.

– Ты хотел видеть меня, – осторожно напомнил Хуго о цели своего визита, уже без страха, с интересом разглядывая проступающие во мраке развешанные по стенам щиты с незнакомыми гербами, мечи различных форм, кинжалы, украшенные драгоценными камнями, длинные копья и – вот это да! – настоящий арбалет с двумя болтами, воткнутыми рядом в щель каменной кладки.

– Я думал кое-что поведать тебе, – старик закашлялся, – как мне кажется, очень важное.

Хуго развернулся к деду: «Неужели все его тайны посыплются сейчас на меня как из рога изобилия?» – но старик опять уставился в потолок немигающим взглядом и замолчал. «Тишина сегодня – главный оратор», – чертыхнулся про себя мальчик и принялся изучать подходы к настенному арсеналу: когда-то комната освободится (он бросил взгляд на свечу, осталось не более двух дюймов), и если служанка не будет совать свой пухлый нос сюда, его ждет лучшее приключение в жизни, причем очень скоро.

– Есть один прием, – неожиданно заговорил старик, скрипя, как входная дверь, – он называется «крест», им я прорубал дорогу к славе среди врагов, им же я наставлял паству на путь истинный.

Хуго замер: вот оно, началось!

– После страстной речи Святого Бернарда я, тогда еще молодой человек, полный сил, но совсем без мозгов, высадился со товарищи на Святой Земле защищать Гроб Господень и сразу же вступил в Орден бедных рыцарей Христовых, – дед повернул голову к мальчику. – Я упросил твоего отца много лет спустя назвать тебя в честь первого магистра тамплиеров, – старик довольно подмигнул внуку и продолжил: – Меня никто не учил сражаться, прием, о котором я тебе расскажу, получился как-то сам собой. В первой же схватке я ударил сарацина сверху вниз и разрубил пополам его щит; не прекращая движения клинка, мне удалось выбить меч из рук неверного снизу влево, и снова, не останавливаясь, горизонтальным рассечением вправо отделить голову мавра от тулова – по сути, я наложил на вражину крест. Дальше все пошло как по маслу, и, продвигаясь таким манером, мне удалось отправить к праотцам еще с десяток черномазых. В общем, после такой невиданной удачи меня посвятил в рыцари сам… – старик умолк, почмокал губами, но так и не вспомнил имени своего благодетеля.

– Что было дальше, дед? – Хуго от нетерпения подергал за край плаща, изрядно потрепанного временем, но еще сохранившего довольно четкий рисунок тамплиерского креста.

– Бессонная ночь, – умирающий рыцарь поморщился. – Подобные фортели судьбы всегда порождают слабость желудка, изжогу и усиленное биение сердца. Взлеты, как и падения, несут в себе одинаковое воздействие на человека, за исключением, конечно же, – тут он опять, прямо-таки по-молодецки, подмигнул Хуго, – направления. Заснул я под утро, и в этот неустойчивый период, когда петухам пора прочистить горло, а всякой нечисти убраться восвояси, мне и приснилась картина сотворения мира… крестом.

– Бог создал мир таким же образом, как ты лишал жизни его обитателей? – Хуго с сомнением посмотрел на деда.

Старик вытянул из-под плаща трясущийся указательный палец, более походивший на высохший корень женьшеня, и указал на Библию, лежащую у него в ногах:

– Читай с начала.

Мальчик послушно взял кожаный фолиант и раскрыл на первой странице:

– В день первый Бог отделил Свет от Тьмы.

– Вот именно, – прохрипел дед. – Он рассек пустоту надвое – понимаешь? – чтобы из нее выделить Свет и Тьму. Если неясно, скажу иначе: Меч Истины отделил правду и ложь от нейтральности.

– Как ты – щит сарацина от его кисти? – мальчик вытаращил на тамплиера широко раскрытые карие глаза.

– Как молния раздвигает ночное небо, озаряя самые темные углы мира, и тайное становится явным, – старик улыбнулся. – Вот такие же глаза были и у меня тогда. Читай дальше.

Хуго в сгущающейся темноте нашел следующую строку:

– На второй день создал Бог твердь.

– Верно сказано, – подтвердил тамплиер святое писание. – Будь знаний в твоей голове побольше, я бы сказал, создал место себя в виде частиц для прохождения определенного вида опыта.

– Тут написано, что Он создал землю, и более ничего, – парировал, слегка обидевшись, мальчик.

– Там написано, – старик погрозил пальцем-корешком зарвавшемуся внуку, – Меч Истины «замирает» в низшей точке, определяя для себя плотность уровня, где создается опыт, то есть мир.

– А что делал твой меч в этот момент? – Хуго, потомок потомка кельтов, не собирался уступать.

– Разрубив щит, я оценивал, откуда пойдет атака на меня, а поскольку оружие противник, как правило, держит в правой руке, направление моего удара, опережающего, было подготовлено, как и почва бытия у Бога: Он осознавал для себя, как будет сопротивляться Его Свету создаваемая Тьма.

– Тебя не обскачешь, – согласился мальчик, и умирающий впервые за много (очень много) лет улыбнулся:

– Дальше.

– На третий день Бог создал море, – Хуго внимательно и не без лукавства посмотрел на деда.

– Его внимание «уходит» на сторону Тьмы как альтернативы Свету, и твердь, сотворенная уже, обретает воду, свою противоположность – Бог имеет пару плотных антиподов как основу задуманного плана.

– А что с сарацином? – Хуго изобразил выпад мавра.

– Меч отбит мечом, напряжение ликвидировано, – старик пальцем парировал движение внука.

Мальчик, смеясь, покачал головой:

– С тобой, дед, не соскучишься. На четвертый день сотворения Бог явил светила на небе. Что скажешь?

Старик прикрыл веки – силы понемногу покидали его; от свечи остался дюйм воска, и робкое пламя нервно подрагивало.

– На стороне Тьмы Его внимание останавливается для создания более подвижной плотности в уже существующей, то есть звезд как носителей энергии жизни для плотных небесных тел. «Трепетание» Меча Истины и рождает великое множество уколов, источников энергии в проявленных мирах.

– Твой меч замирает над плечом врага? – подсказал Хуго и поднял воображаемое оружие над воображаемым же сарацином.

Старик икнул:

– Да, именно, определить незащищенный доспехом источник его жизни.

– Понятно, – мальчик выразительно потрогал шею и вернулся к тексту святого писания. – На пятый день заселил Бог землю рыбами и птицами.

– Внимание Его перемещается из Тьмы на «половину» Света, и плотный план обретает жизнь разумную для обретения опыта низшего порядка и принесения себя в жертву, – умирающий тамплиер вдруг захрипел, задергался всем телом, но через мгновение успокоился, порозовел и продолжил довольно бодрым тоном: – Меч Истины, находясь в горизонтальном движении, переносит источник жизни (энергию солнца) на землю.

– А твой, соответственно, – Хуго кивнул на стену, куда свет от еле тлеющей свечи практически не добирался, намекая на меч хозяина комнаты, – переносит голову мавра с плеч на ту же самую землю.

– С юмором, юноша, у вас все в порядке, – хихикнул тамплиер. – Давай уже покончим с сотворением мира.

Хуго согласно кивнул и, скорее по памяти, чем глазами, прочел:

– В день шестой Бог создал человека.

Пламя свечи быстро заморгало… «Все, – подумал мальчик, – не успеем», но фитиль выпрямился, и старик прокряхтел:

– Внимание Творца сосредоточено на самом главном, в проявленный план переносится Искра Божья, Меч Истины замирает в точке начала познания.

– А вы взором победителя осматриваете тело поверженного, – вставил мальчик. – Весьма поучительно.

– Хуго, – дед, казалось, собрал последние силы, – туда, в Святую Землю, я отправился тамплиером в душе, а вернулся обратно храмовником в сознании. За одну ночь после единственного в моей жизни сражения я понял, что Господь наш создал мир наложением креста, о чем поведал тебе. И более никому. Эта схема применима к любому творчеству, любому деянию на этом плане, увидь ее простоту и красоту – мысль, витающая в облаках, погружается, опускается на уровень ее осуществления, разделяя добро и зло, заложенное в нее автором (Творцом), после чего определяется инструмент исполнения замысла, а затем в него вдыхается жизнь, энергия для произведения действия. Крест наложен, слово стало делом.

Старик с шумом втянул воздух, словно пытаясь напоследок вдохнуть всю прелесть проявленного мира, чьи дары, возможно, не смог оценить по достоинству.

– Подойди, Хуго.

Мальчик наклонился к умирающему, губы старика уже выдавливали слова вперемешку с пузырящейся кровью:

– Печать тамплиеров, – он снова высунул палец из-под покрывала. – Он твой, бери.

Хуго осторожно стянул перстень.

– Два рыцаря на одном коне, – благоговейно прошептал он, – символ бедности тамплиеров.

– Чушь, – харкнул ему в лицо кровью старик, – символ дуальности мира.

Свеча пыхнула, моргнула ярким языком, и комната погрузилась во тьму. На краю кровати отошедшего в мир иной сидел маленький мальчик и тихо плакал.

У камня

Я – сознание души: ни рук, ни ног, ни желудка, ни гипоталамуса, волосяной покров где-либо отсутствует также, «тело» мое – чистая энергия, тонкая ткань, сплошное изящество. Когда соответствующая оболочка готова, то есть чрево матери исторгло малыша (ей-богу, прелесть какая), как принято, первой в новое жилище пускают кошку, а именно душа «вдыхается» в свой «дом», и только после я, как настоящая хозяйка, занимаю свое почетное место. Если воображение читающего нарисовало картину так, как я ее представило (весьма упрощенно) выше, оно вас обмануло. Сейчас расскажу, как все выглядит на самом деле.

Вокруг темнота, очень напоминает ночь; двигаясь вперед, приходится огибать стволы деревьев, буквально увертываться от встречи с этакими массивными тенями, при этом торчащие во все стороны ветки безжалостно хлещут по… тому, что вы есть, ибо тела пока никакого нет. Направление полета – не ваша воля, что-то тянет вас с невероятной силой, и боль в том виде, как она представляется, постепенно замещается страхом неизвестности, тревогой перед светом, что забрезжил вдалеке, потому как непонятно, кто или что встретит вас у костра (быть может, это и не костер вовсе), а здесь, в этой проносящейся безмолвно мимо пустоте, вроде бы уже и уютно, привычно, но свет все ближе, ближе и…

Думаете, это описание моего триумфального вхождения в душу? Совсем нет, так «видит» процесс рождения физического тела его сознание, мой тонкоматериальный брат, довольно грубый и недалекий тип.

Следом, как я и предупреждало, вторым эшелоном, так сказать, следует душа, ее «очи» наблюдают приблизительно следующую картину. Нежнейшие волны океана облаков, залитого ослепительно ярким Светом Его Любви, на коих испытываешь неземное блаженство и покой, разверзаются под тобой, и начинается процесс погружения, абсолютно безболезненный и не пугающий, но отягощающий «дыхание» и смущающий уплотнением формы «тела» до неприлично малого размера – вы усыхаете, и значит, воплощаетесь.

И вот только теперь, как и обещало, настает мой черед. Я не продираюсь сквозь «заросли» и не проваливаюсь в «облако», просто из состояния наполненности опытом перехожу в… забытье, белоснежное (по цветовосприятию, но без снега – шутка) поле с камнем в центре, на котором высечен крест с надписями – ах да, и змеей, свернувшейся кольцом на его гладкой макушке. От камня расходятся четыре луча – возможные направления получения душой нового опыта, и мне предстоит самое интересное (обожаю этот момент) – выбрать, какую судьбу проживать орущему сейчас во все горло младенцу (да покормите его уже наконец, невозможно сосредоточиться).

Всякое новое воплощение (сколько их было? – так и хочется сказать: не сосчитать – лукавлю, точная цифра мне хорошо известна) начинается для меня с этого места. Надписи на камне всегда меняются, но искуситель – а внимательно прищуривается сейчас своими желтыми капельками, греясь на гладком ложе, именно он – все подробно расшифрует, таков уговор с Кармическим Советом, ставящим этот «маяк».

Начнем, пожалуй, – узнаем, чем озадачат на сей раз Высшие Силы. Верхняя надпись гласит: «Прямо пойдешь – муки творчества обретешь».

Ого, обнадеживает. Читаем дальше: «Налево свернешь – в кровь ноги сотрешь».

Вот чего нет на Небесах, так это мук и крови… Да, добро пожаловать на плотный план.

«Вправо примешь – на шею аркан накинешь». Бесподобно и многообещающе, погружаемся дальше.

«А попятишься назад – врата откроет Ад».

Ну прямо в точку, с закрытыми глазами можно определить, что ты на Земле-матушке. Так, а что там внизу, мелким шрифтом?

«Кстати, стоять на месте и выбирать – еще хуже, чем идти и страдать».

Вишенка на торте – клянусь любовью Абсолюта, эта жизнь для карапуза прогулкой не будет.

– Требуются разъяснения? – шипит змий, приподнимая тупорылую башку с теплого камня.

– Давай по порядку, – соглашаюсь я, – буду выбирать.

– К вашим услугам, – ухмыляется искуситель и дотрагивается кончиком изумрудного хвоста до первой надписи. – Прямой путь, или вершина креста – дорога Отца, того, кто возьмет на себя смелость, а самое главное, ответственность задумывать, замышлять иные от существующих формы и наполнять их новым содержанием, того, кто решится примерить на себя одежды Творца, не желая потреблять имеющееся, то есть созданное другими творцами, а видящего их недостатки или «морщины», и без страха лезущего на вершину, что утопает в тумане неизвестности.

Змий немигающим взором уставился на меня, и его раздвоенный язык, во след за хвостом, пробежал по строкам верхней надписи.

– По большей части судьба творца – мучение: видит око, да зуб неймет, сотворить шедевр доступно единицам, у всех остальных прекрасно горят рукописи, на куски разлетаются скульптуры (и надо согласиться, что это лучшая судьба для такого творения) и беспощадно режутся холсты, – искуситель втянул язык и поджал хвост. – Но не стоит отчаиваться, этим путем идет сам Абсолют, во Славе и Сиянии своем, но с теми же мучениями.

– Доходчиво, – отдало должное я шипящему инструктору и мысленно показало на надпись слева. – Продолжим?

– А сразу остановиться на этом варианте не желаешь? – искуситель задорно подмигнул. – Ведь не впервой.

Вообще-то на этот момент мне уже почти подтерли всю память, но кое-что всплыло.

Я точно знаю – догадался, или, возможно, привиделось – как достать воду с большой глубины: это круг, на который намотана длинная «змея» вроде пустынной гадюки, держащая в зубах мешок из кожи верблюда; вращая круг, его можно опускать пустым и поднимать обратно наполненным живительной влагой – она сама зайдет внутрь, такая ценная и желанная для нашего племени. Но в тех краях, где я рожден, кроме песка и колючек ничего нет, и мечта, мой замысел остается со мной миражом на всю жизнь, мучая по ночам и не давая покоя днем, под лучами палящего солнца.

А вот еще: мое дитя, маленькая девочка, умирает у меня на руках, черные прыщи по всему трепещущему телу лопаются и кровоточат, она задыхается. Вся наша деревня поражена страшным недугом, и стар, и млад. Я отпаивала дочь отваром из горьких кореньев женьшеня и листьев колючего кустарника, название коего мне неведомо. Боль уходила на время, кожа очищалась, но потом болезнь возвратилась снова. Я чувствую, что надо добавить что-то еще, я ищу и близка к успеху. Кисловатые листочки мелких желтых цветков, что жмутся стайками к влажным стволам елей, – вот избавление от страшной смерти, но меня хватают люди в сутанах, долго мучают, и на костре я кричу не от ужасной боли, но от великого сожаления, что была совсем рядом с заветным лекарством.

– Не впервой, – соглашаюсь со змием, – но все же выбор – моя прерогатива, давай дальше.

Шипящий гад, смакуя каждое слово, продолжает:

– Налево свернешь – в кровь ноги сотрешь. Здесь, на этом пути, становишься инструментом осуществления замысла. Внутри индивида будет жить чувство предназначения, причем определенного, и судьба души, не нашедшей для себя ощущения приведения в исполнение идеи, превращается в бесконечные поиски смысла жизни, а тут и ноги в кровь, и одежды в лохмотья, да и рассудок потерять ничего не стоит. Не хочешь поразвлечься?

Желтые глаза насмешливо уставились на меня, понимая, что эта дорожка также хорошо мне известна.

– Схему этого пути окончательно высветил для всех дух, коего на Земле почитают под именем Иисуса. Тридцать лет заниматься ремеслом (каким – неважно) и три года служить Сыном Божьим. Сверни, сознание души, налево, и девять жизней внутри воплощения будешь сбивать ноги в кровь в поисках истинного пути, а одну жизнь проживешь так же, стирая стопы, но уже при подъеме своего креста на Голгофу. Путь Сына тернист и неспокоен, впрочем, как и все остальные при выборе душой местом прохождения опыта Землю.

– Дальше, – коротко бросило я змию, замершему в ожидании моей реакции. – Поведай-ка мне о хомуте на шею.

– Наполнять энергией пространство, – рептилия неприятно ухмыльнулась, – готовое исключительно потреблять, – что вливать в сосуд без дна собственный пот, выделенный в результате подобной деятельности.

– Витиевато, – заметило я, понимая, тем не менее, что имеется в виду.

– Не более, чем воодушевлять бездельника на трудовой подвиг, а безумца – одухотворять идеей, – искуситель хлопнул хвостом по камню, муха (господи, откуда она тут взялась?), севшая на него, размазалась по поверхности темным пятнышком. – Хомут впрягшегося тащить непомерный груз трет шею и раздражает разум бесполезностью предпринимаемых усилий. Хочешь испытать это «наслаждение» еще раз?

«Еще раз» эхом отозвалось во мне: лики угодников, свечи на подставках, блеск органных труб, запах ладана и воска поплыли нескончаемой чередой фрагментов. Я читаю проповедь, слова наполняются силой, звенящей набатом под куполом хора, прямо у ног «написанного» Спасителя в окружении ангельского воинства, истины слетают с губ подобно тысячам стрел, пущенных одномоментно неисчислимыми рядами лучников, и касаются каждого в храме, пронзают их разум, разрывают им сердца, но вот прихожане выходят в мир, двери закрываются, и они возвращаются к своим грехам, а я, опустошенный, падаю на холодную лежанку, чтобы снова, с утренней молитвой, водрузить на шею хомут осознания собственного бессилия.

Змий выжидающе смотрит на меня: а вдруг я решусь двинуться налево, и за сим аудиенция окончена? Но мне нужны все варианты для выбора.

– Дальше.

– Желаете узнать про Ад? – язвительно и недовольно шипит рептилия, и я согласно «киваю».

– Поворачивая назад, душа не берет на себя ответственность, то есть отказывается от Контракта. Ад – схождение, сползание сознания души – тебя, дорогуша – на более низкий, предыдущий уровень эволюционного развития. Огонь преисподней – это языки пламени от сгорающего Контракта.

– Паршиво, – не стало возражать я, – но тоже путь.

– Все есть путь, – подтвердила немигающим взором рептилия. – И что думаешь?

Экспериментировать в этом направлении не хотелось, как минимум один подобный опыт моя память хранила: отшельник, убоявшийся людского шума и наслоений их (людей) помыслов, ушедший в лес общаться с Богом без посторонних, был растерзан диким зверем, так и не успев задать ни одного вопроса Всевышнему. Такое решение полностью противоречило договоренности с Богом на тонком плане, и следующее воплощение пришлось начинать со старым грузом предпоследней жизни, хотя в прожитой после были достигнуты навыки игры на мандолине, и весьма недурственные.

– Думаю, одного раза будет достаточно, – ответило я искусителю, на что тот в присущей ему язвительной манере заметил:

– Если бы одного… Впрочем, остался десерт, мелким шрифтом: «Стоять на месте и выбирать – еще хуже, чем идти и страдать». Не встанешь сам ни на какую из предложенных дорог – Совет направит душу на те условия существования, что назначены ей, но без тебя, дорогуша. Человек проведет бессознательную жизнь, холостой выстрел, пустой Контракт, растраченный в никуда потенциал. Такой опыт отупелого стояния у камня хуже, гораздо хуже даже отступления.

Он, желтоглазый искуситель, смотрит на меня с прищуром, и я снова догадываюсь, на что намекает его изощренный ум.

– И много таких, ждущих? – интересуюсь я как бы между прочим.

– Ровно столько, сколько нежелающих страдать ни в каком виде, – змий трясет челюстью, и надо полагать, это смех. Время пришло делать выбор…

Вот весьма приблизительная, а может, и абсолютно точная схема моего «воплощения», и когда ты, человек, стоишь перед выбором – а это происходит в твоей жизни постоянно, ежедневно, ежесекундно – знай, что я, сознание твоей души, выбрало для тебя направление, но ты, Искра Божья в плотной оболочке, можешь либо поспорить со мной, либо согласиться, либо не обращать на меня никакого внимания, только помни: отдаляясь от камня, теряешь из вида искусителя, оставаясь у камня, превращаешься в его раба.

Где крест – там Бог…

Где крест – там Бог распят.

И коли на запястьях черные стигматы

Как метки явлены, то значит свят,

И в убиении Христа не виноват ты.

Я все еще на кресте – столб из кипариса давно сросся с позвоночником, руки столяра, терзавшие когда-то грубым инструментом разные породы древ, теперь не отличить от ветвей певги¹⁷, а израненные стопы сроднились с кедровым подножием и не смогут сделать ни шага без него.

Удивлены? Да бросьте, конечно нет – вы не просто догадывались об этом, вы точно знали и продолжали ковать гвозди на всякий случай, чтобы не сбежал. То величие, коим награждаете меня и по сей день, – истинно ли оно? Другими словами, велик ли я?

О да, терновый венец на челе попирает врата Царствия Небесного, когда стопы все еще на Земле, а руками, будь они свободны от нагелей¹⁸, я легко обниму планету, сгребу ее в охапку, и пальцы ладоней коснутся друг друга. То безразличие, в которое погружен я и по сей день, истинно ли, насколько ничтожен я?

О да – как молекула ламинина¹⁹, грозящая страшной болезнью, и стоит снять меня с креста, кара небесная исчезнет сама собой, ибо на клеточном уровне одолеете грехи свои.

Спросите, как сделать это? Отвечу: через обретение величия духа, а оно как раз в признании своей ничтожности, но не как умышленное умаление собственного потенциала, а как осознание самое себя частицей, долей малой среди равных, составляющей корпускулой Единого «Всё». «Измельчение» себя, точнее, собственного Эго, позволит видеть в каждом (кем бы он ни был) существо более «высокое», то есть заслуживающее вашей любви. Это есть перевернутая заповедь «Не воссоздай себе кумира»: центром вашего внимания, вашей энергии становится любой, даже «скрывающий» под рваной одеждой нищенки или за речами, полными глупости, потенциал Частицы Бога.

Человек не боится того, кто слабее. Ежели он сам станет слабее всех, страх покинет сердца окружающих, и в их опустошенные сосуды-Граали можно вливать любовь, не опасаясь, что она будет воспринята превратно. Слова мои могут показаться абсурдными, противоречащими сами себе – «слабого не бояться, стань слабым и перестанешь бояться сам», но не забывайте: я говорю «в духе», вы же воспринимаете «в теле», через фильтр Эго, а оно очеловечивает душу, «уплотняет» ее сознание, это его роль, его задача. Эго «давит на величие», я же призываю к смирению посредством умаления собственных «заслуг», тем паче что масштаб Вселенной вашим «великим» подвигам не на пользу – хотите объять необъятное, станьте (духовно) молекулой, то есть составной частью этого самого необъятного.

Только и исключительно приятие себя как малого (читай и понимай – как часть) усмиряет растущее «на дрожжах» в плотных планах Эго, а его единственная цель – поместить вас в центр Всего, что невозможно, ибо даже Абсолют – не в центре, а сам центр и есть, впрочем, как и периферия. Уменьшить «заслуги», поделиться энергией (успехом, победой, любовью), признать ошибку, то есть стать маленьким в глазах Эго, – на это способен великий, нет, не человек, но дух. Чтобы обнять всех обитателей Земли, надобно превратиться в клетку малую каждого. Бог, разделив себя на части, явил вам, этим самым частям, пример покорения вершины малыми шагами, Он показал, как душе выходить за пределы Эго, «дробить» себя, но не в количественном смысле (на части), а в качественном, уменьшая до размеров ничтожной частицы зависимость от собственного Эго.

В этом и есть глубинный смысл данной вам Отцом Небесным известной заповеди. «Возлюби ближнего» – это не нападение с жаркими объятиями на первого встречного, не признания в любви обидчику и не страстные лобзания в губы всякого, до кого дотянулся, но приятие сердцем равенства с собой даже падшего и убогого – вот тогда и я, распятый, и над Землей, и в клетках тел ваших вознесусь наконец, и сделаю сие вместе с человеками.

Снова спросишь, как? Я подскажу.

Сколько в тебе, человек, Понтия, когда речь заходит о власти?

Сколько в тебе, человек, Иуды, когда корысть встает между мной и тобой?

Сколько в тебе, человек, Петра, когда страх застит глаза?

И сколько в тебе, человек, меня, когда делаешь выбор?

Вот вопросы, которые задам я, придя во второй раз, или попробуй сам ответить на них, не дожидаясь моего пришествия.

Когда Сын исполняет предназначенное ему абсолютно, он становится (соединяется) с Духом, автоматически «притягивая» к себе Антипод, то есть избавляется от гнета Эго. Такая деформация Креста приводит к тому, что его вершина, Отец, устремляется в бесконечность, и в этом случае вся конструкция трансформируется в Луч, основание коего есть Сын в Духе без влияния Эго.

Любая звезда, испускающая мириады лучей в мир Бога, есть «копия» идеального Сына (Христа) в Саду Отца Небесного.

Попробуй принять эту истину, а в помощь тебе притча о короле и его сыновьях.

Притча

Однажды могущественный, как он сам себя величал, властитель одного среднеразмерного, но крепкого армией и задиристого характером господина, королевства призвал к себе трех своих сыновей. Королевичи, воспитанные в строгом почитании родителя, граничащем со страхом, явились тут же, не давая повода коронованной особе начать гневаться, топать ногами, судорожно размахивать скипетром и отправлять на виселицу невинных, дабы успокоить нервные порывы и вернуть себе доброе расположение духа.

Отец встретил наследников трона, тем не менее, в глубокой задумчивости и неизъяснимой печали, хотя при подвалах, набитых сундуками со златом, и весьма впечатляющем гареме грустить, ей-богу, было неприлично.

– Дети мои, – начал король, когда юноши выстроились в ряд подле трона, коленопреклоненные и внемлющие с почтением, – шпионы мои повсюду, и уши их слышат правду обо мне, как бы тихо она ни была произнесена, но… – король мнительно прищурился. – Но что передают их льстивые языки, сколько в их подобострастных докладах истины, а сколько лжи?

«Могущественный» умолк, желваки недобро играли на его скулах, грозная тень опустилась на очи, а пальцы впились в бархатные подлокотники трона и побелели. Юноши, не смея шелохнуться, ждали, когда возмущенный отец придет в себя, всё вокруг, включая воздух и стены в гобеленах, натянулось, заскрипело, задрожало, казалось, сам тронный зал едва сдерживает внутреннее напряжение и тяжелые камни кладки готовы в любой момент вздыбиться, разделиться на песчинки и взорваться, давая выход гневу человека, держащего в руках судьбы целого государства.

– Вы, – вдруг очень спокойно произнес король, – переоденетесь в простые платья и тайно покинете дворец. Я жду обратно каждого на третий день с докладом, что все-таки на самом деле говорит обо мне народ.

Спать до полудня, затем гонять лисицу или оленя, пока не начнет смеркаться в лесу, а после не вылезать из-за стола, упиваясь до поросячьего визга, и… снова спать до полудня – вот довольно точное расписание королевичей, и вот тебе на… Однако перечить «Могущественному» непозволительно никому, да и себе дороже, а посему их высочества не мешкая отправились в гардероб королевского театра (представьте, таковой существовал при дворе: несмотря на суровый нрав, властитель любил представления, шутов, пожирателей огня и молоденьких циркачек).

Старший брат, привыкший к бархатным камзолам и шелковому белью, брезгливо наморщив нос, скрепя сердце согласился влезть в офицерский мундир виночерпия (должность серьезная и простых смердов на королевские пиры не допускали). Зачем-то попрыгав на месте, словно собирался в разведку, он, нахмурившись, двинулся к выходу и так саданул дверью, что балетные пачки вспорхнули с вешалок, как белые лебеди, и бесформенными комьями опустились на пол.

Средний брат не столь внимательно относился к тканям своих одежд, но не чурался дорогого сукна и мягкой выделки кожи, поэтому долго бродил вдоль рядов с театральным реквизитом и в конечном итоге выбрал сюртук кабацкого официанта. Нацепив на себя новый образ, он бросил быстрый взгляд на зеркало и грустно заметил: «С другой стороны, всего лишь три дня».

Младший королевич все донашивал за старшими братьями – не по причине бедности папаши (хорошая шутка) или забывчивости матушки-королевы, а просто за ненадобностью иметь новое. Потертые колени и дыры на локтях никогда не смущали молодого человека, напротив, ношенные кем-то сапоги не набивали мозолей, а старый камзол с золотыми (через одну) пуговицами не жалко было измазать, что давало определенные преимущества и свободу в играх. Он с легкостью обрядился в лохмотья нищего и, отправив воздушный поцелуй изумленной костюмерше, вприпрыжку бросился догонять братьев.

Три дня пролетели быстро, хотя и по-разному для каждого из вовлеченных в тайную операцию. Король успел совершить набег на приграничные земли западного соседа, милейшего дружелюбного герцога, который щедро оплатил разоренную неуемным соседом деревню сожжением моста на «этой стороне», закатить пирушку на три сотни персон (угощение за счет стада, угнанного в результате победоносного похода, пока мост был еще цел) и отправить на виселицу своего любимого шута (бедняга так и не понял, за что).

Сейчас же, ожидая донесений от своих венценосных разведчиков, «Могущественный» блаженно развалился на троне и вовсю наглаживал придворного кота, носившего имя того самого герцога и откормленного поварами до шарообразной формы.

Три брата, уже одетые, как положено наследникам трона, предстали перед отцом, готовясь к ответу. Король кивнул старшему:

– Ты.

– Отец, – задыхаясь от возмущения, начал юноша, но, поймав грозный взгляд правителя, поправился: – Ваше Величество, я обрядился виночерпием, дабы узнать, что говорят о вас при дворе.

Король поднял указательный палец вверх, докладчик умолк, гобелен за его спиной тихо шелохнулся, еле слышно скрипнула потайная дверца, охрана, щелкнув каблуками, покинула тронный зал.

– Продолжай, – бросил сыну властитель, и его пальцы впились в кошачий хребет.

– Я не встретил ни одного верного тебе человека, – королевич топнул ногой. – Все плетут заговоры и интриги, каждый в свою пользу, но, в конечном счете, против тебя.

– Это не новость, – спокойно отреагировал король. – Двор – это змеиная яма, по-другому и быть не может, да и не должно, было бы скучно. Где власть – там кровь.

Он нехотя качнул короной, и старший брат уступил место среднему. Молодой человек поклонился «Могущественному».

– Я выбрал роль официанта и три дня обслуживал в кабаке твоих солдат, отец. Они пили за твое здоровье и хвалили тебя за щедрость, но кто-то сказал, что в соседнем королевстве наемникам платят вдвое больше твоего, и они, кто был пьян, а кто и нет, начали клеймить позором имя твое, называя скупцом и скрягой, а многие засобирались перебежать на другую сторону.

Королевич побледнел от обиды, руки его затряслись, а на лбу выступили капельки пота.

– Отец, разреши назвать их имена.

– Не стоит, – благодушно усмехнулся король. – И это не новость, сын мой, все имена мне давно известны, как и размер жалования у соседа. Обычная человеческая история: где деньги, там и предательство.

«Могущественный» махнул рукой, отпуская среднего сына, и вперед вышел младший королевич.

– Отец, в одеждах нищего попрошайки провел я эти дни у базарных ворот с протянутой рукой и жалобными взываниями.

– Прекрасный опыт для будущего властителя, – вставил король то ли в шутку, то ли всерьез.

– Простолюдины живут своими невзгодами и заботами, большими горестями и малыми радостями, но в речах своих они никогда не поминают имени твоего, словно в простом человеке нет короля, – юноша удивленно развел руками. – Я так и не понял, любят они тебя или ненавидят.

– Сын мой, – «Могущественный» привстал с трона, – ты слово в слово передал мне то, что доносят и шпионы, из чего делаю я вывод, что чем дальше человек от дворца, тем глуше блеск моей короны, тише глас глашатая, объявляющего мою волю, и слабее хватка железной перчатки стражника.

P. S. Я буду на кресте, пока ты, человек, куешь гвозди, пока нетерпеливо касаешься их острием моих ладоней, пока радостно не вколачиваешь железо в плоть, пока твое сознание наемника и придворного не отлепится от короля-Эго и не спустится с дворцового балкона вниз, в трущобы собственного духа.

В Рай или в Ад?

Неразумное (несовершенное) существо, человек, делает неверный ход, грехопадение, и некий механизм существования Вселенной тут же взводит кармическую пружину… Хлоп, щелчок по носу неудачника, душа возвращается на исходную позицию. Зачем Господь Бог сотворил такой Мир, в коем сам же обречен бить в одну точку? Человек проходит воплощение за воплощением, обрастая навыками, знаниями, опытом, даже мудростью, позволяющей философствовать на каждом углу бытия, но заповеди, простые и немногочисленные, остаются неодолимой преградой, и снова, как заведено в людском обществе, новые падения, привычный скрип пружины, звонкий щелчок, и носы раздуваются и краснеют заново.

Сам по себе вопрос плоский, как и сознание человека, предпочитающего оставаться в парадигме «верю тому, что вижу и к чему могу прикоснуться» подобно неказистому подходу муравья, пробующего «на зуб» элемент реактивного двигателя из титановых сплавов – не подойдет ли в качестве строительного материала для нового муравейника?

Абсолют, который есмь Гармония, разделившись на части, по сути, разрушив Самое Себя, сотворил Хаос (антипод Гармонии), чтобы из него (а из чего же еще?) создать Гармонию вновь. Утверждение звучит алогично, но оно истинно, и, стало быть, путешествие муравья по закоулкам чего-то очень сложного и непонятного, хромированного, отполированного до блеска и точно подогнанного друг к другу, начинается.

Коллективный Абсолют является Идеальным Миром, Полной Гармонией, выделенная же часть его, душа, неся в себе способность к творчеству (сотворению), в процессе деятельности (воссоединения с Целым) проявляет и недостатки (то, от чего избавлен Абсолют в положении «Я Есмь»), и достоинства (то, что является продуктом сотворчества и будет привнесено в Идеальный Мир, то есть добавлено к «Я Есмь»). Любое исследование стремится к расщеплению, поиску основ, распахиванию дверей, за коими кроется тайна, суть, истина. Чем сложнее система познания, тем более многочисленны ее составляющие, а насколько сложен Абсолют (муравей добрался до блоков управления)?

Самым точным ответом на вопрос о величии Абсолюта, включая его устройство, внутренние взаимосвязи и внешний вид, является… тишина. Мудрец с его «развитым» на фоне остальных членов некоего сообщества аппаратом познания благоразумно умолкает даже перед именем (термином) того непостижимого, что может (заметим: может!) представлять собой обсуждаемый феномен, а посему Абсолют обретает в сознании еще одно свое, среди неисчислимых, имя – Необсуждаемый (здесь муравью делать нечего, электронная начинка надежно спрятана в жестком корпусе, совершенно непреодолимом для зубов насекомого).

Что же остается бедной душе, пытающейся осознать мир, в котором ей без ее ведома предлагается существовать? Только вера, но не в наличие того, кто Необсуждаем, а в идеальность, истинность и справедливость сотворенного Им. Доверься, человек, той стезе, что выбрана для тебя, и видит Бог (а Он точно видит) – обретешь понимание и приятие всего, что происходит вокруг.

…Наш герой (а на его месте рано или поздно, но всегда в урочный час, окажется каждый) – назовем его для удобства Он (хотя Он в равной степени относится и к душам, проходящим воплощение в женских телах) – закончил свой земной путь. Как это произошло, не имеет ни малейшего значения в рамках данного повествования, читатель легко может представить себе тихую смерть старика в собственной постели, веревочную петлю на шее, затянутую собственноручно от отчаяния и душевной боли, выбитые из черепной коробки мозги пулей снайпера, неосторожное купание в ледяной воде с последовавшей судорогой всех конечностей одновременно, дрогнувшую руку хирурга, нетрезвого водителя, противопехотную мину или что-то менее экзотическое, но при этом весьма эффективное, наподобие ледяного нароста, свергнувшегося с крыши дома прямо на голову несчастного. Фантазии на эту тему можно продолжать до бесконечности, ясно одно: Господь Бог придумал единственный способ появления на свет (если, конечно, не считать акта непорочного зачатия), и неограниченное количество вариантов его покидания, главное для нас, что Он (я о герое, а не о Боге) умер. Наградим его за более-менее приличную жизнь безболезненным расставанием с телом и приведем на встречу с… Впрочем, не будем перескакивать через несколько довольно волнительных моментов, произошедших в сознании почившего до того, как приходит понимание отсутствия прежних связей с плотным телом. Итак, совершив последний вдох, Он, верный сын своего народа и отличный семьянин, как напишут чуть позже в некрологах, «видит» все свое воплощение, но не кадр за кадром, от момента рождения, а через призму… заповедей Божьих. Приблизительно так: Бога поминал любя, в основном когда нуждался в помощи, финансовой или связанной со здоровьем (помнится, как-то прихватило сердце, а таблеточек под рукой не оказалось), ближнего любить старался, но как самого себя выходило не очень и даже совсем. С кумирами вроде бы получилось, достойных поклонению персон на своем пути Он не встретил, а вот Имя Святое всуе поминал частенько, возмущаясь на нерадивых сотрудников и непонятливость супруги (или супруга, как кому из читателей больше нравится). Почитать отца (к слову сказать, горького пьяницу) не вышло: папаша рано покинул земную обитель по причине беспробудных и невоздержанных возлияний. Матушку жалел, ценил и, наверное, любил – в целом можно признать хорошим сыном (или дочерью). Лишить кого жизни не выдалось, и слава Богу; что касается прелюбодейства, грешен (грешна), но в рамках, то есть малым количеством связей, и то украдкой и мысленно. Подворовывал? Да, но по мелочи, не от стыда, хотя стыдно было, а от слабости характера и скромности кормушки, при которой довелось служить. (Здесь оговоримся: для Кармического Совета как механизма фиксации важен факт, а не количество.) Что касается лжесвидетельств и зависти – да, подвирал, приукрашивал, но в подлости замечен не был, жены ближнего не желал, полагая свою собственную лучшим вариантом, а коли сосед жил побогаче, то так тому и быть – знать, больше трудился или удачливей в делах. Вот такой краткий жизненный отчет был отсмотрен по меркам земного времени приблизительно за две миллисекунды, после чего, в некотором смысле обескураженный, Он предстал перед… своим Ангелом-Хранителем.

В этом месте нам снова придется обратиться к твоему воображению, дорогой читатель, ибо каждая душа в этот торжественный, без преувеличения сказать, момент «зрит» сие существо по-своему, как представлялось еще при жизни в теле. Для кого-то – светящийся кокон, для кого-то – облепленный белыми перьями попугай с человеческим ликом, для кого-то – собственное отражение, словно в зеркале, Ангел (и покончим на этом с описанием его внешности) дружелюбно произнес:

– Привет, давно не виделись.

Он, немного удивленный неприкрытым сарказмом небесного существа, спросил:

– Умеешь шутить?

– Как и все свободные от необходимости регулярно добывать пищу, а после выдумывать, где оставить шлаки после ее приема, – беззаботно ответил Хранитель и подмигнул нашему герою. – Готов сделать выбор?

– О Боже, и здесь? – простонал Он, теряющие очертания плотной материи руки.

– Ты всегда был нытиком, – «успокоил» подопечного Ангел. – Здесь это не так сложно.

– А выбирать-то что? – Он огляделся по сторонам. Кроме их пары в молочном нечто, заполнившем все пространство, ничего не было.

Ангел улыбнулся:

– Рай или Ад, я готов сопроводить тебя куда пожелаешь, но предупреждаю: Рай – это место, где нужно говорить (мыслить) только правду, ибо она не искажает действительности, в противном же случае Рай превращается в Ад. В Аду можешь говорить правду, но тогда Ад превратится…

– В Рай, – торопливо перебил Он Хранителя.

– Нет, в сущий Ад, личный для тебя, ибо приходит осознание собственной глупости, злости, лени и притворства, – Ангел пристально вгляделся в своего подопечного.

– Не значит ли это, что в Аду лучше лгать, чем говорить правду, быть со всеми вместе, на одной сковороде? – съязвил, довольный собой, Он.

– Ты только что описал принцип жизни человека на Земле, – не моргнув, парировал Хранитель.

– Хочешь сказать, мы делаем из Рая Ад, произнося ложь, вслух или мысленно?

Ангел согласно закивал головой:

– И самолично погрузившись в это болото – Ад, пытаетесь выбраться правдой, машете руками и ногами, и оно затягивает вас еще больше.

– Где же выход их этого цикла, как разорвать замкнутый круг? – Он почему-то с надеждой начал вглядываться в молочный туман, пытаясь разглядеть в нем подсказку.

– Не создавать свой Ад, а уж коли очутился в нем, понимать, отчего страдаешь, и… выбрать еще большие страдания, дабы вернуть потерянный Рай, – Ангел при этих словах загадочно улыбнулся.

– А можно покинуть Ад без страданий? – совсем по-детски поинтересовался Он.

– Без оплаты выхода? – удивился такой наивности Ангел. – Нет. Мир Бога – это энергия, любая форма, «неподвижное» или плотное тело в нем (Мире) – всего лишь приостановленное, замедленное ее течение (вибрирование). И твоя душа, человек, и твое тело, и мысли, и даже инструменты, коими предпочитаешь не созидать, а разрушать – все это энергия, и процесс жизнедеятельности Мира – всего лишь энергообмен, справедливый, а значит, гармоничный в случае соблюдения правил (заповедей), и несправедливый, порождающий хаос при нарушении законов. Впрочем, и это направление энергии, в конечном счете, уж коли задумано (одобрено) Абсолютом, приводит ко Всеобщей Гармонии через процедуру самопознания (учета совершенных ошибок).

– Никогда еще я не стоял перед столь сложным выбором, – пожаловался Он, прикидывая, где оказаться лучше – в Раю или Аду.

– Стоял, – Ангел ласково посмотрел на подопечного, – решая, воплощаться или нет, забыл?

– Не помню, – согласно кивнул Он, старательно копошась в своих чувствах-воспоминаниях.

Ангел покачал головой.

– Я напомню, но сначала небольшая справка. Первое: ты, душа, есть Искра Божья в специальной оболочке. Второе: вознесение являет собой полное очищение Искры Божьей от кармической шелухи. Третье: согрешение есть энергетическое отягощение Искры Божьей, и четвертое: подъем Креста на Голгофу представляет собой процесс осознания грязи на «теле» Искры Божьей, страдания на этом пути – отслоение от Искры Божьей нацепленного греха (обратная адгезия²⁰).

– Допустим, – нахмурился Он.

Ангел хмыкнул:

– Не допустим, а так оно и есть. Душа в тонком плане может пребывать в чистых энергиях столь долго, насколько чиста сама (по аналогии с пловцом в воде). Приходит время, когда груз накопленного тянет вниз, на плотные планы, ведь только там можно очиститься, ибо именно там это и было наработано (у пловца заканчиваются силы и нужно выбираться на берег).

Выбор воплотиться – это решение «досрочно» прервать положенный (и заслуженный) «отдых» и отправиться на «учебу», несмотря на то, что «каникулы» могут еще продолжаться.

– А если я не захотел бы и настаивал на «отдыхе»? – Он возмутился возможному произволу Высших Сил.

– Сам тонкий план выпихнет тебя вниз, как тонет обвешанный грузом и закончивший сопротивляться, отчаянно работая руками и ногами, пловец. Закон Всемирного тяготения действует на всех планах и для всех тел, и, кстати, именно оно (тяготение) держит меня подле тебя.

– А я думал, любовь, – разочарованно протянул Он.

– Это одно и то же.

– Так значит, я решился и воплотился до срока? – гордость переполнила вновь преставившегося.

– С большим трудом, в муках и сомнениях, – охладил пыл подопечного Хранитель. – Решающую роль в этом сыграл один дух (в человеческом облике) из прошлой твоей жизни.

– Напомнишь? – с интересом спросил Он, запрыгав на месте от нетерпения, право слово, совсем как ребенок.

Ангел развел руками, или что там есть у существа, которого представил себе читатель.

– Ты был матерью Иуды (надо же кому-то произвести на свет предателя, почему бы и не тебе) и после смерти сына, мой дорогой подопечный, ты сама хотела уйти из жизни от стыда за его поступок и горя от потери того, кого любила более всего. Тогда от суицида душу твою уберегла соседка, и знаешь какими словами? «Материнская любовь сильнее любого греха ее ребенка, но грех матери лишает дитя этой любви». Истина эта легла в твое сознание неразгаданной загадкой, за ответом поспешил ты на Землю в теле того, кем и был рожден.

– Да? – хмыкнул недоверчиво Он, снова перебирая в памяти картины только что прожитого. – Что-то не пойму, осознал ли я сказанное мне когда-то соседкой, проведя воплощение в этом времени, месте и теле?

– Не просто поймешь – осознаешь! – ободряюще воскликнул Ангел. – Только нужно сделать выбор, где пройдет процедура фильтрации твоего вновь обретенного опыта – в Аду или в Раю.

– А есть разница? – Он удивленно вскинул почти исчезнувшие брови.

– Еще какая, – Хранитель цокнул языком. – Давай, решай.

– Но какие различия, скажи, не мучай меня, иначе буду тащить спичку, – Он рассердился, бесконечная череда выборов на плотном плане удивительным образом перетекла и сюда.

– Гляжу, еще остались человеческие эмоции, – невозмутимо отреагировал Ангел. – Это здорово. Рай оставит для «просмотра» только благодетели, Ад – грехи, посему запросто можешь войти в Сады Эдема и обнаружить… пустоту, ибо благодетели в тебе будут отсутствовать.

– Стало быть, чтобы оценить себя, надобно выбрать Ад? – Он передернулся, словно проглотил (нечаянно) шаровую молнию.

Ангел улыбнулся:

– И там также может оказаться пустыня – не потому, что безгрешен, а если не решишься на раскаяние, не признаешь ошибок для тех мест, в этом случае не было и преступления.

– Ты запутал меня окончательно, – Он готов был расплакаться.

– Вовсе нет, – Хранитель обнял подопечного. – Ты сам запутал себя, поэтому вынужден все время выбирать. Идущий прямой дорогой избавлен от развилок и перекрестков, подумай над этим и делай выбор.

Он, растворяющийся в белесой пелене, теряющий очертания конечностей, присущих человеческому существу, и все более напоминающий светящееся яйцо, торжественно произнес:

– Отведи меня в…

На этом моменте, дорогой читатель, я оставляю тебя наедине с воображением, и оно наверняка точно и определенно подскажет (исходя из опыта многих жизней, проведенных тобой на плотных планах), какой путь выбрал наш герой – в Рай или в Ад.

Многоликий Ты

Попробуй представь, дорогой читатель, что обращаешься к себе сам, но не так, как это происходит во время внутреннего диалога, надоедливого, порой изнурительного, «успокаивающего», коли сотворил пакость, и «наказывающего», если прошел мимо чего-то, что можно было и подобрать незаметно для окружающих, и не в виде несвязного бормотания под нос, когда душа «больна», а ум «расстроен» и при этом встречные старательно обходят тебя стороной, пряча глаза и загадочно улыбаясь.

Я имею в виду обращение тебя, оказавшегося в эволюционном опыте чуть впереди, или не чуть, а довольно далеко, ибо Ты, который Здесь и Сейчас, позволил себе затянувшийся привал, а Путь неблизок, и если ночь застанет в дороге, то и сбиться с намеченного легко, и встречи, присущие этому времени суток, обычно не носят приятного характера.

Сомневаетесь в возможности подобного? Не стоит, для Мира Бога, с его перетекающими друг в друга энергиями (а время, как известно, – та же энергия), Ты как носитель частицы Божьей «размазан» по всей эволюционной лестнице, а посему Ты, стоящий несколькими ступенями выше себя самого, глядя на свою вспотевшую макушку внизу, можешь преспокойно поговорить с собой, ведь вы суть одно, а значит, способны услышать и понять друг друга.

Встань к зеркалу, мое условно-прошлое Я, или склонись к воде, а если нет поблизости ни того, ни другого, взгляни на свои ладони, и чем меньше греха в каждом твоем выборе, тем яснее узришь на коже отражение свое, о нем я хочу поведать тебе (себе) с высоты пройденного Пути, но сперва ответь на вопрос: насколько многолик Бог, как ты думаешь?

Там, где Ты сейчас, ответов может быть великое множество, там, где Ты здесь (давай-ка, включи воображение), откуда вещаю я, ответ один – У Бога одно лицо, это Любовь.

Ты же, в отличие от Него, и там, где Ты сейчас, то есть внизу, и там, где Я (который тоже Ты, вещающий сверху), многолик в количестве дюжины вариантов, каждый из которых соответствует нарушенной (у тебя, душа моя, многократно) заповеди.

Ого, но их (заповедей) всего десять – предвижу я твое праведное возмущение. Да, именно так для того места, где Ты есть сейчас, но там, где Ты в качестве меня, – двенадцать. Впрочем, о них, двух тебе неведомых, чуть позже, а пока взглянем в глаза правде, а именно посмотрим на себя со стороны.

Вспомни первую заповедь, «Возлюби Господа Бога всем сердцем». Это вопрос веры, не сосчитать, сколько копий сломано о него. А как выглядит неверующий? Хмурый взгляд барана, упершегося в стену рогами, ибо дальше этой самой стены не зрит, а за нею целый мир, губы тревожно сжаты, ибо не радость бытия полнит их, но бессмысленность существования сводит, сердце исключительно качает кровь по венам и напоминает о своем существовании только ишемией, тело готово ко всему – и к труду, и к обороне, кроме терпеливой молитвы в уединении.

А вот портрет поминающего всуе Имя Господа – взгляд тревожный, напряженный, ибо ищет, поминая без удержу Бога, Его присутствия и подтверждения словам своим, но не находит, потому не до улыбок ему, он «выпрашивает» у жизни радость, а не создает ее, сердце его не наполнено самим Богом, но исключительно эхом Имени, отчего часты аритмии, тело же болтуна вертляво и неспокойно, как у Змия, совратившего Еву Именем Отца Небесного.

Теперь взглянем на сотворившего себе кумира. Глаза светятся нездоровым блеском, ибо восхищение «пустышкой», энергетическим слепком, подобно солнечному свету, отраженному от лунной поверхности, толком не освещает и совсем не согревает. Рот разинут (либо непроизвольно стремится к раскрытию) от восторга, ибо желает «пожирать» вожделенный объект поклонения. Сердце переполнено кумиром, а стало быть, пусто для мира, тело не устает в погоне за иконой, но становится вялым и безжизненным ко всему остальному.

Соблазнов восхищаться кем-то было немало, помнишь? Это ведь гораздо проще, чем самому стать кем-то.

Непомнящего дня субботнего не спутаешь ни с кем: глаза не смотрят на ближнего, а сквозь него, ибо душа забывшего о Боге на Земле ищет его повсюду, кроме того места, где Он обитает, а именно в сердце человека; губы формируют скромную улыбку, ибо радость редка, когда видишь ее исключительно в результатах земного труда, сердце чаще болит, нежели поет, ибо натружено физически, тело крепко, пока молодо, но плоды насилия над собой, придет время, взрастут и дадут о себе знать.

Как справедливо заметил Екклесиаст, суета сует, все суета, что пользы человеку от всех трудов его…

Теперь помянем не почитающего родителей своих: взгляд насмешлив и направлен внутрь, ибо на зеркала тех, кто ближе всего, ложится тень собственной гордыни, искажая энергообмен; улыбка обиженная, ибо чувство непонимания превалирует над радостью общения, сердце открыто случайным людям, но заперто на все запоры перед отцом и матерью, тело немощное или болезненное, ибо оно получено от родителей (кои преданы) и страдает более всего.

С этой заповедью, дружок, ты еще намучаешься, правда, в следующий раз и в качестве родителя.

Портрет убийцы таков: глаза наливаются кровью, ибо насилие (с точки зрения души) совершается и над собой (иногда в первую очередь над собой), рот искривлен демонической улыбкой, ибо акт умерщвления плоти приносит «радость», но не актору, а антимиру как главному потребителю низких вибраций страха и ужаса; сердце наполнено гневом, вытеснившим любовь, ибо должно остыть; злоба поражает нервную систему, ибо мышцы не должны уставать, совершая насилие, нередко слабого над сильным.

Да минет чаша сия каждого, говорю тебе, дружок, и умоляю не вставать на скользкий путь убийцы.

Следующая мина на лице принадлежит вору – глаза-щелочки, ибо мир с его бескрайними дарами сжимается до размеров чужого кармана, рот трогает полуулыбка в ожидании добычи, но не раскрыться ей до улыбки настоящей радости, ибо чужая энергия не со-звучит со своей; сердце стучит сильнее обычного, словно готовясь вместить больше, чем определил Господь, тело же, взведенное, как пружина, после содеянного требует разрядки в энергетическом смысле большего объема, нежели принесет украденное.

Если доведется поймать за руку воришку в базарный день, проверишь на практике мои выкладки, заодно и вернешь свой кошелек.

Дальше по списку заповедей у нас идет лжец. Бери кисть в руки и холст, начинаем: отведенные в сторону глаза, ибо души сообщаются меж собой отражениями, и, генерируя ложь, душе лгунишки надо искривлять (отворачивать) свое «зеркало»; дрожащие без холода губы, ибо лицевые мышцы деформированы искаженным (им же самим) миром, сердце сжимается в горошину, ибо оно, вместилище Искры Божьей, поражено происходящим и стремится «укрыться» в объятиях того, что сокрыто в нем самом; слабость в животе, ибо сама жизнь пытается остаться в мире Бога и не желает переходить в новую, искривленную ложью, реальность.

Довольно распространенный на земле типаж, согласен? Впрочем, не менее популярны прелюбодей и завистник. У первого глаза «сальные», ищущие вожделения, ибо зеркало души «запотевает» от любовной горячки, язык просится наружу через безвольные губы, ибо чувственные радости достигаются посредством проникновения, а не через сознание, сердце бьется от нетерпения чрезмерно, а сознание тела млеет и порабощает, заставляя разум мыслить однобоко и плоско. Второй имеет острый и внимательный взгляд, ибо непрерывно подмечает, что имеется у мира, и боится пропустить то, чем не обладает сам; улыбка на лице – редкий гость, ибо радоваться чужому неестественно для него, а своему – нет причин, слишком мало того, чего имею сам, все лучшее у соседа. Сердце если и замирает, то не от восторга при восходе солнца или снежинки, упавшей на ладонь, а исключительно при взгляде в окно соседа, на его полки, ломящиеся от книг, закруток и еще чего-либо, или жену, пышнотелую красавицу возле туалетного столика. Телом командует шея, длинная и подвижная, ибо мир вокруг велик и прячет в закромах множество тайн.

Ну а теперь для разнообразия приоткрою тебе «свой» мир. Одиннадцатая заповедь – о гордыне высшего порядка, при ее нарушении обретенный воплощенной душой ангельский лик превращается в демонический (отсюда земные легенды о падшем ангеле). Что касается внешнего вида нарушителя двенадцатой заповеди (она предупреждает об искажении лика Бога собственной «родинкой»), то и сам закон для тебя, читающего, и облик существ, о которых пошла бы речь в этом случае, непостижима пока. В качестве намека: почему счастливы земные дети? Они ближе всего к Богу, их доверие миру и окружающим безгранично. Задумайся, почему Будда изображен с ликом ребенка? Да, кстати, вот и он, пятилетний мальчуган, уселся прямо на песок и, широко расставив пухлые ножки, выгребает со дна ручья розоватого оттенка глину и стягивает липкую пастообразную массу поближе к себе, к самому животу, и вот уже ком приличного размера подсушен на жарком солнышке, и юный Будда (о, дорогой читатель, у некоторых духов юность меряется столетиями), похлопав такими же, как и глина, розовыми ладонями по бокам, приступает к нелегкому, но творческому труду скульптора.

– Хочу вылепить лицо Человека, – произнес мальчик вслух, он всегда делает так, и ответы приходят изнутри, будто он сам себе и отвечает, правда, голос принадлежит более взрослому индивиду.

«Начни с глаз», – промелькнуло в голове.

Мальчик сформировал из кома подобие головы, больше напоминающее спелый плод кокосовой пальмы, и принялся выдавливать на розовой поверхности будущие глаза. Первая пара получилась выпуклой и круглой, Будда вгляделся и задумчиво пробормотал:

– Как у начальника отцовской стражи.

Голос в голове незамедлительно прокомментировал полученный результат: «В них страсть вожделения».

Мальчик смешно наморщил лоб (о подвигах старого вояки среди дворцовых служанок ходили легенды) и, плеснув воды на «кокосовую» голову, стер пучеглазые очи, после чего, призадумавшись на мгновение, вывел глаза с прищуром, в пику предыдущей форме.

«Зависть к ближнему», – прозвучало в голове, и Будда, согласно кивнув сам себе, снова потянулся к воде намочить ладони, но, увидев собственное отражение, подумал: «У меня глаза матери, а краше нее нет женщины на свете». Итак, глиняная башка тут же обрела две слегка раскосые, но крупные миндалины.

– Что теперь? – задал он вопрос в пространство, и оно (пространство) эхом отозвалось где-то внутри грудной клетки: «Нос».

Мальчик сгреб с розового кома изрядное количество глины, скатал в ладонях длинную колбаску и прилепил ее к «кокосу», прямо между глаз.

– Слишком длинный, постоянно любопытствующий, – выдала вердикт голова.

– Как у отцовского советника, – захохотал Будда. – Вечно сует его в дверную щель.

«А куда его еще девать-то?» – подключился внутренний голос, а начинающий скульптор, присмотревшись к своему творению, приподнял кончик «колбаски» вверх: оп, из советника превратился в шута.

«Вздернутый нос – признак гордеца», – безапелляционно отозвалось внутри.

Будда снова наклонился к воде. Пока он смывал приставшую глину с рук, на возмущенной волне «болтался» его собственный нос, в меру прямой и приемлемый по размеру – заслуга царственного батюшки, обладателя правильных и волевых черт лица.

«Пусть будет таким же», – решил мальчик и принялся за работу. Через минуту «кокосовая» физиономия начала принимать вид приятного человеческого лица, но как бы в маске, скрывающей рот.

– Рот? – спросил себя Будда. – Рот, – ответил он себе, как ему показалось, прямо сердцем.

Мальчик провел пальцем линию под носом, слегка искривив ее в улыбку.

«Злословие», – словно порыв ветра, пронеслось в легких.

Палец юного скульптора надавил глубже и добавил верхнюю губу – получился довольно чувственный полуоткрытый оскал.

«Чревоугодие», – ухнуло теперь уже в районе живота.

Будда потянулся к ручью. Небольшой рот ребенка застыл в вечной улыбке пухлых губ.

– Придется лепить такой, – сказал он вслух и зачерпнул воды.

Палящие лучи полуденного солнца быстро высушили изваяние, и маленький творец вглядывался в знакомые черты радостно и удовлетворенно.

– Автопортрет, не иначе, – напомнил о себе насмешливый голос в печени.

– Но я же человек, – Будда с любовью и, что греха таить, гордостью взирал на свою работу.

– Немножко, – голос переместился ближе к пупку.

– Немножко? – удивился мальчик, не спуская глаз с «кокосовой» головы.

– И немножко Бог, – кольнуло в груди, прямо по центру. – Попробуй слепить Бога.

– Я не знаю, как, – юный скульптор смутился. – Я не умею.

– Плевое дело, – отозвался голос опять из сердца. – Чтобы слепить Бога, нужно избавиться от себя и… слушать меня.

Синеликий мальчик задумался всего на миг и вдруг решительно толкнул «кокосовую» голову в ручей:

– Избавился, слушаю.

Речные рыбешки, блестящие красноперые «лепестки», накинулись на «автопортрет», пытаясь откусить нос и выщипать печальные глаза расползавшегося в холодных струях потока Будды.

– Теперь лепи, – прозвучало снова в сердце.

Мальчик прислушался к себе. Как может выглядеть Бог? Голос, не подводивший ни разу, словно воды в рот набрал, «кокосовая» голова распалась окончательно, и ручей беззаботно, но методично размазывал ее остатки по песчаному дну. Стрекозы, обычно гудящие в воздухе без умолку, почему-то расселись на длинных стеблях осоки, и даже безумные в своих нескончаемых серенадах цикады вдруг испарились, совершенно не желая нарушать тишину.

Будда остановил взгляд на прекрасном белом лотосе, медленно покачивающемся от речного дыхания: один, два, три… двенадцать насчитал он лепестков у чудесного цветка.

– Вот оно, – очнулся голос в сердце.

– Вот оно! – воскликнул мальчик и схватился за глину.

Четверть часа спустя на берегу красовался глиняный лотос с дюжиной лепестков, бесподобный слепок вдохновения и величия.

– Это лик Бога? – все еще сомневаясь, спросил Будда.

– Разве ты не видишь? – отозвался голос. – Он восхитителен.

– Но как понять, что это Бог, а не лотос из глины? – маленький творец обошел вокруг изваяния.

– А как поступил Бог, создав Адама из глины? – прозвучало в голове.

– Как?

– Вдохнул в нее (глиняную форму) жизнь. Каждый лепесток – символ, назови его, и твои сомнения исчезнут, – голос на секунду замер, – как и твоя «кокосовая» голова.

– У меня совсем нет идей, – мальчик развел руками в недоумении. – С чего начать?

– Бог начал с имени Адама, ты – со своего, – голос переместился в горло.

– Сиддхартха, – тихо произнес Будда. – И что?

– Имя исчезло вместе с головой в ручье, – голос добрался до середины лба мальчика. – Осталась первая буква, ее и используй.

Юный творец нахмурился, закрыл глаза и свел ладони вместе.

– Первый лепесток – это Слово, – выдал он громко и торжественно.

– Вибрация, – отозвалось в голове.

– Второй лепесток – Смысл.

– Направление, – эхом подтвердил голос.

– Третий лепесток – Свет, – маленький Будда и сам засветился синим фонарем среди бела дня.

– Истина, – пришло внутреннее подтверждение.

– Четвертый лепесток – Событие, – у мальчика захватило дух.

Лоб «ответил»:

– Проявление.

Стоящий над лотосом из глины «скульптор» улыбался во весь рот:

– Пятый – Скорость.

– Время, – ухнуло внутри его напряженного тела.

– Шестой лепесток – это Сомнение, – подобно выпаду фехтовальщика, бросил Будда.

– Опыт, – без заминки парировал голос.

– Седьмой – Страдание.

– Сердце.

– Восьмой – Соединение.

– Цель.

– Девятый – След.

– Отображение.

«Дуэль» Бога и Человека, сознания и подсознания продолжалась, обмен «уколами» не ослабевал ни на миг.

– Десятый лепесток – это Свобода, – Будда едва удерживался на месте, ему хотелось бежать, прыгать, взлетать, падать, вставать и снова мчаться, так, чтобы не останавливать эту волшебную жизнь с Богом и в Боге.

– Выбор, – разносилось уже по всему телу мальчика.

– Смерть! – вдруг воскликнул Будда и сам испугался эха своего голоса.

– Порог, – спокойно донеслось из головы.

И, почти теряя сознание от нахлынувших чувств, смывающих хрустальной волной все наносное, маленький Будда, проваливаясь в ледяные струи ручья, прошептал:

– Сияние.

– Бог, – гулким ударом набата загудело его великое сердце.

На ровном месте

Выверен шаг благодетели, пряма дорога истины, но человек умудряется грешить, спотыкаясь всякий раз на ровном месте.

У молодого ветра забот не много: пощекотал жирное брюхо крикливой чайки, птицы глупой, едва не выронившей из клюва пойманную сардину; нагнул к самой земле пшеничный колос, да поди сломай его – стоит ослабить напор, как он, гордец, уже поднял соломенную голову обратно; сорвал кокетливую шляпку с головы хорошенькой девушки, повалял ее по двору, и если бы не кстати подоспевший прыткий кавалер, бухнувшийся в самую пыль ради спасения головного убора, мог издеваться над возмущенной хозяйкой шляпки еще дольше; и наконец успокоился в бесконечных складках цветастой юбки пожилой цыганки, занявшей пост с колодой карт у самых городских ворот, звякнув на прощание медными монетками, пришитыми к полам ярко-красной готьи²¹.

Дочь кочевого народа своими пышными и пестрыми одеждами напоминала шатер султана, в коем непримиримый властитель гибнущего внизу, на поле боя, воинства преспокойно угощался горячим чаем и ореховым шербетом, облитым сладким шоколадом. От пронзительного взгляда черных, как вороново крыло, глаз не ускользало ничего, что происходило здесь, в поле ее зрения, а колода Таро в руках обеспечивала видение всего, что могло быть сокрыто в душах беспокойно текущего мимо, волнующегося, орущего, толкающегося и беспрестанно суетящегося людского моря.

Осилив непростой подъем в гору, на вершине которого далекий предок нынешнего властелина этих земель решил возвести толстенные стены, высоченную колокольню, замок для себя и дома для слуг, обеспечив доступ ко всему этому великолепию через вышеуказанные ворота, около коих я, запыхавшийся и мокрый от пота, остановился собраться с мыслями и перевести дух, но сразу же был полонен смоляными очами, после чего скован методом гипноза (не иначе) и на ватных, не послушных мне, но чужой воле, ногах проследовал к красному «шатру», безвольный и обреченный, умудряясь при этом самым удивительным образом избегать встреч с пролетающими мимо повозками, заполненными мешками с орехами и курагой, пряностями и табаком, кожей и шелками, изможденными чернокожими рабынями и хохочущими охранниками, пьяными и сквернословящими торговцами, тянущими свои тележки со скудными дарами высохших угодий, воришками всех мастей и прочими зеваками, разглядывающими кипящую вокруг суматоху как часть жизни, для некоторых бо́льшую.

Состояние мое походило на парализующий ужас жертвы, запутавшейся в паутине, при приближении беспощадного паука – медленное и неотвратимое, когда восьмипалое чудовище, сознавая недвижимость мотылька, не торопится разделаться с ним, но наслаждается его страхом и своей властью. Правда, стоило цыганке один раз моргнуть, и я споткнулся на ровном месте, будто нога моя зацепилась за сучок или корень, чего, конечно же, на безупречно уложенной мостовой быть не могло.

– Здравствуй, душечка, – елейно пролепетала черноокая тетка и улыбнулась, обнажив кривые пожелтевшие зубы.

Я автоматически кивнул, пробормотав про себя: «Здравствуй, постаревшая Эсмеральда».

– О, – она закатила глаза к кустистым бровям. – Пусть будет так.

Я вздрогнул, догадавшись, что «ведьма» способна читать чужие мысли.

– Простите, я не хотел вас…

– Эсмеральда так Эсмеральда, – перебила меня цыганка. – Садись, душечка, погадаю тебе, раз ты этого так хочешь.

Я очень хотел сказать, что ничего не хочу, но язык прилип к нёбу, а гипнотическое воздействие ее глаз усадило меня на мягкую подушку, появившуюся вдруг откуда-то из-под юбок беспощадной властительницы моей воли. Карты забегали в ее пальцах с такой скоростью, что у меня зарябило в глазах, голова загудела, а живот с предательским хлопком выпустил лишний воздух.

– Оп! – воскликнула она, не обратив ни малейшего внимания на мой конфуз, и бросила на складки юбки выпавшую карту.

Это был Иерофант, священник в праздничных одеждах, с крестом в руке и придирчивым взором на плохо прорисованном лице. Невообразимо длинный палец цыганки с кривым пожелтевшим ногтем ткнул святошу в грудь:

– Перевернутый.

«Ведьма» пристально посмотрела на меня.

– Ты, дорогуша, готов к свержению идеалов, прочь запреты и условности, вот твое желание.

Следовало бы разочаровать предсказательницу в ее неуклюжих и надуманных догадках, а заодно потребовать не называть меня «дорогушей», но в роли паука сейчас находился не я.

– И что говорит карта? – вывалилось у меня изо рта, подтверждая догадку о моей подконтрольности чужому разуму.

– Прислушаться к совету мудреца, – «ведьма» весело подмигнула. – Я беру недорого.

Цыгане – народ находчивый, даже, можно сказать, талантливый, особенно по части соврать, и безмерно нагловатый, если можно украсть (вспомнить хотя бы того кузнеца, что стащил гвоздь у Христа), но эта дочь своего народа вела себя слишком прямолинейно, почти по-детски откровенно.

– Слушаю, – кивнул я согласно и поудобнее устроился на подушке.

– Я много лет сижу у ворот и вот что заметила, – цыганка кивнула на путника, поднявшегося только что в гору и проходящего мимо нас. – Смотри, сейчас он споткнется.

Мужчина, уже в годах, с довольно увесистой котомкой за плечами и при кедровом посохе, поравнялся с чернооким «шатром», шаг, второй – бах… и бедняга почти растянулся на мостовой. Приподнявшись с колен, он отряхнул одежды и, с недоумением посмотрев на ровную дорогу, удивленный проследовал дальше.

«Это твой черный глаз», – подумал я, на что моя собеседница недовольно заметила:

– Так происходит с каждым, понаблюдай сам, а я отвернусь.

Она почти уткнулась носом в стену и для чистоты эксперимента плотно сомкнула веки. Девочка, весело прыгая с камня на камень, легкая, как бабочка, так же неожиданно подвернула ножку почти на том же самом месте, что и предыдущий путник, но если первый случай можно было объяснить усталостью пожилого мужчины, то полный жизненных сил ребенок…

– И ты догадываешься, почему? – сказал я уже вслух, когда женщина, плотная, сбитая крестьянка с корзиной чего-то ароматного едва не уронила свой товар, неловко наклонившись перед наблюдателями.

Цыганка улыбнулась, получив от торговки «Чего вылупилась?» и ответила:

– Постоянное пребывание во грехе формирует в человеке привычку двигаться по неровной, ухабистой дороге своей эволюции, и когда он оказывается на ровном участке (то есть пытается избавиться от греха), непроизвольно, но по привычке начинает спотыкаться без видимых на то причин – путь-то ровный под ногами. Он просто возвращается к привычному образу мышления и бытия.

– Ты серьезно? – я недоверчиво покачал головой.

– Это аллегория, – коротко бросила цыганка.

– Аллегория – то, что мы видели сейчас, или аллегория то, что ты сказала?

– Все взаимосвязано и легко может быть представлено как аллегория, – «ведьма» поправила «шатер». – Задайся вопросом: что за механизм заложил в свою Вселенную Господь Бог, для чего идеальный Мир предоставляет испытателю (человеку) неидеальные условия?

– Разве мир идеален? – я усмехнулся и положил сухую травинку на спину рыжего муравья, который уже тащил что-то в передних лапках, – насекомое остановилось то ли от неожиданности, то ли от непомерного груза, то ли от возмущения.

– Мир гармоничен, и в этом нет сомнений, – ласково произнесла цыганка и смахнула былинку. Довольный муравей двинулся дальше. – Гармоническое звучание мира (высокие вибрации энергии любви) – суть набор сглаженных колебаний хаоса, то есть любовь – это прежде всего отсутствие ненависти, гнева, злости и уныния.

Она посмотрела вдаль одухотворенным и всепроникающим взором.

– Да-да, любовь, как бы это странно ни звучало, прежде всего отсутствие, пустота, ничто, из которого создается… все. Мир проявляется из любви, материя обретает форму благодаря огрублению (грехопадению) Света. Создатель познает себя не в грехе, но через грех, точнее, через преодоление греха.

– В словах твоих легко усомниться, – я развел руками. – Вся история человечества говорит об обратном, начиная с изгнания первых людей из Райского Сада – какая уж там любовь. Давай-ка я вытяну карту для тебя?

Цыганка молча протянула колоду, и я из середины вытащил краснокрылого ангела, переливающего воду из кубка в кубок.

– Что это?

– Воздержание, – улыбнулась моя собеседница.

– И о чем эта карта говорит? – я впился глазами в цыганку: соврет или нет?

Та, не моргнув, благодушно ответила:

– Равновесие, душечка, но прежде всего доверие.

«Выкрутилась», – промелькнуло в голове.

– Вовсе нет, – откликнулась «ведьма» (совсем забыл, что она читает мысли). – Впрочем, как тебе будет угодно, дорогуша (опять). Что же касается изгнания – так вот, Рай со Змием в придачу сделал из Адама человека познающего, не будь в Саду искусителя (читай – возможности согрешения, а под согрешением понимай любой отход от идеальности мира, абсолютной гармонии), Первый человек остался бы существом пребывающим. Но как состояние сновидения подтверждается фактом пробуждения, так наличие благодетелей (гармонии) определяется существованием греха (хаоса).

– Смелое заявление, – хохотнул, не удержавшись, я, – об устройстве Эдема и его обитателях.

Моя черноокая собеседница, видимо, не посчитала насмешку за оскорбление, напротив, совершенно серьезно и весьма убежденно, как это принято у ораторов и политиков, с жаром продолжила тему:

– Змий-искуситель – это Эго Адама, в Райских кущах первый человек – только Сын Божий (часть Его, чистая и непорочная, но пассивная, не осознающая своего потенциала), изгнанный из Рая (с помощью Змия) человек обретает имя Адам и начинает самоопределяться (грешить, то есть познавать себя).

– Кто же в этом случае Ева? – спросил я, все еще сжимая в руке карту «Воздержание».

– Это противоположность, уравновешивающая половина души, то активное начало Частицы Бога, что способно отлепиться от основ, нарушать правила, менять направления, создавать движение, – «ведьма» покачала разведенными руками, то ли изображая весы, то ли потуги канатоходца.

Прохожие не обращали внимания на парочку у ворот – обычная картина: гадалка одурманивает очередного романтика, вешает лапшу на розовые уши, обещает успех, удачу, множество женщин и долгие лета всего за несколько мелких монет, а он, простофиля, светится, как газовый фонарь в тумане, и от восхищения неспособен захлопнуть разинутый до ушей, украшенных лапшой, как рождественское дерево, рот.

Я же, и впрямь пораженный силой слов цыганки, все более погружался в магию ее голоса, совершенно теряя нить между реальностью и выдумкой. Моя «Ариадна» неустанно тянула за собой, и я безвольным бычком следовал ее повествованию.

– Судьба человека (путь исследователя) напоминает частокол обстоятельств, – доносилось до моего сознания из «шатра». – В зависимости от того, как наступил (выбрал) на текущее, выстраиваются все последующие. Выбор Здесь и Сейчас формирует последствия (и новые выборы) Там и Потом. Действующий бездумно (бездушно) творит свой путь случайным для себя образом, ищущий во всем выгоду (ступающий осторожно и расчетливо) сглаживает пики жизненных событий, но вынужден все время смотреть под ноги, не поднимая глаз на богатства мира, рассыпанные вокруг. Под путником, доверившим себя Богу, не шелохнется ни одно событие, в отличие от лжеца, балансирующего подобно канатоходцу.

– Как же довериться Богу, – прошептал я, – когда Он, Вездесущий, не проявляет себя, как удобно нам, в виде гласа небесного, например, огненных надписей или же старца с седой бородой, ве́дущего и предупреждающего?

Цыганка громко расхохоталась, «шатер» заколыхался, словно порыв ветра решил скинуть его с холма, а может, и неприятельское ядро, залетев слишком близко, взрывной волной нарушило покой султана, уставшего от затянувшейся битвы и чрезмерного обеда. – Заповеди, дорогуша, – это инструкция по сборке энергии любви. Господь Бог явил нам Мир из расслоений Себя Самого, процесс познания – обратный сбор, склеивание, связывание, скрепление, возвращение к первоначалу.

– И всего лишь? – воскликнул я. – Соблюдай Закон Божий, и счастье наполнит жизнь, можно не ходить к гадалке?

– Выбери карту, – цыганка кивнула на колоду, – но не открывай. Сперва послушай, что скажу тебе я, потом – карта.

Она как-то уж совсем серьезно подобралась, сжала губы, нахмурила лоб, отчего дуги бровей приняли вид знака вопроса, и стала похожа на университетского профессора, обладателя нескольких работ и парочки выдающихся учеников.

– Любая попытка соблюдения заповедей (выстраивание гармонии) «насильственным» над сознанием путем, то есть при помощи шор Эго, чьим инструментом является гордыня, приводит к возникновению обстоятельств, искушающих индивида на их (заповеди) нарушение в усиленном варианте. Позволяя сознанию «разворачивать» ленту событий естественным образом (в соответствии с духовным развитием), человек имеет больше шансов накапливать меньшее количество кармы, нежели при рывках, связанных с желанием ускоренного продвижения по эволюционной лестнице посредством ума, а не сердца (подразумевая, конечно же, под этими терминами не физические органы).

Цыганка умолкла, а я, не без волнения в сердце и легкой дрожи в руках, перевернул выбранную карту: в изумрудном костюме и красном колпаке передо мной предстал Шут, блаженно взирающий на мир под лучами яркого солнца.

– Что же скажет мне карта?

– Дурак, наивный и глупый, – засмеялась «ведьма», выдергивая из-под меня подушку, – если поверил речам старой цыганки.

От досады я плюнул, чертыхнулся и, подскочив с места, бросился прочь, но тут же подвернул ногу – вы не поверите – на безупречно ровном месте.

– Ты не расплатился, – послышался негромкий женский смешок за спиной.