Read the book: «Империя в войне. Свидетельства очевидцев»

Name: Империя в войне. Свидетельства очевидцев
Author: Роман Меркулов
ISBN: 978-5-00165-605-0

Font::

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

Предисловие

Как известно, война никогда не меняется. Только внешне: вместо колесниц по равнинам едут танки, грабеж сменяет реквизиция, а меч Бренна на чаше весов – «экономически обусловленная» контрибуция. В остальном же отличий не слишком много, а наскоро вырытые могилы – обычные наследники «поля брани» – выглядят почти одинаково что во времена ассирийских царей, что в наши дни. А наиболее «несправедливая и захватническая» война и вовсе похожа на самую «справедливую и оборонительную» как ее сестра-близнец. Вопль умирающего в Тевтобургском лесу легионера ничуть не слабее крика французского солдата, получившего смертельное ранение у Саламанки.

Пацифизм мог бы стать правильным ответом, но он не разрешает главной проблемы, сформулированной много лет назад: «Не может добрый в мире жить, коль злой сосед того не хочет». В Первой мировой войне сотни миллионов человек увидели друг в друге именно таких «злых соседей». В большинстве своем и англичане, и французы, и немцы, и австрийцы, и турки, и итальянцы, и русские, и все остальные были искренне убеждены в том, что именно они, вместе со своими союзниками, ведут «справедливую оборонительную войну». В результате старый европейский мир был безвозвратно утерян, а на развалинах государств появились уродливые заросли всевозможных «народных режимов».

Стоили ли того мечты о «Царьграде», о непрерывной полосе африканских владений от Каира до Кейптауна, о победоносной реваншистской войне за Эльзас и Лотарингию, о «Великой Сербии» или о «Срединной Европе»? Вопрос риторический. В конечном счете «победители» пострадали не меньше побежденных, а статус некоторых стран и вовсе трудно было определить. Так, в Мировую войну вступила автократическая Российская империя, в 1917 году превратившаяся в демократическую Российскую республику, а следом – во «всеобъемлющее» советское государство, поспешившее заключить в Брест-Литовске «похабный мир» с Центральными державами. Какая же именно из этих «трех стран» потерпела поражение?

«Мозаика мнений», собранных в этой книге, должна передать изменчивую атмосферу тех роковых лет: от исполненного надежд первого военного лета до «социального одичания» последней весны Мировой войны. За каждым из фрагментов созданного на этих страницах витража кроется человеческая судьба, во всей ее противоречивости. И вот они предстают перед вами: несколько сотен жителей Российской империи – от императора, правителя великой державы, до мобилизованного солдата, вчерашнего крестьянина. А рядом с выдержками из их дневников и личных писем – газетные статьи и заметки, являющиеся обратной стороной медали общественного мнения.

Кроме того, я дополнил книгу обширной авторской хронологией, которая поможет сориентироваться читателю неопытному, и, надо надеяться, станет пищей для размышлений читателю бывалому. В конечном счете это должно вызвать максимально ощутимый эффект присутствия «на большой войне» – и с ощущением подступающей исторической катастрофы. Не возникнут ли у вас некоторые аналогии? Кто знает. В любом случае, вы не должны винить за это меня, ибо как уже было сказано: «War Never Changes».

Замечания и благодарности

Приведенные в книге выдержки из дневников, писем и статей приводятся как целиком, так и с изъятиями, обозначенными <…>. В некоторых случаях я внес минимальные орфографические правки, не меняющие ни духа, ни буквы записанного. В других – оставил без изменений, чтобы подчеркнуть, чем дневник великого князя отличается от безыскусных записей солдата-артиллериста. Кроме того, я счел необходимым предельно сократить, даже «примитизировать» приводимые в книге «биографии» авторов дневников и писем. Определяющим для меня являлось не то, кем были прежде или станут позже эти люди, а то, какую роль им довелось сыграть в разворачивающейся исторической драме. События таких масштабов умаляют всех – оказавшиеся в одной лодке царь и самый последний его подданный должны были или вместе добраться до берега, или вместе пойти ко дну. Именно поэтому я ограничился краткими характеристиками, дающими читателю общее представление о социальном положении того или иного автора.

Завершая предисловие, я хочу поблагодарить своего друга Андрея Скрипниченко, не раз оказывавшего мне неоценимую моральную и вполне оценимую техническую поддержку во время работы над этой книгой. Не меньшей признательности с моей стороны заслуживает и украинский историк Евгений Пинак, чьи точные и выверенные комментарии к этой рукописи заставили автора тщательнее относиться к линейным и легким крейсерам. Кроме того, вовсе не из страха, но от всей души выражаю благодарность моей теще Елене Юрьевне, без известных усилий которой я не был бы окружен вниманием и заботой любимой супруги, отчего эта книга могла бы и не появиться на свет. Наконец, я искренне надеюсь на то, что после ознакомления с этой скромной попыткой навести мостик между настоящим и прошлым, у читателей останется такое же сильное впечатление, что и у маленького жителя Лисичанска, после того как он впервые в жизни рассмотрел мозаичное панно, находящееся сегодня на улице Александра Довженко.

Приятного чтения!

1914

Хронология

17 июля. Мобилизация

Самая большая армия в Европе, численность которой в мирное время достигала полутора миллионов человек, должна была теперь увеличиться до пяти с половиной миллионов солдат и офицеров. Всего же за годы войны будет призвано около пятнадцать миллионов подданных царя. Это была грозная своей массой сила русского «парового катка», от которого в Европе ожидали столь многого.

В 1914 году на вооружении у пехоты имелось почти пять тысяч пулеметов, заслуживших уважение русских еще во время сражений в Маньчжурии, а также около семи тысяч легких и тяжелых орудий. Относительно малый запас артиллерийских снарядов и слабая моторизация царской армии должны были компенсироваться предполагаемой непродолжительностью военной кампании и наличием мощных союзников.

На море император Николай II располагал солидным списком боевых кораблей, в число которых входили двенадцать линкоров и крейсеров, более сотни миноносцев, тридцать субмарин и десятки вспомогательных судов. Помимо сухопутных и морских, Российская империя обладала еще и нарождающимися на тот момент военно-воздушными силами, состоявшими летом того года из почти трех сотен самолетов и дирижаблей.

Репутация царской армии, изрядно подмоченная последней войной с Японией, все еще была весьма грозной. И союзники, и противники России отдавали должное и численности, и стойкости российской пехоты – ее «нижних чинов», готовых, как считалось, бессчетно «умирать за царя и отечество».

В бравурной статье, напечатанной в феврале 1914 года в «Биржевых Ведомостях», военный министр В. А. Сухомлинов яркими красками обрисовал военную мощь России, заявив, что царская армия покажет себя «не только громадной, но и хорошо обученной, хорошо вооруженной, снабженной всем, что дала новая техника военного дела».

Оставалось лишь доказать это на деле, а пока миллионы жителей империи спешили «исполнить свой долг» и встать в ряды вооруженных сил Российской империи. Не всегда и не везде этот процесс происходил в нормальном режиме. Так, перепившиеся новобранцы совершенно разгромили Барнаул, в котором от пожаров и стрельбы, начатой вызванными властями войсками, погибло около трех сотен человек. Аналогичные, но куда менее катастрофические по своим последствиям события, происходили в ряде других местностей империи, однако в целом мобилизация прошла достаточно спокойно. Немалую роль в этом сыграл новый «сухой закон».

19 июля. Сухой закон

Императорский указ, которым на время мобилизации (в более поздней редакции, опубликованной спустя месяц, – на все время войны) запрещалось изготовление и употребление алкогольных напитков, был издан по ряду рациональных и иррациональных причин.

Прежде всего опасались повторения событий прошлой войны, когда пьяные солдаты сперва громили железнодорожные станции по дороге на фронт, а затем – во время возвращения домой. Теперь, в 1914 году, большинства подобных эксцессов удалось избежать, но Николай II решил не останавливаться на достигнутом и продлил действие «сухого закона» вплоть до окончательной победы над «тевтонскими державами». Решение царя опиралось и на его давнее желание избавить монархию от упрека в зарабатывании «пьяных денег» (к этому времени алкогольная монополия приносила в бюджет около пятой части всех государственных доходов) на «спаивании народа». Запрещая продажу алкогольных напитков, в Санкт-Петербурге надеялись и поправить дела крестьянства, которое, как считалось, больше всех претерпевало от «зеленого змия», и уменьшить распространение «хулиганства» в городах, что в условиях войны приобретало особое значение.

Однако, вызвавший сперва весьма одобрительную реакцию в обществе, царский указ, как и практика его осуществления, были впоследствии подвергнуты жесткой критике.

Благотворный эффект от запрета действовал недолго и уже очень скоро был полностью нивелирован за счет нелегального производства алкогольной продукции, а также ее суррогатов. Уже к концу первого года войны «самогон» варили практически в каждой деревне, для крестьян самогоноварение стало постоянным источником спекулятивных доходов, в конечном счете оказавших немалое влияние на положение с продовольствием в империи. Для малообеспеченных же слоев городского населения «сухой закон» стал наглядным свидетельством собственной дискриминации, поскольку несмотря на все запреты и преследования, при наличии средств приобрести качественную продукцию было несложно, тогда как беднякам предлагалось употреблять «кумушку», «ханжу» и т. п. суррогаты. Уже к середине 1915 года наблюдатели отмечали рост «пьянства» в России даже по сравнению с предвоенным периодом, что прямо указывало на провал антиалкогольной кампании императора.

19–24 июля. Война с Германией и Австро-Венгрией

В рамках прокатившегося по всей Европе обмена дипломатическими угрозами, Германия потребовала от России прекратить начатую мобилизацию, а, получив отказ, объявила войну. От волнения и спешки германский посол вручил 19 июля российскому дипломату сразу два перевода с немецкого на русский язык, породив тем самым легенду о двух вариантах самой ноты, будто бы предрешавших войну вне зависимости от ответа Санкт-Петербурга на требования Берлина.

Пятью днями позднее настал черед габсбургского представителя, который, обвинив российское правительство в провокационном потакании «сербским интригам» на Балканах и подготовке совместно с остальными странами Антанты нападения на державы Тройственного союза, объявил состояние войны между Россией и Двуединой монархией. Союз «трех черных орлов», в течение двух веков определявший политику в Центральной и Восточной Европе, приказал долго жить.

20 июля. Верховный главнокомандующий

После долгих колебаний император Николай II отказался принимать непосредственное командование войсками и, неохотно уступив доводам министров, возложил обязанности Верховного Главнокомандующего на великого князя Николая Николаевича – долговязого сухопарого кавалериста, которому царь приходился племянником. Из своей Ставки в маленьком белорусском городке Барановичи великий князь должен был осуществлять руководство действующими армиями и флотами, одновременно получив практически неограниченные полномочия в «прифронтовой зоне», население которой превышало по численности некоторые европейские страны. Однако, в тот момент, когда счет войны еще отмерялся неделями, никто не задумывался о неудобствах, вызванных фактическим разделением империи на две части.

Имелись куда более насущные проблемы. Николай Николаевич пытался координировать действия своих войск, одновременно ревниво следя за действиями военного министра В. А. Сухомлинова, чье влияние на слабохарактерного племянника великого князя представлялось главнокомандующему крайне опасным. Он не доверял стратегическим способностям военного министра, считая его приспособленцем, ловко использующим монаршую чету для своих карьерных устремлений. Опасаясь того, что придворные интриги лишат его плодов предстоящей победы, Николай Николаевич устроил Сухомлинову настоящую обструкцию, фактически не информируя военного министра ни о собственных планах, ни о ходе боевых действий.

Ирония заключалась в том, что в качестве военного деятеля великий князь не представлял из себя ничего сколько-нибудь выдающегося, а, по мнению многих, и вовсе был неспособен исполнять обязанности верховного главнокомандующего. Недостатки Николая Николаевича никоим образом не умалялись присутствием в Ставке двух его ближайших помощников – начальника штаба Верховного главнокомандующего Н. Н. Янушкевича и генерал-квартирмейстера Ю. Н. Данилова. Последний являлся не более чем усердным рутинером, а первый общепризнанно считался бездарностью даже по не слишком высоким стандартам командного состава императорской армии. Тем не менее, именно на них была возложена обязанность привести русские армии к победе.

Царь выставил на поле боя огромное воинство, но российским железным дорогам требовалось не менее сорока пяти дней, чтобы доставить каждого призванного человека в расположение его части. Согласно предвоенным планам, русские военные усилия должны были исходить из действий Германии: если немцы двинут большую часть своих армий на Восток, то Россия прибегнет к «стратегии 1812 года», отступая из Польши и выигрывая время, но если немцы отправятся на Париж, оставив свои границы на востоке уязвимыми, то русские перейдут в наступление, не дожидаясь завершения мобилизации. Еще за год до начала войны начальник русского Генерального штаба твердо пообещал это французам. Теперь настало время исполнять обещанное.

Для этого в распоряжении у великого князя имелись немалые силы: на «германском» Северо-Западном фронте к концу июля были готовы отправиться в бой двадцать шесть пехотных и кавалерийских дивизий, сведенные в две армии, а на «австрийском» Юго-Западном фронте русские располагали еще сорока шестью дивизиями, распределенными среди четырех армий. Это были лучшие войска Российской империи.

26 июля. Государственная Дума и российское общество

На «чрезвычайном» заседании Государственной Думы депутаты вотировали военные кредиты. Длившаяся всего один день парламентская сессия завершилась торжественной демонстрацией политической поддержки монархии в условиях «оборонительной войны» с Германией и Австро-Венгрией, после чего работы Думы была прекращена до следующего года.

«Патриотическое единство» депутатов не было абсолютным. Возглавляемые Р. В. Малиновским и Н. С. Чхеидзе думские фракции большевиков и меньшевиков, расколовших в теоретических ссорах Российскую социал-демократическую рабочую партию, вместе проголосовали против кредитов царскому правительству. Остальные социалисты предпочли занять позицию «оборончества», то есть поддержать военные усилия России. Вместе с этим один из ведущих левых ораторов думы А. Ф. Керенский в своем выступлении недвусмысленно заявил о том, что русская армия, «завоевавшая победу» на поле брани, непременно завоюет и «свободу». Намек был весьма очевиден.

Не столь откровенно высказанными, но весьма схожими с этим оказались упования центристов и умеренно правых политических групп Государственной Думы. Для кадетов (общераспространенное сокращение от «конституционных демократов») и октябристов, чьи лидеры П. Н. Милюков и А. И. Гучков одинаково оценивали императора Николая II как недалекого и мистически настроенного автократа, поддержка правительства представлялась процессом, носившим обоюдный, взаимный характер. Они хотели расширения прав законодательной власти, а в перспективе – и появления парламентских правительств, по образцу конституционных монархий Европы. И Милюков, и Гучков не испытывали особых иллюзий насчет готовности «бюрократии» и лично «самодержца» пойти навстречу «желаниям общества», но рассчитывали на то, что предугадываемая ими напряженность войны с Центральными державами должна была принудить монарха к уступкам.

Безусловную поддержку царю готовы были оказать лишь немногочисленные, разрозненные и не блиставшие талантливыми людьми крайне правые, всерьез рассчитывавшие на то, что «великая европейская война» укрепит режим надежнее, чем это удалось «маленькой победоносной», обернувшейся поражениями при Мукдене и Цусиме. Даже несмотря на собственный скепсис в отношении союза с республиканской Францией и «парламентарной» Англией, такие правые государственные деятели, политики и публицисты, как П. Н. Дурново, Н. Е. Марков или М. О. Меньшиков надеялись поднять популярность монархии и за счет шовинистической истерии, и за счет ожидаемых ими значительных территориальных приращений.

Последнее сближало их позиции и с кадетами, и с тучковским «Союзом 17 октября», которые в области внешней политики демонстрировали не меньший радикализм, нежели их противники слева и справа. П. Н. Милюков, получивший вскоре насмешливую приставку «Милюков-Дарданелльский», был зримым воплощением этого «либерального империализма», требовавшего установления российского господства в Восточной Европе и на Балканах, раздела Персии и Османской империи, овладения Константинополем и Черноморскими проливами. К предполагаемым завоеваниям были равнодушны лишь левые, выстраивавшие свои внешнеполитические концепции на основе предвоенных теоретических положений международной социал-демократии.

30 июля – 2 августа. Чехи, словаки и поляки

Решение о формировании «Чешской дружины» свидетельствовало о необратимом характере российской политики. Вместе с последовавшими позднее обращением великого князя «К народам Австро-Венгрии», создание «дружины» говорило о том, что в Санкт-Петербурге «не видят будущего» Двуединой монархии, на месте которой должны были появиться национальные государства, всецело зависимые от Российской империи и ее союзников. Таким образом, задолго до появления знаменитого германского «пломбированного вагона», царское правительство положило начало практике непосредственного обращения к гражданам воюющих с Россией держав, отвергая тем самым принцип безусловной легитимности их властей.

В дальнейшем империя будет неоднократно прибегать к подобным способам ведения войны, что станет одной из причин резни на Кавказе, устроенной османскими властями в борьбе с «армянским сепаратизмом», а созданная в 1914 году «дружина» превратится в настоящую армию, вошедшую в историю Гражданской войны в России под названием «Чехословацкий корпус».

Выпуская свой знаменитый манифест «К полякам», великий князь также рассчитывал заручиться поддержкой жителей разделенной некогда Польши. Однако, призыв Николая Николаевича поддержать русские армии взамен на сомнительное обещание объединить в будущем все польские земли под властью царя не оказал особого воздействия на население по обе стороны границ, вызвав зато немалое недоумение в российских правительственных кругах, внезапно для себя оказавшихся поставленными перед фактом неких политических обещаний «Привислинскому краю», как после подавления польского восстания 1863 года неофициально назывались территории российской Польши. Не слишком довольной оказалась и общественность, а русские националисты и вовсе удивленно пожимали плечами, опасаясь того, что усилия империи в конечном счете сведутся к появлению фактически независимого польского государства, связанного с Россией лишь эфемерными обязательствами. Убежденные же монархисты были недовольны еще и тем, что великий князь пообещал то, что мог дать лишь сам царь.

4 августа – 1 сентября. Поход в Восточную Пруссию

Генерал Я. Г. Жилинский, назначенный летом 1914 года командующим Северо-Западным фронтом, был именно тем начальником Генерального штаба, что за год до этого от имени России подписал с французами военную конвенцию, обязывающую русских наступать на Германию не дожидаясь завершения мобилизации. К началу августа уже было очевидным, что большая часть германской армии сосредоточена на Западе, и теперь Жилинскому, в распоряжении которого находилось около полумиллиона солдат, предстояло нанести поражение немецким войскам, оборонявшим Восточную Пруссию.

Жилинский начал неплохо. В сражении под Гумбинненом войска Первой армии генерала П. К. Ренненкампфа не без труда, но все же отбросили атакующих немцев, сумев обратить часть их пехоты в бегство. Но эта победа оказала русским дурную услугу: командующий немецкой армией, предложивший отвести войска за Вислу, был немедленно смещен вместе со своим начальником штаба. Вместо них из только что захваченного бельгийского Льежа был вызван Эрих Людендорф, а из отставки – Пауль фон Гинденбург, принявший на себя руководство военными операциями в Восточной Пруссии.

Немецкий военный тандем, получивший на Западе название «Ужасающая двойня», нашел положение на Востоке трудным, но не безнадежным. После первоначального успеха военные усилия русских разделились: Ренненкампф неторопливо двигался в сторону кенигсбергских укреплений, а южнее, отделенная от него цепочкой Мазурских озер, наступала Вторая армия А. В. Самсонова, беспрестанно подгоняемая из штаба Жилинского. Растянувшиеся и уставшие русские войска должны были преследовать врага, но в действительности шли прямо к своей гибели.

Немецкий замысел был очень прост и основывался еще на предвоенных планах обороны Восточной Пруссии: пока одна русская армия осаждает Кенигсберг, следует обрушиться всеми силами на другую и уничтожить ее. Приехавшим на Восточный фронт генералам оставалось лишь взять за основу уже подготовленные приказы подполковника Макса Гофмана, начальника оперативного отдела штаба армии. Людендорф придал этому плану масштабности, черпая поддержку в спокойной уверенности Гинденбурга. Выставив против армии Ренненкампфа незначительную «завесу», немцы атаковали войска Самсонова.

После недельных боев от русской Второй армии остался только один корпус, бесцельно простоявший на внешнем кольце окружения и проигнорировавший все попытки своих гибнущих товарищей вырваться из ловушки. Генерал Самсонов застрелился, в плену оказалось почти сто тысяч русских солдат. Торжествующий Людендорф назвал все это «битвой при Танненберге», что должно было служить отсылкой к известному сражению тевтонских рыцарей с польско-литовским войском, случившимся пятью столетиями ранее.

У царской Ставки не было времени для исторических аналогий. Покончив с одной русской армией, Гинденбург немедленно принялся за другую. Об осаде Кенигсберга уже не приходилось думать и, спасая свои войска, Ренненкампф начал поспешный отход, но теперь численное превосходство было у немцев и отступление из Пруссии пришлось оплачивать большой кровью. Почти половина Первой армии была потеряна в боях.

Несколькими днями позднее генерал Жилинский был смещен со своей должности и отправлен военным представителем во Францию, которая имела некоторые основания быть ему благодарной: несколько дивизий, переброшенных немцами с Западного фронта на Восток, опоздали к Танненбергу, но зато не успели принять участие в битве на Марне.

Тем не менее, любые рассуждения на тему «спасения Франции» носят умозрительный характер: очевидно, что без участия России в войне Германская империя выиграла бы Западную кампанию 1914 года. То же самое можно сказать и о Восточном фронте без французских армий. Союзники нуждались друг в друге.

18 августа. Новая столица

Практически одновременно с официальными известиями об «уничтожении двух корпусов» в Восточной Пруссии был обнародован указ о переименовании Санкт-Петербурга в Петроград. И если российское общество, не считая националистически настроенных правых, отнеслось к переименованию либо иронично, либо достаточно равнодушно, особенно в далеких от «патриотической топонимики» кругах, то реакция «простонародья» в лучшем случае могла быть охарактеризована в качестве скептической.

В то же время, переименование российской столицы послужило еще одной демонстрацией отказа от принципа династической лояльности, характерного для империи прежних столетий, в пользу примитивного «черносотенного национализма», представлявшегося Николаю II и его окружению надежным средством укрепления монархии. На смену городу-»парадизу» Петра I и «европейской жемчужине» Екатерины II должен был прийти «русский град».

6 августа —13 сентября. Галицийская битва

Слово «Галицийская» может ввести нас в заблуждение, поскольку исход этого грандиозного военного противостояния, в действительности состоявшего из целой серии ожесточенных сражений, определялся вовсе не среди западноукраинских гор, а на равнинах Южной Польши.

Главнокомандующий армиями Двуединой монархии Конрад фон Гетцендорф намеревался использовать преимущество во времени, которое ему предоставляла относительно медленная российская мобилизация. К сожалению для своих войск, австрийский полководец никак не мог определиться в выборе цели для своего первого удара. Сперва он, как и многие в Вене, не предполагал участия России в войне, а потому собирался организовать «карательную экспедицию» на Белград. Когда же позиция Петербурга приобрела вполне однозначный характер, австрийцам пришлось спешно разворачивать свои войска на Восток: целые корпуса провели решающие дни в путешествиях по железным дорогам от сербской до российской границы.

Помимо колебаний, опасной была и переоценка Бетцендорфом возможностей своей армии, чья боевая эффективность не уступала русской, но имела куда меньший запас прочности. До войны в Вене весьма экономно расходовали средства на собственные вооруженные силы, и теперь это должно было сказаться.

Тем не менее, Гетцендорф начал достаточно уверено. Его армии в Южной Польше добились ряда тактических успехов, которые австрийцы, тем не менее, не сумели превратить в стратегические из-за нехватки подкреплений, только начинавших прибывать на Восток. Между тем, начальник штаба Юго-Западного фронта М. В. Алексеев был совершенно спокоен – австро-венгры наступали прямо навстречу его резервам. Вскоре у русских появилось значительное численное преимущество, а их растянувшийся и уставший противник, так и не достигший Люблина, оказался в весьма уязвимом положении. Но Гетцендорф, напрасно ожидавший от немцев «вспомогательного удара» из Восточной Пруссии, все еще находился во власти иллюзорных представлений о том, что еще один тактический успех приведет к общей победе.

Все закончилось в тот же миг, когда армии А. А. Брусилова и Н. В. Рузского начали наступать в Галиции, без особых проблем прорвав австро-венгерскую оборону. Не желавший и теперь признавать свое поражение Гетцендорф, организовал несколько контрударов, но его армии на Востоке уже дошли до предела своих возможностей – началось стремительное отступление, местами переходившие в настоящее бегство. В конечном счете, Гетцендорфу удалось спасти свои войска, но он потерял более четырехсот тысяч человек убитыми, ранеными и пленными, нанеся серьезный ущерб моральному духу австро-венгерской армии и не добившись даже видимости успеха. Русские заняли Львов, осадили Перемышль, под угрозой оказался и Краков.

Предвоенные расчеты Берлина на то, что вооруженные силы Двуединой монархии станут основой Восточного фронта были совершенно расстроены. Теперь Вена отчаянно нуждалась в немецкой помощи.

14 сентября. Дарданеллы закрыты

Решению османского правительства перекрыть проливы предшествовал ряд давних и недавних событий, оказавших на правящих в Константинополе «младотурок» (членов партии «Единение и прогресс», стремившихся вестернезировать Османскую империю азиатскими методами) решающее воздействие. Небезосновательно подозревая страны Антанты в намерении уничтожить и разделить «единственную великую мусульманскую державу мира», с началом Мировой войны в Константинополе отчаянно пытались добиться гарантий территориальной целостности. Беспокойство османского правительства можно было понять: в предшествующие десятилетия Россия захватила Карсскую провинцию, Франция – Тунис, Англия – Египет, в 1911 году итальянцы оккупировали Ливию, а в 1912 году Сербия, Греция, Румыния и Болгария лишили турок большей части их европейских владений. Последовавшая вслед за этим Вторая Балканская война вернула туркам Эдирнэ (прежний болгарский Адрианополь), но не рассеяла их опасений в отношении европейских держав.

Турки считали, что теперь русские нацелились на Босфор, Константинополь и населенные армянами восточные провинции Анатолии, французы – на Сирию, а британцы – на нефтяные месторождения Месопотамии (современный Ирак) и Аравийского полуострова. Только у Германии не имелось аннексионистских планов в отношении Османской империи, при этом со времен Гельмута фон Мольтке немецкие офицеры выступали в качестве военных менторов турок. Это позволило османам выиграть войну с Грецией в 1896 году и придало отношениям Берлина и Константинополя атмосферу неформального союзничества. Поэтому вовсе не удивительно, что в 1914 году немецкие крейсеры «Бреслау» и «Гебен», преследуемые Королевским флотом, нашли спасение в османских территориальных водах. Приняв к себе «на службу» германскую Средиземноморскую эскадру адмирала Вильгельма Сушона, турки укрыли ее от преследования англичан, но вместе с тем попытались найти точки соприкосновения со странами Антанты, по отдельности отправив русским и французам предложения заключить союз. И в Петрограде, и в Париже отказались «покупать» османский нейтралитет по предложенной турками цене (включавшей в себя и отказ от ряда дипломатических соглашений прежних лет, закреплявших неравноправное положение турок по отношению к великим европейским державам), а британцы заодно конфисковали несколько турецких кораблей, построенных ранее в Англии по заказу Константинополя. В этих условиях турки оказались весьма восприимчивыми к доводам германского посла в Османской империи и нанесли критический удар по морским коммуникациям России с ее западными союзниками. Это еще не могло считаться «необратимым решением», но турки явно демонстрировали готовность пойти на крайние меры.

15 сентября – 26 октября. Варшава

Победа в Галиции была куплена дорогой ценой, особенно велик был расход артиллерийских боеприпасов. Уже в первые дни сентября отмечалась их нехватка, а к концу месяца все признаки полномасштабного «снарядного голода» были уже налицо. Закончившаяся мобилизация покрыла понесенные потери в людях, но кем было заменить погибших кадровых офицеров и унтер-офицеров? Вместе с тем в Ставке полагали, что общее положение складывается для России благоприятно: большая часть немецких войск оставалась связанной боями во Франции и Бельгии, а австро-венгры считались уже практически небоеспособными. И поскольку на юге русские были скованы осадой Перемышля и гористой местностью Карпат, штаб великого князя решил нанести поражение наиболее опасному противнику, перенеся боевые действия в Германию. Николай Николаевич все еще надеялся закончить войну в самое ближайшее время.

В свою очередь Гинденбург и Людендорф не собирались покорно дожидаться того момента, пока неповоротливые русские армии сконцентрируются на равнинах Польши для удара по Пруссии или Силезии: испытывая нехватку войск, немецкие командиры решили действовать на опережение, атакуя и разбивая своего противника по частям. Однако, прежде чем они смогли обратиться к этой стратегии, им пришлось встретить русское наступление в районе Августова – в течение нескольких недель шли упорные бои, прежде чем немецкий контрудар поставил в точку в этой операции.

Бои у Августова еще шли, когда начался внезапный бросок на Варшаву армейской группы Августа фон Макензена. Отчасти надеясь этой операцией облегчить положение австро-венгров, в немецком штабе все же рассчитывали на отвлекающее наступление, которое обещал организовать Гетцендорф. Как очень быстро обнаружилось, австрийский главнокомандующий вновь переоценил свои возможности – атаки его солдат в районе Ченстохова совершенно не удались. В свою очередь, немцы тоже завязли в районе Ивангородской крепости, после чего были атакованы подоспевшими русскими подкреплениями, спешно переброшенными Ставкой под Варшаву. Признав недостижимость заманчивой цели ворваться в польскую столицу, Макензен начал отход, преследуемый войсками Н. В. Рузского. Однако в итоге великому князю не удалось ни разбить отступающих немцев, ни тем более прорваться в Германию. Большие потери, понесенные русскими войсками в ходе этих боев, стали слишком дорогой ценой за отражение немецкого «набега». В ходе боев у Варшавы Макензену удалось захватить десятки тысяч пленных, что свидетельствовало об упадке морального состояния в царской армии. Намечавшееся уже прежде утомление войск, которых Ставка великого князя использовала с характерной безжалостностью, оказывало все большее воздействие на их боевую эффективность.

10 октября. «Немецкий погром»

Толпы молодежи, разгоряченной слухами о поражениях русских войск в Польше, громили и грабили «немецкие магазины» в центре Москвы, избивая попадавшихся под руку «врагов». Это был не первый «городской бунт» в Российской империи с начала войны, но один из самых масштабных, примечательный еще и составом участвующих в нем: на этот раз «буйствовала» не «чернь», а «образованные» – преимущественно студенты. Вместе с этим погром никоим образом не являлся примером «случайной вспышки» насилия, поскольку с первых дней войны российское общество оказалось охваченным шовинистической истерией.

Еще во время объявления войны Германией в Санкт-Петербурге толпой было разгромлено немецкое посольство, а вслед за этим власти развернули настоящую пропагандистскую кампанию, нацеленную не столько на правительства враждебных России держав, сколько на «немецкую культуру» и живущих в империи немцев. Все немецкое, выражаясь языком XXI века, было отменено: театры патриотично отказывались от постановки пьес «вражеских» драматургов (даже если речь шла о Шиллере или Гете), а оперы – от музыки Бетховена и Моцарта.

Куда более сложным оказалось пережить разрыв экономических связей, но в 1914 году, когда все рассчитывали на скоротечную кампанию, прекращение торгового оборота с Германией и Австро-Венгрией представлялось в России не слишком опасным. Более того, и правительство, и общество сходились на том, что война – весьма удобный момент для того, чтобы покончить с «немецким засильем» в хозяйственной жизни страны. Разгром «внешнего» немца обязан был дополниться победой и над «внутренним» – это означало, что миллионы немецких подданных царя, живших в империи с XVIII века, должны были лишиться и значительной части своих прав, и своего имущества. Наступала заря нового века, возвращавшего давно уже забытые времена «наказаний» целых народов.

К 1914 году у Российской империи уже имелась вековая практика поражения в правах целой группы своих жителей, но если «административные меры» (включая и знаменитую «черту оседлости») против евреев встречали неприятие в либерально настроенной части российского общества, то в условиях военного психоза вступиться за немцев было практически некому. Более того, многие россияне, весьма скептически настроенные к монархии вообще, находили определенную выгоду в действиях царских властей: и остзейские бароны, и поволжские крестьяне считались в России консервативным элементом «социальной мозаики», выступая таким образом в качестве опоры режима, а потому многие русские либералы или даже левые с нескрываемым злорадством следили за тем, как режим «поражает сам себя». Это была та же логика, что прежде заставляла их приветствовать разрыв династического союза Романовых и Гогенцоллернов. Для тех же жителей империи, что не мыслили столь парадоксально, власти развернули эпическое полотно с «немецкими зверствами», ставшее российским вкладом в печально известную «пропаганду ужасов» Мировой войны.

Германскому и австрийскому правительствам, их вооруженным силам и всей немецкой нации приписывались «сатанинские методы» ведения войны, будто бы несовместимые с тем благородным образом действий, которого придерживались Россия и ее союзники. Этот пропагандистский метод, хорошо известный современному читателю, был достаточно новым для отвыкших от больших войн европейцев, и в первый год войны действовал практически безотказно. Основывающая свои статьи на официальных сообщениях, пресса давала волю фантазии собственных журналистов, сообщавших «ужасающие подробности» прямо «с переднего края», находясь при этом за сотни километров от прифронтовой полосы.

Одной из первых таких историй было известие о «Калишском погроме». Согласно получившей широкое распространение легенде, отряд немецкой кавалерии, занявший 19 июля польский губернский город Калиш, расстрелял сотню мирных жителей, среди которых был и городской казначей Соколов, якобы отказавшийся выдавать казенные средства. Известность приобрел и мифический «майор Прейскер», будто бы командовавший немецкими уланами-грабителями – к концу первого года войны он уже оказался в российском плену, последний раз напомнив о себе российским читателям «где-то под Одессой». О «погроме» было снято несколько фильмов, а сама история предваряла любой из многочисленных книжных сборников о «германских зверствах», выходивших в России вплоть до 1918 года. Тот факт, что принявший «мученическую смерть» казначей благополучно пережил бурные события Мировой и Гражданских войн, никак не повлиял на популярность этой пропагандистской «утки». А следом за ней в небо уже спешили подняться новые.

Не менее популярной темой первых недель войны стали истории о «страданиях» русских туристов, вынужденных покинуть Германию после начала боевых действий. Рассказы о чудовищных насилиях, будто бы производимых немецким населением и армией над беззащитными русскими, дополняли легенду о «тевтонской жестокости». На деле же именно российские власти интернировали тысячи германских и австро-венгерских подданных, большинство из которых даже не могли считаться военнообязанными. Так, уже в сентябре 1914 года под Киевом в импровизированном «концентрационном лагере» было размещено четыре тысячи подданных «германских держав», большинство из которых являлись женщинами, детьми или стариками. Позднее их, вместе с десятками тысяч других немцев, депортировали во внутренние губернии России.

Все это ничуть не помешало крикливой пропагандистской кампании, вслед за которой началась и «правовая»: так называемое «ликвидационное законодательство», направленное уже непосредственно против «русских немцев», то есть подданных царя. Оно сильнее подрывало и без того страдавшую от войны российскую экономику. Например, весьма негативный эффект на положение с продовольствием оказала конфискация земель немецких колонистов, чьи образцовые хозяйства вскоре пришли к запустению, из-за чего оказались фактически потерянными двенадцать миллионов гектаров сельскохозяйственных площадей.

Не останавливаясь на произвольном захвате имущества, царское правительство готовило массовую депортацию поволжских немцев в Сибирь, осуществить которую предполагалось в 1917 году. Однако, в конечном счете, поощряемая властями германофобия оказала Российской империи медвежью услугу, став одной из причин падения авторитета царской четы и, таким образом, продемонстрировав известный эффект бумеранга. И если в 1904–1905 гг. императрицу называли «англичанкой», обвиняя ее в том, что она сочувствует союзникам Лондона – японцам, то в 1914–1917 гг. Александру Федоровну именовали не иначе как «немка».

16 октября. «Севастопольская побудка»

Вступлению Османской империи в Мировую войну предшествовала серия атак на Черном море, предпринятых германо-турецким флотом адмирала Вильгельма Сушона. В российском обществе эта «набеговая операция» получила несколько иронически звучащее название «побудки», подразумевавшей неподготовленность Черноморского флота империи к неожиданному нападению врага.

Обстреляв порты Одессы, Севастополя, Феодосии и Новороссийска, Сушон не добился существенных материальных успехов: десятков потопленных или поврежденных торговых и военных судов не могли оказать существенного влияния на баланс сил в регионе. Флот адмирала А. А. Эбергарда значительно превосходил военно-морские силы своего противника на Черном море и в дальнейшем это превосходство должно было лишь увеличиваться. Однако главной целью Сушона и стоявшего за ним Энвер-паши, одного из членов правящего страной триумвирата, была провокация России на объявление войны, что и произошло четырьмя днями позднее. К этому времени турецким противникам альянса с Берлином уже нечего было противопоставить агрессивно настроенной «партии войны» – страны Антанты явно не собирались предоставлять Константинополю какие-либо «гарантии», тем более компенсировать его нейтралитет передачей Карса или иными уступками.

В свою очередь, в России война с Османской империей считалась неизбежной и даже необходимой, а потому была встречена в обществе спокойно и не без энтузиазма (за исключением левых, разумеется). Считалось, что последние события предоставляют прекрасный шанс разрешить наконец-то «турецкий вопрос», то есть «освободить Царьград», установить контроль над Черноморскими проливами и увеличить владения империи за счет ряда других османских провинций. Появление нового, уже третьего, Кавказского фронта не страшило – куда больше беспокоились о влиянии крайне правых и «распутинского кружка» на слабовольного, по всеобщему мнению, императора, с трудом будто бы противящегося кулуарным немецким предложениям сепаратного мира. Таким образом, опасались не столько увеличения пространства или продолжительности войны, сколько ее завершения до наступления ожидаемых уступок со стороны «режима» и достижения ряда внешнеполитических задач.

29 октября – 6 декабря. Лодзь и Краков

Тяжелые бои под Варшавой и развернувшееся в это же время австро-венгерское контрнаступление в Галиции, итогом которого стал провал первой осады Перемышля, не повлияли на решимость Ставки нанести поражение немецким войскам на Востоке. У великого князя все еще было значительное превосходство в силах – почти сто пятьдесят дивизий, в два раза больше, чем у Гинденбурга и Гетцендорфа. Не изменилась и основа стратегического замысла русских – атаковать врага в Силезии, прорвавшись в центральном секторе австро-германского Восточного фронта.

Увы, для реализации планов Ставки армиям Николая Николаевича критически не хватало времени и сил: необходимость совершать многокилометровые марши по уже разоренным областям русской Польши предельно утомляла войска, испытывавшие нехватку продовольствия и зимнего обмундирования. Стремительно увеличивалось количество «пальчиков» – солдат, прибегавших к членовредительству в надежде на избавление от кажущихся бесконечными военных тягот. В критических же ситуациях солдаты демонстрировали слишком охотную, по мнению их командования, готовность сдаваться в плен.

В то же время, фронтовой тыл находился в безобразном состоянии, особое нарекание у солдат и офицеров вызывали совершенно не справлявшиеся со своими задачами армейские медицинско-санитарные службы. Они все более зависели от помощи частных лиц и организаций, сформировавших ряд добровольческих санитарных отрядов. По мнению многих россиян, это было молчаливым признанием властями того факта, что без привлечения «общественных сил» победоносное ведение войны невозможно. Однако, несмотря на множащиеся признаки истощения боевого потенциала российских войск, Николай Николаевич и его штабные офицеры продолжали рассчитывать на еще «одно решающее усилие».

В Ставке великого князя вновь недооценили активность своего германского противника. Переброшенная под Торн «группа Макензена», которую русские считали после ее отступления из-под Варшавы небоеспособной, смогла прорвать линию фронта и создать фланговую угрозу русским войскам, предназначавшимся для вторжения в Силезию. В штабе Гинденбурга, получившего в эти дни звание фельдмаршала и должность командующего всеми германскими войсками на Востоке, рассчитывали окружить русские войска под Лодзью. И немцы почти преуспели в этом, но на десятый день после начала операции стало очевидным, что Макензену опять не хватает войск для того, чтобы захлопнуть крышку «котла».

Между тем, оправившись от первоначального шока, русское командование сумело грамотно распорядиться имеющимися силами, и теперь уже авангарду наступавших немецких войск грозило уничтожение. Генерал-квартирмейстер Ю. Н. Данилов радостно сообщил военным представителям англо-французских союзников при Ставке о том, что вагоны для будущих военнопленных (то есть окруженных под Лодзью немцев) уже прибыли. Это оказалось преждевременной радостью. В последний момент немцы вырвались из западни, сумев вывезти и собственную артиллерию, и тысячи захваченных в плен солдат царя. Затем, перегруппировавшись, они вновь атаковали русских, вынудив их оставить Лодзь.

Разочарование в русской Ставке было велико: свои посты оставили командующий Первой армией П. К. Ренненкампф и командующий Второй армией С. М. Шейдеман. «Ничейный» результат сражения под Лодзью подтвердил действенность стратегии немецкого военного командования на Востоке, сумевшего несколькими контрударами сорвать все планы Николая Николаевича на осень-зиму 1914 года.

5 ноября. Реванш на море

Бой у мыса Сарыч – столкновение германской эскадры адмирала Вильгельма Сушона и Черноморского флота адмирала А. А. Эбергарда, закончившееся бегством двух немецких крейсеров, неспособных выдержать бой со значительно превосходящей их огневой мощью русских. С этого момента и до конца войны немецко-турецкие военно-морские силы на Черном море будут придерживаться осторожной оборонительной стратегии.

18 ноября – 1 декабря. Лиманова – Лапанов

Одновременно с битвой под Лодзью, русские и австровенгерские войска сошлись в сражении под Краковом. Обе стороны пытались совершать обходные маневры, но итогом двухнедельных боев стал позиционный тупик. Несмотря на некоторые успехи, в российской Ставке не имели особых оснований быть довольными достигнутыми результатами, поскольку не ожидали от своего противника настолько сильного сопротивления. Падение Кракова, считавшееся в штабе великого князя делом ближайших дней, было отложено на неопределенный срок. Стараясь нащупать слабое место во вражеской обороне, Николай Николаевич приказал Юго-Западному фронту сосредоточить усилия на захвате карпатских перевалов, но, прежде чем армии А. А. Брусилова и Р. Д. Радко-Дмитриева смогли добиться хоть каких-то результатов, о себе вновь «напомнил» Бетцендорф.

На этот раз неумная инициативность австрийского главнокомандующего оказалась весьма кстати. Найдя уязвимое место в русских позициях, на стыке двух армий между городками Лиманова и Лапанов, Бетцендорф бросил в авангарде наступающих войск тирольских стрелков и германскую дивизию, полученную от благоговевшего перед австрийской монархией Людендорфа. Вскоре армия Брусилова начала поспешно отступать, уже не выдерживая атак противника. Вслед за ней отход начали и войска Радко-Дмитриева. Австрийское контрнаступление отодвинуло от Кракова и Карпат Юго-Западный фронт русских на шестьдесят километров. Австрийская победа подвела итог кампании 1914 года на Востоке: хотя в течение всего декабря еще шли упорные бои, в российской Ставке уже не рассчитывали закончить войну в этом году. Восточный для немцев и австро-венгров или Западный для русских фронт замер, обозначенный изломанной линией наскоро оборудованных позиций, обозначивших предельные возможности трех императорских армий.

9—25 декабря. Сыракамышское сражение

После ряда неудач на Кавказском фронте, заставивших русских отступить к Батуму, Энвер-паша задумал повторить успех немцев при Танненберге. По его настоянию османское командование решилось на военную авантюру, начав зимнее наступление, фокальной точкой которого стал небольшой населенный пункт Сарыкамыш в Карссой области, созданной в Российской империи после победы в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг.

Амбициозный замысел Энвер-паши не соответствовал ни погоде, ни возможностям турецких войск. Солдаты Османской империи справедливо считались хорошими солдатами, особенно стойкими в обороне, но общая подготовка турецкой армии значительно уступала ее российскому противнику. В ходе последовавшего в декабре сражения обе стороны совершили массу ошибок, но, в конечном счете, выгоды оборонительной позиции и грамотные действия генерала Н. Н. Юденича, фактически принявшего на себя управление русскими войсками, привели к полному разгрому турок, усугубившемуся сильнейшими зимними холодами.

Важным последствием этой битвы, а точнее – ее драматического начала, когда русская армия казалась почти окруженной, стала просьба о помощи, обращенная великим князем к западным союзникам России. Обозначившаяся необходимость сделать что-то для ослабления турецких военных усилий, в конце концов подвела Лондон и Париж к решению организовать комбинированную военно-морскую операцию непосредственно против османской столицы. В следующем году это привело к знаменитому десанту в Галлиполи, где солдаты Британской империи и Франции оказались втянутыми в безуспешные кровопролитные бои. Для Кавказского же фронта поражение турок означало переход инициативы в руки российского командования.

Свидетельства очевидцев

Июль

В. К. Нейман, 17 июля

В 12 часов ночи объявлена мобилизация, общая тревога. На базаре – плач и вой жен запасных; солдаты за бесценок продают свои вещи.

А. П. Дитрих, 17 июля

Днем по пыльной улице проехал рассыльный из волостного правления. Стучит палкой под окнами, созывает сход. А в деревне почти никого, кроме ребят, страдная пора, все в поле, бабы дожинают рожь, мужики на сенокосе за 10–12 верст. Через ребятишек разыскивали старост и десятских. Вечером все в деревне, возле правления толпа. Запасным велено явиться на другой день в Корцово. Мужики внешне спокойны, а вот у баб заметна тревога: «Что, мил человек, всех наших мужиков погонят на войну или как?»

В газетах опубликован Высочайший манифест. Несмотря на глубокий патриотический смысл, слова, взятые из времен Александра Благословенного, звучат в наш век не так, как должно. Театрально-старомодно, что ли? Впрочем, не мне судить.

Мужики вернулись из уезда, уже зачисленные в ряды войск. Пехоте дан срок на сборы 5 дней. Мало. Многие обращаются с просьбой снять их на фотографическую карточку. В деревнях сборы запасных, приготавливают лошадей на сборные пункты. Доставка призванных до мест явки по закону возлагается на население. Если село от места явки не далее 25 верст, призванный добирается за свой счет. Если дальше, – должен добраться до сборного пункта, а оттуда по 3 человека на подводе до города. Оплата за доставку по особой таксе за счет земских средств. До Корцова идут пешком.

Напутственные молебны и гульба – водка льется рекой. Тут и противники пьянства не прекословят. «Пущай подурят, там их усмирят». В проводах участвует вся деревня. Сквозь толпу пробирается старушка, сует в руку новобранца последние гроши, долго крестится, желает доброго пути. Призываемый всех целует, с малых до старых, просит, чтоб семью не оставили.

С. С. Прокофьев, 18 июля

Но второму отделению не суждено было кончиться: какой-то оголтелый тип стал громко читать телеграмму о разрыве сношений с Германией, публика взволновалась, стали кричать «ура», появились флаги и концерт сменился манифестацией. Какой-то любитель музыки обиделся, что мешают наслаждаться, но его побили, и он еле убежал от воинственной толпы. Кто-то плакал, на улице громко кричали «Долой Австрию», какой-то знакомый скрипач испуганно держал меня за рукав. Я походил с Дамскими в толпе и, простившись и посоветовав приехать в Кисловодск, отправился в Петербург, где для меня была приготовлена ванна. В поезде все лица были серьёзны и озабочены – война с Германией дело солидное. На неё можно смотреть двояко: если посмотреть с нормальной точки зрения, то это ужас, от которого волосы дыбом становятся; если же посмотреть с исторической, то это страшно интересно!

В. А. Меркушов, 19 июля

В 8 часов 30 минут вечера было принято радио, что Германия объявила нам войну. Сейчас же поехал на «Окунь» и объявил об этом команде. Новость не произвела на матросов никакого впечатления, офицеры же дивизиона удивлялись, как могло случиться, что не Россия, а ей объявили войну. Большое недоумение вызывало то, что Россия воюет с Германией, а не с Австрией, которая как будто занята одной Сербией.

Никогда не думал, что объявление войны пройдет так спокойно, не вызвав ни в ком никакого волнения или чего-нибудь в этом роде. Офицеры продолжали спокойно играть в домино, и только все жалели, что нет газет…

И. С. Ильин, 19 июля

Начальник дивизии генерал Зайончковский телеграфирует, что Германия объявила войну, с чем и поздравляет. Никак не могу понять, с чем тут поздравлять?! Итак, значит, война. Массовое избиение, разорение, сотни тысяч изувеченных, разоренные города и села, целые страны! Отправился за лошадьми. На станции Спасская Полесть стон и плач. Откуда-то вдруг взялась масса женщин. Пристают, спрашивают – правда ли, что война? Одна баба так рыдает, что меня даже зло взяло: и чего ревет! Ведь даже точно ничего еще не знает. Она была в шляпке и, видимо, не крестьянка, бабы попроще, деревенские, ее же утешали.

М. С. Анисимов, 19 июля

С похмелья трещит голова, а сердце ровно кто сковал железным обручем и сильная тоска, все на свете опротивело и поскорее отправится из дома. Начали приготовляться к отправке. Взял кой-какое белье, необходимое на первый случай. Шесть часов вечера отправился из дома, провожало очень много публики со слезами на глазах и каждый с пожеланием, чтобы Господь даровал победить врага и в добром здравии вернуться домой! Очень трудно было расставаться со старушкой матерью, убитой горем и разлука с милым, дорогим сыном, а также с малолетней дочерью Аней, которая обвившись маленькими ручками около отцовской шеи и никак не хотела расстаться с отцом. «Куда тятя хочешь», – рыдала бедная девочка. Какая была разлука! Расставаться с родными, нет возможности всей горечи описать.

Р. М. Хин-Гольдовская, 19 июля

Москва точно вымерла. На всех лицах растерянность и – ужас, который одни – еле скрывают под маской напряженной сдержанности, а другие – кто попроще – выкладывают напрямик. Мы были в нескольких магазинах – у Мюра, у Прохорова, у Феррейна, в химической лаборатории. Всюду пусто. Приказчики – бледные, у продавщиц – заплаканные глаза, все говорят о войне с возмущением простых людей, которые почувствовали – себя, своих кровных – на краю пропасти. У Мюра вчера взяли триста служащих. Часа в 3 на всех углах Москвы появились синие плакаты, что призываются ратники ополчения. Ужас панический. Наш дворник Макар – недели две как вернувшийся с учебного сбора – узнав, что он должен идти на войну, сразу почернел и осунулся. Когда мы ехали на вокзал в Быково – бабы с детьми и родственники провожали – кто мужа, кто сына, кто отца… И так плакали! У газетчиков рвут газеты. Читают с жадностью, точно хотят вычитать не то, что напечатано, а то, что хочется, чтоб было, то есть что войны не будет. Все железнодорожное движение для пассажиров сбито. <…> Когда мы в 6 часов вечера ехали на Казанский вокзал – мы встретили две манифестации. Человек двести оборванцев несли «портреты» и пропитыми голосами орали – так отвратительно, что хотелось только одного – от них подальше…

М. К. Лемке, 20 июля

Царь с членами своей фамилии прибыл из Нового Петергофа на яхте к Николаевскому мосту, пересел там на катер и подъехал к дворцу. Толпа забывшего все его зло народа кричала «ура». При прохождении царя к Иорданскому подъезду густые толпы стали на колени, кричали «ура» и пели «Боже, царя храни». <…> Толпа ревела всей грудью, опустилась на колени, склонила национальные флаги и запела гимн. Царь и царица кланялись на все стороны, а затем с семьей вернулись тем же порядком в Петергоф. Впереди толпы были видны флаги, плакаты с надписью «Боже, царя храни». Беспрерывно то в одном месте, то в другом поют гимн и «Спаси, Господи, люди твоя». То здесь, то там слышны возгласы: «Долой Германию!», «Да здравствует Россия!», «Да здравствует Франция!»…

Через толпу проводят запасных. Они под командой нескольких офицеров в сопровождении жен и матерей. Громкое «ура» несется за ними все время, пока они видны на площади.

Громадная площадь живет; толпы сменяются – народ считает долгом побыть на ней хоть несколько минут. <…> Как легко править таким народом! Каким надо быть тупым и глупым, чтобы не понять народной души, и каким черствым, чтобы ограничиться поклонами с балкона…

Л. В. Саянский, 20 июля

Вот она! Война, которую ждали так долго. Долго она висела над нами. Ну, что же, чем скорее и сильнее стряхнем мы ее с плеч России, тем лучше.

Теперь уже все вырешено. Еще вчера и третьего дня мы боялись, чтоб мобилизация не кончилась впустую. Какая громадная разница с прошлой войной! Офицеров на улицах встречают с восторгом. Качают и носят на руках.

Е. Манакова, 20 июля

Газеты пишут, что в Европе Германия и Австрия одиноки. Франции – наш друг, Англия за нас, друзья Англии и Франции – наши друзья; Италия, союзница Германии, объявила нейтралитет, как и многие другие государства. Господи! Что-то будет? Спаси и сохрани нас, Христе Боже!

Сегодня вечером я ходила на вокзал провожать воинский поезд. Народу было масса. Слезы, истерики… А отъезжающие выглядят бодрыми. Говорят: «Не тоскуйте, не поддадимся». Грустно было, когда тронулся поезд. Один из отъезжающих, интеллигентный мужчина, крикнул из вагона: «Оставайтесь с Богом, не унывайте, вернемся героями». Громкое «ура» было ответом ему. Мужчины сняли шапки, махая ими, кричали «ура», пока не скрылся поезд, женщины плакали.

Ю. В. Арсеньев, 21 июля

Познакомился с проезжавшим полковником Крашенинниковым, командиром Новомиргородского уланского полка, он очень одобрительно говорит о войне, заставшей нас готовыми и опередившими на три дня Германию по мобилизации. Он предвидит решительную борьбу Славян с Тевтонской расой за свободу и национальное существование.

Т. Л. Сухотина-Толстая, 21 июля

Третьего дня Германия объявила войну России. Мы это узнали сегодня из «Орловского вестника» от 20 июля. Московские и петербургские газеты не пришли. Пишут и рассказывают о патриотических манифестациях в городах. А у нас в деревне с лихорадочным ожиданием ждут «забастовки», или, иными словами, земельного бунта. Страшный суд наступает, и жутко, что будем привлечены к ответу.

«Одесские новости», 21 июля

Мировой нарыв вскрылся. И, как это ни странно, настроение вчера уже менее угнетенное. Наоборот: город и окраины вчера были как-то бодрее. Всюду чувствовалась твердая решимость гордо и мужественно встретить надвигающиеся испытания. На всех углах толпы народу.

Газеты и телеграммы берутся нарасхват. Тут же устраиваются митинги, на которых горячо обсуждаются события. И во всех речах и разговорах чувствуется твердое решение слиться воедино, чтобы достойно встретить врага. <…> И русский, и еврей, и поляк, и татарин одинаково хотят мира и одинаково понимают, что нет другого исхода, как война.

«Донецкая жизнь», 22 июля

Манифестации в Луганске.

В 11 часов утра третьего дня часть публики устроила патриотическую манифестацию. Толпа двинулась от Николаевского собора по направлению к Петербургской улице. По бокам улицы шли подростки с флагами, а в центре толпы несли портрет Государя Императора. Раздавались крики: «Да здравствует Государь Император!», «Да здравствует Сербия!», «Да здравствует русское воинство!», и т. п. Публика отвечала криками ура. Аналогичные манифестации были устроены накануне в садах клубов Горно-Коммерческого и клуба общества Взаимопомощи, где публика попросила оркестры сыграть гимн, дважды повторенный. Манифестанты не расходились почти до 2 часов ночи.

«Харбинский вестник», 22 июля

Прошло первое отрадное впечатление от патриотических манифестаций Харбинской молодежи, и невольно бросаются в глаза и отрицательные стороны этих событий. Неприятно, что манифестации приурочиваются к ночному времени. Конечно, днем население занято работами и освобождается только к вечеру. Но манифестанты начинают свои шествия не вечером, а после полуночи. На иных темных улицах Харбина это полуночное пение не только лишается своего торжественного характера, но производит обратное впечатление. Таких чувств, как патриотизм, стыдиться нечего, их следует проявлять днем, на виду всех. А по ночам манифестации кажутся чем-то робким, несмелым и в то же время слегка походят на ночной дебош.

«Петербургский листок», 23 июля

После митинга на Невском проспекте огромная толпа манифестантов с флагами и портретами обожаемого Монарха направилась по Невскому проспекту, а затем по улице Гоголя к германскому посольству. По пути манифестанты бросили несколько камней в редакцию немецкой газеты «Цайтунг» и в расположенный под ней немецкий магазин.

С ресторана «Вена» на улице Гоголя манифестанты сняли флаги с подъезда. У германского посольства манифестантов встретил большой отряд жандармов и конных городовых. С криками «ура» и «долой немцев» толпа прорвала цепь полиции и проникла к зданию германского посольства. <…> Манифестанты прежде всего бросились на крышу.

Дружными усилиями они свалили германский герб и сорвали германский флаг. На флагштоке взвился русский флаг.

– Ура! Да здравствует Россия и русское воинство! <…> После этого в посольских комнатах начался форменный разгром.

М. Л. Казем-Бек, 24 июля

Все мы тревожно ждали прибытия на германскую границу… Тревога, однако, была напрасной. В Базеле все обошлось благополучно. Поезд вовремя отошел к Берлину, а мы отлично поместились в наших спальных вагонах. Поездная прислуга была вполне корректна, а кондуктор на наши расспросы уверял даже, что все спокойно. Шли мы, однако, тише обыкновенного и больше обыкновенного видели на всех станциях военных с их солдафонской прусской выправкой.

В Берлин приехали в пятницу 18-го утром, с двухчасовым запозданием. По счастью, оказалось, что тот утренний поезд, на который мы должны были пересесть, тоже, в свою очередь, запоздал откуда-то и пришел как раз вовремя, чтобы мы успели в него перейти. <…> Большинство пассажиров были русские, спешно возвращавшиеся на родину. Все между собой разговорились, справляясь друг у друга о новостях дня… Поразил меня патриотический подъем, которым все были охвачены… Молодые люди рвались в Россию, чтобы поскорее поступить в ряды воюющих. Все мечтали о войне с Германией. Все хотели сразиться с немцами. Все боялись, как бы вдруг дипломатическими переговорами не отстранили эту надвигающуюся войну, которая уже ясно чувствовалась в воздухе, хотя все в поезде шло обычным порядком и кондуктора продолжали сохранять спокойный и вежливый тон. <…>

Было темно… Тем не менее все пассажиры прижались к стеклам окон и жадно вглядывались в местность в мучительно-нетерпеливом ожидании увидать заветный мостик и дорогого сердцу русского солдатика.

– Россия!., слава Богу!.. Мы дома!.. В России!.. – раздались вдруг голоса со всех сторон и замелькали руки, творящие крестное знамение.

Счастливые, улыбающиеся, выскакивали мы на родную землю и сразу заговаривали с носильщиками, забрасывая их вопросами и делясь своими впечатлениями. Носильщики тоже улыбались в ответ, понимая наше настроение… Чувствовалась общность между всеми, чувствовалось, что надвигающаяся война будет желанной, популярной войной, чувствовалось, что мы дожили до великого исторического момента, до выполнения нашей исконной миссии… Такого национального подъема, такой патриотической солидарности я не видела никогда…

Н. А. Иванова, 24 июля

К обеду приехал муж и рассказал, что в Пензе прием запасных прошел хорошо – только в Троицке (Арапово станция) бунтовали – напились пьяные и когда становой и урядник стали их уговаривать, что хотели их бить. Пришлось стражников позвать и стрелять по запасным. Слух есть, что 4 ранили и кого-то убили. Проезжал случайно в это время Зальц, командующий Казанским военным округом, и усмирил бунтующих. Власти нашли это хорошо – говорят, что сразу надо пресечь всякое желание бунтовать. <…> В уезде еще был скандал – в Ломовской аптеке стали продавать киндер-бальзам и отпускать в большом количестве. Запасные его покупали и пили вместо водки. Четверо отравились и умерли. Едут делать дознание – аптеку закрыли, послали циркуляры, чтобы отпускать лекарства в малых дозах. Вот и предусматривай! И в голову не придет, чтобы вместо водки будут напиваться лекарством.

Б. В. Никольский, 25 июля

Если бы Вы знали, сколько я простил нашему полковнику (Николаю II – Прим, авт.)! Теперь я боюсь только за ликвидацию войны после победы. Если он и там не напортит, то видит Бог, я все ему прощу. В мои студенческие годы у меня висела карта Европы, где наша западная граница шла по Эльбе. Теперь я соглашусь даже на Одер. Наконец, если мы проведем ее по Висле, так и то я согласен стерпеть. Но не меньше.

Думаете ли Вы, что эта война – конец? Горе нам, если мы так подумаем. Впереди Япония, Америка, впереди Англия, славяне, – тут масса войн и вооружений. Но, ликвидировав Германию, мы должны прежде всего создать могучий боевой флот, и в том числе на Тихом океане; мы должны получить Персию. Вот из-за Персии-то у нас и могут возникнуть первые столкновения с Англиею. Вы скажете, что смешно теперь об этом думать? А я Вам говорю, что преступно об этом не думать.

Не во мне дело: что такое я? Ах, если б обо всем этом думал и все это понимал наш полковник!

Сколько бы нам ни говорили о готовности Германии, никто этому не поверит. Разве это готовность – иметь разбросанный флот, рискуя войною с Англиею? Но как же не учесть этого риска? Да, Гогенцоллернам конец.

Н. Н. Врангель, 25 июля

Оказывается, что призыв запасных и мобилизация, столь удачно прошедшие в России, – вызвали много протестов в Сибири. Запасные буйствовали во многих местах, были вызваны войска и произошло кровопролитие. Барнаул сожжен и разграблен, о чем в газетах – и вполне основательно – нет ни слова.

«Русское слово», 26 июля

В Варшаве.

Сегодня и вчера жителя толпятся на улицах и устраивают овации проходящим военным. Энтузиазм небывалый. Крики «ура» и «Niech zyje Rossja! Niech zyje armia rossyjska!» («Да здравствует Россия», “«Да здравствует русская армия!») – не умолкают на улицах в течение последних дней.

Проходящих солдат снабжают деньгами, папиросами и мелкими вещами. Некоторые стоят на углах улиц с ведрами воды для утоления жажды проходящих войск. Офицеров забрасывают цветами.

Русские, поляки, евреи слились в одном порыве.

«Новое время», 27 июля

В Зимнем дворце состоялся Высочайший прием членов Государственного Совета и Государственной Думы. Государственный Совет и Государственная Дума проявили полное единодушие с правительством. Палаты распущены до 1 февраля 1915 г.

П. Е. Мельгунова, 28 июля

Водка не продается, а вчера я видела совершенно пьяного солдата – вокруг толпа, городовой нежно уговаривает его встать и идти, тот собрался с силами – встал, да как замахает руками, видно, воображая, что кругом враги, и тут же опять бухнулся, так его и оставили. Видела еще двух пьяных мужиков, державшихся за нетвердо стоявшего на ногах солдата, очень хмурого, верно, от сознания своей вины.

В. Меньшов, 29 июля

Подъем духа в России неописуемый, а для неприятеля совсем неожиданный. Как выяснилось теперь из всех военных планов, составляемых и в Германии и в Австрии, немцы именно и рассчитывали главным образом на наши смуты, на восстание поляков, финнов и прочих. Как показало «историческое» заседание Думы, поляки, евреи, мусульманине, армяне готовы жертвовать всем для отечества. Прекратились начавшие принимать грозный признак забастовки, прекратились сразу как под действием магического жезла. Недовольства и ропота совершенно не слышно. Все хотят положить как можно больше усилий на ниспровержение бронированного кулака. Всем немец надоел, всем он достаточно насолил. И не только среди русских, – но и в Англии, Франции, Бельгии – везде-везде хотят оплатить зазнавшимся немцам за их грубо-наглое обращение…

Интерес к событиям огромный. Газеты выходят по три раза в день. Но правительство сохраняет и просит всех сохранять молчание. Были стычки наших войск и с немцами и с австрийцами, но мелкие. Очевидно, враги собираются с силами.

«Петербургский листок», 30 июля

21-го Июля ехал в конке по городу Вильно запасный нижний чин Бейнас Мееров Зубальский и в пути позволил себе обвинять русское правительство в войне с Германией, высказывая, что он желает победы последней над Россией.

Публика остановила конку. Был составлен протокол.

Резолюция командующего армией гласит: «Так как по суду ему существенного наказания не предстоит, то всыпать Зубальскому сто розог, – да основательно, а затем направить в свою часть в передовые линии”.

С. В. Быковский, 31 июля

В 9 часов утра пролетал 1-й для нас неприятельский аэроплан над местечком Симново и попал как раз над теми дворами, где размещались казаки. Раньше было передано, что с аэропланов бросают бомбы; бомбы разрываются и причиняют вред. Казаки, слыша шум аэроплана, быстро некоторые спрятались, боясь опасности. Бомбы не были брошены, выстрелов не было.

Август

В. Меньшов, 1 августа

Все газеты полны известиями о «зверствах» «культурных» немцев. (Верить ли им?)

Рисуется мне картина: русским и союзникам их война представляется, как средство избавиться от давления «бронированного кулака», а немцам – бунтом Европы.

3. Н. Гиппиус, 2 августа

Писатели все взбесились. К. пишет у Суворина о Германии: «… надо доканать эту гидру». Всякие «гидры» теперь исчезли, и «революции», и «жидовства», одна осталась: Германия. Щеголев сделался патриотом, ничего кроме «ура» и «жажды победы» не признает. Е., который, по его словам, все войны отрицает, эту настолько признает, что все пороги обил, лишь бы «увидеть на себе прапорщичий мундир». (Не берут, за толщину, верно!).

Тысячи возвращающихся с курортов через Швецию создали в газетах особую рубрику: «Германские зверства». Возвращения тяжкие, непередаваемые, но… кто осуждает? Тысячными толпами текут евреи. Один, из Торнео, руку показывал: нет пальца. Ему оторвали его не немцы, а русские – на погроме. Это – что? Или евреи не были безоружны? А если и мы звери… кому перед кем кичиться? Впрочем, теперь и Пуришкевич признает евреев и руку жмет Милюкову. Волки и овцы строятся в один ряд, нашли третьего, кого есть.

Это война… Почему вообще война, всякая, – зло, а только эта одна – благо?

«Новое время», 2 августа

Первым георгиевским крестом награжден казак Козьма Крючков, убивший 11 Немцев и получивший 16 ран пикой.

«Русское слово», 3 августа

В Москве.

Вчера, в связи с появлением воззвания к полякам Августейшего Верховного Главнокомандующего, среди московских поляков с утра царило оживление. В отдельных группах и кружках живо обсуждали, как должны московские поляки реагировать на этот акт. В общем, с самого начала определилось, что воззвание принято с чувством глубокого удовлетворения.

М. Л. Казем-Бек, 4 августа

Третьего дня Верховный Главнокомандующий Великий Князь Николай Николаевич издал «воззвание к полякам», в котором они призываются сражаться изо всех сил за славянство и где им, в случае победы, обещается стереть границы растерзанной на три части Польши и восстановить ее «со своей верой, со своим языком и со своим самоуправлением под скипетром России»…

Это воззвание произвело страшную сенсацию. Поляки ликуют и служат молебны, пресса аплодирует, большинство общества находит эту меру гениальной, чтобы обеспечить себе сочувствие всех, как русских, так и зарубежных поляков… Только старое поколение, наученное горьким опытом, упало духом от этого смелого воззвания.

Я всецело принадлежу к этим последним и предвижу целый ряд войн и бездну горя для России от этого неосторожного поступка. Один вопрос за другим восстают предо мной, и прежде всего я с изумлением спрашиваю себя: как мог Главнокомандующий, хотя бы он именовался «Верховным» и носил титул Великого Князя, провозгласить, такое обещание, имеющее не военное, а общегосударственное значение, и почему такой серьезнейший и могущий иметь громаднейшие последствия акт провозглашен не Государем? И почему не был обсужден хотя бы в Совете Министров. А затем: не роняем ли мы своего достоинства, заманивая таким способом поляков на свою сторону?

«Петербургский листок», 5 августа

Сегодня на Рязанском вокзале жандармы обратили внимание на молодого человек, одетого в форму моряка. Молодой человек был в нервном настроении. Приглашенный в жандармскую комнату, молодой человек сознался, что действительности он переодетая в форму моряка девица. Костюмировка вызвана была страшным желанием отправиться на театр военных действий.

В. А. Теляковский, 6 августа

Говорил с А. А. Карзинкиным. Московское купечество настроено очень покойно и уверяет, что в России промышленность потерпит менее других стран. Денег много. Большое успокоение вносит закрытие винных лавок. Все люди прямо переменились.

Р. М. Хин-Гольдовская, 7 августа

Ждали манифеста, амнистии политическим, равноправия евреям… Ничего, кроме милостивого приема и «благодарности» за щедрые жертвы. По-видимому, идут ужасающие сражения, но точных известий нет и не может быть. Это, кажется, первая война без военных корреспондентов – и даже Василий Иванович Немирович-Данченко сидит в Петербурге и не «оказывает» молодецких подвигов. Тем не менее чувствуется, что немцев бьют.

Е. Манакова, 8 августа

Известия с войны не очень печальны для нас. Немцев бьют хорошо все: и англичане, и французы, и русские; у бельгийцев они просят пощады. <…> Немцы обращаются с нашими, оставшимися в Германии, по-зверски. Вот тебе и культурный, цивилизованный народ! Говорят теперь о них: «Варвары, звери, свиньи!»

На днях их очень много привезли к нам; все они такие на вид интеллигентные, рослые, здоровые. Расхаживают они у нас свободно, над ними не издеваются здесь так, как они над нашими в Германии.

С. В. Быковский, 9 августа

На фронте тишина. Немец отступает. Отдохнув, войско стали готовиться к преследованию немца. День солнечный, ясный, дул легкий ветерок. Командир был в веселом настроении, разговаривая и одабривая казаков. Большею частию разсказывали о победах и о том, что немец пойдет до самой крепости (Кенигсберга – Прим, авт.), а мы его будем преследовать, не давая ему укрепиться.

Н. А. Миротворская, 10 августа

Из Скопина ушел 140-й Зарайский пехотный полк. Одну часть полка мы провожали. Сколько слез! Вот прощается совершенно молоденький, красивый высокий солдат со своею женою. Они, вероятно, только недавно женились. Он плачет, она рыдает. Ему стыдно плакать, он и смеется, и плачет, и сам целует, целует ее с мыслью: последний раз он видит ее, последний раз целует ее; и так все думают, хотя, конечно, у многих есть надежда, что они возвратятся и увидят дорогие лица.

К. И. Звирбул, 11 августа

3 дня разъезжал по деревням, описывая состав семей и бедность тех семей, из которых отцы, братья или сыновья, и мужья призваны в армию на войну. Вернулся совсем разбитый физически и духовно. Сколько слез, сколько стенаний, проклятий мне пришлось увидеть и услышать – это не описать. Многие жены остались без мужей с 5–7 малолетними детьми, без куска хлеба, даже без крова. Если бы эти монархи – герои войны, видели эти слезы, слышали бы стенания, почувствовали бы эту разруху и несчастье, и если есть у них сердце в груди, хоть и железное, тогда вздрогнули бы они и, всё-таки, не осмелились бы начать войну. Деревня Алешино потрясла меня. На войну призваны мужчины, в деревне свирепствует дизентерия, многие больны. По четыре трупа в день, больные дети находятся без присмотра. Стенания со всех сторон. Мне стало так тяжело на сердце. Почувствовал себя хорошо и облегченно только тогда, когда сидел снова в телеге, под тиканье часов лошади трусили вперед через сосновый бор. Долго, долго будут проливаться слезы невинных детей и баб во всем мире; долго будет звякать оружие, грохотать пушки, и правда будет за тем, у кого сила. Но должен всё— таки наступить мир на свете, должны высохнуть эти слезы!..

С. И. Вавилов, 12 августа

Наших опять побили под Замостьем. Опять дивизия или две разбиты, обоз отступает, хотя и в порядке. Около 2 часов была слышна сильная артиллерийская пальба. Сейчас около 7 часов, известия более утешительные. <…> Замостье, кажется, еще в русских руках. А, впрочем, достоверно ничего не знаю.

Все это, увеличившись в солдатской фантазии, и доводит до погромов. Сейчас бьют лавки у жидов.

«Петербургский листок», 14 августа

Рекомендуем германским газетам перепечатать следующие сведения: 12-го Августа яйца лучшего сорта продавались в Петербурге по 25 копеек десяток, лучшее кухонное масло по 42 копейки фунт, картофель мерками по 1 рублю за меру. Есть тенденции, что цены эти понизятся вследствие отсутствия вывоза в Германию. Не видать немцам финляндских раков, астраханской икры и русских сельдей, – все это останется у нас.

Г. А. Гоштовт, 15 августа

Говорим о солдатах. Приходим к тому мнению, что опасности в войне они долго не замечали и относились к ней, как к безобидному спорту; после же боя под Каушеном, с его многочисленными жертвами, наступил перелом – более серьезное и вдумчивое отношение.

Здесь в Пруссии их не интересуют ни народ с его чуждым, непонятным языком, ни аккуратные города, ни имения. Их внимание останавливает на себе и вместе изумляет лишь крестьянское хозяйство во всех его подробностях.

Б. В. Никольский, 16 августа

Наши в Пруссии великолепны. Что ни день, то успех. Сегодня англичане взяли на воде маленький реванш за вздрючку, заданную немцами на сухом пути; но ясно все-таки, что немцы ломят, и вся надежда союзников на нас. Хорошо бы, кабы немцы их еще почистили, пока мы Львов будем забирать. Война все равно нами выиграна и чем крепче вздуют немцы французов, тем вернее будет наша победа.

Н. М. Щапов, 17 августа

Пьяных нет: продажа водки, вина, спирта запрещена всюду, кроме ресторанов 1-го разряда, до 11 часов вечера. Все этим очень довольны. Наш дворник Иван Кононов выпивал регулярно, теперь радуется; собирается водку бросить, хотя бы и разрешили. Дума просит не разрешать до конца войны.

Отношение к войне населения: эта война – неизбежное зло. Война 1905 г. где-то далеко, была непонятна; эта ясна: немец напал, он силен, опасен, надо от него защищаться, нужна победа. Воюй и терпи.

«Петербургский листок», 18 августа

Немцы без галош.

Почти вся Германия носила резиновые галоши российского производства, не имея своих фабрик. Теперь немцы остались на зиму без галош, так как вывоза нет. То ли еще будет, когда они без сапог останутся: кожа тоже наша русская была.

Николай II, 18 августа

Получил тяжелое известие из 2-й армии, что германцы обрушились с подавляющими силами на 13-й и 15-й корпуса и обстрелом тяжелой артиллерии почти уничтожили их. Генерал Самсонов и многие другие погибли!

«Новое время», 19 августа

Славянские заметки

Столица самого главного славянского народа, волею Государя Императора, стряхнула с себя свое иностранное название и окрещена по-славянски. Петербург стал Петроградом.

Простонародье и раньше говорил: Питер, Питербурх. А та часть его, которая отстаивала «старую веру» всегда называла его не иначе, как Петроградом. <…> Правда часть интеллигенции находила, что столице нашей следовало бы дать название в великорусском духе. Предлагалось – Петровск, Петрогород, Святопетровск и просто Петров. Но слово Петроград тоже в русском духе. Его можно сопоставить с Царьградом, встречающегося уже в былинах и народных песнях и ставшего родным всем русским людям.

Н. Н. Врангель, 19 августа

Зловещие слухи подтвердились и сегодняшнее правительственное сообщение гласит о серьезных неудачах. Тем бестактнее Высочайшее повеление, опубликованное сегодня, о переименовании Петербурга в Петроград. Не говоря о том, что это совершенно бессмысленное распоряжение прежде всего омрачает память о Великом Преобразователе России, но обнародование этого переименования «в отместку немцам» именно сегодня, в день нашего поражения, должно быть признано крайне неуместным.

Кто подбил Государя на этот шаг – неизвестно, но весь город глубоко возмущен и преисполнен негодования на эту бестактную выходку.

Однако, мне думается, что такого рода факты – не случайные эпизоды, а предзнаменование весьма значительное. Это один из признаков того падучего и глупого ложного национализма, который в завтрашний день нашего существования обещает стать лозунгом дня. Это самодовольная влюбленность в себя и свою псевдокультуру и будет одним из признаков российско-славянского одичания.

Н. И. Иванова, 19 августа

Печальные известия: страшно много потерь у нас. Германцы, кажется, перевезли новые корпуса и, вероятно, наших здорово потрепали. В телеграмме сказано туманно: много потерь, погибло 3 генерала. <…> Не разберешь в телеграмме, заставили нас отступать или мы не ушли с наших позиций. Вот это важно. Конечно нельзя, чтобы мы все время били и гоняли немцев, наверное, и нас здорово будут бить – только бы, в конце концов, раздавить Вильгельма. А душа болит за своих. Господи, сколько, должно быть, их полегло там. Верно Вильгельм от Бельгии отнял несколько корпусов и перекинул к нашей армии, чтобы ее немного остановить. Зато теперь легче будет союзникам. Только энергию и мужество терять нельзя.

В. А. Сухомлинов, 20 августа

О Самсонове Его Величество выразился, что напрасно он это сделал. Известие об этой неудаче Государь встретил спокойно – настроен тверд и отлично понимает, что не могут быть только одни успехи на таком обширном пространстве военных действий.

И. С. Ильин, 20 августа

Вдруг в моих ушах раздался страшный, оглушительный свист, и в ту же минуту все смешалось в полной темноте. «Убит!» – промелькнуло у меня в голове, и в следующую минуту я почувствовал, что валяюсь в пыли, перед глазами стояло черное облако. Кто-то дико, пронзительно, тонко визжал. Почувствовал, что могу подняться на ноги, меня шатало. Сквозь туманную пелену дыма, грязи, копоти и пыли я увидел около себя лежащих и ползающих людей. Ермолаев лежал раздетым: вместо шапки на голове будто красная ермолка, а вместо живота дымилась кровавая пена и каша, ног ниже колен не было, одной руки не хватало, а открытый рот испускал тонкий бабий визг, даже не бабий, а поросячий, крик, когда колют или режут поросят. Пытался подняться Бедке, но падал и ползал на четвереньках. Тут же лежал тоже голый человек, тело которого было сплошь в ссадинах и ранках, но мелких, словно царапины… Где-то кричали: – Санитары, санитары!!! Я пошел машинально вдоль передков и увидел еще лежащего солдата – это был ездовой Андреев, с рябым лицом, весельчак-парень, отличный солдат. Теперь он лежал, раскинув руки и неподвижно глядя куда-то вверх.

«Донецкая жизнь», 20 августа

Трезвый месяц.

Месячное прекращение торговли водкой и спиртными напитками вообще, не замедлило сказаться на жизни нашего города. Единогласно отмечается, падение преступности. Кражи уменьшились наполовину. Поножовщины нет. Хулиганство почти нигде не проявляется.

Обыватели окраин с радостью отмечают, что теперь и они могут безопасно возвращаться вечерами домой.

Самоубийств не наблюдается. Несмотря на войну, в сберегательных кассах появились новые вкладчики, по преимуществу рабочие и ремесленники. Ночная жизнь города неузнаваема. <…> Обыватели с тревогой ждут:

– Откроются трактиры или, Бог даст, еще на месяц продолжится трезвость.

«Русское слово», 21 августа

Ликование в Москве по случаю победы.

Вчера, около 9-ти часов вечера, в Москве стала известна телеграмма Верховного Главнокомандующего о победе, одержанной русской армией над австрийскими войсками. Весть об этом вызвала общий восторг. Переполнявшие улицы, по случаю дня флагов, москвичи поздравляли друг друга и сообщали знаком и незнакомым содержание телеграммы. То там, то здесь слышались клики «ура!» <…> До глубокой ночи радостное возбуждение царило в Москве.

И. В. Карпов, 21 августа

В Бродах мы достали все, что только желали; запаслись вином, великолепной польской вишнянкой, коньяком. Город очень приличен; у нас не всякий губернский сможет с ним поравняться; мостовые великолепны; трамвай, водопровод, электричество, несколько кино, телефон. И это пограничный городок. Как можно сравнить с нашим Дубно или Радзивиловым?

Л. Н. Пунин, 22 августа

День насыщен событиями. Продолжаем ждать вестей с фронта <…>. Сообщили о больших потерях русских в Восточной Пруссии и о смерти генерала Самсонова. На всех нас это произвело тягостное впечатление. А мы меж тем стремимся на войну, но о нашем производстве говорят, что раннего выпуска не будет. Очень обидно. Перед вторыми занятиями принесли каску германского солдата. Когда она попала в наш класс, ее все стали бить – а, по-моему, это просто глупо. После занятий в спальное помещение пришел Сахновский и принес газету с телеграммой о победе наших войск под Львовом. После двукратного чтения мы принялись кричать «ура».

С. П. Мельгунов, 23 августа

Опять пытаюсь записывать. При теперешнем отвратительном настроении это совершенно необходимо. Много интересного для характеристики общественных настроений. Происходит полная путаница в представлениях. Патриотизм не отделяют от верноподданничества. <…> Все потеряли как-то сознание. Лишились критики. Например, повсюду видишь почти поголовный восторг от объявления главнокомандующего относительно Польши. Неужели, действительно, верят? Конечно, если Польша в результате войны будет объединена, то вынуждены будут дать автономию или признать даже ее независимость. Сейчас же все призывы к Польше простая демагогия. Характерно, что редакторы московских газет вызывались к градоначальнику. Им разъяснили, что в объявлении от имени Николая Николаевича подразумевается лишь земское самоуправление. Редакторы спрашивали – можно ли разъяснить это читателям. Ответ: нет, это только к вашему сведению.

Со всей печатью творится нечто безобразное. «Речь» с момента объявления войны начала с критики. Ее закрыли. Через несколько дней к. – д. (конституционных демократов – Прим, авт.) орган вновь вышел и заговорил иным тоном: о единении царя с народом. Такая быстрая метаморфоза понятна была со стороны сытинского «Русского слова». Всем памятно, как неприлично оно изменилось после подавления московского восстания в 1905 г. Но Милюкову и Петрункевичу как будто бы должно быть несколько стыдно!

«Русские ведомости» под редакцией Мануйлова в свою очередь не могут найти подходящего тона. И они говорили при посещении царем Москвы о единении царя с народом. Передовая статья была написана Кизеветтером. Теперь дикие суждения слышишь в связи с пресловутыми зверствами немцев. <…> Орган гг. Рябушинских именует немцев не иначе как мерзавцами. Слова «немецкий стервятник» и прочее пестрят на столбцах «Утра России» и «Русского слова». На собрании у градоначальника одиноким оказался Н. М. Иорданский. И представителя оппозиционного органа поддержал только сам московский градоначальник. Но сами “Русские ведомости” пишут сегодня о “тевтонских” зверствах и о том, что тевтонская техника спасует перед силой русского штыка. Можно ли предположить такую наивность со стороны Мануйлова? Сообщать что-либо “положительное” о немцах цензура не позволяет. Но никто не может заставить так безудержно глупить.

«Одесские новости», 24 августа

Вильгельм – антихрист.

«Колокол», обличая Вильгельма и проводя параллель между ним и Навуходоносором, делает поразительное открытие:

Какое, кстати, страшное совпадение: «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть», читаем мы в Откровении (глава 18 стих 18): и число двурогого имени тевтонского чудовища – «Вильгельм Второй».

К статье приложен, в виде оправдательного документа, подробный расчет имени Вильгельма. Действительно – 666.

М. Л. Мирчин, 25 августа

Целый день лежали мы в окопах и стреляли по неприятелю, залпами, частым огнем!.. Неприятельские войска, наступали целыми колонами, и безпрерывно пулеметы их, сыпали по нас пули, много раненых было тогда, которых отправляли к перевязочному пункту, а убитых переносили в закрытое место. Я смотрел на всю эту картину, как на какое-то зрелище забавное!! Казалось; что какая-то игра происходит!!! до того овладело мною тогда, спокойствие и равнодушие!! что при виде, падающихся замертво… возле меня товарищей!! сраженных пулею!.. – меня ничуть не волновало, и не трогало! <…> Все время мы безпрерывно стреляли по неприятелю, но бороться без сил невозможно; патроны ружейные и пулеметные истощились; стрелять не чем было, артиллерия не действовала, и что же? решено было вступить с неприятелем в рукопашный бой; ибо неприятель был близок!!! И этим последним решением взял конец! <…> мы очутились между штыками неприятеля, который как жадный тигр; бросился на нас! и в 6 часов вечера забрали нас в плен…

М. М. Пришвин, 26 августа

«Вешать надо!» – Я спрашиваю, в чем дело у длинного рыжего, а он меня передразнивает: «В чем дело! какое тут дело, это не дело, а подлость: отравили, целый полк отравили наш австрийцы, а мы-то их… сам видел, как наш офицер, какой-то мерзавец, еще руки им пожимал, вешать надо, а не пожимать». Другие тоже мне рассказывают, что австрийцы целый полк отравили. «А откуда это известно? – спросил я. – Да вот этот солдат рассказывает». Я подхожу к солдату и спрашиваю, как же это отравили австрийцы наших солдат. «Да это еще неизвестно, – говорит он, – сказывают тоже с голодухи после боя яблок объелись. – Сам ты видел? – Как видел? да я ж туда только еду. – Кто же вам говорил, что отравили. – А вот! – и показывает на рыжего». А тот уже в другом углу твердит, твердит безостановочно своим деревянным, злым языком, нечеловечески, что австрийцы наш полк отравили, и какой-то мерзавец офицер руки им пожимал, вот какие офицеры у нас!

«Петроградский листок», 26 августа

Театральный курьер.

Драматург И. Н. Потапенко заканчивает военную пьесу, название которой держится в тайне.

Г. Смолдовский закончил свою пьесу «Двуглавый орел». Пьеса принята театром Корша.

В репертуар московских и многих провинциальных театров включена пьеса Н. Н. Евреинова «Война».

Композиторами написаны новые произведения.

С. В. Рахманинов написал большую симфоническую картину «Великая война»; Ц. А. Кюи закончил торжественную кантату «С нами Бог!»; А. Н. Скрябин работает над симфонией «Воскрешение славян»; М. М. Иполитов-Иванов закончил «Военную рапсодию».

П. Е. Мельгунова, 26 августа

Извозчик, например, говорит Василию Михайловичу: «Как наши дела плохи». – «А что?» – «Да ведь взял враг Петербург!» – «Как взял?» – «А как же, все правительство в какой-то Петроград переехало». – «Да нет, это царь велел Петроград по-русски называть». – «Да что вы говорите, разве это по-русски, да я из газет знаю». Так и остался при своем.

Т. Я. Ткачев 28 августа

Утром я поехал к своей дружине в деревню, которая находилась приблизительно в трех километрах от форта. Сюда перешла дружина из Сецехова. Кемпицы – маленькая деревушка, совершено покинутая жителями. Офицеры дружины поместилась в двух крестьянских избах. Здесь остались запасы дров, сена, соломы, осталась утварь и кое-какой домашний скарб. Солдаты хозяйничают, как у себя дома.

– Зачем вы берете, ведь это чужое? Люди заготовили запасы на зиму, а вы грабите.

– Так что, вашескородие, совсем поколотые дрова. Хорошо!

А офицер заявляет:

– А лучше, если все это сгорит, как горит все вон в соседних деревнях?

Н. И. Реморов, 30 августа

Тяжело мне приступать к обычным школьным занятиям. Я почему-то думаю, что война сильно отразится на количестве школьных детей в новом учебном году. И в самом деле – отцы большинства моих учеников призваны на войну, материальная помощь семьям военных еще не организована, а ведь многие из крестьянских девочек не посещают школу от неимения теплой одежды и обуви… <…> Однако, вчера я несколько утешился. Мои старшие девочки бегали по селу и приглашали в школу новых подруг. И вот вечером к моему дому явилась целая ватага детей, – это наши старшухи привели новеньких знакомиться со мною… <…>

– Саню Буслаеву так и не отпустила мать, говорят старшухи.

– Это почему? Я знаю, она еще с весны собиралась в школу!..

– Да так… Отца недавно угнали на войну, и мать не отпускает теперь Саню… Говорит – мне без нее скучно, ведь она у меня единственная. Они, обе с матерью, весь день плачут об отце, говорят мне.

Мне как-то тяжело сделалось на душе от такого сообщения, но я не подал вида детям…

– Придет в школу и Саня!.. Я поговорю при случае с ее матерью… Плакать совсем не следует, а нужно бы радоваться им, что отца взяли в защитники Родины… Бог пошлет, Санин отец вернется с войны невредимым, утешал я детей.

– Нет уже, с войны никто не вернется целым, если не убьют до смерти, то без руки придет, или без ноги, пищит одна «новенькая».

– Почему так?

– Дедушка говорил… Он сам был на войне с «туркой»…

– Это все не правда, решился протестовать я…

– Нет правда!., вступила в разговор другая, – а наш дедушка говорит, что немцы замучают, кто попадется к ним в плен… И дядя слышал, в Мордове когда был, в газетах читали… Невольно завязался разговор о войне. Девочки еще много рассказали мне, что слышали от взрослых за последнее время о жестокостях немцев…

В. П. Кравков, 31 августа

К сожалению, действуем мы без игры ума и без артистического вдохновения, не сумевши врагу устроить Седана; привыкли мы действовать лишь стеной да закидывать шапками, не ухитрившись воспользоваться дорогим моментом, чтобы окружить противника и захватить его в мышеловку! А он теперь подсоберется в Перемышле, который нам предстоит осаждать, и положит еще много десятков тысяч жизней. с… > Смешной вид представляют наши солдатики, уже перерядившиеся в австрийские шинели и снаряженные австрийскими ранцами и другими доспехами… А как сравнить нашего солдатика и австрийского, то досада берет: наш в отношении пригонки мундирной одежды – медведь-медведем, австриец же – картинка!

Сентябрь

Н. Н. Врангель, 1 сентября

Сегодня опубликованы известия о нашем отступлении по всему фронту в Восточной Пруссии. Такое известие несомненно повергнет в уныние русскую публику, ибо ее единственное стратегическое суждение: если идут вперед – побеждают, если – назад – побеждены.

Конечно, это происходит от наивности и полной невежественности в военных вопросах, ибо для стратега интересен только вопрос о пригодности позиции для сражения, а находится ли она на неприятельской, занятой нами территории, или на нашей – для исхода операций безразлично.

«Приходской листок», 2 сентября

Съезд депутатов духовенства Благовещенской епархии, обсудив вопрос о хулиганстве, расползшемся, как скверная зараза, по всему лицу Русской земли, и признав, что главной причиной деморализации народа является пьянство, высказался за необходимость принятия самых решительных мер в борьбе с этим корнем всех зол Русского народа путем организации обществ трезвости, кружков ревнителей веры и благочестия и воскресных чтений.

«Приднепровский край», 3 сентября

Верховный Главнокомандующий обратился к народам Австро-Венгрии со следующим воззванием, напечатанным на 9 языках народностей, населяющих Австро-Венгрию.

«Народы Австро-Венгрии! Венское правительство объявило России войну за то, что Россия, верная своим историческим заветам, не могла оставить беззащитной Сербию и допустить ее порабощение. <…> Австро-венгерское правво веками сеяло между вами раздоры и вражду, ибо только на вашей розни зиждется его власть над вами. Россия, напротив, стремится только к одному, чтобы каждый из вас мог развиваться и благоденствовать, храня драгоценное достояние отцов, языки веру и объединенный с родными братьями».

М. М. Пришвин, 4 сентября

Дежурный по станции вычел штраф за неоплаченную мною станцию из денег, которые я дал проводнику, чтобы купить кое-что для себя на станции. Напрасно объяснял я дежурному, что совершает незаконный поступок: он меня совершенно не понимал. В вагоне я это рассказал своим случайным спутникам и прибавил, что начинаю понимать, как можно любить своего врага: в мирное время немцы это хорошо бы поняли. Почему же вы не живете в Германии? – спрашивала меня дама полная, белая, с широким лицом. Потому что я живу в России, – отвечаю я даме. А она продолжает: Вот у нас так всегда свое заплевывают. Что называть «своим», – возражаю я даме, – вот, сударыня, костюм, я уверен, что он у вас немецкий. Все из Парижа! – с негодованием воскликнула дама. Мода – это дело вкуса, – заступился старый полковник за даму. Конечно, обрадовалась дама, – мода существует только парижская… Чтобы не подливать масла в огонь, я принужден был весь остаток пути выслушивать даму и полковника о немецких зверствах и беззакониях.

«Группа», 5 сентября

Ваше Императорское Высочество (великий князь Николай Николаевич – прим. авт).

Группа русских людей, горячо любящих Царя, родину и Вас обращается к Вам с горячей мольбою: пожалейте армии северные, которые губят печальной памяти герои штабов Японской войны, ведь ни генерал Жилинский, ни генерал Орановский в боях не бывали, сидели в тылу и привели к разгрому нас, их винить нельзя, раз бездарные, ничего не поделаешь, но оставлять их теперь, когда Россия должна победить, нельзя, эти люди, как ни будут стараться, победы не дадут.

В Северной армии все офицеры недовольны порядками, нет связи между отрядами, почему в Южной армии порядок, а тут Самсонов погиб (застрелился), Ренненкампф тоже едва выскочил; все это показывает, что нет связи, а ее должен был создать Жилинский с Орановским, но они не годятся; неужели нет достойных героев из молодых, не выскочек вроде Артамонова и Кондратовича, а истинно русских честных воинов.

Спасайте Россию, мы все ляжем за нее в бою, но под командованием героев. <…> Фамилий наших Вам не надо, так как вероятно подписалась бы вся Россия.

О. Козельский, 6 сентября

Опять залетали неприятельские аэропланы. Негодяи разбрасывают с них прокламации, обращенные к нашим войскам. Вот текст их воззваний:

«Солдаты, у австрийской границы русская армия разбита и отступает. Много русских солдат остались на поле сражения. В Польше – мятеж. В Москве и Одесе революция и скоро распространится на всю Россию. Чтобы вы не сдавались в плен, вам начальство говорит, что мы мучаем раненых и пленных.

Не верьте этой клевете. Да где же нашлись бы палачи, чтоб убивать стотысячную армию русских пленяных. Ваши пленные теперь спокойно проживают внутри нашей страны, вместе с французами, бельгийцами и англичанами. Они очень, очень довольны. Не стоить умирать за потерянное дело, живите для жен и детей ваших, для вашего родного края, для новой и счастливой России». Таков наш вероломный враг. Солдат оценивают его по достоинству, а прокламации употребляют на «цыгарки»; бумагу одобряют, говорят тонкая, для табачного дела самая подходящая.

«Голос Москвы», 7 сентября

С войны сообщают: «Немцы не имеют обыкновения подбирать и перевязывать наших раненых. Известны многочисленные случаи подстрела наших раненых. В последнее время немцы стали провозить свою тяжелую артиллерию по усеянному нашими ранеными полю. Свои пушки они провозили несколько раз взад и вперед по полю в разных направлениях.

У поручика Смирнова, попавшего в плен к немцам, они отрезали нос. Когда Смирнов лежал тяжело раненый на поле, мимо нога проходила немецкая рота. Каждый немец считал своим долгом подойти к Смирнову и ударить его или ногой или винтовкой. Некоторые в каком-то остервенении хватали поручика за нос и трясли; скаля зубы, с злобной радостью шипели: – О, russicher offizier!.. Один из солдат не удовольствовался этим и, выхватив тесак, отрубил поручику нос.

«Правительственный вестник», 8 сентября

На германском фронте 28 августа, когда обнаружился глубокий обход левого фланга генерала Ренненкампфа, последний начал отходить. Очевидно, что за эти дни германские войска продвинулись вперед, но также очевидно, что к этому передвижению наши войска особых препятствий не чинили. Сведения, полученные в эти дни, указывают, что происходили лишь небольшие бои, в которых, однако, саксонская кавалерийская дивизия, прибывшая из Франции, понесла большие потери. Наконец, имеются сведения о том, что 4 сентября генерал Ренненкампф окончательно задержал наступление германцев. Вместе с этим имеются указания на то, что германцы в некоторых пунктах отходят и также производят перемещения.

Сумма всех этих данных показывает нам, что германцы находятся в том положении, когда им приходится спросить себя самих, что же нам делать дальше?

П. Е. Мельгунова, 9 сентября

Третьего дня С. (С. П. Мельгунов – прим. авт.) был на интересном заседании писателей, ученых, общественных деятелей и артистов, собравшихся с целью выразить протест против немецких зверств.

Заседание открыл Ю. Бунин, заявив, что его брат, Иван, составил воззвание к русскому народу или ко всем, и что все собравшиеся, конечно, не могут молчать и должны подписать. Южин, председатель, предложил всем высказаться – молчание. Тогда С. сказал, что раньше, чем обсуждать, надо знать воззвание и попросил его прочесть. Иван Бунин прочел лирическое воззвание. Грузинский заявил, что оно прекрасно и надо только два-три слова вставить; потом Ледницкий патетически вопиял, что надо протестовать и т. д. Швецов, потрясая кулаками, кричал: «Наша армия должна на штыках нести это воззвание!», и т. д.

Тогда встал Сакулин и, воздав великую хвалу таланту Бунина, раскланявшись и расшаркавшись перед ним, сказал «но» – если бы был жив Толстой, он бы сказал свое слово, и его услышали бы все, но, к сожалению, среди нас «нет Толстых» и «все мы вместе не можем составить Толстого», поэтому он предложил бы говорить в воззвании не о немецких зверствах, а о зверствах вообще, о зверствах войны со всех сторон.

За ним С. (С. П. Мельгунов – Прим, авт.) начал с того, что с ним согласен и что хотя и не знает еще, надо ли вообще воззвание, не будет ли оно играть в руку желтой прессе, он считает, что если и будет воззвание, оно должно быть обращено ко всем. Он подошел к вопросу с исторической точки зрения, сослался на исследование комиссии Карнеги о Балканских зверствах, где так блестяще опровергаются свидетельства очевидцев, и выставил два пункта, разрешив которые, можно выступить с воззванием: 1) доказательство зверств немцев и 2) уверенность в истине того, что русские этого не делают.

После него Вересаев высказался еще сильнее против всяких воззваний, говоря, что это желтая пресса подцепит. Иван Бунин оскорбился (он сам же говорил, что мы многого не знали и не узнаем из-за цензуры). Тогда их троих стали называть «защитниками немцев»; но настроение уже изменилось. Выступил поляк – австрийский подданный Тедеуш Мицинский, который вопил, что С. оккультист и эстет и смотрит мистически, а что тут жизнь и надо рвать горло пруссакам, что он своих родственников, которые теперь в прусском мундире, сам убьет при встрече. Орал он патетически фальшиво.

Ледницкий возопил: «Да, хорошо С. П. говорить, сидя в кабинете, а что было в Калише!» – «Вы там были?» – спросил С. – «Нет, но у меня сидят беглецы оттуда, это ужас, беда и т. д.» Южин тоже сказал: «Я согласен с С. П.; но когда сама жизнь вопиет в лице этого польского представителя, надо протестовать», – а сам Южин, по словам П. С. Попова, не подал руки артисту немецкого подданства. Постепенно большинство склонилось против протеста, выбрав комиссию для выработки к 13 числу проекта. У Бунина попросили его воззвание в качестве материала – он с негодованием отверг это. Ледницкий подошел к С. и спросил: «Вы меня осуждаете?» С.: «Я уже три недели удивляюсь вам» (с воззвания к полякам, на которое Ледницкий ответил чувствительной статьей). Ледницкий: «Конечно, и я ничему не верю, вы не понимаете, это политика, надо кричать, чтобы потом легче было вырывать то, чего не дадут». С.: «Ну, в таком случае, дело другое».

Очень рада, что С. победил этих кликуш.

«Трудовая копейка», 9 сентября

«Раскрепощение России от влияния австро-германской промышленности».

В воскресенье, в цирке Никитина, В. В. Шепетовский устраивает лекцию на тему «Раскрепощение России» от влияния Австро-Германской индустрии, в торговом и заводском отношении».

В. А. Сухомлинов, 9 сентября

С двумя задачами трудности у нас неимоверные: ускорить перевозку войск, благодаря размыву путей, очень и очень трудно; <…>. Вторая беда – артиллерийские патроны. Расход громадный, невероятный, а производительность наших горных заводов слабая.

В. П. Кравков, 10 сентября

Действительность же неприкрашенная такова, что солдаты наши (сегодня осматривал остальные два полка 46-й дивизии) буквально голодают, получая уже в счастливые дни не более фунта хлеба, а то все время – на сухарях, да и тех-то не в полной даче; в один голос несчастные вопиют: «Дайте, в-ство (Ваше превосходительство – прим. авт.), только хлебушка!» Трагическая картина. Кроме того, солдату не додают чаю и сахару, а также каши. Самое большее – если иногда дадут по одному пиленому куску сахару в день! Солдаты все оборвались; у многих нет шинелей, сапоги развалились, нет белья, кроме того, которое на теле преет. Все обовшивели, исчесались! Один ужас и ужас. Второй раз сегодня обо всем этом докладывал новому командиру. Надо еще удивляться, что пока не появляется пандемических заболеваний, но они, кажется, недалеко! Бивуаки загрязняются до невероятия.

С. И. Вавилов, 11 сентября

Пешанув. Совсем застыли. По-прежнему жизнь вертится вокруг халупы, в которой имеем свою резиденцию. Обвыклись великолепно. Каждый знает свое место и дело. В халупе все приспособили для спокойного существования. Печка с лежанкой – за кухню, в горнице маленькая печурка согревает помещение, ненужные кровати вынесли в сени; стол для чая, обеда, писания, скамейка, <…>, стулья – и все, на полу, конечно, солома. Целый день пьем чай, раз 6–7 в день, ужинаем, обедаем. Табачная голодовка сегодня для некоторых кончилась, какой-то обозный продал фунта 3 листового табаку; занимаются резкою, свертыванием сигар. Курю и я. <…> Житие ведем совсем не военное, винтовки, мирно ржавея, стоят в углу халупы, на телеграфной станции работают 4, а мы все прочие в полном смысле живем штатской жизнью. Приспособляемся. Жизнь, конечно, выходит грязная и скверная, и поневоле за обедом разговор сбивается на то, как хороша кулебяка, рябчик в сметане etc. <…> Вши всех донимают, перед сном единственное занятие всех – охота за вшами.

М. Л. Казем-Бек, 12 сентября

У меня опять полон дом гостей. Кроме Лёли, Нади, Александрика и Мары, приехала Е. Н. Зыбина, возвращающаяся в Казань из немецкого плена. Полтора месяца просидела она в Берлине; физическим мучениям не подвергалась, но наслушалась немало оскорбительного по адресу России. Там распространяют слухи, что у нас внутренние беспорядки и что на войне нас побеждают.

Н. А. Кудашев, 13 сентября

По приблизительному подсчету, Ренненкампф потерял 135 000 человек из общего числа 210 000. Потеряно также громадное количество припасов. Хорошо еще, что сама армия осталась. Дух ее – непоколебим, несмотря на поражение и потери! Только что вернулся оттуда священник Шавельский, который говорит, что некоторое утомление заметно у офицеров, а что солдаты вполне оправились и бодры!

«Московская газета», 15 сентября

Спектакль Шаляпина.

Шаляпин, устраивающий в Мариинском театре спектакль в пользу раненых, обратился к Горькому с письмом, в котором просит его принять участие в этом спектакле. Вчера Шаляпин получил от Горького письмо, в котором он высказывает несколько интересных мыслей о войне.

«Эта война, пишет Горький, меня точно переродила. Раньше я всегда быль горячим противником войны, готов был принести все свои силы для того, чтобы предотвратить всякую войну, но теперь свою грязную окровавленную лапу немцы наложили на священнейшие места. Где они побывали, там трава не растет, и все это разрушение и вандализм только потому, что в них нет и тени той культуры, которой они так часто и кичливо хвастали. Ваше начинание, дорогой Федор Иванович, я приветствую от всей души, нужна большая помощь нашим солдатам, нашим серым могучим героям. Всем им мы должны помочь, кто чем может. Я неприменно приеду в Петроград для участия в устраиваемом Вами вечере».

На этом спектакле Горький будет читать законченную им на днях новую поэму.

«Южная копейка», 16 сентября

Памяти Нестерова.

Киевский городской голова, И. Н. Дьяков намерен возбудить в городской думе (в сегодняшнее заседание) вопрос об участии города Киева в увековечении памяти погибшего геройской смертью авиатора Нестерова. И. Н. Дьяков предложил думе открыть в Киеве подписку на сооружение памятника Нестерову, с тем, чтобы первое пожертвование в размере 1000 рублей было сделано от имени города Киева. Надо полагать, что предложение И. Н. Дьякова встретит в думе полное сочувствие, так память Нестерова должна быть особенно близка Киеву, где покойный авиатор совершал свои замечательные опыты воздухоплавания, где он, первый в мире, совершил «мертвую петлю», откуда он отправился на поле битвы.

В. А. Меркушов, 18 сентября

Правительственное сообщение указывает на вызывающее поведение Турции. По неизвестным причинам турки закрыли Дарданелльский пролив для иностранных судов, нарушив сообщение наше с Францией и Англией и нанеся убытки русской торговле.

Русское правительство предупреждает, что если в ближайшее время не выяснится, что закрытие Дарданелл является временной мерой, вызванной чрезвычайными обстоятельствами, Тройственное Согласие примет это как решительное выступление Турции на стороне противников…

Между тем, сейчас – самый удобный случай разрешить вопрос о проливах, и если теперь им не воспользоваться (когда Англия и Франция с нами, а Германия является общим противником), то дело снова будет отложено на долгое и долгое время.

К. К. Романов, 19 сентября

Нас с женой позвали к Их Величествам в Царское в 5 часов пить чай. Было просто и уютно. Привез Государю адрес Всероссийского Союза христиан-трезвенников со всеподданнейшим ходатайством, чтобы запрещение продажи водки осталось в силе и по окончании войны. Царь с радостным выражением лица сказал мне, что так и будет.

Н. А. Иванова, 22 сентября

Ездила с Надей по банкам, устраивать ее дела. Туго ей приходится. Завод почти готов, но курить вино не начинали, а говорят, что теперь и курить нельзя, некуда будет продавать спирт, в виду закрытия винных лавок. Беда будет заводчикам, все разорятся. Надя ухлопала на постройку этого завода почти 50000 – т. е. половину своего состояния, и как не во время она его построила. Надо бы подождать хоть год. Телеграммы о войне весьма всех нас обрадовали – дело с немцами пошло на лад – стали их гнать. Поскорее бы кончилась война. <…> Сегодня узнали из телеграмм, что Государь едет на войну и это очень всех волнует. Не надо бы ему ехать туда – очень он несчастливый. Как бы не отвернулось от нас военное счастье с его приездом. Он очень несчастливый и неудачный. Лучше бы Государю на войну не ездить.

«Раннее утро», 23 сентября

Заболеваемость населения Москвы упала.

Запрещение продажи спиртных напитков отразилось очень благотворно на санитарном состоянии города. Число заразных заболеваний и общая заболеваемость населения резко упали.

Такого благоприятного положения, по мнению представителя санитарного надзора, никогда не наблюдалось.

«Новое время», 23 сентября

Государь Император прибыл к действующей армии.

Газета «Temps” считает присутствие Государя Императора в действующей армии знаменующим наступление момента великих решений для тех, кто еще медлит высказаться.

От Главного Управления Генерального Штаба, 25 сентября

Германский генеральный штаб при посредстве телеграфного «Агентства Вольфа» передал за границу известие о полной победе немцев, одержанной в боях у Августова и Сувалок. Спешный отход германской армии от Немана и Бобра к границам Восточной Пруссии, превратившийся в отдельных случаях под натиском наших войск в бегство, и потери орудий, пулеметов, обозов и большого числа пленных ярко свидетельствуют о степени правдивости германских официальных извещений <…>.

«Новое время», 25 сентября

По вступлении в Сувалки германские войска занялись секвестром и перевозкой в Германию не только казенного, но и частного имущества.

Л. В. Саянский, 26 сентября

Но что делают газеты! Боже, как далека Россия от представления о войне. По-моему, это даже не уважение к умирающим тысячами бойцам, это цветистое сюсюканье над победами и трудностями войны… Ведь вы же там не были, господа! Как же вы смеете писать – «мы отбили жестокую атаку», «над нами с гулом пронесся чемодан»… Да знаете ли вы, что такое атака! И кто назвал из вас эти снаряды «чемоданом». Мы, боевые, так легкомысленно не зовем их. Мы знаем их силу и смертоносность и не придумываем для них развязных, придуманных в кабинете кличек. Везде, куда ни взгляни – во всех журналах, газетах – война. Какие-то неслыханные рассказы «участников», часто наивно путающиеся в определениях: что такое пушка и пулемет.

Какие-то неведомые санитарные чиновники описывают геройские подвиги свои «под градом пуль и штыков». Сочиняют нелепые басни о том, чего не было. Приписывают нашему тихому, молчаливому, но и железному солдату, шинели которого они сами не стоят, или какое-то бессмысленное ухарство и презрение к врагу и к смерти, или же наивную жалость и ухаживанье за раненым врагом и братство с ним «на поле брани в тьме жуткой ночи».

Тьфу! Вас бы, господа, кабинетные храбрецы, вот в эту «тьму жуткой ночи» засунуть, да промочить вас насквозь трехдневным дождем, высушить потом хорошей перестрелкой, когда люди за только что убитого друга ложатся без сожаления о нем, делая из него бруствер, еще теплый и, быть может, дышащий… Посадить бы хоть одного из них в ту канаву, где я недавно отсиживался от прусских драгун, да чтоб он почувствовал уже холодное железо прусского приклада над усталым телом…

Вот тогда как бы вы засюсюкали…

«Кто испытал то, что мы испытали, – тот знает – как ужасна война», – пишет развязно и горделиво неизвестный и собственный корреспондент», сидящий с продранной подметкой в пятом этаже где-нибудь на Полянке и ждущий субботнего гонорара, как манны небесной, чтоб починить, пользуясь военным временем, подметки.

Да разве стоят все его переживания хоть что-нибудь, в сравнении с бессвязными словами сквозь слезы стыда и горя изнасилованной немцами девушки-польки или с воплями седой матери, у которой на глазах ее повешены за шпионство три сына сразу на одних воротах? Вот испытайте-ка необходимость повесить этих трех парней, таких молодых, с симпатичными, полудетскими еще харями… А нужно! Нужно для того, чтобы этими тремя смертями спасти не одну тысячу жизней…

И зачем, кому нужны эти развязные строчки?

Б. П. Трифон, 27 сентября

Путь был невероятно трудный. Трудно себе вообразить эту картину. Ночь, темнота, глубокая, по колено, грязь, дорога совершенно разбитая тяжелой артиллерией и обозами. По ней тянутся, иногда в два или три ряда, длиннейшие обозы со всеми прочими вещами, измученные, исхудалые лошади еле тянут, постоянно останавливаются, везде крики: сукины дети, мерзавцы и пр.; вопли помогающих; везде лошади: но-но, родная, цоб-цобе; матерная ругань, перебранка: «Держи вправо, дай проехать…». Моросит мелкий холодный дождик… Остановились в Ярославе, где пили чай в цукерне. Прекрасный живописный городок.

И. В. Карпов, 28 сентября

Мы сошли в сторону и пошли целиною, только придерживаясь направления шоссе. Стало темно. И в темноте почувствовался неприятель. Целый ряд прожекторов, как хищные звери искали добычи, останавливались всем, казавшемся подозрительным и передавали артиллерии. Дотоле молчавшие пушки вдруг заговорили, заговорили грозным повелительным языком. Еврейчики, которых в партии из 200 человек было около 150 и почти все обвиненные и обвинявшиеся в шпионаже, все они притихли. Темнота также способствовала усилению жуткости. Конвойные стали бояться, как бы кто не утек. В двух шагах не было ничего видно. Внезапно полил сильный дождь, с громом и молнией. Внезапные вспышки молний слепили и делали мрак еще гуще, еще непроницаемее. Арестанты стали роптать, жаловаться на усталость. Маленькие ребятишки (в партии были 12-тилетние еврейчики) подняли плач; конвойные, ожесточившиеся и также уставшие, прикладами отвечали на вопли и штыками подгоняли отстававших.

3. Н. Гиппиус, 29 сентября

У нас в России… странно. Трезвая Россия – по манию царя. По манию же царя Петербург великого Петра – провалился, разрушен. Худой знак! Воздвигнут некий Николоград – по казенному «Петроград». с… > Я почти не выхожу на улицу, мне жалки эти, уже подстроенные, патриотические демонстрации с хоругвями, флагами и «патретами».

Д. В. Фибих, 30 сентября

Недавно видели в «Кинемо» драму «Подвиг казака Крючкова». Очень понравилась. Не знаю только одно: был ли это артист, игравший роль казака, или же сам Крючков. Когда ему повесили «Георгий», то видно было, как по лицу его текли слезы. Сегодня в одном журнале я прочел пророчество одного средневекового монаха о нашествии Антихриста. Главное то, что все приметы указывают на Вильгельма и на происходящую теперь войну. Если это не утка и не вымысел, то, в самом деле, приходится окрестить немцев «сторонниками Антихриста». Предсказание заканчивается разгромом германской и австрийской империи и наступлением царства всеобщего мира. Последнее высказывает, как я читал в «Русском Слове», и Уэльс.

Октябрь

Л. В. Саянский, 1–2 октября

В центре страны – война далека, ее никто не понимает. Но все, в большинстве просто из стадного чувства, говорят о ней притворными, выспренными словами. Хвалят «солдатиков», носят им Эйнемовский шоколад в лазареты и искалывают флажками аляповатые, на скорую руку набранные карты.

Собираясь по вечерам на очередной журфикс к Ивановым, Петровым и прочим «овым», запасаются модными мнениями газетных стратегов, чтоб там, на журфиксе, сначала блеснуть талантом стратега, а потом засесть до утра в винт.

Ближе к периферии – обыватели встревожены и обозлены. Они уже не кричат: «Мы» должны раздавить Пруссию… «Мы» должны встать твердо на всем Немане… О! нет! Это самое громкое «мы» – превратилось в испуганное «я». И это «я» кричит без трескучих фраз, но искренно.

– Помилуйте! Что же это! У меня именье разграблено австрийцами… Не понимаю, где были наши войска! И вообще какой черт нас потянул драться!..

И искренне убежден тупоголовый обыватель, что войска должны были прежде всего защитить его именье, его завод, его рухлядь…

О войне и о стратегии он уже не говорит. Какая там, к черту, стратегия! У меня весь скот угнали – вот это поважней стратегии!..

Война, значит, их уже коснулась своим махровым черным крылом и выбила истерическо-патриотическую дурь из голов… <…> Я помню, как еще в России одна немолодая уже дама делала зверское лицо, сидя в спокойной и уютной столовой, среди «домашних стратегов», и горячо говорила:

– А вы знаете, N пишет с войны, что шпионы одолевают их и что их полк уже шесть человек повесил… Мало, мало! Я бы их сто шесть повесила, жидов пархатых… Я, знаете, – разразилась она самодовольным птичьим смехом, – ему написала, что не ожидала за ним такой слабости, и советую ему не нежничать, а еще штук сто жидов повесить… Это моя просьба к вам, пишу ему… Ха-ха-ха!

И разливался бессмысленный, но переполненный самолюбованием, смех – вот, мол, я какая… Смотрите-ка! Жаль, что я не мужчина!

Бедная, глупая женщина! Если б знала она, что думали о ней мы, бывшие перед лицом смерти и познавшие ее роковую, полную ужаса, близость. Интересно, чтобы эта птица зачирикала, если б ее детей, как шпионов, вздернули на ворота австрийцы…

О. Козельский, 3 октября

Общий смех и вместе с тем досаду вызвало у нас чтение статей некоторых военных обозревателей. Особенно возмутителен один из Петроградских стратегов, успевающий, говорят, выбрасывать из себя сотни газетных и журнальных строк. Апломба хоть отбавляй, но по содержанию – детский лепет. Все знает и все объяснить может! И наше отступление к Неману хорошо и наше вторичное наступление к границами Пруссии прекрасно, и все это совершается по заранее выработанному плану. Даже тогда, когда нас бьют и то, по его мнению, по-видимому, великолепно. Чушь, которую однако же печатают и читают. Что же, распределение труда! Одни воюют, другие пописывают. Ну, и пускай их пописывают.

В. А. Теляковский, 4 октября

В Москве по поводу войны распространяются самые нелепые слухи. Так, упорно говорят, будто у нас в высших сферах желают прекращения войны и будто Великий Князь Николай Николаевич, узнав об этом, на один час приезжал в Царское Село. Слух этот держится упорно.

И. В. Карпов, 6 октября

Прячемся в своих окопах. Неприятель взял поразительно точный прицел и бьет по флангам наших окопах шрапнелью. Снаряды рвутся в самых окопах. Того и гляди заденут тебя.

Сегодня нам выдали муку, соль. Обещали крупы… Кажется, будет что-то серьезное. С левого фланга передают, что австрийцы двигаются большими колоннами из Ярослава к Радымно, т. е. к нам, вместе с обозом и артиллерией. Перестрелка не смолкает ни на минуту. Перестает стрелять наш участок, начинает трескотню следующий. Ночью все время стреляли из винтовок: неприятель цепью расположился в прибрежных лозах на левой стороны Сана шагах в 50–60 от наших часовых. Уснуть нельзя было ни на минуту. Кроме того, ужасные мучения причиняют вши. Это проказа, египетская казнь, от которой нет даже надежды избавиться, которую не выведешь ничем.

В окопах сидим уже вторую неделю, а дело только что начинается. С минуты на минуту ждем рукопашных схваток.

М. С. Анисимов, 7 октября

Слышна канонада из-под Иван Города (Иваногородская крепость возле Демблина, в российской Польше – прим. авт.). Не слыхавши, первый раз, нас приводит в ужас артиллерийская сильная канонада.

И. С. Ильин, 8 октября

Тут (Пенза – прим. авт.) имеется несколько госпиталей. Один, самый великолепный, дворянской организации, в котором во главе стоит тетушка, как вице-губернаторша. Ходили вместе с ней в этот лазарет, она нам его показывала. Раненые солдаты живут как институтки – их кормят шоколадом, нянчатся с ними, и тетка с гордостью рассказывала, что она и дамы их сами моют в ванне! Я сначала думал, что это шутка, но, оказывается, нет – на самом деле Вера Михайловна Толстая, супруга вице-губернатора, помещица, моет в ванне здоровенного «земляка» и чувствует себя на верху блаженства от сознания исполненного долга. А вот «мужичков» те же Толстые презирают и брезгливо к ним относятся! В чем тут дело? Как понять весь этот сумбур и всю эту неуравновешенную галиматью?! Я начал было возражать и даже возмутился, но, разумеется, ничего не достиг, и тетя не пожелала даже меня слушать, упрекнув, что я бесчеловечно рассуждаю. А я, во-первых, говорил, что всех этих солдат, за которыми такое нездоровое ухаживание, развратят, и они явятся назад в строй никуда не годными, а во-вторых, что такое отношение родит зависть, ибо, например, в казенных госпиталях постановка другая, а может быть и в земских, и вот получается абсурд: солдаты встречаются и обмениваются впечатлениями, неожиданно получаются выводы вроде того, что «в казенном госпитале крадут, нашу кровушку пьют, деньги отпускают, а ни шоколаду, ничего другого не дают!». И т. д. и т. д.!

Н. И. Иванова, 8 октября

За обедом много говорили о войне. Я и мамаша весьма печально глядим на все – чего хорошего, если почти до Варшавы немцы дошли, а мы, несмотря на миллионы солдат, не можем их прогнать с земли нашей. Немцы дерутся на два фронта, и до сих пор ни единого неприятеля у них на земле прусской нет. На меня все нападали, но что же делать, факт остается фактом. <…> Тоскливо на душе, ни о чем не хочется думать, дело валится из рук – боимся, что отдадим Варшаву и этим откроем путь к Петербургу. Неужели опять повторение Японской войны. Не дай Бог, народ не вынесет позора – опять революция и уже не такая как была. Не только жечь будут, а перевешают всех нас.

Н. А. Кудашев, 9 октября

Настроение здесь (в Ставке – прим. авт.) за последние дни значительно оптимистичнее, нежели на прошлой неделе. Наш успех под Варшавой, под Ивангородом да, впрочем, и по всему фронту приободрил штаб. Но, как и при прежних наших успехах, при первом известии о них, значение их преувеличивалось: генерал Данилов потребовал немедленного оповещения о них наших представителей во Франции и Англии. Между тем, теперь обнаруживается, что разгрома немцев не было. Они просто спешно стали отступать, как только заметили, что перед ними превосходные силы. Конечно, и за это мы должны быть благодарны и благодарить бога. Но о победе над германцами можно будет говорить только тогда, когда они поспешно будут отступать на собственной территории.

Ю. В. Буторова, 10 октября

Ужасно тяжело было видеть этого несчастного мальчика Витю Гербель. Паралич нижней части тела, глубокое страдание в глазах, жажда жизни, прямо не понятная при таких страданиях. Умрет, наверное, или вечный паралитик-хроник. Все просил: «Сестрица, расскажите что-нибудь красивое, чтобы унестись отсюда и не видеть, и не слышать то, что вокруг меня». Я говорила ему стихи, описывая красоту Босфора, Неаполя, Крыма. Он прапорщик, взят из Москвы, где служил в каком-то банке. <…> Все держал меня за руку, просил не уходить, не хотел верить, что у меня, кроме него, еще 7 вагонов и все тяжелораненые.

Н. А. Миротворская, 12 октября

Сейчас только приезжали за вещами для раненых. То ходили с кружками, а теперь с возами. Гимназистки и реалисты собирают вещи и кладут на возы. Для такой огромной армии фабрики не успевают наготовить теплой одежды, а она нужна, потому что холода становятся сильней. У нас (Скопин – прим. авт.) хоть дождей нет, а на западе беспрерывно идут дожди. Солдатам приходится скрываться в траншеях, а траншеи залила вода. Они по колено, а иногда и по пояс стоят в воде и отстреливаются от неприятеля. Оля Щепетильникова рассказывала про своего папу, что у него ревматизм, а ему теперь приходится часами, а иногда и днями стоять в воде. У него в доме-то ноги болели, что теперь с ним? Помоги ему Господи! Он недавно писал, что им пришлось три дня стоять по колено в воде. Вчера Оля сказала, что он контужен, и очень сильно. Из Зарайского полка почти все офицеры или перебиты, или ранены. Убыль невозможная, офицеров недостает. Министр просвещения пишет, что студенты 1 и 2 курсов будут поступать в юнкерские училища, а через скорое время – на войну. Они считаются способнее, чем мужики-солдаты. Вероятно, скоро отнимут все льготы. Сейчас жизнь идет своим чередом. На улице столько же мужчин, сколько было и до войны. А если затянется война? Будут брать и учителей, и псаломщиков. В псаломщики теперь многие поступили, чтобы избавиться от солдатчины. Что-то будет? Чем все кончится?

Н. Н. Врангель, 13 октября

Слышал забавный анекдот. Когда Государь Император ездил в Москву для объявления войны кто-то подслушал в толпе следующий разговор. Корявый мужиченка, стоя на Красной площади и наблюдая Государя и Его Свиту, спрашивает соседа фамилии всех.

– Кто энто?

– Граф Фредерикс.

– А энтот?

– Граф Бенкендорф.

– А тот с одноглазкой?

– Барон Корф, обер-церемониймейстер.

– А энтот, старый?

– Фон Грюнвальд.

– А энтот?

– Флигель-адъютант Дрентельн.

– Ишь ты, сколько немцев в плен забрал. Да, только зачем энто он их с собой возит!

Т. Я. Ткачев, 14 октября

С понятием о торжестве наших войск связывается представление о лицевой стороне дела… Могучие раскаты «ура», бравый вид солдат, музыка, георгиевские кресты, которыми украшает грудь солдат сам великий князь Николай Михайлович, и т. п. О том, чем победы куплены, скольких человеческих жизней это стоило, сколько народных денег на это ушло, сколько тысяч семейств осталось нищими и вдали, и здесь, в разоренном краю, мы забываем, и часто очень искренно. Точно этого и не было, точно победы были веселой прогулкой с интересными развлечениями, точно «враг» был смертельно напуган одним видом наших войск и оставил свои укрепленные позиции, побросал оружие, оставил поля, усеянные трупами своих солдат… В действительности картины мест, где происходили бои, производят иное впечатление.

В окопах, куда попадали снаряды, лежат груды окровавленных и изуродованных тел. В разных позах разбросаны они по полю, которое буквально засеяно шрапнельными пулями. Разбитые головы, оторванные ноги, размозженные грудные клетки… Вот застыл труп солдата, почти в стоячем положении: он собирался или перекреститься, или прикрыть лицо рукой…

В. К. Нейман, 16 октября

Со слов Буренина узнал, что Карлуша (сын В. К. – прим. авт.) был убит при наступлении батальона при деревне Урож в Карпатах южнее Самбора. Пуля ударила его в лоб и сорвала на лбу кожу поперек, после чего он упал без чувств, а может быть, и мертвым; но неприятель так сыпал пулями, что батальон сейчас подобрать его не мог. Произошло небольшое замешательство; говорили, что батальонный убит, но вероятно, оставшись без руководства, пришлось батальону отступить на прежние позиции, причем 5–6 раз делались попытки вынести его тело, вероятно, главным образом потому, что знали, что у него на руках казенные деньги. Было это после 4 часов пополудни; скоро наступила ночь и только в 4 часа утра удалось подобрать его тело, причем обнаружилось, что мародеры сняли с него сапоги, вырезали карманы в брюках, в которых, вероятно, находились кошелек и проч., сорвали погоны, пенсне, шашку, бинокль, причем нашли, что он получил еще штыковую рану в сердце и удар, вероятно, прикладом в левый висок; и судя по тому, что висок был покрыт кровью, можно предположить, что его добили мародеры еще живого, хотя он, может быть, был в бессознательном состоянии.

Николай II, 17 октября

Находился в бешеном настроении на немцев и турок из-за подлого их поведения вчера на Черном море! Только вечером под влиянием успокаивающей беседы Григория (Г. Е. Распутин – прим. авт.) душа пришла в равновесие!

В. П. Кравков, 17 октября

Передают, будто турки на днях бомбардировали наши некоторые черноморские города. Начинается всемирная война, обещающая, как полагают мои превосходительные соседи по обеденному столу, затянуться надолго. «А хватит ли надолго у нас запаса снарядов?» – спросил прямодушно генерал Янов. Оказывается – не хватит.

«Донецкая жизнь», 18 октября

«Новобранцы».

16-го сего октября по Петроградской улице часов в 7 вечера разгуливала с диким пением партия новобранцев, человек 16, а за ней, как всегда, толпа зевак; встречная публика избегала «новобранцев» и пряталась. Не мешало бы, кому следует, прекращать подобные хождения во избежание могущих быть эксцессов.

С. П. Мельгунов, 20 октября

Не менее характерно было чрезвычайное общее собрание Литературно-Художественного кружка, созванное 10 октября для изгнания немцев из среды членов. Было это довольно глупо, ибо шла речь о таких «немцах», как придворный фотограф Фишер, едва ли не родившийся в России. Но наши «патриоты» страшно стремятся выявить свой патриотизм. Произносились в полном смысле слова погромные речи. Главными заправилами выступали «Федька-дурак» (по постоянному выражению Сытина) – формальный редактор «Русского слова» (зять Сытина) Благов, архитектор Кузнецов, присяжный поверенный Варшавский, Кожевников, директор театра. Не совсем уместно примкнул к ним С. Л. Толстой, что подало повод С. В. Яблоновскому напомнить сыну, кто был его отец. Речи были таковы, что неожиданно для меня решительно возражал Пазухин, ссылаясь на несвоевременность такого выступления Кружка, когда на Мясницкой происходят «антинемецкие» погромы. Поговорили и при содействии председателя Брюсова «немцев» изгнали. Мне не оставалось ничего больше, как уйти из состава членов кружка.

А. С. Арутюнов, 21–22 октября

Была дневка. Дул холодный сильный осенний ветер, и как-то на душе было тяжело в неприветливой на первый взгляд Турции. По дороге за Чингилём попадались трупы курдов. Затем мне встречались масса беглецов армян из города Баязета, который был взят нашими 22 октября.

Затем проследовала небольшая партия армян добровольцев в Баязет из России. Солдаты их провожали с криками «Ура». Все сознавали настоящий важный момент, и чувствовалось какое-то единение русской армии с армянским народом, который веками замучен Турками и курдами. И вот настаёт момент, когда этот истерзанный народ должен быть освобождён и спасен от гибели, весь Армянский народ ждет освобождения от векового гнета и произвола курдов.

Взоры всех обращены на спасительницу всех славян и защитницу их Великую Россию, которая уже поднялась как один человек за братьев, за честь и достоинство нашей Родины. В свою очередь, армянский народ желает оказать посильную ей помощь в этом святом деле. Да поможет нам Бог.

М. Л. Казем-Бек, 23 октября

Может быть, и лучше сразу покончить со Славянским вопросом, чем снова начинать войну, чтобы выгнать турок из Царьграда и проливов. Пока это не совершится – миссия России не будет выполнена. Но теперь она должна быть доведена до конца!.. Это горячее желание всех русских уже не может уступить никаким интригам придворно-немецкой партии. Московское купечество по этому поводу послало Государю превосходный адрес, где прямо выставило свои беспокойства по поводу слухов о возможности слишком скорою заключения мира и сказало, что война должна быть доведена до конца, в самом сердце Германии, хотя бы для этого пришлось напрячь все силы Русского Государства. Государь ответил телеграммой, что тревоги купечества напрасны и что война будет доведена до конца.

Этот ответ Государя и отъезд его в армию несказанно радует всех истинно русских людей. Очевидно, влияние Великого Князя осилило влияние Распутина и компании.

По этому поводу рассказывают, будто Великий Князь приезжал инкогнито из армии в Царское село, всего на сорок минут, и в разговоре с Государем якобы сказал: «Я справлюсь с Немцами, а ты – справься со своей Немкой».

«Коля», 25 октября

Еще что я вам пропишу я теперь стал пулеметчик. Буду стрелять из пулемёта выпускать 400 пуль в минуту, всех Австрийцев побью. Тогда приду опять к вам на свиданье и снова заживем а сичас помолитесь Богу за меня, чтобы Господь дал силу и крепость и расторопность победить врага злого и непокорного и выгнать его из нашей земли. Да оно так и будет мы ему зададим немцу колбасе проклятому. Сичас он уже отступает, и мы заняли несколько ихних окопов.

Р. М. Хин-Гольдовская, 2 6 октября

Я больна от этих ужасов, от озверения и изуверства, которые уже принесла нам эта «освободительная», «священная война»… А что еще она принесет! В обществе – «передовом» – невероятный шовинизм, антисемитизм и панславизм. <…> На «верхах» притаившаяся реакция ждет «момента», чтобы воспрянуть с новой силой, а в «низах» – фантастическая нищета, голод, несчастье… Я боюсь повального одичания и с каждым днем меньше верю напыщенным уверениям о грядущем российском «Renaissance”’e… Много раз обещали!.. Славны бубны за горами… Улита едет, когда-то будет… По Сеньке – шапка… Плетью обуха не перешибешь… Вот это – испытанные заветы!..

А. В. Романов, 28 октября

Когда Государь был у нас в Седлеце, 26 октября в 8 часов вечера, то из разговоров за столом и затем частной беседы Рузского с Государем было видно, что он вовсе не в курсе дела. Многое его удивляло, многое интересовало. Рузский представил ему карту с боевым расписанием. Когда Рузский уходил, Государь вернул ему карту, на что Рузский сказал: «Ваше Величество, не угодно ли сохранить эту карту?» Государь спросил: «А можно ли?» Это мелочь, конечно, но характерно то, что он три дня был в Ставке, и там ему общего плана войны не указали (да был ли он, вот еще вопрос?). А боевого расписания и подавно ему не дали, а то не обрадовался бы он так, когда Рузский ему отдал карту. Что Государю говорили в Ставке, – думается, что ничего. Да и не ему одному ничего не говорят, но и Верховному главнокомандующему тоже.

Государь, как всегда, был бесконечно ласков со всеми, как всегда, все очарованы им, но его полное незнание обстановки войны глубоко всех смутило. Два-три вопроса, заданных за столом генералам Рузскому и Орановскому, ясно на это указывало. Все были глубоко убеждены, что Государь все знает, и разочарование было тяжелое, и невольно всякий задавал себе вопрос, как могли в Ставке его так плохо ориентировать. Конечно, все ж знают, что сам Верховный главнокомандующий ничего не знает, и при этих условиях что мог он сказать Государю – ровно ничего.

«Утро России», 29 октября

Чистенький уютный лазарет округа путей сообщения. Среди раненых необыкновенное оживление. Погасло электричество.

Среди раненых их жены, приехавшие на побывку к мужьям с далекого юга, несколько чьих-то ребятишек, и белеющие своими косынками сестры.

На экране появился светлый дрожащий круг и все стихло.

Послышался граммофон, играющий какой-то торжественный марш, и появилась картина торжественного выхода в Москве Высочайших особ в Романовские дни. Стройными рядами идут придворные чины в расшитых мундирах.

– Гляди, какие солдаты-то. Вся грудь в золоте, – слышится сдержанный шепот.

За картинами торжеств следует ряд комических, сразу все еще больше веселеет, и в зале стоит уже неумолкаемый хохот. Особенно нравится Макс Линдер и всего больше в картине: «Хочу иметь ребенка».

Окончились картины. Зажгли свет, и весело смотреть на оживленные, довольные лица этих раненых больших детей.

Граммофон играет народный гимн и раненые поют дружными хором.

Н. И. Реморов, 30 октября

– А вот Анюточка Буслаева получила от отца письмо с ним!.. Послал ей еще подарки из австрийской земли: карандаш, ручку для перьев, ножичек, докладывала мне одна воетруха… Наша Анюта в восторге. Только и знает, что вертит в руках какой-то синий карандаш, белую костяную ручку…

– Что же тебе Анюта, пишет твой батя? – спрашиваю малютку. Вместо ответа, Анюта дает мне в руки письмо. Читаю его. Оно по обычаю начинается бесчисленными поклонами всей родне… Только в конце сообщение:

Служу и нахожусь я при обозе в земле, которая прозывается Галицией… Служба моя пока нетрудная, в боях я еще не был. Сейчас стоим в иноземном городе (название замазано), который наши выбрали у немцев… Ну, немцев мы бьем, хорошо они бегут от наших… Ну, и в плен забираем много… Немцы живут не по-нашему: наших деревенских изб здесь не увидишь, везде чистые домики на манер господских… В избах столы, стулья, зеркала, как у купцов, а живут в них простые мужики ихние… Свою дочку Анюту прошу как ни можно хорошо учиться… Насмотрелся я, что без грамоты плохо и бабе… У немцев все грамотны… Если Господь приведет мне вернуться домой живым, стану радоваться, коли она хорошо грамотой займется… Занимайся же лучше, Анюта, я помни меня… Попросите батюшку отслужить молебен моему Ангелу, чтобы Бог сохранил меня… есть слухи, что мы скоро заступим в бой…

Такое внимательное отношение к своей дочке простого мужика, глубоко тронуло мое сердце. <…> Разговорились о войне с другими девчатами…

– Мы думали, что немцы черные, одеваются вон как те дикари, которых показывали вы нам на картинках… Кто попадется к ним в плен, замучают, изжарят и съедят… А вишь все они, как мы, белые, одеваются чисто и живут в хороших домах, как господа…

– Знамо дело, такие же, как мы… И Карпуха так вон рассказывает…, вставляют другие девочки.

– У них, говорят, и церкви есть, как у нас! кресты на церквах! говорит кто-то…

– Это уж не ври! Они не крещенные, батя сказывал перебивает другая: – если бы крещеные были, не стали бы воевать с нами, не стали бы наши церкви разорять…

– Нет, крещеные! настаивала первая…

Заспорили… Разрешаю детский спор.

– Нет, дети, немцы крещеные, как и мы, христиане… Веруют также во Христа Спасителя, есть у них и церкви… Правда, хотя они и христиане, но христиане не православные… И обряды церковные и верование у них несколько иные, нежели у нас…

– Вот как! Немцы – христиане! удивились некоторые из них… Почему же они мучат пленных наших, разоряют паши церкви? – вдруг, к удивлению моему задают мне вопрос мои малыши…

Мне, признаться, стало стыдно за прославленную европейскую цивилизацию. Простые детские сердца поняли, что это не нормальное явление…

Ноябрь

Н. Н. Врангель, 1 ноября

Раненые офицеры, которых у нас десять, – рассказывают: в армии среди солдат множество симулянтов, притворяющихся ранеными. Все они стреляют себе в мякоть левой руки и, таким образом, становятся негодными к строю. В одном только нашем поезде таких подозрительных «пострадавших» свыше 40 человек.

Еще более позорящие слухи ходят о наших санитарах. Все они, набираемые из отбросов армии, занимаются грабежом. Сегодня один из раненых офицеров рассказывал мне, что он собственноручно застрелил одного и ранил другого русского санитара, которые на его глазах, полагая, что он лежит мертвым, прикалывали его раненого товарища, чтобы поживиться его деньгами.

Л. В. Саянский, 1 ноября

А уж дети-добровольцы – те совсем вздор!

Конечно, каждая часть их приютит, хотя бы потому, что во всех русских ротах, эскадронах и батареях живет обычай иметь что-нибудь живое и беспомощнее при своем общем котле. В мирное время во взводах и конюшнях казарм – носятся разные «Шарики» и «Пестрики» с репееподобными хвостами и с наеденными «на вольной еде» пузами. А теперь «Шарики» разбежались. А надо же хоть кому-нибудь быть нужными, сунуть огрызенный кусочек сахару или позеленевшую от сырости копейку! Надо же приласкать кого-нибудь и излить на него всю нежность и ласку, не имеющую выхода здесь, вдали от родных и желанных, в чужом краю.

И вот солдатишки нянчатся с малышом, сидя у привальных костров. <…> А в бою жалость всякая развинчивает и нервирует. Поглядишь, да и своих ребятенков вспомнишь… и тяжело станет… Да и вообще всем он мешает… Тычется зря, под пули лезет… Болтает… <…> А много их ведь и ранено бывает и убито. К чему, зачем? И без того лазареты полны…

«Новое время», 2 ноября

Государь Император в Высочайшей телеграмме на имя московского городского головы подтвердил свою волю о продолжении войны до осуществления Россиею ее исторических задач.

И. Е. Мельгунова, 3 ноября

За это время самое тяжелое впечатление произвели погромы магазинов в Москве, иностранных, а за ними и русских, погромы с грабежом, два дня громили. Полиция бездействовала (фабрику Эйнема «охраняли» 12 городовых!!!), потом запретили, и все прекратилось. Было хулиганство, но тяжело, что участвовала учащаяся молодежь, гимназисты, расхищавшие конфеты у Эйнема, и студенты, стоявшие перед памятником Александру II на коленях. (В Петербурге они стояли на коленях перед Зимним дворцом.) Еще тяжело было это дурацкое изгнание из Художественного кружка всех иностранцев, где выступавшим против кричали: “Защитники немцев, немцы!”

М. С. Анисимов, 4 ноября

Наши батареи принялись работать, наблюдатель (то есть корректировщик – прим. авт.) был очень хороший. Скоро обстреляли неприятельские окопы, наши стрелки не дремлют, свое дело делают, пошла винтовочная стрельба, затрещали пулеметы, понесли раненых и везут в двуколках, дорога плохая, рев, стон: «ой, ой, ой, ой», а кто говорит: «потише, братцы, ох, как тяжело…» Раненых много, от воплей и слез дрожь по коже пробегает.

Послышалось громовое «Ура! Ураа! Урааа!» Наши в атаку пошли, наша артиллерия работала очень превосходно, выбивали метким огнем из окопов. Бой происходил очень ожесточенный с обоих сторон. К 2 часам дня наши стали пленных партии приводить. К 5 часам вечера 45-й полк взял более 400 человек австрийцев, чисто одеты и у каждого очень теплые одеяла, просят хлеба у нас, а у нас у самих по несколько сухарей.

А. С. Серебровский, 6 ноября

Какой отчаянный вихрь пошлости носится сейчас над нашим отечеством, может быть, и над всем воюющим миром, сейчас, в эти многотрудные дни. Русский человек очень любит крайности, хотя его и считают холодным северянином, не способным на взрывы чувств. Но это неверно. Мы очень охотно идём на крайности, но это вовсе не от пылкости темперамента, от неспособности сдержать порыв, а от нашей недостаточной принципиальности. Мы не «переходим пределов», а просто «перемахиваем». Белим мы известью стену – перемахиваем разок и по иконе. Требуется сплотиться против общего врага – сейчас же начинаем идти. Боже, у храма вывешивают царские портреты и отказываются от своего символа веры, свято выношенного в течение многих годов. Это показывает, что, в сущности, этот символ веры вовсе уже и не так дорог, не так свят – уже слишком легко мы от него отказываемся.

Вчера мы считали казаков зверями, сегодня их зверство направилось в другую сторону, и они стали нашими спасителями, – и глядишь, русский человек уже успел забыть, что спасители-то наши вчера лупили нас нагайками – и пришпилил на видном месте портрет Козьмы Крючкова, хотя Крючков-то этот и есть самый неприкрытый зверь, только выпущенный в другую сторону. Вот это мучительно тяжело. Впрочем, будущим историкам полезно знать, что это отречение от принципов выражается в газетах (от «Русского слова» до «Зодиака») всё-таки гораздо сильнее, чем в жизни. Но, боже мой, и в жизни так много озверения.

Вообще, так ясно сейчас, какое огромное зло – война, даже не тем действительным своим ужасом, а тем, что люди отодвигаются сразу на много ступенек культуры назад. И что всего удивительнее, это то, что чем дальше человек стоит от войны, тем сильнее он звереет. Я сколько ни говорил с солдатами, ни разу не встретил злобного отношения к немцам, к врагам. Совсем наоборот. А поговори, например, с какой-нибудь Кирой или подобными ей – так совершенный зверь – вешать немцев, уничтожать всё немецкое.

«Русское слово», 8 ноября

Арест депутатов.

Сегодня в одном из помещений Государственной Думы состоялось частное совещание членов Государственной Думы, принадлежащих к оппозиционным фракциям. Предметом обсуждения служило распоряжение властей об аресте 5-ти депутатов, принадлежащих к с.-д. (социал-демократической – прим. авт.) фракции.

А. Ф. Керенский предложил немедленно отправить к председателю совета министров И. Л. Горемыкину депутацию, с целью выяснить мотивы ареста депутатов. Однако, большинство участников совещания признало необходимым до отправления депутации к г. Горемыкину тщательно выяснить причины ареста депутатов. В понедельник состоится новое совещание по этому вопросу, с участием председателя Государственной Думы М. В. Родзянко.

В. П. Кравков, 9 ноября

Прошла колонна солдат. Боже мой, что за картина: многие укутали свои головы цветными платками, кто укрылся коридорной дорожкой (половиком), идут озябшие, еле плетутся, постукивая ногой об ногу. Такой вид имеет наша надежда – защита родины! Мерзнут люди на позициях, мерзнут больные и раненые в транспортах. Теплой одеждой снабдят только к весне! А мы, правящие, сытно жрем, пьем и не зябнем!

Николай II, 9 ноября

Последние дни были тревожные вследствие очень неясных и кратких сведений о прорыве между нашими 1-ю и 2-ю армиями и о глубоком наступлении германцев именно в это пространство в направлении на Петроков. Слава Богу, к вечеру пришли более успокоительные донесения! Наши войска с разных сторон атакуют неприятеля. Дай Бог, чтобы наши успехи оказались решительными.

Н. А. Кудашев, 10 ноября

В той путанице, которая произошла от неожиданного смелого наступления германцев из Торна, до сих пор, как кажется, не разобрались, как следует, сами военачальники, а тем менее могу высказывать я какие-либо суждения. Уже хорошо то, что размах наступления сломлен или, во всяком случае, приостановлен. Между Лодзью и Брезиной какая-то германская часть (корпус?) продвинулась вперед и там оказалась окруженной нашими войсками. Успеют ли захватить или уничтожить ее – не знаю.

Последние дни здесь, в штабе, царит некоторое замешательство, так как даже, если и удастся вывернуться из создавшегося положения (а удасться должно при нашем превосходстве сил), все же вторжение германцев так близко к Варшаве было полною неожиданностью для нашего штаба и, надо думать, смешало их карты. Все теперь зависит, как кажется, от того, успеем ли мы использовать превосходство наших сил на месте до прихода подкреплений из Германии? Наше наступление в Восточной Пруссии, вследствие наступления немцев, приостановлено, и войска Ренненкампфа отошли от Сольдау, а Млава уже занята германцами. В общем, хотя положение теперь спасено, невольно испытываешь досаду, что критическая обстановка так быстро сменяет положение, признаваемое штабом блестящим.

М. Л. Казем-Бек, 10 ноября

К числу благоприятных событий последних дней надо отнести и объявленный в газетах отъезд Распутина в Тюмень, последовавший немедленно по возвращении Государя из армии. Кстати, в газетах всегда сообщается о приездах и отъездах Распутина как о лице официальном или интересующем всех, причем всегда перед фамилией выставляется сокращенно и его имя (Григорий), вследствие чего получается как будто графский титул. И вот, прочтя об отбытии этого своеобразного «графа», я подумала: не есть ли это результат влияния на Государя Великого Князя Николая Николаевича, который, как говорят, ненавидит Распутина? Очевидно, такая мысль промелькнула не у меня одной, так как Лиля из своих гимназических сфер уже принесла слух, будто отъезд Распутина в Тюмень – не более как официальная версия, а что на самом деле Распутин увезен к Великому Князю, чтобы быть там казненным. «Слух», разумеется, нелепый и вздорный, но рисующий отношение общественного мнения к Распутину и всеобщую ненависть, которую он снискал.

«Раннее утро», 10 ноября

Вчера в аудитории университета Шанявского С. М. Соловьев прочитал лекцию на тему «Религиозный смысл борьбы с Германией». Отметив экономические и культурные причины, породившие войну с Германией, лектор подчеркнул еще и религиозный фактор, который мы наблюдаем в эту великую войну.

Антихристианский характер германской культуры был вы-выяснен лектором с достаточной полнотой и ясностью. Лектор подкрепил свои положения ссылкой на философские и религиозные системы целого ряда немецких мыслителей. Современная Германия это смесь протестантизма с возрождающимся язычеством. Победа Германии повлечет за собой разрушение христианства. Такова мысль лектора.

Лектор противопоставил Германии Россию, как хранительницу церковного предания и христианской культуры.

Г. Л. Гар, 12 ноября

Большинство раненых прямо доставлялись из позиций (верст за 30–50). Легко раненые большей частью приходили пешком, а тяжело раненые и в ноги – подводами, причем их везли сутки и больше, и как положена была повязка, так уж не снималась. При перевязках прежде всего бросалось множество раненых пальцев преимущественно левой руки, затем предплечья, а затем ноги. <…> Впечатление от всех раненых получается конечно самое тяжелое. Те мытарства, которые они претерпевают от момента ранения и до момента посадки их на поезд, настолько велики (и их много, например боли при переноске, перевязке и транспортировке, голод, холод, жажда, отсутствие ухода) делают их положение настолько тяжелым, что они по выздоровлению с большой неохотой возвращаются в строй, и думаю, что на эти мытарства % 50–80 нежелания и надо отнести. И почти все страстно желают эвакуации и отправки домой, хоть на несколько дней побывать дома и отдохнуть от ужасов войны.

«Алтайское дело», 12 ноября

<…> из Каинска пишут местные шинкари, несмотря на запрещение продажи водки, не унывают и торговля у них идет бойко. Правда, предлагается не «очищенная» и не «мерзавчик”, а просто денатурированный спирт настоянный для «крепости» на стручковом перце и для цвета смешанный с красным вином. Смесь эта именуется «горючкой» и является предметом потребления бедных. Для потребителей же людей побогаче предлагается «самосидка» с примесью лимонной кислоты, отбивающей запах. Эти продукты, в массе выброшенные на рынок, имеют то преимущество перед казенкой, что положительно одурманивают людей и следствия этого дурмана ужасны.

Н. Н. Врангель, 14 ноября

Кельцы. Кошмар, который я видел сегодня, превосходит всё, что можно себе вообразить. Поехав с докторами моего поезда в город для принятия раненых я сразу попал в обстановку Дантова ада. Недавние бои, накрошившие человеческое мясо, вывели из строя свыше 18 тысяч человек только в районе Мехова. Здесь в лазаретах на 200 человек помещается 2500 стонущих, кричащих, плачущих и бредящих несчастных. В душных комнатах, еле освещенных огарками свечей, в грязной соломе валяются на полу полу-мертвые люди. Несчастная сестра – одна на тысячу раненых – мечется днем и ночью, бессильная чем-либо помочь. Перевязочного материала нет и сегодня мне говорили, что нельзя даже делать ампутаций из за отсутствия марли и ваты. <…>

Еще страшнее было утром, при нагрузке нашего поезда. Узнав, что явилась возможность уехать из этого ада – всё способное хоть кое-как двигаться – часто безрукие, безногие, полуживые – ползком, волоча свои тела, добрались до станции. Вопли и мольбы наполняли воздух ужасом и смертью. Этой картины я никогда не позабуду, сколько бы мне ни пришлось прожить.

<…> келецкий губернатор – тип «начальника губернии» почти опереточного характера. «Зорко наблюдая за порядком» (которого не было), он тоже хотел показать свое участие в деле. В толпе стонущих и рыдающих калек, – какой-то безногий почему-то обратил его внимание.

«Где жандарм, позвать сюда жандарма», – заорал губернатор.

Жандарм вырастает перед ним.

«Почему этот раненый сидит на земле? – подать ему камень!»

Ю. В. Буторова, 15 ноября

Везем с собою в офицерском вагоне русского и австрийского офицеров, два друга, но ни бум-бум ни на каком языке как на родном. Объясняются, несчастные, и друг за другом ухаживают, подают подушки, воду.

Другой – молодой мальчик 19 лет, отняли обе ноги. Трагичным голосом говорит: «Сестра, что я буду делать таким уродом, мне вот всего 19 лет. Денег нет, и служить не могу».

«Русское слово», 15 ноября

Отравился известный в Москве куплетист Убейко, увлекавшийся также и авиационным спортом. Убейко выпил 3 фунта политуры и скончался.

«Муравтичка», 16 ноября

Рассказы о каком-то разорении Германии и недовольстве там – сущие пустяки. Они ведут победоносную войну, их не удастся сломить всему миру – таково настроение их, и в значительной степени верное, так как у нас нет и тени успеха против них. Все только частичные успехи, и масса больших, очень больших неудач, начиная с Самсонова, которую мы ощущаем особенно ввиду совпадения района: натыкаемся на остатки его армии в лесах. Из писем офицеров знаем, что в Данциге 1300 русских офицеров, а всего до 150 000 пленных русских. И тем обиднее, что надежды последующими успехами смыть это пятно не оправдываются: число наших пленных растет, равно как и число взятых у нас орудий. Это общее ощущение среди нас, и в частности среди офицеров Генерального штаба, наиболее компетентных. Враг серьезный, с которым нам трудно тягаться. Особенно вредит нам наша беспечность – недостаточно охраняемся по ночам, мало и поздно окапываемся. Наша артиллерия не долетает, командный состав очень вял, недостаточно энергичен. Аэропланы наши почти не летают, у них же – все время, не говоря уже про разницу в перевозке по железным дорогам и по шоссе. Так они даже у нас возят пехоту на подводах, а мы заставляем ее шагать пешком, к тому же часто взад и вперед до 40–50 верст в день.

Т. Я. Ткачев, 17 ноября

За бои под Ивангородом к наградам были представлены все офицеры. Основанием для наград, за неимением других заслуг у дружинных офицеров, служило одно: мы способствовали возведению окопов. Между прочим, в число представленных к наградам попал и один прапорщик, который еще перед наступлением неприятеля уехал сопровождать в К. сожительницу командира. Во время боев этот прапорщик отсутствовал, но и ему поставлено в заслугу «возведение окопов».

Во время приезда царя многие получили награды. Некоторым были подарены золотые часы. Эти часы до того разволновали нашего командира, что он несколько дней не мог ни о чем говорить, не вспомнивши часов.

– Вот они какие – пролезли вперед и получили! А за что, спрашивается? – убивался он совершенно непритворно.

– Оставь, Митя, говорить все о часах, – смеялась даже сожительница полковника.

– Чего там – оставь: ведь можно было бы получить, – вздыхал он.

За этим горестным вздохом следовал не менее горестный рассказ о том, как получил часы какой-то знакомый подполковник, заведующий только автомобилями, получил даже шофер…

О. Козельский, 19 ноября

Опять ночь, и опять я не сплю. Но, слава Богу, спит бедный Р. Он лежит первым от входа. Он – калека; у него отрезана правая нога и ступня левой. Целые дни Р. молчит, неохотно отвечает на вопросы врача, и его ничто не занимает. Самый нуждающийся в посторонней помощи, поручик реже всех прибегает к ней. Без кровинки в лице, он лежит все время с полузакрытыми глазами, не слышно, как дышит, и, кажется, будто не живет. Сегодня я в первый раз говорил с ним. Случилось так, что в палате мы остались вдвоем.

– Вы не спите? – неожиданно спросил меня Р.

– Нет. Вам что-нибудь надо?

– Какой я видел сейчас чудный сон, – не отвечая мне, тихим голосом продолжал раненый. – Я видел что-то очень прекрасное, цветы и солнце и самого себя здоровым очень сильным, взбирающимся на высокую, высокую гору… И будто с целью взглянуть на себя, такого необычайного, я встал с кровати и подошел к окну… И я проснулся. Это был сон.

Поручик замолчал, а вслед за тем я услышал какие-то странные, хрипящие звуки. Я понял, что Р. плачет. Но что я мог сказать ему в утешение?

Не подумайте, что я оплакиваю себя, – погодя и поминутно запинаясь, опять заговорил раненый. – Но я женат… всего год… и у меня маленький сынишка… И вот, когда меня ранило, я дал телеграмму жене, что я остался цел. Я не знал, что у меня будут отрезаны ноги. И теперь каждый день я жду приезда жены и все время провожу в напряженном ожидании… Даже когда сплю, и тогда прислушиваюсь. Я боюсь, что вот-вот войдет моя Танечка, счастливая, что я жив, радостная подойдет ко мн. Но прежде, чем поздороваться, я должен буду сказать ей: – не радуйся. Затем я откину одеяло, и она увидит, что у меня нет ног. Неправда ли, я должен начать с этого? Скрыть нельзя… Пятью минутами позже удар будет сильнее… надо сразу… Я много уже об этом думал. Ну, а потом что? Впереди? Нищая, никому ненужная, больная жизнь. Дал бы Бог, чтоб она была короткой…

– Голубчик, вы смотрите очень мрачно… Вы не один искалечены и как можно вам говорить о нищете? Защитникам родины общество, государство…

– Что? Помогут? – с некоторой живостью перебил меня Р.: – не забудут, вы думаете? Пройдет немного лет, и все забудется. И именно потому, что нас, искалеченных, очень много. Да и что в нас особенного? Что особенного сделали мы? Я, по крайней мере? Стоял у орудия и даже немцев не видел, и даже боя почти не было, – упал откуда-то снаряд, совсем случайный, как будто только для того, чтоб, разорвавшись, меня поранить. Вот и все.

Я не спорил, но неужели прав Р.?

Александра Федоровна, 20 ноября

Мне пришлось перевязывать несчастных с ужасными ранами <…> они едва ли останутся «мужчинами», так все пронизано пулями, быть может, придется все отрезать, так все почернело, но я надеюсь, что удастся спасти, – страшно смотреть, – я все промыла, почистила, помазала иодином, покрыла вазелином, подвязала, перевязала – все это вышло вполне удачно, – мне приятнее осторожно делать подобные вещи самой под руководством врача. Я сделала три подобных перевязки, у одного была вставлена туда трубочка. Сердце кровью за них обливается, – не стану описывать других подробностей, так как это грустно, но, будучи женой и матерью, я особенно сочувствую им.

Ф. А. Степун, 20 ноября

Недавно мы вошли в город, только что покинутый отброшенными неприятельскими войсками. Ужасное впечатление. Весь город буквально перевернут вверх дном. Улицы и вокзал завалены, загромождены всяким домашним скарбом. Очевидно, жители пытались кое-что вывезти и не успели. <…> Над всем городом стоит вой оставшихся жителей. Происходит необходимая реквизиция керосина, сена, овса, скота. У уличного фонаря дерутся из-за керосина две русинские женщины. Их, восстановляя порядок, разгоняют казаки. У каждого под седлом бархатная скатерть или вместо седла шитая шелками диванная подушка. У многих в поводу по второй, по третьей лошади. Лихая публика. Какие они вояки, щадят или не щадят они себя в бою, об этом мнения расходятся, я своего мнения пока еще не имею, но о том, что они профессиональные мародеры, и никого и ни за что не пощадят – об этом двух мнений быть не может.

«Московская копейка», 22 ноября

За последнее время в Москве замечается сильное вздорожание продуктов первой необходимости. Мука поднялась в цене на 5 – 10 копеек на пуд. Дорожает и овес, поднявшийся с 1 рубля за пуд до 1 рубля 35 копеек. Все товары шедшие к нам из заграницы: кофе, какао, перец, горчица, рис и другие сильно поднялись в цене – некоторых из этих продуктов даже совсем невозможно встретить на рынке.

Начало сильно повышаться в цене масло и яйца. Это объясняется тем, что прекратившийся было первое время вывоз начал налаживаться вновь. Эти продукты стали вывозить в Швецию и Англию. Фрукты сильно поднялись в цене и особенно те, которые шли из Италии, Греции, Египта. Апельсинов совсем нет, а лимоны продаются по 20–25 копеек штука. Их имелось очень немного и скоро совсем не будет. Предполагается наладить получение апельсинов и лимонов из Японии и Персии.

Спички в настоящее время уже начали продавать по 5 копеек две коробки. Вздорожание спичек объясняется акцизом на них. Некоторые торговцы повышают цены на товары самостоятельно, независимо от рыночных цен.

«Утро», 23 ноября

«Фельдмаршал Пруссии» – пьеса на тему дня и самая худшая из таких и без того обыкновенно плохих пьес. С. Д. Разумовский потерял всякий стыд и написал не «хронику-памфлет», к чему он стремился, а какую-то сплошную околесицу, лишенную всякого смысла, бессодержательную. Видите ли, – это «хроника». Но ведь в хронике требуется соблюдение истории. А почтенный автор воскресил зачем-то Бисмарка, и он беззастенчиво стал требовать у одной славянской земли пропуска войск, отправленных для карательной экспедиции в другую славянскую страну. Что это значит? Может быть, одна «славянская» страна – Бельгия, а другая – Франция? С таким замечательным выводом С. Д. Разумовского можно поздравить. Это – памфлет! Но ведь писать о том, что кайзер все время пьет пиво, а придворные кричат «hoh”, – это значит ничего не писать. Вообще эта пьеса прямо опозорила своего автора, и С. Д. Разумовский должен сгореть со стыда. Следовало бы сделать то же самое и Незлобину, поставившему пьесу в своем театре. Ведь если и написать подобную пьесу – позор, то и поставить ее – позор. <…> В общем – кошмар, но этот кошмар имеет успех – наша публика любит сильные ощущения.

Н. Д. Мурсатов, 25 ноября

Утром позавтракали и пошли мы в местечко Новорадомск, разыскали мы тут своих. Тут выдали хлеба, не знаю по сколько, но хлеб был вовсе сырой, даже нельзя было есть – я не получил. А можно было тут купить – за фунт черного хлеба платили по 10 копеек. Это было в 12-й день нашего похода. В местечке Новорадомском половина колокольни разбита снарядом.

Мы пришли в местечко, где штаб 33-й дивизии, и чем ближе мы подходили к позициям, тем больше слышны выстрелы из орудий, как страшный гром гремел под Краковым – были мы в 20-ти верстах от Кракова. <…> Нам целые сутки не давали есть. Я вечером написал письмо на родину, и лег спать, и не мог уснуть. Вдруг скомандовали: «Вставай живо! Одевайсь!». Мы встали и оделись в поход. Шли мы ночью 2 батальона. Не на Краков, а повели нас в Галицию, через реку Вислу. Шли мы всю ночь голодные 33 версты.

И. С. Ильин, 26 ноября

Сколько ни всматриваюсь, никак не могу увидеть ни у кого желания не только пылкого, а даже скромного ехать на позиции вторично. Не знаю, чем это объяснить, – может быть, тем, что все уже раз ранены и это психология людей, которые были ранены?.. Кадровые офицеры сдержаннее и молчаливее, они обязаны, это их долг – война, но те, кто из запаса, и прапорщики, те проще и меньше стесняются высказывать свое мнение и свое настроение.

Р. М. Хин-Гольдовская, 27 ноября

Дела наши неважны. Лодзь взята немцами. Газеты пренебрежительно относятся к этому немецкому «успеху». Лодзь, оказывается, нам совсем не нужна, и мы просто ее «эвакуировали»…

Д. В. Фибих, 28 ноября

Дела наши идут плохо. Немцы, разбитые под Варшавой, делают снова попытку овладеть ею и взяли уже Лодзь, от которой уже были отражены. От теперешнего исхода этих боев зависит судьба этой войны, хотя мы и захватили всю Галицию, но Перемышль, не говоря о Кракове, все еще держится. Но удивительна также и стойкость немцев! Ведя войну на двух различных фронтах, немцы могут еще одерживать победы. И в самом деле: вся Бельгия в их руках, французы с англичанами уже несколько месяцев напрасно стараются выгнать их из своих пределов, у нас же Калиш, Ченстохов, а теперь и Лодзь в их руках.

В. М. Векилова, 30 ноября

В четверг приезжал государь. Гимназия его встречала. Какое милое, славное лицо, бледное, грустное. По дороге он получил телеграмму о взятии немцами Лодзи. Лицо безучастное. На обратном пути из собора, говорят, он улыбался. Я, кажется, сделалась патриоткой. <…> А что такое Я? – Тринадцатилетняя девочка с красивыми глазами, вьющимися волосами, крупным носом и плохим цветом лица? А много ли еще таких девочек с красивыми глазами и дурным цветом лица? Бесчисленное множество. И мне нет до них никакого дела и они меня даже не знают.

Декабрь

Т. Я. Ткачев, 1 декабря

Трудно сейчас быть пророком, а еще хуже быть панегиристом и, захлебываясь от тупоумного, а, может быть, и преднамеренно нечестного восторга, воспевать героизм и доблести. Теперь эти слова звучат диким и бессмысленным анахронизмом. Во времена Гекторов и Ахиллесов – они, может быть, и выражали сущность вещей, а в эту войну им не должно быть места в нашем лексиконе. Нужны новые слова для определения понятий этой чудовищной бойни. Вместо героев здесь имеются просто люди, выполняющие закон железной необходимости. Они мерзнут, простуживаются, не доедают, не досыпают, стреляют, умирают… Но только без эффектов, без бутафории, без красок и красочности, которая связана в нашем представлении с героизмом. Это все теперь нужно отбросить, как ничего не выражающие понятия. <…>

Досужие хвалители с апломбом присяжных сутенеров и альфонсов слова восторгаются и проституируют на страницах печати и ради красивой фразы не щадят ни своего имени, ни своего ума, ни своих седин. Вечные проститутки «Русского Слова», «Биржевки», «Нового времени» создают шумиху и так называемое «общественное мнение». И когда читаешь эти слюнявые слова, полные риторического пафоса, краска стыда и обиды заливает лицо. Хочется крикнуть этим сознательным и бессознательным кликушам прямо в лицо самыми последними непечатными словами: «Постыдитесь, добрые люди. Нельзя же танцевать канканы на похоронах».

Но эта война имеет удивительное свойство так извращать человеческие понятия о дозволенном и недозволенном, что фантастическое восхваление массой и сплошное безумие приобретает вполне закономерный характер. Видел я одного путейского инженера, читающего лекции в одном из высших русских учебных заведений, который говорил убежденно:

– Германию нужно уничтожить, заводы Круппа взорвать. Я бы сам поехал это делать. Нужно раздавить милитаризм в корне.

А когда ему задали вопрос, что он намерен сделать с заводами Крезо и Амстронга, удивленный путеец заявил:

– Так это же заводы наших союзников!

Значит, этот интеллигентный и неглупый, должно быть, человек в простоте сердечной забыл, что наши сегодняшние союзники вчера были нашими врагами и могут быть ими завтра, что они и не переставали никогда быть врагами. <…>

За обедом зашел «непринужденный разговор» о положении евреев в России.

Наш генерал – академик. У него длинная, с изломом голова и физиономия добродетельной приживалки, каждый день гадающей на кофейной гуще. Против генерала сидел штабс-капитан. И вот эти господа начали решать между первым и вторым блюдом судьбу нескольких миллионов людей.

– Выселить их в Палестину! – резюмировал свои умозаключения генерал.

– Ваше превосходительство! А как же быть с тем, что некоторые ученые серьезно доказывают, что европейские евреи – потомки мавров, т. е. к Палестине не имеют никакого касательства?

– Лишить их возможности размножаться путем поголовного оскопления, – заливается в тон генералу штабс-капитан.

А после еврейского вопроса разговор перешел на геологию, а с геологии на женщин. с… >

По улицам города (Радом – прим. авт.), особенно вечером, гуляет много военных. Здесь и нижние чины, и чиновники канцелярий частей, и интендантства, и офицеры, и проститутки. Кинематографы битком набиты той же публикой. В гостиницах, отдельных кабинетах – тот же состав. И все проникнуто одной доминирующей мыслью: здесь, в тылу армии, можно купить женщину, купить вина, несмотря на строжайший запрет продажи последнего. На станциях и в вагонах гвардейского экономического общества достают коньяк. При помощи маклеров достают целыми четвертями чистый спирт. В публичных домах достают… все: триппер, сифилис, вино.

М. С. Анисимов, 3 декабря

Четыре часа утра, опять в поход. Дороги очень разбиты, кони постоянно делают остановку, часто прислуга пособляла кто за постромки, кто за колеса. Все перегрязнились, руки, шинели – всё в грязи. Грязи до колена, ноги невозможно выдернуть, то и смотри, что подборы отлетят, а где чуть в гору подпрягали, так что в орудие 5 упряжек или 10 лошадей, да еще и прислуга помогает. Обозы с великим трудом везли, так что на дороге приходилось кормить лошадей, а так же кухни походные с великим трудом везли.

Рев женщин, солдаты скота берут, а женщины не хотят продать ни за какие деньги. С ревом провожает корову с малюткой на руке, умоляя того, кто корову у ней взял: «Пане добрый, пожалей нас, будь добрый, смилуйся над нами, малых деток маю, а хлеба нема, шо буду робити. Ой, Матка Возка! Смилуйся над нами!» А то на землю падет и все плачет.

В. П. Кравков, 4 декабря

Сейчас только получил потрясающее известие: застрелился полковник Краевский, наш интендант, человек, безусловно, хороший; я не обманулся в предвидении: мне за последнее время при встречах с ним всегда казалось, что он или сойдет с ума, или покончит с собой; он страшно болел душой за необеспеченность нашего солдата предметами первой необходимости и мрачно взирал на ближайшее безотрадное и безнадежное в этом отношении его будущее; застрелился он на моем любимом для прогулок месте – кладбище! Это именно он был той фигурой, которая рано утром ежедневно прогуливалась внизу по берегу озера, когда я постоянно в это время прохаживался возле кладбища к обрыву. Да будет тебе земля пухом, несчастный страдалец, не обладавший толстой кожей переживших тебя сослуживцев!

Н. А. Митурич, 5 декабря

Тьма санитаров в Варшаве и все ходят, бродят, очень странное впечатление от этого. Сестриц видел мало. Офицеров и солдат всяких частей, занятых и свободных тоже очень много. Вообще странно кажется их спокойное разгуливание, когда в 50 верстах идет бой. Вечером случайно узнали, что сообщение с Андреевым телеграфом закрыто – может быть что-нибудь новое в расположении? Варшавяне поражают спокойствием, рассудительным отношением к передвижениям войск – к отступлению наших к Варшаве: мне здесь же только и объяснили всю выгоду завлекать германцев по дважды пройденному ими пути, теперь уже совершенно разоренному и безлюдному. Они не пробудут близ Варшавы и двух недель – отойдут с голоду – здесь все верят, что наши Варшаву не сдадут. Вообще много войск без дела – как-то успокаивают обывателей. Даже евреи, сбежавшие кто мог в первый раз – теперь еще сидят.

С. И. Вавилов, 6 декабря

Начинаю понимать главные диссонансы, из которых вытекает все мое теперешнее tragische Lage (нем. «трагическое положение» – прим. авт.). Прежде всего, я попал “в народ”. Все эти строевые, обозные, с которыми сижу вот сейчас в халупе, – рабочие, мужички, народ частью сметливый, умный, частью грубый, глупый – но все же «народ». Вчера начальник нашего отделения Бартенев получил от сестры для солдат отделения мешочки с махоркой, мылом и пр. Как радостно расплылись сегодня все физиономии при получении этих мешочков, Николин день обратился воистину в праздник. Все это трогательно и мило, материал для корреспондента, материалу, одним словом, сколько угодно. Но Боже мой! жить тут, жить 5 месяцев, ни разу не поговорить о чем говорится и что на языке, сразу «опуститься» и «опроститься», становится невыносимо. Не привык я ухаживать за собой. Дома все делалось, а мне оставались книги и я «сам». Теперь я без книг и без «себя самого». Чистка, блохи, добывание еды – вот и все, что осталось. Исковеркано все существование. Ужас переходов, постоянное недомогание, грязь, скука халуп, скука войны <…>.

Н. Д. Мурсатов, 7 декабря

Стрельбы у нас не было, мы сидели в окопах. Артиллерия тоже перестала стрелять. Я ходил в хату и купил картошки 2 котелка за 20 копеек – сварили и поели. Потом принесли нам на позиции жертвы из России: табак, спички, папиросы, сухарей белых, соль, иголки, нитки, конверты, бумагу, карандаши, чай, сахар, сало, портянки суконные, теплые рубахи, башлыки, пиджаки суконные и несколько пар сапог. Мы все это разделили по частям: табаку досталось по 1½ осьмушки, белых сухарей по горсточке, соли по ложке, спичек по коробку, каждому по иголке. Нитки – у кого вовсе не было; сала было немного – всем не досталось, чаю досталось всем, и по 10 кусков сахара; конвертов и бумаги было довольно – кому сколько надо; карандашей тоже много было, пополам разрезанных; папирос было только три пачки – забрали двое; портянки достались не всем, теплые рубахи тоже не всем – у кого вовсе не было, только тем давали; башлыки тоже у кого вовсе не было, только тем выдали; сапоги выдали у кого вовсе плохие были. Когда все мы это получили – поблагодарили тех, кто нам пожертвовали – с радостью мы все это приняли. А для курящих – табак дороже всего, потому что у многих курящих не было вовсе табаку; находились без курения, а купить было негде. Я сам слыхал от многих курящих: «Эх бы сейчас покурить табаку, и ничего бы больше не надо, и без хлеба бы прожили». Ночи были холодные, другой раз так бы и покурил табаку, а табаку не было. Сидишь в окопе и тубами щелкаешь. Я сам курящий человек – знаю по себе. Вечером получили по ломтику хлеба и принесли суп и порции, но только суп и порции были вовсе негодные – сильно пахучие – но пришлось есть с голоду.

«Русское слово», 7 декабря

В судебной палате, без участия сословных представителей, слушалось характерное бытовое дело о крестьянине Волошине, обвинявшемся в оскорблении Вольской земской управы.

Обратившись в земскую управу с прошением, Волошин поместил в него следующую фразу: «Для взимания с меня земских податей явился урядник, который под нагайкой выдрал с меня 17 рублей. Это не земское учреждение, ваша управа, а учреждение дранья нашей шкуры».

Окружной суд, где это дело слушалось первоначально, приговорил Волошина к 3-м неделям ареста. Судебная палата приговор этот утвердила.

В. А. Теляковский, 9 декабря

Ужасные новости я вчера услышал по поводу войны и наших действий в Царстве Польском. Оказывается, дела не блестящи. Штер читал телеграммы, полученные Джунковским от своих подчиненных. Это, я думаю, единственные новости без цензуры и правдивые. Рузский оказался морфинистом и, получив два Георгия, теперь отставлен. С Ивановым у него трения. Войска наши отступили и на Варшавском театре, и на Галицийском. Будучи в 15 верстах от Кракова, теперь они в 100 верстах. От бедного Государя многое скрывают. Рассказывал Штер, что за завтраком генерал-адъютант Нилов стал сожалеть о некоторых неуспехах, и, когда Государь его спросил: «Откуда вы это знаете? Я об этом не слыхал», Нилов заявил, что ему сказал Джунковский. Все это очень характерно.

«Голос Москвы», 10 декабря

Отсутствие вина начинает сказываться. Врачи отмечают увеличение злоупотреблений наркозами. Опять появились на сцену эфир, морфий, а главное – кокаин. Года три назад эти наркозы были в моде, потом постепенно спрос на них пал, отсутствие же вина вновь их воскресило.

Особенно увлекаются кокаином и эфиром артисты. Тут играет роль стадное чувство. Начнет кто-нибудь из труппы, например, нюхать кокаин, и через некоторое время «заражает» всю труппу. На днях в одном из театров миниатюр чуть было не произошел несчастный случай. Артист М., нанюхавшись кокаина, впал в обморочное состояние, и еле-еле привели его в чувство.

Н. И. Реморов, 12 декабря

Читаю сегодня историческую статью из книги для классного чтения и разговорились о военных героях…

– А в текущую войну есть у нас герои? спрашиваю я.

– Есть, есть! кричат в один голос девчата: казак Кузьма Крючков! Один десять немцев убил!..

– У нас дома есть и картина, как он бьет немцев! заявляет одна.

– И у нас есть!.. И у нас! слышу голоса других… Оказывается, Кузьма Крючков сделался народным героем.

А. Н. Савин, 13 декабря

Забыл записать, что несколько дней тому назад ко мне заходил Кончаловский. Он артиллерист, служит в Сибирском дивизионе, на восточно-прусском фронте, у Мазурских озер, в горной батарее. Солдат очень хвалит, младших офицеров тоже; но начиная с подполковника офицеры часто не на высоте современной военной техники и даже не всегда на высоте мужества: нередко стараются держаться подальше от огня. Я слышал то же самое от другого офицера (поручика), по случаю раны приехавшего на время с восточно-прусского фронта. <…>

Вчера я был у Поржезинского. Говорили о будущем Галиции и об ее «обрусении». Поржезинский слышал, что львовский польский университет собираются перенести в Варшаву, а варшавский русский университет во Львов. Малорусские же кафедры со всякими малорусскими учеными учреждениями, по-видимому, будут уничтожены. Все это конечно в том случае, если Галиция останется за Россией. Сегодня в газетах известие, что видный вождь украинского движения, М. Грушевский, арестован в Киеве. Я отнюдь не украинофил. Наоборот, когда я, правда очень поверхностно, ознакомился с украинским движением, я не без удивления нашел в себе явственные кацапские инстинкты, сильную тягу к общерусской, единой культуре. Но и я боюсь, что в Галиции москвофилы ведут себя грубо и наделают русскому делу немало бед.

3. Н. Гиппиус, 14 декабря

Вообще, хочется молчать. Я выхожу из молчания, лишь выведенная из него другими. Так, в прошлом месяце было собрание Религиозно-Философского Общества, на котором был мой доклад о войне. Я говорила вообще о «Великом Пути» (с точки зрения всехристианства, конечно), об исторических моментах, как ступенях – и о данном моменте, конечно. Да, что война – «снижение», это для меня теперь ясно.

Я ее отрицаю не только метафизически, но исторически… т. е. моя метафизика истории ее, как таковую, отрицает… и лишь практически я ее признаю. Это, впрочем, очень важно. От этого я с правом сбрасываю с себя глупую кличку «пораженки». На войну нужно идти, нужно ее «принять»… но принять – корень ее отрицая, не затемняясь, не опьяняясь; не обманывая ни себя ни других – не «снижаясь» внутренне.

Нельзя не «снижаясь?» Вздор. Если мы потеряем сознание, – все и так полусознательные – озвереют.

«Северокавказский край», 16 декабря

Запили! В 25 ноября у нас открыли ренсковые погреба с продажею виноградного вина. Начался опять пьяный разгул. Отдохнули за четыре месяца некоторые семьи без дебошей и побоев.

И казалось, что уже та пьяная, грязная жизнь не вернется, ан нет: пьяные «физии» опять, зачастую, встретишь на улице. Крестьяне так накинулись на вино, что казалось наступили святки: соскучились! Да и нельзя их за это осуждать, ибо негде нашему мужичку горе свое размыкать, как только «утопить его в вине». Ведь других у нас развлечений нет…

А. В. Романов, 16 декабря

Офицерский состав почти во всех пехотных полках не превышает ю-15 и лишь в редких случаях достигает в некоторых полках 25. Были полки с одним офицером. Этот вопрос сильно озабочивает всех корпусных командиров и командующих армиями. Без офицеров вести атаки почти невозможно. Даже сидение в окопах без офицеров пагубно действует на людей. Командир I армейского корпуса рассказал случай, когда пришел из окопа унтер-офицер просить дать им в окоп офицера <…> чтобы сидел у них, а то, как он выразился, “мы сбегим”.

А. Колоярцев, 17 декабря

Гонят нас уже пять месяцев и никакого результата. Бугульминский полк забастовал, не хочет воевать и много уходит в плен. У нас из роты 7 человек ушло.

А. С. Арутюнов, 17 декабря

По дороге тяжелая картина, всюду двигаются масса армян беженцев, мужчин, женщин, детей, некоторые дети от холода и усталости падают, и их подбирают наши солдаты и многим способствовали матерям, неся на руках детей, кто идет пешком, кто в санях едет, словом тянутся несчастные беженцы в сторону России, побросав всё своё имущество и жилища. Картина очень тяжёлая и нет слов передать то, чего видено много. Многие старцы и женщины, больные, еле передвигают ногами, падают, и тут их сажают наши артиллеристы на сидения орудий и зарядных ящиков. Словом, где только можно в обозы и т. п. сажают и подвозят… Все убиты горем и несчастьем. Такая же плачевная картина и в городе Кара-Килис. Кругом слезы, плач и каждый житель армянин старается выбраться из места боевых столкновений с турками и курдами.

И. С. Ильин, 19 декабря

Юзефович говорит, что в артиллерии почти нет снарядов и часты случаи, когда пехота совсем без поддержки своей артиллерии. Недурно, нечего сказать! Много говорили с ним о войне вообще, и оба были согласны в полной бессмысленности этого массового убийства.

То, что Юзефович оказался такого же взгляда, как и я, меня очень подбодрило, он мужественный офицер, порт-артурец, имеющий все боевые награды до Золотого оружия, и, следовательно, его подозревать не приходится ни в трусости, ни в малодушии. Сам же я приписывал свой взгляд и обращение к войне исключительно страху…

Ф. Ф. Фидлер, 20 декабря

Еще ни разу я не видел Гинцбурга, этого, как правило, добродушно спокойного, ироничного человека, в таком язвительно-возбужденном состоянии. «Знать больше ничего не желаю про наших писателей. Ведь они, хамы, стали угождать правительству, лгут, клевещут и занимаются травлей под маской патриотизма. На сто лет вперед подавили свободу в России! Уже теперь вся наша интеллигенция – рабская, что же будет после войны?! Германская жестокость, германское бескультурье! Ха-ха-ха! Да ведь немцы в этом отношении – просто несмышленыши по сравнению с нами. Что вытворяют наши казаки в Польше, что творили англичане в Индии?.. А Вы – еще собирали у себя писателей и создали Общество для помощи жертвам войны. Никогда не стану членом этого Общества, да и Вам советую из него выйти. Потому что я против войны, этой лицемерной затеи, когда под предлогом помощи Сербии хотят аннексировать Галицию. Тут я полностью солидарен с Горьким, полностью!.. Да, да!»

А. Н. Бенуа, 21 декабря

Только что разбрелись по всей Москве газетчики, которые кричали: «Второе издание «Вечерних известий”. Сведения о призыве ратников. Ополчение первого и второго разряда!». И вместе с ними повсюду точно расползаются слова «ополчение», «разряд», «тебе сколько лет?», «ты какого призыва?» и снова «ополчение», «ополчение» и т. д. Это говорят извозчики, городовые, прохожие самого разнообразного характера, дамы, бабы, мужики – весь город. Даже с проезжающих экипажей и с платформ пролетающих трамваев раздаются многоречивые слова.

М. Л. Казем-Бек, 23 декабря

Сегодня я опять получила письмо от Лёли. Откуда? Не знаю. Их полк, кажется, отошел на юг и находится где-то около Радома. Лёлёша пишет между прочим: «Мне хочется верить, моя милая, голубушка мамочка, что в последних боях, после того, что наш обожаемый Великий Князь и полководец имел мужество оставить негодные и ненужные Ловичские позиции и встретить немцев в Равской долине, что тут об отчаянную храбрость нашего войска сломится храбрая отчаянность немцев и начнется новая глава войны» – и кончает так: «будем верить, что Новый Год дарует Великой России великую победу и что наши дети и вы все, мирные жители, будете долгие годы жить плодами русских побед».

Я выписала эти строки, чтобы подчеркнуть, во-первых, что Великого Князя «обожают» в армии вопреки всем козням его врагов; во-вторых, я подчеркиваю и справедливость сообщения главнокомандующего, что Ловичские позиции оставлены потому, что они были неудобны. В-третьих, мне приятно подчеркнуть веру Лёли в «Великую Россию» и в ее будущность и бодрое, победоносное настроение, которое, очевидно, царит вокруг него.

С. И. Зимин, 24 декабря

Война все тянется и тянется, даже жутко, сколько убитых, искалеченных и сошедших с ума. Жертв миллионы, настроение скверное и с трепетом ждем конца. Вернулся с войны племянник Ваня, явился героем, контуженным, с Георгием за храбрость, рассказывал ужасы, которые они там переживают, и по повседневности привыкают к ним и перестают замечать. Гремят орудия, гром, визг, треск. На его глазах бомба попала в стоящего солдата, прямо в голову, и Ваню забрызгало мозгами, разлетевшимися из разбитого черепа; рядами падают герои-солдаты. Идут все новые наборы солдат. Ратников взяли уже до 1902 года, недалеко очередь и за нами, ведь я, Ваня и Саня 1897 года. Хочется весны, покоя, цветов, а тут кровь льется реками и у нас леденит сердце.

В. А. Меркушов, 25 декабря

У нас пока все есть, но цены быстро растут, что заставляет с тревогой смотреть на будущее, так как прибавками к жалованью вряд ли можно будет долго компенсировать возрастающие цены.

«Петроградский листок», 27 декабря

Из России в Германию ежегодно отправляли большие транспорты клюквы, но так как теперь этот транспорт прекратился, а клюквенного синдиката у нас, слава Богу, еще нет, то цена на клюкву упала до рубля двадцати копеек за пуд. Пожалуй клюква – единственный предмет, дешевый в Петрограде.

«Московская газета», 29 декабря

Простой народ – главные потребитель казенного вина, примирился, по большей части, с трезвостью, и только незначительная часть населения все-же не могла обойтись без спирта. Но так как спирта достать нельзя было, то в ход пошел денатурированный спирт, пошли в ход отвратительные пойла, излюбленные на Хитровом рынке, «ханжа» и новоизобретенный напиток «квасок». «Ханжа», как известно, приготовляется из воды и денатурированного спирта, а «квасок» это сложное изобретение, в котором, главные составные части составляют простой квас и денатурированный спирт.

«Голос Москвы», 30 декабря

Не весело у нас, да и думается, и повсюду прошли праздничные дни. Ни танцевальных вечеров, ни маскарадов, ни елок… Совестно танцевать в такие дни и у нас даже с благотворительной целью не решаются танцевать. Обычный студенческий вечер, – в пользу серпуховского землячества московского университета, – не привлек на этот раз много публики, хотя вечер нужно считать очень удавшимся. Участвовали москвичи: оперный артист Диков, скрипач из оркестра Кусевицкого г. Белоусов и имевший большой успех литератор В. Е. Ермилов, прочитавший стихотворения на современный темы и ряд сценок и рассказов,

Целую сенсацию произвели у нас неожиданные обыски в общественном и артистическом клубах, произведенные чинами, искавшими напитки. В клубе, по слухам, нашли шампанское, а в артистическом – прямо на месте преступления задержали одного неисправимого гражданина с бутылкой.

Обыски вызвали переполох. Говорили, что будут обыскивать и жилища, в которых граждане успели благополучно запастись алкоголем во всех видах. Многие, посему, стали прятать подальше, приобретенные в соседнем тарусском уезде и привезенные под видом картофеля, четвертные и бутылки.

Ведь, этакие пошли строгости! Перед праздником аптеки, как теперь полагается, были завалены рецептами местных врачей на спирт. Прописывали, не имея мужества отказать, и друзьям, и знакомым, внезапно заболевшим простудой.

Теперь сделано распоряжение о том, чтобы рецепты на спирт подписывались и уездным врачом… По рецептам же врачей решено будто бы не отпускать спирта. Все можно отпустить – и цианистый калий, и сулему, но Spiritus vini поставлен под строжайший запрет…

Мера решительная, если только действительно будет проводиться…

Николай II, 31 декабря

Молились Господу Богу о даровании нам победы в наступающем году и о тихом и спокойном житии после нее. Благослови и укрепи, Господи, наше несравненное доблестное и безропотное воинство на дальнейшие подвиги!

«Со спокойствием и достоинством…»

Жители столицы в день объявления войны с Германией

Русская армия составила себе историческую репутацию благодаря своей пехоте – неприхотливому и безотказному инструменту войны

Одержав победу в Галицийской битве, русские войска устремились в австрийскую Польшу, безуспешно пытаясь нанести противнику окончательное поражение

Передний край

Еще одно последствие выигранного сражения

Юный «доброволец»

Враги! Немецкие солдаты встречают Рождество на Восточном фронте

Австро-венгерские солдаты встречают Рождество на Восточном фронте

Русские солдаты под Сарыкамышем

1915

Хронология

7 января – 2 апреля. «Резиновая война»

Желание Конрада фон Гетцендорфа деблокировать Перемышль (уже во второй раз осажденный русскими) натолкнулось на волю великого князя, приказавшего Юго-Западному фронту овладеть карпатскими перевалами и выйти на венгерские равнины. Это привело к серии боев в Карпатах, получивших название «резиновой войны»: продвижение на одном участке фронта «компенсировалось» отступлением на другом. Жестокие холода внесли свою лепту в череду страданий австро-венгерских и русских солдат: винтовки приходилось «разогревать» на кострах, целые отряды буквально замерзали насмерть. Понеся тяжелые потери, обе стороны не добились поставленных задач.

Командовавший русскими войсками Н. И. Иванов мог поставить себе в заслугу провал австрийских попыток прорваться к Перемышлю, что предрешало падение этой важнейшей крепости Двуединой монархии, однако бои в Карпатах бросали тень на стратегические таланты великого князя. Увлеченная венгерским миражом Ставка оказалась неспособной скоординировать действия многочисленных русских армий и предложить своим полководцам общий план действий на 1915 год. Вместо этого, как будто опасаясь наступать на немцев, была предпринята операция, до предела истощившая армии Юго-Западного фронта, в то время как германским войскам предоставили «свободу рук», которой Гинденбург не замедлил воспользоваться.

25 января – 9 февраля. Мазурские озера

В Германии эта наступательная операция получила название «Зимнее сражение в Мазурии». Получив долгожданные подкрепления в размере четырех корпусов, Эрих Людендорф наконец-то мог дать сражение в излюбленном немецком стиле. Внезапно обрушившись на удерживаемые русскими в районе города Августов позиции, немцы окружили и пленили целый армейский корпус, а в целом войска Десятой армии Ф. В. Сиверса потеряли более половины своей численности. Вместо Карпат Николай Николаевич вынужден был отправлять подкрепления в Литву.

Тем временем, сведения о крупном поражении (пленными было потеряно до ста тысяч человек) на Северо-Западном фронте распространились по России. Собравшаяся 27 января Государственная Дума еще раз проголосовала за военные кредиты, но, предупреждая возможные запросы со стороны депутатов, озабоченных ходом ведущейся войны, правительство поспешило распустить ее до лета.

7 февраля —17 марта. Реванш

Сражение под Праснышнем началось с чрезвычайно успешной немецкой атаки, приведшей к окружению и капитуляции русских войск в этом польском городке. Однако, дальнейших успехов Людендорфу достичь не удалось – своевременно введя в бой резервы, русские отбросили противника, вновь заняв Прасныш. Теперь уже немцы вынуждены были перейти к обороне, и линия фронта замерла.

Обе стороны заявили о своей победе. Немецкое сообщение указывало на большое количество пленных, а русское – на освобожденный город и два десятка захваченных у врага пушек, но фактически бой закончился вничью. Тем не менее, после предыдущей неудачи это стало моральной победой русской Ставки. Обратной стороной успеха стало возобладавшее в штабе великого князя представление о том, что упорной обороной и оперативными резервами можно парировать любое крупное германское наступление. Все это, вместе с победным известием из-под Перемышля, настраивало ближайших помощников Верховного главнокомандующего на благодушный лад.

9 марта. Перемышль

Капитуляция Перемышля – крупнейший успех русского оружия в Мировой войне. Первый раз крепость была окружена еще в сентябре 1914 года, но после нескольких неудачных штурмов и подхода деблокирующих войск противника, осаду пришлось снять. Вторая осада, начавшаяся в ноябре того же года, беспрепятственно проводилась вплоть до начала марта, когда гарнизон решился прорываться из крепости. Неудача этой попытки и истощение запасов продовольствия заставили австро-венгерские войска поднять белый флаг. К немалому удивлению русского командования, в Перемышле капитулировало более ста тысяч вражеских солдат, тогда как в Ставке рассчитывали на треть от этого числа.

Падение крепости было воспринято российским обществом как предвестие полного крушения Австро-Венгрии, а великий князь организовал торжественную поездку императора по «освобожденной» Галиции, в ходе которой Николай II посетил и Перемышль.

18 марта. Военный суд приговаривает полковника Мясоедова к смерти

Поиск Ставкой «козлов отпущения» за недавний разгром в Мазурских озерах, неприязненные отношения военного министра В. А. Сухомлинова с великим князем Николаем Николаевичем и думским лидером А. И. Гучковым, а также носившая патологический характер шпиономания генерал-квартирмейстера Севера-Западного фронта М. Д. Бонч-Бруевича самым жестоким образом сказались на судьбе С. Н. Мясоедова.

Еще до войны он неосторожно навлек на себя недовольство могущественной «охранки» – политической полиции царя, а несколько позже стал жертвой голословных и ничем не подтвержденных обвинений со стороны А. И. Гучкова. Лидер «октябристов», назвавший его немецким шпионом, целился нанести удар по военному министру В. А. Сухомлинову, чьим помощником тогда и являлся Мясоедов. А в 1915 году занимавший должность переводчика при штабе Десятой армии полковник был арестован военной контрразведкой.

Он полностью отрицал все обвинения, фактически построенные только на крайне сомнительных показаниях одного русского офицера, который после возвращения из германского плена заявил, что был завербован кайзеровской разведкой, будто бы указавшей ему на Мясоедова, как на «своего человека» в царской армии. Но, несмотря на колебания военных судей, по личному указанию великого князя был вынесен обвинительный приговор, коснувшийся не только самого полковника, но и его жены, а также многих их родственников и друзей. Узаконенное убийство очевидно невиновного человека пало на благодатную почву шпиономании и шовинизма, тем более что многие из знакомых С. Н. Мясоедова были евреями, на которых не без активного участия Ставки вешалось клеймо прогерманских симпатий и предательства.

На российскую общественность так называемое «дело Мясоедова» и казнь полковника произвели потрясающее впечатление. Убежденность в том, что предатели проникли в самые высшие сферы, была практически всеобщей, а любые, даже самые неправдоподобные обвинения в адрес властей стали теперь, после «подтверждения» довоенных обвинений Гучкова, восприниматься совершенно не критически. О реакции солдат нечего было и говорить – даже годы спустя они вспоминали об «измене военного министра».

7–8 апреля. «Мясной бунт» в Петрограде и «хлебный бунт» в Москве

Картины случившегося не слишком отличались друг от друга – громившие рынки толпы, по большей части состоявшие из женщин и подростков, обвиняли торговцев в спекулятивном повышении цен на продукты первой необходимости. В этом была изрядная доля правды, однако, для роста цен были и объективные предпосылки, к которым обычно относят и сокращение посевных площадей у крупных частновладельческих хозяйств, чьи работники были призваны в армию, и нежелание крестьян продавать хлеб в условиях постоянно растущей инфляции, и практически непреодолимые транспортные трудности, вызванные низкой эффективностью работы железных дорог империй, и даже отсутствие удобрений, обычно доставляемых из Европы. Свою роль сыграли и власти империи, неумелым администраторством лишь усугублявшие трудности.

В дальнейшем положение с продовольствием будет постоянно ухудшаться, вызывая недовольство у городских жителей, вынужденных часами стоять в хлебных, мясных и тому подобных очередях, не без юмора прозванных «хвостами».

14–24 апреля. Либава

После провального русского «набега» на Мемель, закончившегося бесславным бегством перепившегося в городе сводного отряда из пехоты и моряков, германское командование Восточного фронта решило нанести ответный удар и организовало масштабный «рейд», использовав для этой цели кавалерийскую дивизию. Неожиданно форсировавав Неман, она открыла немецкой пехоте дорогу на Либаву, вынудив Ставку поспешно эвакуировать эту крупнейшую военно-морскую базу российского Балтийского флота.

19 апреля – 2 июня. Горлице

Стоявшие за представительной фигурой фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга Эрих Людендорф и Макс Гофман не ладили с начальником Генерального штаба Германии, фактически исполнявшего обязанности главнокомандующего. Эрих фон Фалькенхайн сравнивал стратегическое положение Германии с осажденной крепостью, запасы которой нужно расходовать с предельной осторожностью. Поэтому, считая любые наступательные операции против бескрайней Российской империи бессмысленной тратой сил, он искал ключи от победы на Западе. Мир же с Россией мог бы быть достигнут при помощи оборонительных действий – по мнению Фалькенхайна, понесенные русскими потери рано или поздно заставили бы царя прислушаться к доводам «партии мира».

В отличие от начальника Генерального штаба, Людендорф и Гофман не испытывали в отношении монархии Романовых ни малейших сантиментов. Если Германия хочет выиграть эту войну, то ей необходимо нанести удар по слабейшему звену в цепи вражеской коалиции – Российской империи. Ее армию, уже потрясенную неудачами прошлых сражений, нужно разбить в серии классических сражений на окружение, настаивали они, а для этого Восточному фронту нужны резервы, которые Фалькенхайн удерживает на Западе. Перепалка между кайзеровской штаб-квартирой и «восточными полководцами» продолжалась в течение многих месяцев, до тех пор, пока начальник Генерального штаба не счел положение германских войск на Западном фронте достаточно обеспеченным.

После этого Фалькенхайн решился на время перенести тяжесть германских военных усилий против России. Он рассчитывал не только поддержать австро-венгерскую армию в ее попытках отвоевать потерянные в 1914 году территории, но и придать изломанным линиям Восточного фронта более выгодную конфигурацию.

Вместе с тем, осторожный Фалькенхайн не собирался «ставить по-крупному» и, тем более, рисковать. Предложения штаба Гинденбурга организовать для русских армий гигантские клещи были отвергнуты им как слишком амбициозные. Вместо этого Фалькенхайн обратился к Конраду фон Гетцендорфу, который с радостью ухватился за возможность поучаствовать в задуманном немцами предприятии. На австрийском участке Восточного фронта, между городами Горлице и Тарнув, незаметно для русских была размещена «фаланга Макензена» – ударная немецкая группировка из одиннадцати дивизий, включавших в себя и две гвардейские. Гетцендорф выделил еще девять австро-венгерских дивизий, включая и одну кавалерийскую. Важнейшим элементом предстоящего наступления была артиллерия – около двух тысяч орудий, появление которых на пятидесятикилометровом фронте предстоящего прорыва не было оценено русской Ставкой. В Барановичах офицеры штаба великого князя знали о переброске германских войск на Восток, но оказались неспособны предвидеть место и силу вражеской атаки. Считалось, что немецкое наступление не достигнет слишком больших успехов и вскоре выдохнется.

Действительность не оправдала этих благодушных ожиданий. Несмотря на то, что в Третьей армии генерала Р. Д. Радко-Дмитриева было даже больше дивизий, чем у Августа фон Макензена, значительная часть их состояла из вчерашних крестьян, только что призванных в армию. Теперь им надо было выдержать обстрел германской тяжелой артиллерии на своих плохо оборудованных позициях. Немцы действовали быстро и умело (начальником штаба Макензена был Ганс фон Сект, будущий создатель вермахта), после четырехчасовой канонады в бой пошла пехота, имевшая инструкции не ввязываться в затяжные бои, а стараться продвинуться вперед как можно дальше. Это были предвестники штурмовых отрядов 1918 года. Химическое оружие продемонстрировало свою ужасающую эффективность – русские батареи вынуждены были замолчать.

Несмотря на поспешный ввод резервов, сходу бросаемых в безнадежные контратаки, остановить австро-германскую группировку оказалось невозможным. Позиции Юго-Западного фронта были прорваны, а только что завоеванная Галиция оказалась под ударом. 23 мая германские и австро-венгерские войска вошли в Перемышль.

Поражение было абсолютным, потери колоссальными, а боевой дух пехоты – подорванным. Для солдат и офицеров царской армии война навсегда разделилась на до и после Горлицы.

27–29 мая. «Немецкий погром»

Грандиозный городской бунт в Москве, количество участников которого превысило сотню тысяч человек. Как и прежде, разгоряченные известиями о военных неудачах царской армии горожане высыпали на улицы и, действуя при полном попустительстве полиции (а иногда – и при прямом подстрекательстве с ее стороны), принялись вымещать свой гнев на предполагаемых немцах. Пострадало и много иностранцев, подданных союзных с Россией стран, а также и «настоящих русских». Пожары, грабежи и убийства охватили всю Москву, став прообразом печальных событий будущего. Городские власти оказались бессильны справиться с беспорядками. В конце концов были вызваны войска, открывшие огонь.

Тем не менее, никто из участвующих в погроме не был привлечен к ответственности, а социально-экономические факторы, игравшие решающую роль в возрастающем ожесточении жителей российских городов, были проигнорированы властями империи, в то время как кампания против «немецкого засилья» продолжала набирать обороты.

12 июня. «Снарядный голод»

В начале лета Россию облетело известие об отставке военного министра В. А. Сухомлинова, преемником которого стал близкий к оппозиционным думским кругам генерал А. А. Поливанов. Его назначение в обществе связывали с давно уже ожидаемыми уступками монархии Государственной Думе, в то же время рассматривая увольнение «запятнанного мясоедовской историей» Сухомлинова как попытку окружения Николая II снять с себя ответственность за военные неудачи. Отставку также связывали со «снарядным голодом» и общей нехваткой военных припасов, которыми в Ставке и обществе объяснялись все поражения последних недель.

В действительности же эти проблемы носили комплексный характер, весьма опосредованно связанный с личностью известного своим «жизнелюбием» и неизменным оптимизмом Сухомлинова, и отражали общую неготовность России к той тотальной войне, что началась летом 1914 года. Русская армия испытывала нехватку вообще всего – от винтовок и патронов к ним до грузовиков и самолетов. В разгар германского наступления 1915 года кто-то из стратегов Ставки предложил вооружать прибывающих на фронт солдат бердышами – настолько отчаянным было положение с вооружением.

Подобный же вызов был брошен всем странам-участницам войны. Предвоенные маневры не смогли подготовить полководцев, солдат и народы Европы к размаху предстоящих боевых действий. Так, французская артиллерия начала испытывать нехватку снарядов уже в битве на Марне, в сентябре 1914 года, а британская армия и через полгода после начала войны не могла осуществить задуманных операций, поскольку не располагала ни необходимым количеством тяжелой артиллерии, ни достаточным запасом снарядов. Немцы и австрийцы тоже оказались не готовы к тому чудовищному расходу боеприпасов, которые потребовались в боях во Франции или Польше.

Разница была в реакции на эти проблемы. В Великобритании и Франции общество сразу было поставлено в известность об имевшихся трудностях, а военная промышленность попала под централизованное управление государственных структур. В Германии и Австро-Венгрии военная бюрократия осуществила схожие меры, продемонстрировав миру возможности «военного социализма». В Российской империи власти, в том числе и военный министр Сухомлинов, в публичных заявлениях утверждали, что никаких проблем нет и в армии имеются разве что трудности санитарно-медицинского характера.

Когда же в мае 1915 года скрыть поражение на Юго-Западном фронте оказалось уже невозможным, бодрые рапорты «с переднего края» сменились паническими сообщениями, призванными заретушировать бездарность Ставки нехваткой снарядов и военной амуниции. О частной корреспонденции солдат и офицеров действующей армии нечего было и говорить – столкнувшаяся с германским наступлением российская пехота чрезвычайно остро реагировала на молчание собственной артиллерии и постоянное присутствие в воздухе вражеских аэропланов. Теперь-то Сухомлинову припомнили все, хотя военный министр уже в сентябре 1914 года пытался наладить производство боеприпасов.

Это оказалось невозможным по двум причинам. Во-первых, из-за промышленной отсталости Российской империи по сравнению с ее союзниками и противниками, а во-вторых, из-за отсутствия организации, способной взяться за разрешение возникших проблем. Ни царь, ни Ставка не могли заменить ее – и колесо российской бюрократии продолжало крутиться впустую. Военные заказы на Западе размещались бессистемно, в прифронтовой полосе усилиями великого князя был создан настоящий административный хаос, а в остальной России правил царь, неспособный даже провести элементарное заседание собственного правительства.

Однако теперь, когда козел отпущения был и найден, и изгнан, монархия все же решилась обратиться к обществу за помощью в преодолении трудностей с военным производством.

16 июня – и августа. Начало «Великого отступления»

Поражение у Горлицы привело к «моральному кризису» среди российского генералитета. Седобородый командующий Юго-Западным фронтом Н. И. Иванов отправлял в Ставку панические донесения, призывая готовиться к сдаче Киева, одновременно приказав начальнику Киевского военного округа взять заложников из числа местных немцев. Ему вторил начальник штаба великого князя Н. Н. Янушкевич, видевший в еврейском населении западных губерний Российской империи исключительно симпатизантов Германии и Австро-Венгрии.

Между тем, в штабе Фалькенхайна с некоторым опозданием, но все же оценили размах достигнутого в Галиции успеха и теперь начальник германского Генерального штаба решил пойти навстречу замыслу своих генералов Восточного фронта. Дивизии Гинденбурга должны были нанести удар с севера, а Макензена – с юга, окружая выступ Русской Польши и значительную часть войск великого князя. Однако после вступления в войну Италии Фалькенхайн стал еще более осторожным и решил приберечь резервы, а потому наложил вето на оперативные планы Людендорфа, предусматривающие куда более широкий охват русских армий.

Макензен атаковал в Галиции, освободив 9 июня Львов и разом лишив Россию почти всех завоеваний этой войны, а войска Гинденбурга прорвали русскую оборону на Нареве. Ставка создала новый Северный фронт, но не смогла остановить ударные немецкие группировки. Необходимо было сделать выбор: сражаться ли за Польшу и, вероятно, потерять армию, или же начать стратегическое отступление.

Признав необходимость вывести войска из завязывающегося «польского мешка», Николай Николаевич и командующий Северо-Западным фронтом М. В. Алексеев решили прикрыть отход упорной обороной крепостей. Их огромные гарнизоны, насчитывавшие десятки тысяч солдат, сознательно приносились в жертву, поскольку Ставке требовалось время на осуществление избранной тактики «выжженной земли». Оставляемые немцам территории необходимо было полностью разорить, а проживавшее там население – эвакуировать.

Великий князь и его подчиненный переоценили возможности своих крепостей, не осознав изменение ситуации по сравнению с 1914 годом, когда у немцев не было достаточного количества войск и тяжелой артиллерии, а русские гарнизоны действовали в локтевой близости с полевыми войсками. На этот раз все было по-другому: Новогеоргиевская крепость пала после недельной «осады», дав немцам только пленными девяносто тысяч человек (и миллион снарядов, в которых так нуждались русские войска), а не менее грозная цитадель в Ковно была захвачена за десять дней, причем немцам досталось почти полторы тысяч пушек. Коменданта крепости генерала В. Н. Григорьева военный суд отправил на каторгу, но положения на фронте этим исправить было нельзя.

Росли потери. В летних боях около миллиона солдат сдалось врагу, вызвав негодование у штабных генералов Ставки, усмотревших в этом не провал собственной стратегии, а недостаточно патриотический настрой. Для поднятия последнего был принят ряд карательных мер, включавший в себя, в том числе, прекращение выплат семьям сдавшихся в плен; но число «сконфуженных», как тогда иронически говорили (отсылка к «контуженным»), солдат и офицеров продолжало стремительно расти. 22 июля немцы вошли в Варшаву, а 13 августа заняли Брест-Литовск.

«Великое отступление» сопровождалась масштабными грабежами и насилиями в отношении местного населения: традиционно слабая структура военной полиции в царской армии дополнялась присутствием казачьих частей, для которых грабеж являлся неотъемлемой частью войны. Прежде русские войска уже успели снискать себе мрачную славу во время недолгого похода в Восточную Пруссию и почти годичной оккупации Галиции, теперь же изначально слабая дисциплина наложилась на расстройство порядка в отступающих частях, вызвав у солдат ощущение вседозволенности, поощряемое к тому же распоряжением Ставки оставлять за собой пустыню. Все, что нельзя было разграбить – безжалостно уничтожалось, а вслед за армией тянулись бесконечные вереницы «эвакуируемого» населения.

Миллионы людей были вынуждены бежать вместе с русской армией – организованное по приказу великого князя «перемещение» было таким же бездарным, что и эвакуация промышленности, проводившаяся в то же время. Десятки тысяч человек погибли «на маршах», а уцелевшие заполонили «внутренние губернии» империи, не входившие в «прифронтовую зону». «Беженцы» стали постоянной темой российской печати, причем особую остроту этой проблеме придавало то, что значительная часть эвакуируемых состояла из евреев, все еще находившихся под запретом для проживания в ряде местностей империи.

Между тем, немцы продолжали наступать.

27 июня. Земгор и ВПК

Организация Главного комитета по снабжению армии и подчиненной ему сети Военно-промышленных комитетов (ВПК) стала результатом усилий двух видных «кадетов»: князя Е. Г. Львова, возглавлявшего Всероссийский земской союз, и городского головы Москвы М. В. Челнокова, представлявшего Всероссийский союз городов. Созданная ими организация, получившая общераспространенное название «Земгор» (ее сотрудники, щеголявшие в полувоенной форме, иронически называли «земгусарами»), была признана царским правительством, надеявшимся на то, что «общественные силы» помогут исправить катастрофическое положение со снабжением войск. Официально, Земгор и ВПК преследовали ту же цель, но на практике с самых первых дней между ними и властями империи развернулась подспудная борьба.

Николай II и его министры рассматривали возглавлявших эту организацию людей (среди которых был и «личный враг» монаршей семьи А. И. Гучков) исключительно как хитрых интриганов, надеявшихся проложить мостик от Государственной думы в действующую армию. Такая характеристика вполне соответствовала когнитивному горизонту царя, судорожно цепляющегося за обломки самодержавия и видевшему в Государственной думе только лишь врага. Для «кадетов» же создание Земгора и ВПК было вопросом выживания – как партийного, так и государственного. Будучи патриотами, они желали поправить военное положение общими усилиями, а как политики, естественно не могли не учитывать создавшейся возможности заручиться симпатиями армии.

Таким образом, обе стороны заранее были настроены неискренне: царь рассчитывал использовать «земгусарство» только в разрешении практической задачи перевода отечественной промышленности на военные нужды, а П. Н. Милюков надеялся превратить военно-промышленные комитеты в источник политического влияния «кадетов», связав военные усилия страны с необходимостью расширения полномочий Государственной Думы, а именно – создания правительства «общественного доверия». Связать монархию формируемым на базе парламентской коалиции кабинетом было давней целью либералов, и теперь ее достижение казалось близким, как никогда прежде. Терпящая военное поражение «бюрократия» обязана была признать невозможность управлять империей при помощи одних лишь чиновников. Будущее показало, чего стоили эти расчеты умеренной думской оппозиции.

Куда труднее оценить непосредственную эффективность деятельности военно-промышленных комитетов. Критики обычно упирают на то, что государство выделяло земгусарам огромные средства, бесконтрольно распределявшиеся внутри их организации (а на практике – нескольким, подчас конкурирующим между собой структурам), вследствие чего коррупция стала повсеместным явлением. В то же время им не удалось повторить ни достижений немецкой бюрократии, организовавшей чрезвычайно эффективное управление военным производством, ни англо-французской оборонной промышленности, объединившейся в общенациональные централизованные организации. Земгор и комитеты получили военные заказы на сумму в более чем шестьсот миллионов рублей, а выполнили – менее чем наполовину. Вместо этого, как утверждалось тогда, земгусары предпочитали укрываться от военной службы на почетных и хорошо оплачиваемых местах, где могли спокойно «заниматься антиправительственной агитацией».

С другой стороны, фактическое начало деятельности комитетов совпало с завершением немецкого наступления на Востоке и наращиванием поставок в Россию военного снаряжения из стран Антанты. Тысячи сотрудников, занятых в работе «общественных структур», трудились над улучшением военного снабжения армии, и это тоже не могло не оказать своего влияния. К началу 1917 году Российская империя самостоятельно производила больше половины отправляемых на фронт снарядов и патронов.

В остальном, как и прежде, царская армия полностью зависела от поставок: половина парка ее тяжелой артиллерии, две трети имеющихся пулеметов, подавляющая часть автомашин и самолетов были получены от союзных или нейтральных стран. Но и этого было недостаточно. Так, на весь российский фронт в феврале 1917 года имелось около десяти тысяч грузовиков, что было ровно в девять раз меньше чем в одной только французской армии. Отсутствие зенитных орудий, тоже ставшее хронической проблемой русской армии, вызывало постоянные жалобы солдат и офицеров, буквально затерроризированных постоянными налетами германской и австрийской авиации.

Таким образом, можно сказать, что хотя появление военно-промышленных комитетов и благоприятно сказалось на снабжении войск, однако роль, сыгранная непосредственно ими, оказалось чрезмерно преувеличенной. Тем не менее, в 1915–1917 гг. представление о решающем значении комитетов в восстановлении боеспособности царской армии было распространено и в войсках, и в обществе. Николай II и крайне правые могли сколько угодно злословить насчет «фрондирующего земгусарства» – российское общество считало иначе, связав все военные неудачи с неспособностью бюрократии эффективно управлять страной, а успехи – с деятельностью Львова и Гучкова.

19 июля. «Прогрессивный блок»

Прерванная войной работа российского парламента возобновилась в сгущающейся атмосфере ожидания военной катастрофы и глубокого недовольства «режимом». Скандал разразился уже на первом заседании, когда подавляющая часть собравшихся в Петрограде депутатов (кроме крайне правых) отказалась поддержать правительственную декларацию. И это было лишь началом кризиса.

П. Н. Милюков увидел в сложившейся ситуации шанс, которого у российской оппозиции не было со времен поражений царских армий на Дальнем Востоке. Он предложил думским фракциям лозунг, способный объединить и умеренных монархистов, и сторонников республиканского строя, и центристов и левых. Лидер «кадетов» потребовал от царя согласиться на «правительство, пользующееся доверием страны», то есть созданное на основе думской коалиции. 20 июля депутаты проголосовали за предложенную «Партией Народной Свободы» формулировку.

Не теряя времени, Милюков тут принялся сколачивать межфракционный союз, получивший название «Прогрессивного блока». Шесть ведущих политических сил страны, от «кадетов» до националистов, вошли в новый блок, собравший под своими знаменами половину депутатов Государственной Думы. Одновременно с этим, Милюков заключает неформальный союз с левыми. Расчет последних очень прост – выступая против «николаевского самодержавия», буржуазия (то есть участники блока) прокладывают дорогу конечному торжеству социализма. Таким образом, если кадеты и октябристы еще надеялись спасти российскую монархию буквально против воли «самодержца», то даже умеренные социал-демократы заранее готовились к «классовым боям» (теоретическим, разумеется) будущего.

А у Николая II, слишком ограниченного, чтобы оценить все возможности и опасности, возникшие с появлением «Прогрессивного блока», весь вопрос вновь сводился к упрямому желанию удержать хотя бы те осколки самодержавия, что еще сохранялись после событий 1905–1907 гг. Отказ от «монарших прерогатив», то есть от права самому назначать и снимать министров, был абсолютно неприемлем – и потому монарх принял «вызов» Государственной Думы. Удивительно, насколько упорно этот человек, не любящий и не умеющий заниматься государственными делами, цеплялся даже не за власть, а за призрак ее.

Тем не менее, у Николая II в распоряжении еще имелись немалые возможности. В августе он демонстративно подавил «министерскую фронду» – все министры, дерзнувшие поддержать требования «Прогрессивного блока», были сняты со своих должностей. А в начале сентября царь отправил Государственную Думу «на каникулы». В то время, как на Западе формировались не партийные, а коалиционные или «общенациональные» кабинеты, в России политический кризис приобрел хронический характер и возможность его разрешения в рамках действующих структур с каждым днем становилась все менее реальной.

26 июля – 8 августа. Рижский пролив

Хотя Эрих фон Фалькенхайн и положил под сукно военные планы Людендорфа и Гофмана, он не мог запретить германскому флоту произвести масштабную «диверсию» на Балтике. Усилив свой флот на Балтике эскадрой дредноутов, немцы сумели прорваться в Рижский залив, однако военный эффект от этого набега оказался минимальным. Обстреляв побережье и потеряв на минах несколько эсминцев, германские корабли вернулись в свои порты. Российская тактика создания «минных позиций» на море продемонстрировала свою эффективность.

28–31 июля. Расстрел в Иваново-Вознесенске

Начавшиеся еще весной 1915 года волнения на текстильных предприятиях Иваново-Вознесенска привели в итоге к жестокому столкновению с полицией и войсками. 28 июля двадцатипятитысячная манифестация направилась к городской тюрьме, куда были отправлены арестованные накануне лидеры забастовщиков. Войска открыли огонь по толпе, убив около сотни человек. «Городской бунт» подавили, но социальные проблемы пулями разрешить было невозможно.

Известие о расстреле в Иваново-Вознесенске облетело страну, став поводом для жесточайшей критики властей, в том числе и с трибуны Государственной Думы. Неспособность местной администрации и провокационный характер действий полиции были очевидны: вместо переговоров последовали аресты, приведшие к открытому бунту и, как следствие, необходимости вызывать войска. Однако, события в провинциальном городе стали лишь проявлением общего кризиса, охватившего к лету 1915 года всю империю.

Начавшаяся годом ранее война потребовала огромных расходов и, как следствие, правительство вынуждено было обратиться к ненадежному средству – эмиссии. Печатный станок заработал вовсю – и это еще было полбеды. Разрыв экономических связей с Центральной Европой привел к потере значительной части импорта, а война добавила к этому и падение собственного промышленного производства. Бумажных денег становилось все больше, а товаров – все меньше. Это создало условия для «идеального кризиса»: инфляция достигла чудовищных показателей в 600 %, а цены в империи в среднем выросли в пять раз. Прежде вполне доступные вещи, например обувь, теперь стали дефицитом – предметом «спекуляции», которая наряду с «дороговизной», стала одной из наиболее распространенных проблем в России 1914–1918 гг.

Таким образом, в течение войны рабочие получали все большую заработную плату, но не могли содержать своих семей. Прибавьте к этому постоянную нехватку продовольствия, вызванную, в том числе, и нежеланием крестьян поставлять зерно в города, которые теперь не предлагали интересующие деревню товары промышленного производства – и мотивы, заставившие рабочих Иваново-Вознесенска выйти на улицы, становятся совершенно понятными.

23 августа. Новый верховный главнокомандующий

Продолжавшееся «Великое отступление» русских армий поставило вопрос о компетентности Ставки, великого князя и его ближайших помощников. А вместе с этим, ближайшее окружение Николая II и сам он считали, что царю следовало принять командование армией еще летом 1914 года. Помимо вопроса монаршего престижа, немалую роль играло и опасение того, что Николай Николаевич, с его общественной репутацией противника «придворной камарильи» и «распутинской клики», мог превратиться в политическую фигуру. И вот теперь, в условиях начавшейся борьбы с Государственной Думой и ее «Прогрессивным блоком», царь наконец решился занять пост Верховного главнокомандующего.

Назначив Николая Николаевича номинальным командующим Кавказского фронта, Николай II приехал в Могилев, где теперь располагалась Ставка. Своим начальником штаба и фактическим руководителем армий он избрал М. В. Алексеева, бывшего прежде начальником штабов Юго-Западного и Северо-Западного фронтов. Он считался лучшим стратегом царской армии и к тому же импонировал монарху своей нарочитой простоватостью. Кандидатура Алексеева была хорошо принята армией и обществом, а вот новый Верховный Главнокомандующий был встречен холодно: говорили о том, что царь неудачлив, что после его приезда в Галицию началось отступление, что командовать войсками он не может. Даже вполне лояльные к Николаю II люди, включая и его министров, открыто опасались того, что, надолго покидая столицу, император в конце концов потеряет контроль над страной, а вполне вероятные еще крупные военные поражения могут привести к мятежам.

8 сентября. Болгарская мобилизация

Поражения России, неудачные наступление англо-французов на Западном фронте и явственный провал десантной операции союзников в Галлиполи определили решение болгарского царя Фердинанда I выступить на стороне Центральных держав. Одержав победу вместе с Германией и Австро-Венгрией, в Софии рассчитывали пересмотреть итоги Второй балканской войны и утвердить Болгарию в качестве ведущего государства региона. Для Берлина и Вены вступление болгар в войну означало не только «приобретение» полумиллионной армии, считавшейся наиболее боеспособной на Балканах, но и возможность нанести фланговый удар по Сербии, установив наконец-то прямое сообщение с Константинополем.

После того, как болгары начали боевые действия против сербов, Россия и ее союзники по Антанте объявили им войну, но Белграду это помочь уже не могло. Поздней осенью 1915 года германо-болгарская группа войск Августа фон Макензена нанесла сербской армии поражение и вместе с австровенгерскими войсками оккупировала балканское королевство.

16 сентября. Фронт стабилизируется

Преследуя отступающие русские войска, Людендорф и Гофман пытались организовать еще одно окружение, на этот раз на территории Литвы и Белоруссии. Прорвав русский фронт в районе Свенцян, германская кавалерия уже подходила к Минску. Однако немцам не хватило войск для того, чтобы замкнуть кольцо: русские оставили Вильно, но не были окружены, а введенные в бой Алексеевым резервы остановили наступление врага.

Эрих фон Фалькенхайн уже перебрасывал армию Макензена на Балканы и не собирался отправлять на Восточной фронт никаких подкреплений. Он не без злорадства приказал Гинденбургу остановить дальнейшее продвижение – отныне стратегия начальника Генерального штаба ставила для восточных германских армий лишь оборонительные задачи. Примерно в это же время неудачей закончилась австро-венгерская попытка начать наступление на Ровно. В свою очередь, российская Ставка также организовала несколько операций, но обессиленные войска попросту не могли наступать и все атаки провалились.

Восточный фронт замер. Теперь его протяженность была вдвое меньшей чем весной – и куда более удобной для Центральных держав. Русские отступили на сотни километров и уже не могли угрожать вторжением в Пруссию или в Венгрию. Царская армия понесла огромные потери, а ее боевой дух, как это стало очевидно в ретроспективе, был бесповоротно надломлен.

Поражения на фронте также стали отправной точкой возобновившейся борьбы между «бюрократией» и Государственной Думой, что в условиях растущей социальной напряженности было чрезвычайно опасным. Тем не менее, надежды Фалькенхайна на то, что действия германских войск на Востоке подведут правительство Николая II к мысли о необходимости заключить с Центральными державами мир, оказались напрасными. Царь и его министры были столь же далеки от какого-либо желания начать переговоры с Берлином и Веной, что и годом ранее.

6 октября. Мятеж на «Гангуте»

Одно из первых «возмущений» на флоте во время Мировой войны. Уставшие от скученности корабельных коридоров и однообразия жизни на стоящем в Финляндии дредноуте, матросы потребовали избавить их от офицеров немцев и попытались захватить оружие. Кровопролития удалось избежать, но почти сотня моряков была арестована и затем осуждена военным судом. Среди них оказался и П. Е. Дыбенко – будущий главнокомандующий военно-морскими силами советского государства.

15 декабря. Приезд фрейлины

Марию Александровну Васильчикову – фрейлину первой супруги императора Александра II – Мировая война застала в ее имении Глогниц, располагавшемся неподалеку от Вены. Рассчитывая сыграть на старых династических связях, австрийские власти не стали интернировать вхожую в высшие петербургские круги подданную Российской империи, следствием чего стали знаменитые «письма Васильчиковой», адресованные императрице Александре Федоровне, а через нее – Николаю II. Первое письмо было написано в марте, а третье (и последнее) – в мае 1915 года.

Васильчикова, имевшая ряд встреч с высокопоставленными австрийскими и немецким дипломатами, включая и министра иностранных дел Германии, предлагала себя в качестве посредника на предстоящих переговорах с Берлином и Веной. Бывшая фрейлина утверждала, что Германия и Австро-Венгрия готовы предложить такие условия сепаратного мира на Востоке, что «честь» России, связывающая ее «обязательствами» по отношению к англо-французским союзникам, не будет задета. Бывшая фрейлина не получила ответа ни на одно из своих посланий.

Наконец, после посещения лагеря для русских военнопленных в Германии, Васильчиковой разрешили выехать в Россию, куда она должна была привезти немецкий меморандум о мире и личные письма от великого герцога Гессена, родственника Александры Федоровны. Отплыв из Данцига в Стокгольм, 15 декабря Васильчикова оказалась в Петрограде, сразу же попросив личной аудиенции у императрицы. Вместо этого ее принял министр иностранных дел России Сазонов, устроивший «посланнице мира» настоящий разнос. Отказавшийся даже ознакомиться с немецкими предложениями, глава дипломатического ведомства пообещал, что «тевтонские державы» будут «стерты в порошок» и никакие интриги «российских немцев» не помешают этому.

Между тем по столице поползли слухи, представлявшие приезд Васильчиковой как часть грандиозного заговора «придворной немецкой партии», среди членов которой называли и саму Александру Федоровну, якобы и вызвавшую «немецкую шпионку» в Петроград. В думских оппозиционных кругах заговорили даже о тайных приемах в Царском Селе, будто бы организованных специально для Васильчиковой.

Таинственная «миссия» фрейлины определила ход разговоров в петроградских салонах накануне нового 1916 года. Немало разгневанный этим Николай II приказал министру внутренних дел выслать Васильчикову из столицы, а заодно лишил ее и фрейлинского звания. По иронии судьбы, «сосланная» в черниговское имение своей сестры, «разжалованная» фрейлина смогла вернуться в Австрию весной 1918 года, когда войска Центральных держав заняли Украину.

17 октября. Персидский поход

Обессиленное государство, еще до Мировой войны разделенное Россией и Великобританией на «сферы влияния», не могло помешать воюющим державам превратить Персию в поле битвы. Русский экспедиционный корпус захватил центральные районы страны, а с юга в Персию вошли британские войска. В то же время, немецкие и турецкие офицеры набирал и отряды из персов в районе Хамадана. К декабрю 1915 года этот город был захвачен русскими, но боевые действия на этом не закончились. Вплоть до 1918 года русские войска вынуждены были вести борьбу с враждебными отрядами на территории Персии, одновременно пытаясь оказать поддержку британским операциям в Месопотамии.

28 декабря – 6 января. Кеприкейское сражение

Весна и лето 1915 года оказались не слишком удачными для Кавказского фронта (официально, для Кавказского театра военных действий, термин «фронт» вошел в употребление с весны 1917 года). Завышенные ожидания после победы под Сарыкамышем привели к недооценке османской армии и транспортных трудностей, буквально парализовавших дальнейшие операции русских войск. Теперь уже им приходилось вести тяжелые и неудачные оборонительные сражения.

Изменить это положение удалось только в ходе битвы у Кеприкея: неожиданно ударив во фланг наступавшим туркам, армия Н. Н. Юденича обратила врага в бегство, в ходе преследования вновь достигнув Эрзерума – ключевой османской позиции в регионе. По меркам Мировой войны, победа не казалась особенно значимой: «всего лишь» тридцать тысяч убитых, раненых и пленных солдат с обеих сторон. Однако поражение турок позволило русским перехватить инициативу и завершить кампанию 1915 года на победной ноте.

Бои на русско-турецком фронте проходили на фоне «армянской резни», получившей у большинства современных историков определение геноцида. Правительство «младотурок», еще до войны настроенное превратить жителей Османской империи в «единую нацию» по турецкому образцу, крайне подозрительно относилось к любому сепаратизму. После высадки союзных войск в Галлиполи и первых поражений на Кавказском фронте, «армянская проблема» приобрела для османского руководства военно-стратегический характер: русские не особенно скрываясь поощряли стремление армянского населения Анатолии к «освобождению от турецкого гнета».

Первые депортации начались еще в феврале 1915 года – из османской столицы и прилегающих районов были вывезены десятки тысяч армян, однако самое ужасное было еще впереди. Апрельское восстание в анатолийском городке Ван, на подавление которого были брошены иррегулярные отряды, состоявшие в основном из курдов, стало поводом для депортации сотен тысяч армянских подданных султана. Производившаяся с крайней жестокостью и намеренно проложенная через пустыни Сирии, она должна была привести к фактическому уничтожению всей армянской диаспоры в Турции. Сотни тысяч армян были убиты бандами местных жителей или погибли от нехватки воды, пищи или болезней. Существует множество свидетельств о том, что провинциальные османские губернаторы получили из Константинополя распоряжение убивать всех мужчин-армян.

Известия о массовых убийствах облетели мир и, хотя османские власти отрицали преднамеренный характер своей политики, подобная же практика в Сирии, где турецкие войска безжалостно преследовали арабских националистов, или же в отношении ассирийцев, говорили в пользу того, что «младотурки» решили покончить с сепаратизмом в империи, не гнушаясь любых средств.

Свидетельства очевидцев

Январь

«Новое время», 1 января

Нужно ли подсказывать России, чего она еще может пожелать в наступающем году? О, как мы все это чувствуем без лишних слов! Мир на земле, конечно, не напрасно сопоставляется со славою Божией в небесах. «Благоволение в человецех» – это и цель, и средство земного счастья. Но ради этой священной цели нужно беречь войну, дабы закончить ее блистательно, со всею полнотою результатов. Наступающий год для России должен быть великим, даже величайшим в ее истории, но это требует продолжения богатырских жертв и усилий. Многое говорит за то, что большинство великой работы уже сделано и осталось, в сущности, лишь добить врага. Но эта часть операции должна быть сделана с хирургической тщательностью. Война, выражаясь шахматным языком, уже вступила в период Endspiel. Идет, в сущности, конец партии. В каком бы углу Доски ни был сделан мат, под Берлином или под Варшавой, – это не меняет дела.

Е. Е. Лансере, 2 января

А Чиковзни, я уверен, дурак. Видно было, что ему страшно трудно было ворочать мысли в своей грузинской башке: «художник», «рисование», «форты», «типы». Вообще, он никак не знал, как со мной держать себя: торжественно благодарил за подарки и не знал, что говорить. Во время разговора я упомянул, что был в Карсе, что там чуть было не разгорелась армяно-татарская резня. Очень возмутился убийством безоружных курдов (и, конечно, справедливо!) и ужасно обрушился на армян: «Какие негодяи, они вызовут поголовное восстание мусульман, 2000000 людей у нас в тылу и нам снова придется покорять весь Кавказ!» Я спросил, что правда ли, что аджарцы были нами вооружены и перешли на сторону турок? Он сказал, что это неправда, что только уже занятые турками селения покорились им, что турки насильно их вооружили и заставляют идти с ними; а что он сам не сомневается в их лояльности и что он сам просил разрешение им раздать ружья!

А вот офицеры 264 Георгиевского пехотного полка (2 батальона теперь в Ахалцыхе и 2 в Батуме) раньше все в Батуми говорили: «Это все-таки замечательно, как турки в 2 недели (после объявления войны) подняли весь Чорохский край, и наши только с крайним трудом пробились из Артвика и других мест к Батуму. Что все курды и аджарцы там, где не боялись русских, перешли на сторону турок. Что теперь 2 роты их полка специально заняты выжиганием тех селений, в которых не находят жителей, считая, что, значит они ушли к туркам».

Кстати, эти же офицеры винят генерала Елшина в этом разгроме (официально в это время объявлялось: «в за-Чорохском крае незначительные перестрелки» и очень над этим трунили). Мне показывали «наказ» этого генерала солдатам, когда он был комендантом Михайловской крепости (Батума). Он очень длинный, начинается с того, что крепости строятся на самых важных местах государства и для того, чтобы с малыми силами обороняться от превосходных сил врага. Я его не прочел всего, мне показали на конец: «Ни под каким видом не отлучаться во время боя с позиций, ни под каким предлогом, ни по болезни, не даже по естественной надобности… если уже приспичит и невмоготу – валяй в штаны». И непосредственно далее: «Унтер-офицерам и Георгиевским кавалерам показывать пример». И далее, как полагается: «Прочесть во всех ротах, командах и проч.»! Говорят, этот несчастный генерал при отступлении с какой-то позиции удирал по шоссе пешком, не желая дожидаться какого-то маленького исправления в испортившемся автомобиле.

А. А. Жданова, 4 января

Объявлена новая мобилизация ополченцев 1906 года, которые по какой-то льготе совсем не обучались. Уходит по этому призыву наш швейцар Матвей. Он в полном недоумении, как он будет воевать, когда не может держать ружья. Вообще новые подкрепления, посланные на войну, не выдерживают критики. Новобранцы говорят, что их обучали из «куля в рогожу». <…> В одно утро показывали насколько приёмов, а на другое уже проходили новые приёмы. Они не знают команды и «уходят со знанием, что идут на авось».

А когда они приезжают с войны раненные, их угощают в госпиталях правилами, инструкциями и приказами. Все стены нашего госпиталя пестрят наставлениями. Обои из наставлений: в карты не играть, в коридорах не курить, в девять часов вечера спать. На улицах вести себя прилично, внутри трамваев не сидеть, отдавать честь офицерам, если ранена правая рука, отдавать левой и т. д. и т. д. Наши раненые смеются, читая приказ:

– Будем всегда отдавать левой рукой. А что нам смеет офицер сделать, если и не отдадим? Там на позициях, он крикнет, а на него – ружьё. Как ты смеешь кричать, такой-сякой?! Ну и помалкивает!..

Сразу видно, что все приказы только и обрушиваются на слабых и немощных, хоть здесь-то покуражиться вволю.

А. С. Арутюнов, 5 января

В 8:30 выступили вперед и заночевали в Бушене. Кара-Килису прошли 3 часа дня, всюду видны разрушенные здания и сожженные курдами при отступлении. По дороге встретили несколько трупов женщин армянок убитых варварами курдами. Видно курды и турки никак не ожидали наше быстрое наступление и в каждом доме остались следы пребывания турок, или оставлено много разных съестных припасов провианта и даже собственных вещей. К 7 часам 5 января мы уже разместились по квартирам в селе Бушенк, занесенном глубоким снегом. Все порядочно устали и проголодались с дороги. <…> Мне вспомнилась разница, как нам всем приходилось радостно, в чистых комнатах, сильно освещенных лампами или электричеством, в кругу семьи встречать крещение, разговляться, и проводить приятно время, а сейчас сидим в грязной, вонючей избушке, слепленной из одной грязи, без всяких окон за исключением маленькой дырки в крыше, служащей светилом. Дома – после хорошего ужина идем на мягкую кровать и ложимся в чистую постель, а здесь не раздеваясь в грязном белье, где еще докучают разные насекомые, ложимся прямо на холодную землю или если найдем постелить себе половы и сумку в головах, а шинелью укроешься, холод дает о себе знать и ноги мерзнут. Долго я в эту ночь не мог уснуть и только к утру немного вздремнул.

М. С. Анисимов, 7 января

Два часа дня, где я стоял, приходили ко мне товарищи – Петр Мельников и Матвей Копылов 48-го Сибирского Стрелкового Полка. Угостил чайком с ржаным хлебом, обменялись разговором кое о чем.

Очень заморенные, похудели от боев, походов и холода, голода. Как выше упоминал, что пехота более страдает из-за пищевых продуктов, а в артиллерии более снабжены всем. Артиллеристов стрелки считают счастливцами. Товарищи очень были рады увидеть меня, а так же с волчьим аппетитом закусили. Хотя и хлеб ржаной, а мы здесь его ценили, берегли, как ценную вещь.

Ко мне взводный унтер-офицер Петр Мельников обращается так: «Вот, Михаил Сидорович, сегодня второй день праздника, у нас в Ново-Николаевске гуляют вдоволь, пьют и едят всего вдоволь, а мы здесь с голоду страдаем. Благодаря Вам Михаил Сидорович, я здесь закусил, в особенности с маслом, я не помню, когда уже так вдоволь кушал – всегда впроголодь. Сахару выдадут несколько кусков и больше не увидишь в месяц сахару, а если два раза дадут, то очень хорошо.

Хлеба дадут когда 1\2 фунта – очень хорошо, и то, если бы давали каждый день, и этого нет. Очень трудно – хуже нашего полка наверно нет из-за пищи. Знайте! Скорее бы хоть ранили или убили, чем мучится нам! А чуть что так задницу пороть розгами любит наш командир полка. Тяжело, тяжело, Михаил Сидорович, в пехоте, с голоду помрешь!»

На прощание я дал по кусочку хлеба и сахару с 1/4 фунта, а потом я пообещался купить у товарищей сахару и хлеба. Душевно простились, даже слезы на глазах…

Н. А. Кудашев, 8 января

Я спрашивал генералов: имеется ли в виду что-нибудь новое, сенсационное, вроде наступления. Генерал Данилов мне ответил: пока не будет достаточно военных припасов, чтобы довести наступление до конца, до тех пор наступления не будет, так как хуже всего начать его и остановиться на полдороге. Он несколько озабочен последствиями такого решения в отношении настроения как в войсках, желающих идти вперед, так и общественного мнения, которое нельзя посвятить в тайну недостаточности у нас военных запасов и в производительную слабость наших заводов. Он меня спросил: не слыхал ли я о неудовольствиях и охлаждении к войне в России? Я мог только передать ему свои петроградские впечатления, которые не оправдывают его опасений.

В. Галафеева, 9 января

Мой муж, Г. И. Галафеев, ротный командир 11-го Туркестанского стрелкового полка, 21-го ноября был ранен в глаз и контужен в голову, после чего его эвакуировали в Москву. Ехать ему пришлось в числе многих других раненых с воинским поездом, который совсем не был приспособлен для перевозки раненых, а возили в нем заразных больных. Доктор предупредил, что перевязочных средств у него никаких нет, а служебный персонал был так ограничен, что раненые должны были сами услуживать друг другу. Измученных до последней степени, 28-го привезли в Москву. <…>

Что делается в помещении комиссии, описать невозможно, более грязного и не соответствующего своему назначению места мне не приходилось видеть. Раненым офицерам по нескольку часов приходилось стоять, дожидаясь своей очереди, в маленькой, битком набитой кухне и таком же узком темном коридорчике, некоторые не выдерживали, и их без памяти вытаскивали на воздух; при мне один капитан, принесенный в комиссию на носилках, грозил застрелиться, если ему придется там пробыть еще немного. Всего не опишешь, было ужасно до невероятности. С мужем тоже сделался обморок, и я назад довезла его почти без памяти.

Врачи мужа не осматривали, а, заглянув в его бумаги, предписали явиться через неделю. Одна мысль об этом приводила нас в ужас, нервы у мужа были издерганы, и после каждого путешествия на Ходынку он чувствовал себя значительно хуже, да и я была измучена безрезультатными хлопотами об улучшении его участи. Больше всего мужа волновало, что при таких условиях он не в состоянии будет скоро поправиться, а ему не хотелось задерживаться дома, т. к. он знал, что в полку большая нужда в офицерах. <…>

Я не могу все это назвать иначе, как издевательством, и над кем? Над измученным и нравственно, и физически человеком, и поэтому, когда муж подал рапорт отправить его в действующую армию, я должна была покориться, т. к. со своей стороны была бессильна чем-нибудь ему помочь. Он предпочитал, если силы не выдержат, лечь где-нибудь в госпитале по дороге, но только не оставаться в Москве, где пришлось столько вытерпеть и пережить.

К сожалению, история моего мужа – далеко не единственный случай.

14 декабря мой муж полубольной уехал в действующую армию, о чем подал рапорт. Десятки раненых офицеров, и более серьезных, чем мой муж, испытали то же самое. Всех я помнить не могу, но на меня особенное впечатление произвел несчастный с раздробленной чашечкой колена и другой, на костылях, с перебитыми ногами, оба обязаны были, как и все остальные, являться в комиссию через каждые три дня. Если к этому еще прибавить, что им всем приходилось там просиживать с 10 утра до 4 часов и позже дня, то будет вполне понятно, что все они давали слово никогда больше не возвращаться в Москву, находя, что на передовых позициях куда лучше.

В. А. Теляковский, 10 января

Приехал в Ярославль вчера около 12 часов ночи. Война очень сказалась в жизни города. В ресторане «Бристоль» мне пришлось обедать сегодня совершенно одному. Не было отпущено ни одного обеда. Все жалуются на застой торговли и на необыкновенное возвышение цен на товары первой необходимости.

В. П. Кравков, 12 января

Продолжают прибывать молодые солдаты, которые еще ни разу не стреляли! Спросил, почему? Покойно ответили мне, что, вероятно, за отсутствием ружей!

«Раннее утро», 14 января

Огни Татьяниной ночи.

Утро напомнило прежнюю «Татьяну». Как будто повеселевший актовый зал университета… Наполнившие его фраки и мундиры… Плавная, медленная речь с кафедры старого ученого… Вечно юная студенческая песня, подхваченная старческими голосами… Утро как будто прежнее, такое знакомое и милое…

Но уже день рассеивает мираж прежней «Татьяны».

Задорная, хохочущая, поющая, она сегодня не та с грустной улыбкой на устах, в блеске темных глаз лучащаяся скорбь о далеких павших… В былое время с утра «Латинский квартал» Москвы Бронная и Козиха – наполнялся веселым шумом. Юные неофиты науки, руководимые бородатыми Онуфриями, уже забывшими, сколько семестров осталось за их плечами, еще в белом свете дня начинали обход грязных пивных.

Теперь… Закрыты излюбленные студенческие пивные, закрыты «казенки», не манят взора граненые рюмки на никелированных ресторанных стойках… И прежде с утра звучавший на Бронных «Gaudeamus» в этом году не разносится по деловым, не покинувшим обычного серьезного вида улицам… Вечереет… Вспыхивают в ресторанах огни. Прежние огни Татьяниной ночи… Но сегодня в их тепле не разгорается прежнее веселье. Многих из тех, кто поддерживал его в прежние годы, товарищи не досчитываются. Да и сами оставшиеся коротают эту ночь с «трезвой» Татьяной.

Немногими небольшими кружками старых друзей собираются они в ресторанах. Но без «продолжения». Без прежних шумных поездок в тропический лес «Стрельны». Одинокие лихачи только изредка проносятся по шоссе. Москва проводит тихую «Татьяну».

«Русское слово», 15 января

Вятка. В виду широкого распространения среди сельского населения некоторых уездов производства опьяняющего напитка «кумушки», губернатор издал обязательное постановление, воспрещающее заготовку и продажу труб из меди и латуни и других материалов, употребляемых для варения «кумушки». Виновные караются трехмесячным арестом или трехтысячным штрафом.

Е. Манакова, 17 января

Хоть бы скорей кончилась война! Хоть бы легче вздохнули все! Сегодня читала я в «Русском слове» выдержки из писем солдат, присланных из действующей армии. Благодарят они русский народ за подарки рождественские. Письма эти не могут не тронуть. Один солдат пишет: «Покорно прошу редакцию Русско-слова упоместить в вашем газетном номере мои сочинения, которые я пережил на театре военного действия»… Вот прямота!

А. Е. Снесарев, 19 января

У меня сейчас в одной роте два милых добровольца (один говорит – ему 16 лет, а другой 17… тот и другой несомненно убавляют); младший с Георгием, старший получит Георгиевскую медаль. Отдал их моей «красной девице»… у меня есть такой ротный командир (слабость моя и всех) – идеалист, мечтатель, службист и несказанного мужества. Теперь он и возится со своими двумя малышами: смотреть и крайне забавно, и умилительно… ребята молодцы и очень храбрые.

А. В. Романов, 20 января

Сегодня у меня был генерал-лейтенант Борис Эммануилович Похвистнев. Он заведует в штабе снабжения артиллерийским отделом и как старый артиллерист близко принимает к сердцу все вопросы об артиллерии. Самый больной вопрос теперь – это снабжение артиллерии. Изготовление артиллерийских патронов на наших заводах идет ужасно медленно. Еле-еле 12 парков в месяц, то есть 360 тысяч патронов, когда потребность около 1 ½ миллиона. Заграничные заказы могут поспеть только около марта – апреля и то не наверное. Теперь же приходится быть до крайности экономным, а это не всегда возможно. За последние дни были снова атаки немцев, и, конечно, огонь был развит сильный. С винтовками тоже не налаживается. Месячная порция наших заводов – 45 тысяч, а сейчас нужно вооружить 800 тысяч новобранцев, а запасов нет. Специалисты говорят, что можно утроить производство, но что-то не налаживается. В Японии куплены винтовки Арисака образца 1897 года калибра 2,56. Чудные винтовки, но патронов мало. Всего 125 шт. На каждую. Всего куплено 300 тысяч. И с вопросом, кого ими вооружить, тоже вызывает споры. Таким числом можно вооружить целую армию, а то хотят их дать ополченцам. Но эти ополченцы уже принимают участие в боях, а при таком распределении винтовок вопрос о снабжении патронами крайне труден. Да и изготовление к ним патронов не налажено, а что можно сделать с 125 патронами. Мало.

«Петроградский листок», 23 января

Вчера, 22-го Января, приказом петроградского губернатора графа А. В. Адлерберга, мещанка Шарлота Палогевич, 67 лет, за распространение ложных слухов и восхваление германцев, подвергнута заключению в тюрьме, сроком на один месяц, без замены штрафом. За такие же деяния крестьянка Мария Макишева, 46 лет, подвергнута тюремному заключению на две недели.

Ф. А. Степун, 28 января

Слава Богу, ночь прошла благополучно. Нас никуда не потянули, и я снова могу писать тебе. С добрым весенним утром. Под окном слышны молодые голоса. Раздаются команды. Это к нам в дивизию пришло новобранское пополнение. Бесконечно жалко смотреть на молодых парней. Можно с уверенностью сказать, что мало кто вернется домой здоровым и неизувеченным, а многие уже в ближайшие дни будут убиты. Полки редеют ежедневно. В победоносных боях, о которых я уже писал тебе, наш полк потерял половину своих людей.

И. С. Ильин, 29 января

Только в Галиции можно постигнуть во всей полноте ужас войны. Деревни наполовину выжжены и почти пусты. Все в окопах – каждая рощица, все дороги, шоссе – все сплошное укрепление. Целы проволочные заграждения и совсем свежие могилы. Вот большой холм и на нем крест и надпись: «173-го пехотного полка братская могила, 86 человек». «Ниско» все в развалинах. Тут стоят казармы 40-го пехотного австрийского полка. Были здесь и «цукерни», и рестораны, парикмахерские, прачечные. Одиноко покосившись, висит вывеска военного портного. Все выгорело, все полуразрушено, а через два дома в третий торчат обгорелые черные трубы. Сами казармы очень хороши, но и на них следы шрапнелей. Крыши сорваны, болтаются железные листы, углы корпусов отбиты. Все здания выкрашены в желтый цвет. Я вошел туда – большой плац, обсаженный деревьями, в конце плаца кегельбан, у двухэтажного, довольно красивого здания погреб с надписью «для вин», видимо, погреб собрания. Остальные корпуса трехэтажные.

Попал, вероятно, дальше в управление, потому что валялись на полу и на столах масса бумаг, газет, бланков – все в полнейшем беспорядке, грудами. Увидел какую-то книжку на полу, поднял, оказывается, французский роман. Я взял его в руку и, не глядя, задумался. Вспомнились Селищи, семь лет, проведенные там. Ярко представилась картина жизни в этих казармах, как живые встали образы всех этих лейтенантов, майоров, оберстов, которые тут служили, ели, пили, читали свои немецкие газеты, играли в кегли, потягивая пиво…

Стало обидно за свою родину – подумать только, на огромном протяжении всего Волхова стоят казармы, где сосредоточена масса войск, – и ни одних порядочных казарм, ни одного приличного помещения. Даже в Гатчине – ни гвардейские казармы кирасир, ни тем более 23-й бригады и в подметки не годятся этим казармам простого армейского австрийского полка в маленьком провинциальном городишке. Какое, в сущности, безобразие, неужели нам, русским, просто присуща свинская жизнь?! А ветер шумел оторванными листами на крыше да гулко и пусто ударял дверьми и ставнями… И война показалась такой ужасной, такой отвратительной!.. Уходя, взял на память листок с широкой траурной каймой с памяткой генералу Рудзинскому фон Рудно. Кто он был, чем отличался? Бог его ведает, но этот траурный кусочек так подходил ко всей обстановке!..

П. М. Мельгунова, 31 января

На днях С. (С. П. Мельгунов – прим. авт.) был у Ледницкого на докладе Котляревского о Галиции, куда он ездил. Доклад был интересен, но выводы Котляревского невероятны – во Львове, по его мнению, надо уничтожить университет и все средние учебные заведения, оставить можно разве одни народные школы. <…> Вообще, настроение интеллигенции боевое – воевать до конца, взять проливы, уничтожить Германию и т. д., и это люди очень левые (Никитин Б. Д. и другие). Очевидно, всех охватил тот психоз, о котором пишет Вера, как о мнении профессора Юнга: врагу приписывается все плохое, и то же самое у себя не замечается. Теперь все пишут о том, что пленным плохо в Германии, но никто ни слова не говорит об их положении у нас, а между тем, в Омске они мрут от холода на улицах (сообщение Сивковой), из Петрова Владимирской губернии офицеры русины пишут, что их поселили чуть не 100 в избе, у них нет ничего, начались массовые самоубийства.

А женщины и дети колонистов с границы – их сотнями везут, замерзших, голодных в Уфимскую губернию. Бобринская Варвара Николаевна еле успевает накормить их в Москве. А наши врачи (в военном госпитале № 18, где я работаю) – четыре пленных врача почти все тащат на себе, они и операции делают, они и в палатах. Гулять же их пускают только на дворик под конвоем – Благоволин, старший врач, боится взять на себя ответственность и вначале даже снял с них штаны, оставив в одном белье. Они измучились совсем.

Зачерствели мы совсем. Да хоть бы гнет в Галиции, где все в обществе закрыты и припечатаны.

Февраль

Н. А. Кудашев 1 февраля

Нехорошие известия принес нам сегодняшний день. Мы не только уходим из Восточной Пруссии, но, кажется, бежим. Я решительно не понимаю, чем объяснить такое неумение у нас предвидеть события. Под Летценом мы уже 3 месяца окопались, укрепились, говорят, не хуже немцев, и вдруг все бросили и стремительно удираем. Зачем же было «огород городить»?!

Т. Я. Ткачев, 5 февраля

Снова был произведен смотр дружине. Приехал, как и в первый раз, все тот же генерал Адлерберг. Первые слова этого генерала были благоприятными: «Вот здесь чувствуется воинская честь: не мужики, по крайней мере».

Подробный осмотр нижних чинов производился как что-то глубоко надоевшее. Чувствовалось, что все это только видимость, совершенно ненужная ни дружине, ни самому генералу. После того, как часть была обойдена, нижние чины отправились по квартирам. Остались только отделенные, взводные и т. п. чины. Им генерал устроил примерный экзамен. В постановке вопросов и в даче ответов было ясно, что испытующий и испытуемые говорят на равных языках.

Задает генерал вопрос:

– Что такое военная задача?

Ответы получаются самые разнообразные.

– Так что, ваше высокое превосходительство, задача – это когда, например, появится неприятельская конница и нам приказано будет по ней стрелять.

Так ответил один из наших унтеров.

– Правильно, братец, только это ты пример приводишь, а ты скажи прямо, что же такое задача?

Понятно, что мышление унтера не ушло еще от образного, но, удивительное дело, и само высокое превосходительство не избегло того же приема и тоже прибегло к примерам.

На вопрос, что должен взять солдат у своего убитого товарища, последовали тоже довольно разнообразные ответы: патроны, бинт, ружье, хлеб, белье.

– Патроны – это правильно, а остальное – нет. Все это есть или легко доставят, – говорит генерал.

– А еще что?

– Деньги, ваше высокое превосходительство!

– Как деньги? Зачем в бою солдату деньги? Это мерзость, это черт знает что такое!

Генерал проявил всю возможную в данном случае степень негодования, но продолжал дальнейший допрос. Оказалось, что солдату нужно еще взять лопатку, но отнюдь не для того, чтобы при ее помощи укрываться.

– Русский не может защищаться – он нападает. Лопатка нужна для рытья окопов, а окопы нужны для того, чтобы можно было удобней стрелять.

В этом экзамене по преимуществу и заключалась вся соль смотра. Для того чтобы произвести его, нужно было держаться на высоте задачи в продолжении 3-х часов до приезда его высокого превосходительства и 2 часа смотра, т. е. мерзнуть пять часов и услышать, что дружина похожа на воинскую часть и что в этом видна «опытная рука»

Никакой руки, конечно, здесь не чувствовалось, так как все мы знаем, что ни полковник, ни офицеры не ударили палец о палец для того, чтобы научить солдат дружины чему-нибудь нужному для них как будущих защитников окопов или даже, как говорят, творцов наступления на врага…

Н. Н. Янушкевич, 5 февраля

Потери громадные, резервисты прямо шли «продавать винтовки за 7р.» Если русские богатыри стали дорожить так рублем, то остается одно, так как ведь добить же немцев надо, – придется им тоже обещать деньги за немецкую винтовку. Авось, отсутствие долга пополнится низкой корыстью.

Николай II, 6 февраля

За последние 4 дня германцы большими силами повели наступление в Восточной Пруссии. Благодаря глубокому обходу правого фланга нашей 10-й армии, ей пришлось отступить от Мазурских озер через границу. Бои продолжаются в пределах Ломжинской и Сувалкской губерний. По-видимому, движение неприятеля приостановлено; донесения Николаши более успокоительны. И на крайнем нашем левом фланге в Буковине и прилегающих Карпатах наши войска тоже отошли под напором подавляющих сил противника.

Грустно и неприятно, но, надо думать, все это преходяще!

В. П. Кравков, 8 февраля

Обед. Внезапно пришла телеграмма от генерала Российского, извещающая, что 20-й корпус по пояс в болотах пробивается и идет авангардом через Пашкинские броды, главными же силами на Гродно, и везет с собой до 200 орудий! Все с радостью обомлели; командующий дрожащими руками взялся за телеграмму и распорядился, чтобы навстречу отправить кухни. Слава Богу, корпус вылезает из петли!

Ужин. Увы! Пришло известие, что 20-й корпус сложил оружие и сдался за израсходованием провианта и особенно снарядов. Сутками раньше пришло бы подкрепление, и корпус, может быть, был бы спасен.

Г. А. Князев, 8 февраля

Последние события тяжело отражаются в народе: «Где нам побить немца, – говорит наш дворник, – Он нас и автомобилями и «чемоданами» так и лупит. Нашим-то и не угнаться за ними. Худо пишет с войны земляк. Не совладать, говорит, с немцем, только зря пропадем». Боже, упаси, если это мнение сделается общим. Надо принимать все меры к тому, чтобы не падало настроение, особенно у войска, чтобы не пропала вера у народа. И как это случилось, что вдруг наша непоколебимая вера пошатнулась. Почти все в один голос теперь говорят, что раньше только думали, если бы не англичане, сидели бы мы теперь на Волге.

Нам так необходимо сейчас, чтобы военное счастье повернулось в нашу сторону. Иначе за упадком настроения поднимется и недовольство, и ропот, а это создаст почву для полного нашего поражения, ну, а если не окончательного поражения, то крушения всех поставленных с этой войной целей, что может быть гибелью для будущего нашей родины.

С. И. Вавилов, 10 февраля

Опять о Восточной Пруссии. Отступление было ужасным, кажется, целый корпус в плену. <…> Сегодня на кого ни посмотришь – в плохом настроении, и командир роты, и телеграфист. Спросишь: «Почему?» – «Да эта Пруссия окаянная». Впечатление вроде 1-го апреля 1904 г. Итак, значит, в душе каждого живет «Россия». Мне хорошо, я спасусь от этой жути у Пушкина и Гёте, в физике и метафизике и, наконец, в Италии. Бэнде цо бэнде, мне национальный стыд не страшен.

Б. Куртасин, 10 февраля

Отпишу Вам свое критическое положение. С 28-го января нас немец вытурил из своей земли, гнал нас 5 суток день и ночь, догнал до города Гродно да и здесь никакого нет спокоя. До сего времени не раздевался из шинели и не снимал амуниции. 5 суток лежали в лесу на снегу при морозе 20. Сначала был аппетит защищать Родину, но теперь хоть черт бы ее взял с ее защитой; замучил нас проклятый немец, в боях не счету; как есть Господь спас. Немец не такой, как Турок; у него на каждую роту по 2 пулемета и состав артиллерии по 12 пушек в батарее, а у нас только 6. Покуда отступали нами было потеряно 25 тысяч войска, были потеряны пулеметы и пушки.

М. М. Пришвин, 11 февраля

Старик просит узнать, почему же они все на месте топчутся и когда будет конец – вот самое главное. Другой пришел узнать: честно ли ведется война? Третий просил справиться, дошел ли до места их вагон с солеными огурцами. Еще хотели узнать, отчего во всех прежних войнах товары дешевели, а теперь дорожают, не обходит ли нас как-нибудь немец через Швецию, не забирает ли себе тайно наши товары.

А. Е. Снесарев, 13 февраля

Между прочим, город полон сестер милосердия, но под этим флагом выступают разные женщины, между ними и прямо легкие. Последний сорт очень остроумно окрещен кличкой «кузины милосердия». Мы много над этим смеялись.

«Новое время», 14 февраля

Петроградской Судебной Палатой по делу социал-демократов приговорены: Петровский, Муратов, Бадаев, Шагов и Самойлов, а также Розенфельд, Яковлев, Линде и Воронин к ссылке на поселение с лишением прав, Ульянова в крепость на 1 год 6 месяцев, Антипов на 8 месяцев, Козлов оправдан.

М. С. Анисимов, 17 февраля

Смотрят на солдат как на зверя, точно солдат каменный везет все на себе с великим терпением, его еще оскорбляют, издеваются, ругают за день страшно и ночью нет ему спокою.

Вечером поручик из злости отпущали поздно в 8 часов вечера. Ничего не видать, а работу не прекращают. Все на свете проклинаем и тот час в который ты родился. И так уже с великим трудом переносим все военные нужды, а тут еще на работе над нами издеваются как над идиотами. Нет возможности как малому дитю хочется плакать и плакать, если найти только утешение в слезах. Никто ни найдет солдата ласковым словом, а все газеты переполненные доблестью солдат. За что его так обижают, чем он виноват, что плохого сделал русский солдат? Кто мужественно переносит под ураганом огня, как не русский солдат, а ему никакого уважения, проливает кровь, кладет жизнь свою.

«Русские ведомости», 19 февраля

В общегородской союз очень часто поступают от солдат из действующей армии указания на полное отсутствие у них развлечений во время перерывов военных действиях, в то время как австрийцы развлекаются почти рядом музыкой, гармониками и т. п. В виду этого отдел пожертвований общегородского союза обращается к жертвователям с просьбой уделить некоторые суммы на приобретение гармоник для солдат действующей армии, среди однообразной и тяжелой жизни которых хотя бы незначительное развлечение имеет громадное значение.

3. В. Арапова, 22 февраля

Как разнится со вчерашним днем, боже мой, что творилось у нас сегодня в палатах… Сплошные умирающие, окровавленные, не перевязанные, со сломанными руками и ногами… Все это доставил нам поезд прямо с позиций… Ничего подобного ни разу еще не было. Я даже растерялась перед полной невозможностью прийти на помощь всем этим страдальцам сразу. Рук не хватало устраивать их и переносить на койки. Надрываясь, мы с волонтерками-помощницами перетаскивали их сами. Запах от гниющей крови стоял такой, что меня несколько раз чуть не вырвало. Я стараюсь не дышать, раздевая и осматривая этих бедняг. В перевязочной в продолжение 10 часов шла безостановочная работа, конечно, наспех, кое-как, что еще больше меня расстраивало. Но что за величие в страдании у нашего народа!

И. С. Ильин, 22 февраля

Вот я и во Львове. Что за вокзал! Ни с чем его сравнить не могу, потому что в России таких вокзалов не видел. <…> Успел побывать в кафе, где светло, шумно, масса народу: офицеры всех чинов и родов оружия и кокотки. В поезде ехал с горцем Дикой дивизии: у него прострелен весь бешмет, оказывается, шел в атаку на деревню и в него из окна из карабина стрелял австрийский офицер. От волнения промахивался, и горец его зарубил. У него четыре креста солдатских, ему сорок-два года, он хорунжий. Призван из запаса. Кроме войны ничего не признает. Большой комик, настоящее дитя природы! Ходит как дома, никого не стесняется, всем говорит «ты». Стал и мне говорить, только в кафе спохватился: Ты уж извыны, такая прывычка, всем «ты» говорю – буду с тобой на ты – хочешь? Ну отчего бы мне не хотеть, конечно, захотел.

Р. М. Хин-Гольдовская, 23 февраля

Война породила массу анекдотов. Самые остроумные – еврейские. Еврей спрашивает: почему вел. кн. Николай Николаевича портрете держит руки всегда в карманах. – Поляк недоумевает. – Потому, – говорит еврей, – что когда он их вынет после войны, все увидят, что в одной кукиш для нас, в другой для вас…

Рассуждают о политике: русский, англичанин и еврей. Мечтают, как бы хорошо взять в плен Вильгельма. – Я бы ему все кости переломал, – говорит русский. – Нет, – возражает англичанин, – я бы его привязал к позорному столбу, чтобы каждый мог его бить. Еврей молчит. – Ну, а вы бы что с ним сделали? – спрашивают русский и англичанин. – Я бы не стал его бить, – сказал еврей, – я бы ему дал свой паспорт и отправил его в Россию!..

«Московская копейка», 23 февраля

Всероссийским городским союзом произведена была анкета о причинах дороговизны на пищевые продукты. Разосланы были анкетные листы всем губернским городам. По полученным от 35 городов (56 % общего числа) ответов причины дороговизны представляются в следующем виде: 12 городов указывают, как на причину дороговизны, на расстройство товарного жел. дор. движения; 5 городов – на спекуляцию торговцев; 3 города – на усиленный спрос на продукты со стороны военного ведомства и запрещение вывоза их из мест производства; 3 – на повышение провозной платы; 2 – на недостаток подвижного состава; 1 – на отсутствие посреднических городских и общественных организаций; 1 – на прекращение доставки продуктов морским путем и 1 – на зависимость города от порайонных комитетов.

«Раннее утро», 25 февраля

На имя харьковского городского головы Д. И. Багалея поступила от харьковских карманных воров характерная «петиция», в которой они просят городского голову не увеличивать числа вагонов трамваев.

«Пока скопляется публика у остановок, пока в вагонах давка, – говорят карманники, – жить еще можно, при увеличении же вагонов публика разредится, и тогда прощай кошельки. Мы люди семейные, а по обстоятельствам военного времени карманы у обывателя тощи, и ежели теперь живем кое-как, то что с нами будет тогда. Надо и об интересах карманников подумать. Мы тоже обыватели».

«Петиция» покрыта подписями, в роде: «Санька студент», «Ванька кривой» и т. д.

В. А. Теляковский, 26 февраля

На днях у Ходотова был вечер, на котором присутствовало около 60 человек; между прочими – Великий Князь Дмитрий Павлович, князь Кокашидзе, Корабчевский с женой, наши артисты Потоцкая, Филиппов, К. Яковлев, Лаврентьев и другие. Вечер окончился тем, что Потоцкая напилась и среди комнаты стала отправлять нужду. Как все это мерзко и непонятно среди артистов в такое тяжелое время войны.

Март

«Раннее утро», 1 марта

Поэзо-вечер.

Пятый поэзо-вечер Игоря Северянина собрал вчера переполненную аудиторию в Политехническом музее. Как и на прошлых поэзо-вечерах, выступлению Игоря Северянина предшествовал реферат. Прочитанный вчера Виктором Ховиным реферат носил довольно вычурное заглавие: «Лирико-критические страницы на тему: «Сквозь мечту».

Референт много говорил о преображении жизни искусством, цитировал Оскара Уайльда, закончив определение творчества Игоря Северянина следующим образом:

– Поэт созерцает мечту сквозь современность, не забывая в то же время и природу. <…>

Равнодушно прослушала публика этот реферат, не менее равнодушно прослушала декламацию М. С. Дымовой и П. И. Старковского. Равнодушие и холодность аудитории нарушил Александр Толмачев, прочитавший несколько «поэз». Это – бледная копия Игоря Северянина, и не даром А. Толмачев посвятил сонет своему другу и учителю.

Выступление Игоря Северянина сопровождалось обычными овациями и поднесением цветов.

Н. Н. Врангель, 2 марта

Петербург. Здесь все только и говорят о кошмарной истории ареста шпионов. Рассказывают, что генерал По, прибывший к Государю, передал ему доставленный французскими шпионами в Германии список шпионов немцев в России. Во главе их стоит полковник Мясоедов – бывший начальник жандармского отделения в Вержболове.

М. С. Анисимов, 3 марта

Восемь часов утра приезжал 3-ей армии командующий его высокопревосходительство Родько-Димитиреев (Р. Д. Радко-Дмитриев – прим. авт.). Поздоровался с войсками и поблагодарил за храбрость сибиряков и спрашивал у Дивизионного почему у нижних чинов мало наград. Был на 4 автомобилях.

В. А. Сухомлинов, 4 марта

Злополучный наш Петроград в последнее время переполнен массою таких слухов и сплетень, что и уши вянут. В этот столично-провинциальный огонь подлили масла мясоедовским арестом. Какие на этом фоне вышивают узоры, нет возможности передать.

В. П. Кравков, 5 марта

Приехавший из Петербурга полковник передавал, что там только и разговоров за последние дни было об открытии якобы широко организованного у нас в армиях шпионажа, свившего себе гнезда во всех ш

табах, включая штаб Верховного главнокомандующего; жандармерия в широких размахах производит обыски; обыску подвергся будто бы и сам Сухомлинов собственно, его жена. Не муссируются ли слухи о шпионаже нашими горе-стратегами, желающими этим прикрыть свои неудачи и оправдать свои действия?! В числе изменников упоминаются люди видного общественного положения.

С. П. Мельгунов, 5 марта

Мясоедовская история. Говорят, что она раскрыта французским контршпионажем. По слухам, в связи с этим приезжал По. Мясоедов будто бы уже расстрелян для того, чтобы скрыть следы. Утверждают, что замешаны высокопоставленные лица.

В. М. Векилова, 5 марта

Боже мой, как скучно. Как прекрасно было время Людовика XIV, или Генриха IV, время убийств, блеска, страданий и борьбы – борьбы прекрасной, настоящей, беспощадной, после которой – слава победителям и горе побежденым. Или время французской революции, заговоры, интриги: Наполеон, герцог Рейхштадтский, Скарпио, Шувалов.

Приписка из 1930 г.:

Спасибо за революции – больше не надо.

«Северное слово», 5 марта —
Нашим «деятелям» наживы.
Что им отчизна, совесть, честь,
Плеск крови, слезы, раны…
Дери, пока возможность есть,
И набивай карманы!
Долг гражданина? Ерунда!
Спешите поживиться;
Подобный случай, господа,
Не скоро повторится.
Сдирай лохмотья с голышей,
Плевать на плач и стоны:
Из кровью залитых грошей
Составим миллионы!
Застой в делах? Нужда? Плевать!
Будь тверд. Возьми в привычку
Без рассуждений стричь и драть;
Подобный случай упускать
Грешно!
Сарынь на кичку!!

«Русские ведомости», 7 марта

Что посылать в армию?

Главноуполномоченный общеземского союза кн. Г. Е. Львов получил от начальника снабжения войск Северо-Западного фронта генерала Данилова следующую телеграмму:

В виду производящихся ныне сборов на пасхальные праздники нижним чинам армии позволю себе сообщить вам, что, как выяснилось из сношений с армиями, наиболее желательными для нижних чинов подарками являются: холодное белье, короткие полотенца, платки, портянки, сало для смазывания ног в маленьких баночках, мыло в виде яиц, сапожный товар, кожа, дратва и шила для чинки сапог, нитки, иголки, пуговицы, английские булавки, почтовая бумага, конверты, карандаши, папиросы, чай, чайные кружки, деревянные ложки, складные ножи, сладости. Прочие съестные продукты нежелательны в виду скорой их порчи.

Если настоящее мое сообщение будет вами принято, то не признаете ли возможным дать ему более широкое распространение.

Генерал Данилов.

Николай II, 9 марта

После утреннего доклада вернулся к себе и начал письмо Аликс, как вдруг Николаша ворвался ко мне с Янушкевичем и Даниловым и объявил радостную весть о падении Перемышля!

О. В. Саводник, 10 марта

Сегодня занятия были только до 12 часов, а потом был молебен, потому что 9-го марта была взята одна из неприступнейших крепостей, Перемышль. После молебна повели всех в залу, и там инспектор сказал речь в честь победы, Соловьев прочел телеграмму к главнокомандующему Николаю Николаевичу, а потом пели «Боже, царя храни» и кричали «ура».

Как-то весело и вместе с тем хочется убежать и плакать, плакать. У нас многие плакали, особенно Антонина Афанасьевна, да как же – у ней муж пропал, кажется, в плену, как дядя Митя, жалко ее ужасно, хочется подбежать, поцеловать и утешить.

Н. А. Кудашев, 12 марта

Вчера вечером я спросил ген. Данилова, как он оценивает положение после взятия Перемышля. Он <…> подтвердил, что штаб твердо решил сперва покончить с Австрией, а потом, чрез труп ее, добраться и до главного противника – Германии. На энергичном действии на Австрию он настаивает и из политических соображений (увлечь нейтральных). В общем, он мне сказал, что считает наше положение лучшим, нежели германское, но просит не ждать быстрых и эффектных последствий падения Перемышля.

Э. А. Верцинский, 13 марта

Перемирие с немцами от 2 до 5 часов дня; похоронено более 200 трупов, преимущественно лейб-гвардии Семеновского полка. Ходил на позицию. Холодный ветер, вновь все замерзло.

«Новое время», 15 марта

К борьбе с немецким шпионством. Объявление главного начальника петроградского военного округа генерала от инфантерии барона Зальца.

«Воинские чины, будьте осторожны в разговорах о войне, особенно при переездах по железным дорогам. Не давайте себя выспрашивать. Неосторожное слово может причинить много вреда на полях сражения. Подозрительно любопытных немедленно передавайте в руки властей. Помните, что для нашего врага все средства хороши и что звание шпиона у него почетное».

Н. И. Реморов, 16 марта

– Тепло стало, весна наступает! А там и Пасха скоро! – рассуждают мои школьницы.

– Ах, если бы и война скоро кончилась и воротились бы все домой! То-то хорошо было!.. – слышу голосок Паши Шевляковой, которая сильно скучает об отце.

– Ты все про войну, Паша! Когда она кончится – никто не знает… – замечаю я.

– Война кончится тогда, когда разобьют поганых немцев! Без победы мира не будет!.. – с достоинством вставляет моя политик – Любочка Рожнова.

– Теперь уже наверно скоро покончат с немцами. Слышно, что взяли много городов у турок! – говорит еще кто-то.

– Скоро да не споро… – спорит опять Люба. Турки слабы, вот если бы с австрийцами и немцами помог бы нам Бог управиться. А скоро возьмем мы их всех в полон, там Франция с Англией нам помогут…

Я сижу и слушаю умный детский лепет.

Б. П. Апрелев, 17 марта

Сегодня ездил на Александровский вокзал для встречи эшелона пленных из Пржемышля (Перемышля – Авт. сост). Наблюдал бытовую картинку. Ко мне, твердо отбивая ногу, направились человек пять австрийских солдат, которых конвоировал наш ополченец в смятой фуражке, тулупе и с очень плохой выправкой. Когда эта группа подошла, то я поздоровался с ополченцем; на мой привет он ничего не ответил, зато австрийцы (оказавшиеся русинами) бодро ответили – «здравия желаем Вашему Высокоблагородию». Тогда вдруг ополченец, держа винтовку в левой руке и жестикулируя правой, начал мне объяснять, что его поднадзорные, увидя на мне форму, отличную от других русских офицеров (я был в черном пальто), просили его меня показать им поближе. Он их просьбу исполнил и вот привел их ко мне. Далее, с оттенком какого-то странного сознания своего превосходства, ополченец произнес следующую фразу, от которой я едва мог сдержать смех – «хороший они народ, Ваше Скородие (Выше Высокородие – прим. авт.), только уж оченно запущены. Дисциплины в их мало». Странно это было слышать из уст небрежно одетого, совсем не воинственного и уже вовсе без всякой дисциплины ополченца.

Л. А. Тихомиров, 19 марта

Невообразимая чепуха со снабжением населения предметами первой необходимости. <…> Всего в России довольно, в огромном избытке. <…> Но бестолковая власть, губернаторы воспрещает вывоз и провоз. Никто ничего не может продать, никто ничего не может купить, нечем кормить людей, нечем кормить лошадей, а сено, овес, хлеб – гниют и пожираются крысами. Это какие-то неисправимые глупцы, не способные понять – где нужна власть, и что она не должна мешаться.

Теперь – дров нет. А живем около лесной области, где каждое лето горит лесу больше, чем нам нужно на отопление. Насколько нужно быть гениально глупым, что бы умудриться замораживать население Москвы?

Но вот – додумали.

Теперь – к Праздникам все караул кричат, нет яиц, нет масла, нет сыра, нет ветчины. Сейчас Катя в лавке покупала яйца (для Фуделей – на Арбат с Басманной!). Стон стоит, приказчики одурели, покупательницы орут и ревут, а яиц нет. Дают по пятку, по десятку. И даже не эксплуатируют, дают по 40 копеек десять (в прочих местах по 45 копеек, в Посаде – 50 копеек), но яиц нет, нельзя давать одним и отказывать другим, поэтому дают понемножку. В этом гвалте хозяин получил телеграмму. Оказывается, что Министр разрешил «пропустить» в осажденный губернаторами город Москву шесть вагонов яиц. <…> Это маленький образчик ерунды, создаваемой властями. Прямо ужасные люди, и зачем только они суют свой нос?

Теперь забирают в военное ведомство и воспретили продавать почти все дезинфекционные вещества. А администрация под страхом штрафов и тюрьмы, велит дезинфицировать дворы. Да и вправду: ведь эпидемии угрожали и будут. Чем же нам защищаться от заразы? Сам Вильгельм не мог бы лучше дезорганизовать, замучить и обессилить врага. Очень возможно, что наперекор стихиям – Россия будет заморена раньше, чем Германия.

«Вестник Союза Русского Народа», 20 марта

Тяжело было жить прошлые годы: народ наш то пил, то спал непробудно, а городские люди, так называемая интеллигенция, разделились по партиям, ведя между собою бесконечные споры.

И вдруг произошло нечто неожиданное: Вильгельм объявил нам войну – внезапно свершилось чудо: народ наш сразу отрезвел. Спал, лежал народ-пьяница, народ-хулиган и… проснулся народ-Богатырь. <…> Было ясно, что проснулся народ, поднялся во весь свой рост могучий: и сразу стало ясно, что победа над сильным врагом будет наша, и действительно: расшатана вконец бесчисленными поражениями Австрия, на краю гибели ввязавшаяся в войну, благодаря своим предателям младотуркам, сама Турция. И только одна Германия еще держится до сих пор. Хотя ни в одной встрече в равном числе она не могла выдержать удара наших чудо-богатырей. И светлым, нежданно счастливым кажется нам наше будущее. Откроется нам наше Черное море. Засияет Крест Православный, наш русский Крест на вратах Царьграда, на чудном, древнем храме Святой Софии. Будет нашим навсегда старинный, чудный, мировой Царьград. Приблизится путь наш к самому Святому месту – к Святой земле. <…> Наконец и сами мы у себя на родине своей заживем в довольстве и счастье. Забудется и горе, и прежняя бедность.

А. В. Орешников, 21 марта

Официально объявлено о повешении полковника Мясоедова за измену. Вчера через Москву вели австрийских пленных, взятых в Перемышле; народ добродушно к ним отнесся, угощали папиросами. Но к чему устраивать такие триумфы победителей? Я не пошел.

С. Смирнов, 22 марта

Зима полная. Кругом церкви ходили – зима, вьюга, под ногами лед и снег. Корм – сено 1 р. 15 к. пуд и вообще все продукты страшно дороги. Пасха невеселая. Да еще вчера телеграмма была с войны, что в нашем штабе обнаружили шпиона полковника (т. е. С. Н. Мясоедова – прим. авт.) – противно и обидно.

И. А., 23 марта

В 1-й день Пасхи т. е. Воскресения вдруг смолкла стрельба враждующих сторон – из окопов нашей позиции и со стороны противника стали появляться условные знаки, потом головы людей и наконец группами стали вылезать из окопов наши и германцы махая руками и крича «Пан пан ходь сюда, стрелять не будем». Сначала несколько смельчаков из наших решились первым пойти на приветствие и зов германцев и вот сошлись обе враждующие стороны на поле брани, начались поздравления с праздником, взаимные пожелания и угощения чем Бог послал хлебом-табаком даже вином, которого как говорят у германцев в изрядном количестве имеется; Обменивались газетами, давали адреса друг другу и т. д. итак продолжалось это свидание до вечера, на следующий день условились опять не стрелять.

И вот сегодня я тоже отправился навестить Германцев, захватив с собой предварительно 4-х товарищей, по пути к нам присоединилась еще кампания – явились гармоники и вот с пением и пляской наша компания добралась до германских окопов. Разумеется вышли и германцы, поздоровались и пошла взаимная беседа через посредство переводчиков, шутки, смех, пляска под гармонику и проч. Но вся беда в том заключалась, что не понимали друг друга, скажешь кому либо из германцев «Вы по-русски понимаете» он только пожмет плечами и больше ничего.

Я подошел к одному молодому германцу стоявшему отдельно от других – обмерили друг друга взглядом, он посмотрев на меня вздохнул и сказал по-русски «да скверно» я его спросил, а что скверно, но больше этого слова ничего не мог добиться от него – бормочет, что то сказать хочется, а ничего не выходит.

Как хорошо Веруся как отрадно сделалось на душе от такого неожиданного события в самом то деле удивительно как-то. Сошлись люди которые за несколько часов перед этим старались как бы удобнее выбрать момент поразить друг друга смертоносной пулей, не знаю сколько бы времени продолжалось это свидание враждующих сторон, каждому из нас не хотелось уходить друг от друга, хотелось подольше побыть в этом радостном, мирном настроении но пришли германские офицера и наши скомандовали к местам, мы разошлись и всему конец.

Т. Я. Ткачев, 24 марта

Не умаляя ничьей храбрости и достоинства, можно сказать, что каждый из сражающихся с величайшим удовольствием отправился бы домой вместо окопов. Это непререкаемая истина. Я не встречал ни офицеров, ни солдат, которые бы этого не хотели.

Вот как заканчивает письмо ко мне один молодой студент: «Желаю Вам и себе, чтобы война скорее кончилась и мир хотя бы немножко пришел в равновесие, чтобы наша эпоха стала менее исторической и менее знаменитой, чтобы на всей земле перевелись герои и богатыри, ибо по всем признакам мы недостойны жить в столь героическое время».

А вот пишет старик В. И. Немирович-Данченко в № 80 от 9/IV «Русского слова»: «Я счастлив, бесконечно счастлив тем, что моя великая родина является теперь тем медным змием Моисея, от одного взгляда на который спасались все обреченные гибели, смерти, страдания. И, оглядываясь назад, я вижу, что такой ослепительной всемирной цели служило все: и наши поражения в прошлом, потому что мы на них учились, и наши несчастья, ибо они были спасительными ударами молота, сбивавшими нас в одну несравненную мощь».

Если бы эти две цитаты были без обозначения, сомневаюсь, чтобы кто-нибудь правильно определил возраст их авторов. Седовласый Данченко блещет всеми цветами зеленой юности, которая кипит и захлебывается от восторга там, где более пожилой возраст скептически качает головой. А здесь – все наоборот: двадцатилетний юноша с большим правом мог бы носить седины, чем вышеупомянутый старец.

С. И. Вавилов, 25 марта

Анекдот. Говорят, к Верховному Главнокомандующему, в его распоряжение прислали миллион яиц к Пасхе. «Что с ними делать?» – сказал Верховный Командующий. «Отдайте их полякам, все равно после войны они не получат ни хуя, так пусть хоть яйца будут».

«Столичная молва», 26 марта

Официально – трезвость еще процветает в Москве, а неофициально – нет дома, где бы не было основательного запаса питья. И те немногие москвичи, что остались к Рождеству без вина, теперь, наученные горьким опытом, сделались умнее и задолго до Пасхи стали готовить запасы.

Впрочем, это не трудно было: комиссионеров развелось – сколько угодно; заходят прямо с улицы в незнакомые дома и спрашивают коротко:

– Сколько и чего?

И в тот же день заказ исполнен, и даже цены «божеские». Почти повсюду есть водка – настоящая «монополька», есть даже пиво, которое привезли, будто бы, из Харькова, где продается оно, будто бы, совершенно открыто.

Так и встретил и проводит москвич праздник в веселии.

В. А. Теляковский, 27 марта

Вечером у меня был Шаляпин, вернувшийся из Киева. Шаляпин говорит, что в провинции существует глухое недовольство, особенное впечатление сделала история Мясоедова. Пока война, все будет покойно, но настроение может иметь влияние после войны. Особой популярностью среди народа пользуется Великий Князь Николай Николаевич, которому очень верят.

А. А. Жданова, 29 марта

Вот навстречу идет серая толпа: пленные австрийцы. Их привезли в Тверь сорок пять человек. Я встретила человек двенадцать. Они были окружены кольцом мальчишек, которые следовали за ними по пятам. Вот они, наши враги; светлые усы на загорелых лицах, серые шинели с пряжкой позади и кепи, надвинутые на глаза. Они шли шумно и громко говорили по-немецки. Один из них сказал по-русски:

– Вот из них красивая прошла.

Все стали оглядываться. Если б не это, я бы, пожалуй, присоединилась к магическому кольцу мальчишек. Ещё недавно эти люди за тысячи верст отсюда видели свои родные горы, города и деревни. Теперь они здесь, в Твери, месят нашу грязь, собирая за собой публику. Вот это я понимаю и завидую им. Жить так страшно интересно, хотя, быть может, и тяжело.

А у нас опять победа, вспоминаю я, русские войска взяли высоту 909 на Карпатах. Где-то за Волгой, у казарм, начинается манифестация. По далёкому гулу «а-а-а-а» я предполагаю, какое оглушительное «ура» раздаётся там. Ветер едва доносит пение. А с другой стороны – барабанный бой. Несколько рот выступают из Твери. Качаются за спинами котелки, мерно но беспорядочно идут серые массы за победой и за смертью.

Н. М. Брадис, 30 марта

Война всем как я наблюдаю, очень надоела. Уже не говоря о солдатах, в особенности прибывших недавно (странно – но так), и гг. офицеры жаждут окончания. Энтузиастов кажется не встречается. Уж если завидуют, если кто нибудь из офицеров ранен и отправляется домой, если сами жаждут получить как нибудь рану, не тяжелую конечно. Дух среди солдат и офицеров не ахти какой геройский. Конечно, восемь месяцев походной жизни со всеми с невзгодами, а в особенности в Карпатах, не может отразиться иначе. А у нас в батальонах несколько человек с самого начала кампании. А настроение такое легко передается, ну и дух соответствующий. И солдаты тоже старых, т. е. выдержанных солдат осталось очень мало: из первоначального состава всего человек 20. Остальное пополнение более или менее старого происхождения: ратники и новобранцы и те и другие конечно считают себя обиженными судьбой. Одним раньше срока, другие вообще не рассчитывали воевать когда либо. Мира ждут с громадным нетерпением…

Апрель
3. Н. Гиппиус, 1 апреля

Эта зима – вся в глухом, беспорядочном… даже не волнении, а возбуждении, каком-то. Сплетаются, расплетаются интеллигентские кружки, борьба и споры, разделяются друзья, сходятся враги… Цензура свирепствует. У нас частые сборища разных «групп», и кончается это все-таки расколом между «приемлющими» войну «до победы» (с лозунгом «все для войны», даже до Пуришкевича и далее) – и «неприемлющими», которые, однако, очень разнообразны и часто лишь в этом одном пункте только и сходятся, так что действовать вместе абсолютно неспособны.

Да и как действовать? «Приемлющие» рвутся действовать, помогать «хоть самому черту, не только правительству», и… рвутся тщетно, ибо правительство решительно никого никуда не пускает и «честью просит» в его дела носа не совать; никакая, мол, мне общественная помощь не нужна. А если вы так преданы – сидите смирно и немо покоряйтесь, вот ваша помощь.

Отвечено ясно, а патриоты интеллигентные не унимаются. Даром, что все «седые и лысые».

В. А. Теляковский, 2 апреля

Возбуждение против немцев русских растет в народе и часто проявляется в разговорах прислуги. Наверное, революционные элементы в свое время воспользуются этим. Немецкие фамилии при Дворе смущают низших служащих. Мой курьер Бывалый убежден, что все эти немецкие фамилии расположены к Германии, рассказывал моим людям, что граф Фредерикс болен, когда бьют немцев, и здоров, когда у нас неудача. И откуда является такая глупая выдумка. Бывалый глуп и, конечно, повторяет чужие слова простого народа. Может быть, и пущено это нарочно.

В. Меньшов, 3 апреля

1-го числа объявили призыв ратников первого разряда до 1900 года. Для чего так много? – встает вопрос. Немцы остановлены, австрийцы накануне позорного мира. Что же ещё? Уж не трение ли между союзниками из-за Константинополя, который у нас все считают уже русским. В Англии уже давно бьют тревогу по поводу предполагаемого занятия этого «ключа» русскими. Ох, сильно мне думается, что мы будем еще говорить о «коварстве Англии»…

В связи с распространением слухов о сепаратном мире Австрии южные государства (главным образом, Италия) начинают энергично действовать-готовиться к войне. Легко теперь подбирать угольки чужими руками. Но не было бы поздно.

В Петрограде большой недостаток угля. Где возможно переходят на нефть и дрова. Газовое освещение уменьшено, хотят сократить также и трамвайное движение. Цены на всё сильно возросли. Администрация принуждена издавать таксы на мясо, масло, яйца, и др. продукты. Несмотря на то, что всё это теперь не вывозится из страны, скорпионы набавляют цены. Городские управления и кооперативные общества, которых пока еще очень не много, но о которых теперь говорят очень много, принимают возможные меры. Благодаря этому грабежи немного регулируются, задерживаются.

«Саратовская жизнь», 4 апреля

Сегодня приезжает в Саратов П. Н. Милюков, который прочтет лекцию «Война и европейская интеллигенция». Особый интерес лекции представляет «Германская Белая книга», печать, палата, воззвание профессоров; затем – «Вопрос о проливах» и «Вред агитации в пользу поспешного мира».

«Новое время», 5 апреля

Беспорядки, вызванные дороговизной продуктов.

5 апреля, в первом часу дня, на Преображенском рынке на почве возвышенных цен на продукты первой необходимости возникли беспорядки, причем толпой были разгромлены мясная палатка, две лавки и булочная. Владельцы этих лавок, по мнению толпы, особенно усердно взвинчивали цены. На место происшествия прибыл помощник московского градоначальника полк. В. Ф. Модль. В то время, когда он разговаривал с окружавшими его лицами, стараясь выяснить обстоятельства, вызвавшие беспорядки, с противоположной стороны рынка было брошено несколько увесистых камней, которыми полковнику Модлю были причинены поранения головы в трех местах, полициймейстеру 3-го отделения Золотареву – поранения головы и околоточному надзирателю Войцику – тяжелые поранения головы. Кроме того камнем ранило какого-то мальчика, которого в бессознательном состоянии отвезли в Бахрушинскую больницу. Толпа после происшедшего быстро рассеялась.

А. В. Орешников, 6 апреля

Будто бы в Царском Селе было заседание министров у Государя 4 дня тому назад: Австрия предложила мир, соглашаясь отдать Галицию, Боснию и Герцеговину России (последние не Сербии), но вопрос остановился из-за требования России пропустить наши войска к границе Силезии. Правда ли все это?

В связи с делом повешенного Мясоедова арестована будто бы жена начальника охраны Филиппова и ювелир Ган; в ящике Мясоедова в одном банке будто бы найдено 1½ миллиона рублей.

Говорят, вчера у Преображенской заставы было побоище из-за дороговизны, вмешалась полиция и Модлю проломили голову.

Н. М. Брадис, 7 апреля

Читать совершенно нечего. Достал какую то прочитанную до дыр газету, читал ее читал, все объявления прочел, все статьи перечитал два раза. От скуки прочищал ручей, дрова стал пилить, хату убирал свою и перед домом устроил веранду.

Ночью ходили на разведку. Далеко не пришлось идти, наткнулись на секрет – не подпустил: шагов на 60 открыл стрельбу. Да с теперешними солдатами нельзя идти на разведку. Идут, как ломовые, шум стоит, слышно далеко. Картошки стали, чтобы им пусто было, искать вместо патруля. Да разве можно какую нибудь разведку сделать с такими солдатами, которые «до плену ходят».

Е. С. Топалова, 8 апреля

В вагоне ехала с нами одна женщина с двумя детьми одному 4 года другому 1 год. Она ехала к своему мужу который должен был отправиться на войну и хочет повидаться с женой и детьми. Она взяла одну плацкарту для себя а для детей не взяла потому что не могла заплатить, а кондуктор требовал чтобы она взяла плацкарту она плакала и мама и Элеонора Ивановна дали ей по полтиннику. Миша угощал своими шоколадками мама дала им бутерброты с ветчиной.

И. С. Ильин, 10 апреля

Сегодня день торжества в Самборе. Город весь разукрашен флагами, арками с надписями «Освободителю» или «Давшему Свободу». Улицы лоснятся чистотой. А день жаркий, совсем летний. Очень тихо. Царский поезд прибыл в час. Мне пришлось ждать у переезда, где пропускали только до одиннадцати часов, а я на несколько минут опоздал, но все же удалось пройти. Очень красиво было зрелище войск, стоящих шпалерами по улицам, по которым проезжал Государь. Государь с вокзала проехал с великим князем Николаем Николаевичем в штаб армии, а затем около трех часов поехал обратно.

Все время до отхода поезда я стоял как раз против окна, из которого смотрел Государь. Рядом с Государем, в другом окне, виднелся Воейков. На перроне стоял генерал Брусилов, сзади него конвой Ставки, штабные и офицерство.

Государь очень бледен, у него необыкновенно скорбное выражение. Он все время держал руку под козырек. Поезд медленно, плавно, почти незаметно начал отходить, и мы все, стоящие на перроне, закричали «ура». Государь поехал в Перемышль. Николай Николаевич стоял на площадке.

Николай II, 10 апреля

Спал отлично и в 8 ½ пил чай. Через час поехал на станцию, где был оперативный доклад. В 10 час. отправился с Николашей и другими по железной дороге в Самбор. Приехал туда около часа и был встречен Брусиловым и моей чудной ротой 16-го Стрелкового Императора Александра III полка – под командой ее фельдфебеля. Проехал в штаб-квартире Брусилова, где назначил его генерал-адъютантом). Он нас накормил завтраком, после чего вернулись в поезд и продолжали путь на юг.

Первая гряда Карпат была хорошо видна. Погода стояла дивная. Около 4 часов прибыл в Хыров, где был собран весь 3-й Кавказский корпус генерала Ирманова. Обошел все части пешком и затем объехал их в моторе и благодарил за боевую службу. Вид полков великолепный. Так был счастлив видеть своих ширванцев. Вернулся в поезд и продолжал путь на Перемышль, куда приехал в 7 час. По улицам стояли шпалерами запасные батальоны и дружины. Заехал в церковь, устроенную в железнодорожном сарае, и затем в дом, приготовленный для Николаши и меня. В 8 часов поехали к обеду в гарнизонное собрание, где было собрано разное вооружение, найденное в австрийских складах. Вечер был теплый, как летом, и с луной.

Итак, я попал в Перемышль, по милости Божией, через месяц и два дня после его падения. Масса сильных впечатлений.

Ф. А. Степун, 10 апреля

Читали мы тут тоже, как русские солдатики ухаживают за юными добровольцами, как берегут им лучшие порции, как покрывают их ночью всяким тряпьем, чтобы не мерзли хрупкие тельца. На самом же деле мы видели нечто совсем другое. В нашей же батарее было семь юных добровольцев (теперь ни одного не осталось, все «поутекали» обратно), что явились к нам с лозунгом «Или грудь в крестах, или голова в кустах».

Солдаты все, как один, относились к ним с решительным недоброжелательством, а подчас и с явным презреньем и ругали их самыми отборными словами. <…> Добровольцев они презирают потому, что добровольцы пришли в батарею «зря», потому что они ничего «настоящего» все равно делать не могут, потому что их привела в ряды защитников отечества не судьба, а фантазия, потому что для них театр военных действий в минуту отправления на него рисовался действительно всего только театром, потому, наконец, что добровольцы эти бежали от того глубоко чтимого солдатами священного, полезного и посильного им домашнего труда, который после их побега остался несвершенным на полях и в хозяйствах. <…>

Хуже, однако, чем ложь фактописи ужаснейшая ложь нашей идеологии. «Отечественная война», «Война за освобождение угнетенных народностей», «Война за культуру и свободу», «Война и святая София», «От Канта к Круппу» – все это отвратительно тем, что из всего этого смотрят на мир не живые, взволнованные чувством и мыслью пытливые человеческие глаза, а какие-то слепые бельма публицистической нечестности и философского доктринерства. Вот тебе пример.

«Война объединила общею скорбью и общею судьбою русских, поляков и евреев» – это из газет, а вот что у нас. Галиция, весна, прекрасная погода. По каменистой горной дороге несутся вскачь паршивенькие санки. В санках, вытрепав наглый чуб из-под папахи, сидит молодой казак. Верхом на запряженной в сани тощей кляче, у которой ребра как ломаные пружины в матраце, трясется в седых пейсах рваный, древний «жид» с окаменевшим от ужаса лицом. Казак длинным кнутом хлещет «жида» по спине, а жид передает удар лошади.

При гомерическом хохоте группы солдат и большинства офицеров этот погромный призрак скрывается за поворотом дороги. Это я видел сам. А вот рассказ очевидца.

На шоссе, пересеченном оставленными австрийскими окопами, встречаются казак и солдат. Остановившись, солдат жалуется казаку, что сапог нет и взять негде. Первый совет казака поискать в окопах, нет ли где на трупике (окопы – надежные склады, и трупы единственно честные интенданты). Но вот на шоссе показывается обутый «жид». У казака мгновенно является великодушная мысль подарить солдату «жидовские» сапоги. Сказано – сделано. «Жид» пытается протестовать. Казак возмущен, и «народный юмор» подсказывает ему следующую штуку: «скидавай штаны», обращается он к солдату. Понимая идею товарища, солдат быстро исполняет приказание. «Целуй ему задницу, благодари, что жив остался», кричит казак «жиду», занося над ним свой кулачище. Совершенно оторопелый «жид» беспрекословно исполняет требование, после чего все трое расходятся по своим дорогам.

Страшно, что все это могло произойти. Страшнее, что всему этому мог быть свидетелем офицер, но самое страшное то, что, благодушно рассказывая этот номер за коньяком, рассказчик определенно имел у своих слушателей огромный успех.

«Раннее утро», 12 апреля

Третьего дня на Садовой, против конторы водочного завода Шустова, разыгралась характерная сцена.

На завод из какого-то склада везли бочку с красным вином. Возчик задержался на рельсах трамвая, и в результате трамвай толкнул подводу; бочка упала, разбилась, и вино янтарными струями потекло по улице.

Толпа тотчас собралась вокруг этого места, и началось усердное собирание во всевозможные посудины драгоценной влаги.

Некоторые даже пили вино прямо из лужи.

М. М. Пришвин, 12 апреля

Бывало, прохожу деревней – знают, что вернулся с войны – проходу нет, все допрашивают, как на войне, и всякая сказанная мелочь глубоко западает им в души. Ныне я прохожу, и никто меня больше не спрашивает, насытились и как будто что-то уже знают свое и ничего уж нового не узнают от человека с войны, боль свою, приходили с войны и уж все пересказали. Только из одной избушки выходит старуха бледная, позеленелая и спрашивает:

– Сына у меня убили: будет ли мне что за это? У него четыре Егория (Георгиевских креста – прим. авт.) и произведен в прапорщики. Будет ли мне какое пособие?

Старуха очень просит меня похлопотать… Спрашиваю, какого он полка. – Геройского, – отвечает старуха. Объясняю, что по этому еще нельзя найти, а в полках есть названия и части. Долго сидела моя старуха и ничего не поняла.

П. Г., 13 апреля

У нас в настоящее время адский орудийный бой. Мы наступаем на немца, но он не поддается. Много пропало нашей братии, убитых валят как дрова по 200 человек в яму… Вообразите себе ряды тяжелых артиллерийских орудий и у последних истомленные истекающие кровью пыльные лица солдат… Пушки дымят и гремят, люди суетятся, заряжают и палят любуются следом своего снаряда, а под ними и над ними шипят, свистят, чивкают и лопаются на сотни кусков и с ужастным треском производят убийство и поранения, у кого руки, у кого ноги, а кто весь плавает в крови; каждый воин стонет: «О боже, жизнь сохрани». Проходят дни недели и месяцы, и скоро будет год, и все тоже и тоже. Конца нету этому делу, и к нам уже закрадывается в душу тоска. Нам она смертельно надоела эта оглушительная музыка, эти суровые лица вокруг нас, еженощная работа… Эти сцены и страдания сначала потрясали нас, а потом они чуть трогают нас, а наконец чувства наши притупляются до того, что мы делаемся совершенно деревом, никакого веселья, никакого участия не видим мы. Нами владеет одно отчаяние… Ах война, война, что ты делаешь из нас бедных солдат.

«Новое время», 14 апреля

Газета «Neue Freie Presse» от 14 апреля в стремлении успокоить своих читателей развязно заявляет, что русская армия заперта в Галиции и не может выйти. Надо надеяться, что австрийская газета неоднократно будет иметь возможность констатировать, что русская армия “заперта” подобным же образом и в других областях двуединой монархии.

А. А. Жданова, 15 апреля

При том же я сильно разочаровалась за последнее время в людях, особенно в раненых. Стало очевидным, что в госпитале они более мягки и стараются быть лучше, и что там, где им не перед кем казаться героями, они способны на какую угодно выходку и жестокость. Особенно грубы они в толпе, когда сознают инстинктом силу массы. Те, кто не хочет быть грубым и циничным, у кого это не в натуре, всё равно должны подчиняться общему тону казарменных ухваток. Теперь у нас очень много раненых с действительной службы. От них так и несёт обстановкой казармы. Среди них ходят по рукам нецензурные анекдоты. Грубый циничный комизм этих анекдотов вызывает не менее грубый хохот.

Такая молодежь считает особенным удальством грязные похождения, которыми они хвастаются друг перед другом. Они гордятся названием «солдат» и чуть не дерутся из-за старшинства призыва. Четырнадцатый год призыва презрительно называет новобранцев пятнадцатого года «старыми». Теперь совсем не попадается мирных запасных, с отвращением глядящих на военную службу, со слезами на глазах рассказывающих о жестокостях войны, стремящихся к своим жёнам и детям, к «своей» работе. С огорчением я вижу, как скверное влияние действует на слабые впечатлительные характеры. Каждый насмешливый грубый пошляк собирает около себя кучку, следящую за его поступками и словами и подражающую своему «светилу».

Странно, что в грубости и цинизме есть какая-то влекущая сила для нас, русских. Нам всем свойственна эта черта. Она нам заменяет недостаток энергии и скрывает непостижимую мягкость характера. Но быть добрым и застенчивым в среде солдат значит обычно переносить насмешки и издевательства. Особенным шиком считается, не опуская глаз, говорить невозможные вещи, от которых небу жарко становится.

Н. Н. Врангель, 16 апреля

Покинув вчера Варшаву, я направился в тыл Северо-Западного фронта для осмотра всех учреждений Красного Креста.

В Вильно царит небывалое здесь оживление: улицы и рестораны полны военными и размалеванными девицами, и первый раз я увидел «тыловое веселие», нечто хотя и отдаленно напоминающее то, что в японскую войну делалось в Харбине.

К тому же во всех ресторанах разрешена продажа легких вин, и посетители этих учреждений старательно усиливают дозы потребления напитков, чем и достигают иногда желаемого результата.

Н.А. Кудашев, 17 апреля

Генерал Данилов мне вчера сказал, чтобы я готовился ко всяким неприятным известиям для конца апреля и начала мая; но он, по-видимому, к ожидаемым событиям относится хладнокровно и не видит опасности даже в крупных наступательных операциях немцев.

Т. Я. Ткачев, 19 апреля

Теперь, сидя в Чухломе и Царевококшайске, совершают или героические подвиги, конечно, в своем собственном воображении, или мечтают о таких изумительных вещах вслух, о каких год тому назад и во сне не могло присниться. И чем дальше затягивается война, тем некоторые становятся все воинственнее.

Здесь, на месте, где совершаются события не фантастические, а реальные, дела обстоят несколько иначе. <…> Шатковице – ближе к Бустувеку, где мы стоим. Здесь пожар произведен последовательными залпами батареи. Время выбрано удачное. Ветер, и довольно сильный ветер, сделал то, что, по-видимому, и было необходимо для обстреливающих: халупа за халупой вспыхивали вдоль деревенской улицы. Огонь дошел до конца. Таким образом, ближайшие к нашим позициям стоянки будут уничтожены.

Смысла в этом в настоящее время мало, так как наступает такое время, что под каждым кустом можно устроить «и стол, и дом». Но трудолюбивый немецкий муравей рассчитывает, если не причинить вред, так хоть досадить русской стрекозе.

Н. И. Реморов, 20 апреля

Утром стряслась в нашей школьной семье новая беда: пришло известие, что убили на войне отца Маши Буслаевой, которой сейчас предстояло ехать экзаменоваться. Девчурка эта так теперь расплакалась, что я стал опасаться, можно ли ее брать с собою. Целый час и я и другие подруги уговаривали малютку: – Послушайся, успокойся, Маша! Быть может, отец твой жив и вернется невредимым. Мало ли получается теперь неверных известий. Но куда? Никого не слушает. Крепко обнимает и мать и подруг и неутешно плачет: – Батю, батю жалко мне. Вижу, что и другие девочки мои, смотря на эту картину, теряются, стали не такие веселые, как всегда. Как быть? Чем, помочь горю?

Д. А. Фурманов, 20 апреля

Мы все время только и читаем о пленении тысяч и тысяч германцев или австрийцев, читаем, что нас «потеснили», к нам «пытались пробраться, но смелой контратакой…» и т. д.

Словом, неуклонная и непрерываемая наша победа – без потерь, без лишений, а между тем нет-нет да и выскочит фактик, вроде того, что оборона Галиции при отступлении от отобранного германцами Перемышля стоила нам ни много, ни мало, как 1 000 000 людей.

А теперь вот совокупите и эти факты.

1). В Москве скандалы, грабежи, пожары. И здесь ведь не одно озлобление против немца – здесь, несомненно, основа экономическая.

2). Улицы в Москве в течение летних месяцев освещаться не будут.

3). Рогатого скота в Москву поставляется крайне мало (1500 голов).

4). В Калужской губернии недосев по отношению к прошлому году достигает 25–30 %.

5). Брат прислал мне письмо, где пишет, что бьют торговцев, повысивших цены; фабрики бастуют.

Все идет к тому, все указывает на то, что голодно всем и жутко. Можно со дня на день ожидать крупных взрывов, больших осложнений. Плоды жестокой войны не может победить даже сила подъема и всяческих организаций.

«Русское слово», 22 апреля

В Галиции, от Вислы до Карпат, бои в течение 19-го и 20-го апреля постепенно разрастались. Неприятельским частям удалось переправиться на правый берег Дунайца <…> неприятельская артиллерия развивает исключительный по количеству расходуемых снарядов огонь.

М. С. Анисимов, 23 апреля

Раньше осуждали дикарей за их глупые нравы, а сейчас образовались и обратились 1000 раз хуже дикарей. Старых времен придите посмотрите ученые люди, как мученически страдает народ и что только творится. Куда, куда бегут страдальцы, далеко ли убежать без сильного войска. Отступают очень скоро, переходы делают большие. Стук колес, блеяние овец, мычание коров, рев детишек, и все в один хвост слилось. Посмотришь на бедных детей, все в поту тащатся за матерью, 5–6 лет, перебирая маленькими ножкками. Бежит, бежит, присядет. Невольно из глаз слезы катятся, смотря на такую плачевную картину. Зачем эти невинные дети страдают, подобно Ноеву Потопу всех волной гонит и все бегут спасаться. Кто плачет, кто тяжело вздыхая. У всех печальный вид.

«Новое время», 25 апреля

Государь Император пожаловал Верховному Главнокомандующему Георгиевскую саблю, осыпанную бриллиантами, за присоединение Галиции.

В. П. Кравков, 25 апреля

Судя по стереотипным официальным телеграммам как с западного, так и с восточного фронта, что-де мы все «успешно и энергично продвигаемся вперед», казалось бы, что мы с союзниками уже давно должны были бы быть в столицах Австрии и Германии. А немцы преподносят да преподносят нам сюрпризы – то пушку выдвинут, стреляющую на 40 верст, то изобретут удушающие газы, служащие «ядовитой завесой» при наступлении, и пр., и пр. Уже мой Сергей-сынишка, большой оптимист со своим дядей Николаем относительно наших военных гениев, – и тот в последнем своем письме по поводу занятия немцами Прибалтийского края замечает скромно, что-де «для меня, профана, кажется, что нами не предусмотрено чего-то элементарного…»

Н. Н. Янушкевич, 27 апреля

Великий князь просит, чтобы Вы (В. А. Сухомлинов – прим. авт.) приказали проверить, приняты ли меры на случай пожаров на заводах. Немцы начали со всех сторон пакостить. Взрывают уже кое-где мосты, склады. Все это за деньги, вероятно, проделывают жиды. Больше некому.

Вопрос патронов и ружей скажу – кровавый. Есть еще один беспокоющий Верховного главнокомандующего – это глухой ропот солдат, что «из деревни пишут, что бабы балуют с пленными». Мысль эта многих гнетет, а других возмущает. Нельзя ли свести на нет размещение по деревням одиночками?

С. И. Вавилов, 28 апреля

Настроение сейчас тревожное. В газетах недомолвки и увертки, по дорогам отступают бесконечные транспорты, сегодня из Конска на Радом прилетело 3 аэроплана. В городе показались штабные и, как кажется, штаб армии уже в Радоме. Связи с Кольцами больше нет. Итак, очевидный отход. Куда? Бог знает. Я теперь сижу со своим обозом и побаиваюсь, как бы о нас не позабыли. Здесь, в этом ужасном тылу, всякая мелочь принимает гигантские размеры. Война нестерпимо затягивается. С нашей стороны какое-то абсолютное отсутствие стратегической талантливости.

Л. А. Тихомиров, 28 апреля

На театре войны мерзко: бьют нас и на севере и на юге. Начинает одолевать тоска. Пока дела русских шли хорошо или сносно – не так еще было тяжело сидеть вне всякого дела. Но если России становится плохо – то страшно тяжко ничем ей не помогать.

С. П. Мельгунов, 28 апреля

Почему «Русские ведомости» наступление немцев на Либаву называют «наглым»? Глупо – словно уличная печать.

Ужасно портятся «РВ» под руководством Мануйлова. И как изменился сам Мануйлов. Но все-таки «Руссские ведомости» газета единственная среди других. «Утро России» не стесняется делать просто доносы (например, по поводу изданной «Задругой» (издательство С. П. Мельгунова – прим. авт.) книги «Галиция»).

Пресловутый Панасюк дал интервью в «Биржевых ведомостях»: немцы мучили его в комнате в присутствии 10 офицеров. А в «Русских ведомостях» Брюсов со слов того же Панасюка писал, что мучили его на площади на глазах толпы…

Н. А. Афиногенов, 29 апреля

После войны, что будет? Ничего не будет, только наложат с нашего брата еще налоги, еще тяжелее будет. Они сейчас, спервоначалу войны относились терпимо, а теперь чуть-чуть – на гауптвахту, пошел, пол-оборота на-право. Ать… два!.. Эти испуганные лица с открытыми ртами, с закрытыми глазами.

– Необходимо, чтобы у Сибири был своей местный парламент, у Кавказа тоже свой, у Польши, у Малороссии, у Средней Азии и выбирался из местных парламентских съездов – в Петрограде или Москве один общий… Кто это твердит… Местные парламенты, срочно, с места в карьер, принялись бы строить железные дороги, заводы, фабрики, школы, распределять налоги и т. д. А то, извольте ли видеть из Владивостока, давайте-ка в Петроград, за двенадцать тысяч верст докладывать о своих нуждах.

Он говорил и говорил и опять раскрывалась завеса, и опять до безумия хотелось жизни…

Жить, жить, жить…

А. Н. Савин, 30 апреля

Я нахожусь в подавленном состоянии. В последние дни военные вести очень плохи (Галиция), даже позорны для нас (Курляндия).

Май

М. С. Анисимов, 1 мая

Наш подпрапорщик Девяткин, от нижних чинов отобрал одеяла, которые солдаты приобрели на свои деньги. И вздумал солдатскими одеялами торговать, продавать за бесценок вольным. Нижние чины доложили своему командиру 2-й батареи штаб-капитану Шаляпину, командир приказал выдать обратно и приказывал возить, но подпрапорщика Девяткина взяло зло, и докладывает командиру, что возить одеяла у нас нет лошадей. Жалко что ему не пришлось поторговать солдатским барахлом, а сколько заводных лошадей ходит бесполезно, а чтобы нижние чины ничего не имели, а сам полно везде возит мародерных вещей. Походная кровать, одеяла, шубы. Для себя все имеет, все удобства.

Ходит-едет, верхом не ходит, в двухколесной рессорной бричке, лучше любого офицера задается, а солдат последнюю кровь пьет, как хочешь так и проводи ночи холодные под одной шинелью. Спи, как хочешь, не усни спокойно бедный солдат, а ему что до солдата, дела нет, всегда спит в любом помещении. Его душа спокойна, а солдат в походах-боях, только что и удовольствия одно одеяло, которое его сердце согреет от холодной ночи. Да и нечасто солдату приходиться спать – то в караул, то куда-нибудь. Когда пули не летят, то Господин Девяткин герой, а если где-нибудь разорвется снаряд, то сейчас заболит живот и подхватит лихорадка. И поскорее со своим резервом куда-нибудь подальше, чтобы не слыхать артиллерийских разрывов. Наш мнимый герой не бывал ни разу на позиции. Разбиватель колбасы (т. е. немцев – прим. авт.), который чужими руками все разбивает. А солдат знает нагайкой бить, да по щекам лупить. Под ранец ставить его дело, да карманы наживать, хороший кляузник перед офицерами, да кричать во всю глотку – это он очень герой.

Т. Я. Ткачев, 2 мая

Командир дружины с прапорщиком явился ко мне утром в настроении самом диком. Оказалось, что он ушел с позиции. Он заявил:

– Пусть меня предают суду, но я не могу… Тридцать пять лет служил, но такого не испытывал!

Несмотря на мои возражения, он подал командиру Ахалцыхского полка, к которому мы теперь были прикомандированы, рапорт о болезни. Была назначена комиссия из врачей. Командира осмотрели, исследовали, написали акт и признали… здоровым. Он взял палку и пошел снова на позиции, хотя мне говорили, что вместо позиции он очутился возле кухонь.

П. Осипов, 3 мая

Много поклали нашего брата, да еще наверно покладут, только поспевают собирать да подвозить, но скоро придет конец и собирать будет некого, потому что очистили все села и города; на пушки мяса не наготовишь. Наши только надеются насилу но черт силен, а воли нет, так и нашим сшибают рога, а у немцев такой убыли наверно нет, потому что делает все умно; например взяли Либаву, наверно сотни человек не потеряли, потому что не было ни слуху ни духу и вдруг Либава занята немцами… Как получили известие о взятии Либавы, солдаты начинают волноваться потому что нашего брата зря губят благодаря все господам офицерам, которые смотрят на дело как сквозь пальцев, а наш брат тёмный народ и ведут нас как с завязанными глазами и толкают в яму.

В. П. Кравков, 5 мая

А немцы-то нас ахнули с Карпат почти на 100 верст, к Ярославу и Перемышлю на линии реки Сан; противник в каких-нибудь 70 верстах от Львова. Сколько тысяч жизней мы положили на пресловутый переход «наших орлов» через Карпаты, и теперь опять начинай сказку с начала – оказываемся почти при том же исходном положении, как и в сентябре прошлого года! Но изворотлив же мошенник-ум человека: продажные перья военных обозревателей ухитряются наше поражение обрисовать как победу!! Благодаря очищению Карпат наши-де армии теперь оказываются с развязанными руками, спала-де с них забота эта – защита перевалов от вторжения германцев в Восточную Галицию (sic!), не мы-де разбиты, а германцы накануне полного разгрома их армий!

«Новое время», 7 мая

Отход наших войск с позиций на Ниде позволил нам перейти от позиционной войны к маневренной и операция у Опатова свидетельствует об удивительно гибком маневрировании наших войск, находившихся под талантливым начальством сумевших в несколько часов сочетанием фронтальных и фланговых ударов растрепать неприятельский корпус.

Н. А. Кудашев, 7 мая

Мне ничего не удалось узнать (в Ставке – прим. авт.) о военном положении ни вчера, ни сегодня. Все хранится в глубокой тайне, и ни о чем не хотят говорить. На все вопросы один ответ: «пока еще ничего нельзя сказать!..» Спрашиваешь: «Ну, что – Перемышль немцами взят?» – отвечают: «Пока – нет. Но ничего нельзя еще сказать». В общем, настроение напряженное, а положение, по-видимому, критическое. Чувствуется, что если, Бог даст, теперь задержим напор немцев (хотя, говорят, два их корпуса, в том числе гвардейский, перешли Через Сан), то все спасено – и Перемышль и Галиция. Если же нет, то дело плохо, и придется, вероятно, лишиться всех наших завоеваний. <…> Будем только надеяться, что выступление Италии последует скоро, раньше, чем нам нанесен будет решительный удар, а то итальянцы будут выставлять себя нашими спасителями, а это уж слишком обидно было бы!

Николай II, 8 мая

После доклада долго разговаривал с Николашей и Янушкевичем. Днем съездил в любимый лес по дороге на Слоним. После чая читал. Вечером поиграл в кости.

Узнал грустную весть о кончине адмирала Эссена от воспаления легких. Незаменимая утрата для Балтийского флота!

Ю. В. Буторова, 9 мая

Тоска, такая тоска. Эти люди страдают, умирают за Родину, а до них нет дела никому. 8-й месяц войны, а они едут, как в первые дни – без помощи, без пищи, холодные и голодные и никому не интересные, такая жалость закралась мне в душу, ну какая им охота в этот бой, когда знаешь такое обращение. Сегодня с 10 часов перевязывала до 9 часов вечера и устала страшно. Эти три последние рейса будут памятны на всю жизнь. Столько видела страданий, горя, муки, такое скопление ужаса, который не может сгладиться из головы. Нет, лучше, 1000 раз лучше, уступить кусок земли, чем такая бойня. Я чувствую, как постепенно становлюсь революционеркой. Привезли морские пушки – снаряды сухопутные. Привезли проволоку, когда уже отступили, а пока мы были в Карпатах, просили-просили – не давали. Пни за что погибли не десятки, а сотни тысяч людей. Мне говорил офицер, что на фронтах перед Перемышлем груды тел были так велики, что лежали в 6 и 7 рядов.

Н. М. Брадис 11 мая

С Сана говорят вести плохи, отбивают будто за Сан. Да трудно чему нибудь верить. Каждый час все новые слухи и каждый раз диаметрально противоположные. Италия будто бы выступила. Но ведь это уже не первый раз. <…> Мизивский переколол 70 пленных за то, что один из сидевших в окопе во время сдачи в плен ранил одного его разведчика. Бр.

В. Н. Чижов, 12 мая

Война объявлена (Италией – прим. авт.), и не в момент наибольших неудач Австро-Германии, а, как казалось, во время наибольших ее успехов. Теперь победа обеспечена. Главный противник еще долго будет сопротивляться. Но Турция, наверное, скоро будет выведена из строя. Моральное значение велико. Сомнения у еще колеблющихся должны исчезнуть. Отрезвление германцев и немцев скоро наступит и тогда… мир. Мир, который окончательно оторвет наше внимание на внутренние дела, ибо все внешние задачи будут осуществлены. Руки у нашей ответственной оппозиции будут развязаны и… позиции правящих кругов будут укреплены. Ряды перемешались. Пуришкевич, Милюков, Гучков – «Земщина» и s.-d. (социал-демократы – прим. авт.) и левые оказываются единомышленниками в вопросе, который теперь наиважнейший – в вопросе о войне и доведении ее до конца и ее последствиях.

Побеждает конечно новая Россия, новая 1905–1914 гг. Условия нашей жизни изменились теперь немного к лучшему, нам стало есть что в ней любить, и мы сделались глубокими патриотами.

«Всеобщая газета», 14 мая

В петроградском окружном суде слушалось дело газеты «Речь». Редактор газеты Иванов обвинялся в напечатании статьи «Наша обороноспособность». В статье указывалось на существовавшую тогда необычайную небрежность в деле технической подготовки обороны, в постановке санитарной части и т. д. Комитет по делам печати усмотрел в статье сообщение ложных сведений, возбуждающих вражду к военному министерству. Суд Иванова оправдал… <…>

В петроградском окружном суде слушалось дело 19-летнего рабочего, переплетчика Сысоева, обвинявшегося в оскорблении Верховного Главнокомандующего. Основанием для обвинения послужили слова, произнесенный Сысоевым на улице при чтении выставляемых «Правительственного Вестника» военных сообщений. Статья, по которой судили Сысоева, предусматривает оскорбление членов Императорского Дома по неразумию и в состоянии опьянения. Суд приговорил Сысоева к аресту на 1 месяц.

3. Н. Гиппиус, 15 мая

Народ ни малейшей войны не ведет, он абсолютно ничего не понимает. А мы абсолютно ничего ему не можем сказать. Физически не можем. Да если б вдруг, сейчас, и смогли… пожалуй, не сумели бы. Столетия разделили нас не плоше Вавилонской башни. <…> Царь приказывает – они идут, не слыша сопроводительных, казенно-патриотических, слов. Общество, интеллигенция говорят в унисон, те же и такие же патриотически-казенные слова; т. е. «приявшие войну», а не «приявшие» физически молчат, с начала до конца, и считаются «пораженцами»… да, кажется, растерялись бы, испугались бы, дай им вдруг возможность говорить громко. «Вдруг» нужных слов не найдешь, особенно если привык к молчанию.

Ф. А. Степун, 16 мая

В ночь с 3-го на 4-е мая случился неожиданный перелом в нашей жизни. О той войне, которую мы вели до 3-го мая, я теперь думаю и вспоминаю, как о самой мирной и уютной жизни. Все то тяжелое, о чем раньше писал тебе и маме, потеряло теперь в воспоминании всякую тяжесть. Все это было, оказывается, сплошным пикником, и войны во всем этом, как я теперь понимаю, вовсе не было. <…> Недели три мы были в беспрерывных безумных боях. Пехота таяла как восковая свеча среди костров ада. <…> Все время против нас были немцы (самым коренным образом отличающиеся от австрийцев). <…> Устал я за период нашего отхода очень. В продолжение трех недель мы ни на секунду не только не раздевались, но даже не снимали сапог, спали не более 3-х, 4-х часов в сутки и были почти все время под угрозой самой реальной смертельной опасности.

Были минуты изумительных по величию и по мрачности своего настроения, минуты истинно апокалиптические.

С. И. Вавилов, 18 мая

И вот судьба послала увидать роту с «гренадерской» культурой. Мордобитие рукой, и стеком, и чем попало, выпученные, окаменелые глаза, рапорта в 5 минут длиной, а за кулисами ненависть и ужас. <…> Гренадерский корпус вообще, а саперный батальон в частности, на войне оказались требухой, трусами и затычкой незначительных мест фронта – просто соединительная ткань, да скверная, рвется при первом нажиме. Дисциплина нужна в армии, т. е., вернее, не дисциплина, а методы внушения дисциплины, как наждак и крокус для полировки скользящих частей. Но, упаси Боже, сыпать наждак в машину при работе, машина полетит к черту, наоборот, нужно масло. А «гренадерская» культура именно и заключается в сыпании наждака во время работы.

Н. С. Кузнецов, 20 мая

Ночь прошла спокойно. Вечером ходил на пост и говорил с полькой – гимназисткой, говорящей на русском языке. Пехота наша ходит около р. Джевички и ловит рыбу. Странно, противник в лесу в 150 саженях, а солдаты и казаки бегают по берегу не только без оружия, но даже разутые.

Н. Н. Врангель, 21 мая

Сидя в канцелярии, услышал следующий разговор. Недавно произведенный в действительные статские советники инспектор варшавских типографий Селиверстов звонит в телефон в Красный Крест. У телефона наш писарь.

«Алло! Это Управление Главноуполномоченного?»

«Так точно-с».

«Кто у телефона?»

«Писарь канцелярии!»

«Знаете ли, кто с Вами говорит?»

«Никак-с нет, Ваше Высокородие».

«Вы стоите или сидите?»

«??? Сижу, Ваше Высокородие».

«Потрудитесь встать: говорит действительный статский советник Селиверстов!»

«Иркутская жизнь», 22 мая

Живуч Зеленый Змий. Из разных мест Сибири приходят вести, подобные следующей корреспонденции из села Ермаковского Енисейской губернии:

Затихшее было совсем в начале закрытая винных лавок пьянство проявляется и даже усиливается. Любители выпивки не обходятся без «самосадки», которую стали продавать по полтора рубля за бутылку, совсем открыто, развозя по улицам и предлагая всем желающим. Раньше все тянулись за «газом», как зовут здесь денатурированный спирт, теперь он перестал служить соблазном, потому что на лицо сколько угодно крепкой, чистой и вкусной «самосидки», согнанной на усовершенствованных аппаратах тайных винокурен. Со стороны подлежащих властей, по-видимому, не замечается особого воодушевления в деле вылавливания этих винокурен.

Б. В. Никольский, 24 мая

Досадно, что Перемышль очистили. Неужели мы не можем сломить этих анафем? В конечном результате я ничуть не сомневаюсь, но тяжело переживать эти колебания, особенно до окончательных известий. Немцы несомненно играют ва-банк и несомненно будут биты, но ждать конца – совершенно невыносимо.

«Петроградский листок», 25 мая

Угомоните немцев.

Русские дачники Лахты убедительно просят нас обратить внимание на дачников немцев, не только не стесняющихся говорить на станции Лахта и в вагонах Приморки по-немецки, но как бы нарочно бахвалящихся своим языком. Временному правлению названной дороги необходимо вывесить всюду на линии аншлаги, приглашающие во избежание недоразумений не говорить по-немецки. <…>

Неужели нельзя по-русски?

Начался одиннадцатый месяц войны с немцем, а до сих пор товарищество «Скороход» выпускает и продает с обувью ваксу, гуталин и пр. в жестянках на которых способ пользования изложен по-немецки. Не немцы ли хозяйничают в этом товариществе?

А. А. Жданова, 26 мая

Та работа, которая так удовлетворяла месяца два тому назад, не кажется нужной и полезной. Окружающие привыкли относиться к делу спустя рукава; перед нами была сплошная стена равнодушия и даже враждебности к больным. Мы видели, как из личного чувства антипатии к раненому его назначали к выписке раньше выздоровления, ни слова не говорили комиссионным врачам о больной груди, о плохом зрении; как из страха перед местью оставляли здоровых в госпитале и они целыми неделями занимали койки, смеясь над порядками госпиталя. За последнее время все наши заявления о состоянии здоровья раненого встречались словами:

– Не обращайте на него внимания: симулирует.

Так Тиморзин в течение четырёх дней «симулировал», пока вся его рука не оказалась поражённой рожей.

При таких условиях наша полезность сводилась к нолю, мы перестали уважать доктора и фельдшериц, их мнение в нашей оценке было ничто.

И. С. Ильин, 28 мая

Всё перемены: теперь отступает уже и III корпус; спешно укладываемся, грузы, которые не можем взять, приказано сжигать. В одиннадцать часов я все закончил и собирался выступать. Вдруг раздались три последовательных взрыва: взрывали мосты ввиду подхода австрийцев. Поднялась форменная паника. Об этих взрывах никто не был предупрежден, и многие приняли их за орудийную стрельбу. Больше всех постарался комендант, который выбежал в растерзанном виде на середину улицы и стал метаться и кричать: «Спасайтесь, кто может!»

Что получилось, и вообразить трудно. Все кинулись на шоссе, мои телеги карьером помчались. Взводные ничего поделать не могли. Были, правда, и храбрые хохлы, которые отнеслись совершенно спокойно. Я сам был готов поддаться панике, но вид несущихся телег, передков и обоза меня отрезвил, и я, встав на краю шоссе, всех останавливал. Мне удалось собрать весь мой транспорт, остановить и привести в порядок, не оставив ни клочка груза.

Тридцать семь тысяч пудов сена и десятки тысяч пудов овса интендантство подожгло.

А. В. Орешников, 28 мая

Вчера вечером начался погром имущества здешних немцев: громили квартиру фабриканта Шрадера в Садовниках; говорят, есть убитые. Сегодня с полудня начали громить Верхние торговые ряды: Эйнема, Цинделя, зрелище отвратительное. Громили немецкие фирмы на Кузнецком Мосту, Тверской, на Варварке (Вогау). Вечером подожгли дом Вогау на Воронцовой Поле. По-видимому, беспорядки организованы опытной рукой. Грабежи, говорят, не допускались.

С. П. Мельгунов, 28 мая

В Москве творится полная неразбериха. Накануне начались забастовки – не желают работать на немцев. Утром перед Хамовнической частью был молебен в присутствии большой толпы. А. М. Васютинский спрашивал, по какому случаю – против немцев. Открылось шествие с флагами и пр. При пении «Боже, царя храни» шествовала тысячная толпа во главе с людьми со значками Общества «За Россию». Сзади начинались погромы. Предварительно во всех московских газетах, кроме «Русских ведомостей», печатались списки высылаемых немцев. Накануне усиленно раздавали листки с перечнем и адресами немецких торговых фирм. Все газеты трубили о зверствах немцев. Решили, очевидно, поднять настроение по ростопчиновскому методу ввиду неудач на войне. Дорогомиловская чайная служила местом сбора какой-то особой дружины. Староста платил манифестантам 3 рубля в день (рассказывал «манифестант» Вас. Мих. Кудрявцеву). Погром разросся и превратился в нечто совершенно небывалое – к вечеру разгромлены все «немецкие» магазины. Вытаскивали рояли и разбивали. Полиция нигде не препятствовала погромщикам. Некоторые банды предводительствовались даже полицейскими. (На Мясницкой видел во главе шествия какого-то крупного чина, а сзади громили и выбрасывали вещи из третьего этажа). Были и убийства.

«Ведомости московского градоначальства», 29 мая

От Главноначальствующего над городом Москвой.

28-го сего мая на улицах Москвы произошли печальные события. Начавшись под влиянием стремления удалить с заводов подданных враждебных нам государству эти события мало-помалу вылились в самые безобразные формы. <…> Одновременно с этим объявляю населению вверенного мне города, что я не допускаю на улицах столицы никаких сборищ или манифестаций.

Генерал-адъютант князь Юсупов.

Граждане! Происшедшие в Москве беспорядки, погромы, грабежи и пожары нарушили спокойствие Москвы и угрожают выздоровлению многих тысяч раненых воинов, находящихся на нашем попечении. <…> Московская Городская Дума обращается к населению города Москвы с призывом немедленно прекратить недостойные Москвы погромы, а к рабочему и фабричному населению Москвы с просьбой напрячь все силы и не допускать приостановки работ на фабриках и заводах, ибо каждый день промедления в работе есть торжество врага.

Московский Городской Голова И. В. Челноков.

Р. М. Хин-Гольдовская, 30–31 мая

Проехали Кузнецкий переулок и должны были остановиться перед зрелищем, которого, конечно, я не забуду до конца дней моих. Весь Кузнецкий мост, насколько хватал глаз, – был закупорен черной толпой, которая подбирала и перебрасывала товары, летевшие из разбитых окон разгромляемых магазинов. Особенно ясно мы видели магазин Цинделя (куда мы, собственно, и направлялись). Огромные окна первого и второго этажа были вдребезги разбиты – и невидимые руки бросали оттуда куски материй, которые подхватывались толпой. Это было что-то до такой степени страшное, постыдное, непостижимое и вместе с тем приковывавшее, что мы – зрители – замерли и не могли оторвать от этого глаз… Из верхнего окна летит огромный сверток белой материи, разматывается зигзагами в воздухе, ветер гонит его вверх, он свивается и развивается, как живой, за белым куском из тех же окон летит розовый, потом красный, синий, желтый, опять белый, опять красный… Батистовые платки взлетают, развертываются веером и, описав дугу, медленно падают на землю… Внизу гудит толпа, ловит на лету добычу, ползает по усеянной товарами мостовой… Одни, захвативши в подол или просто в охапку нежданное даровое богатство, торопливо выбегают на тротуар, другие – больше всего подростки-мальчишки – ныряют в толпу… и с охапкой пестрых лоскутов шмыгают в ворота. Слышен отвратительный лязг разбиваемых стекол… – «Это Мандль трещит, – несется из толпы. – Немецкие магазины!» Публика, случайная (вроде нас), все прибавляется и молчит, как немая. (Вообще, тишина была, точно во время богослужения). Власти абсолютно бездействовали. Погромщики находились внутри магазинов, и я их не видала, а грабители ничего страшного, ни злобного из себя не представляли: обыкновенная городская чернь, хулиганы, бабы, мальчишки, которых вначале ничего не стоило разогнать пожарной кишкой. Настроение «чистой» публики было смешанное. Те, которых возмущало это безобразие, испуганно молчали, иные – сочувственно улыбались. Мимо нас прошел студент с дамой. Студент сказал: – Здорово! Молодцы ребята!.. – Какой-то пожилой извощик нахлобучил шапку и провздыхал: – Господи, и что только делается… <…> Вдруг, повернув с Неглинного, в самый центр погромщиков вошла процессия с портретами Государя и Николая Николаевича. Ее приветствовали криками «Урра-а-а!» Процессия остановилась перед разверзнутыми окнами и дверями магазинов, постояла и поплыла дальше, меся ногами батист, ситцы, обломки стульев, посуду… Это позорище продолжалось целый день и целую ночь 28-го и весь следующий день. Перебиты и разграблены все магазины с иностранными фамилиями. Циндель, Мандль, Жирардов, фотограф Фишер… У Циммермана и Офенбахера летели, как щепки, из окон – рояли, тысячные скрипки… В Петровских линиях разнесен и смешан с пылью и грязью прелестный книжный магазин Гросман и Кнебель, уничтожены драгоценные издания, пущен по ветру труд многих поколений. К вечеру начались пожары и вторжения в частные квартиры. Уничтожены фабрика и аптекарский магазины Феррейна, Келера, Эрманса, которые снабжали нас всех и лазареты медицинским товаром. На фабрике Шрадера убили владельцев, утопили дочь… Ужас!.. И вплоть до вчерашнего дня, т. е. больше суток, наши власти – кн. Юсупов, градоначальник Адрианов и «кадетский депутат» городской голова г. Челноков – предоставили городским подонкам на срам и разграбление Москву. Поразительно, что русские погромы всегда происходят под сенью царских портретов. Национальные флаги, «портрет» и погром… Символическая троица… <…>

И Стась, и Миля, и вернувшиеся из Москвы Клара с Алей, а сегодня Гуго – все рассказывают все более и более страшные подробности о погроме. Громили во всех частях города. На окраинах врывались в частные квартиры, требовали документы у хозяев – и в некоторых случаях – русских людей с немецкими фамилиями – грабили и били за то, что они «в душе – немцы». Убили старуху Энгельс, известную благотворительницу, у которой два сына офицера, сражаются в нашей армии, разнесли лазарет Шёна, немецкую богадельню (несчастные старухи откупались от громил за 12–20 рублей), разорили подмосковные усадьбы Кнопа, Вогау, Бокельмана и еще, еще… Грабили все – и солдаты, и рабочие, и городовые, и бабы, и мальчишки, и «приличные» обыватели. Ночью запылали пожары – и только на другой день власти нашли, что пора положить конец «патриотическим манифестациям»… Солдаты стали стрелять, казаки бить нагайками – и сразу водворился «образцовый» порядок. В больницы возят кучи трупов – частью убитых, частью перепившихся насмерть… Вчера кн. Юсупов напечатал во всех газетах приказ, коим запрещается всем жителям Москвы выходить из дому позже 10 часов вечера, и все едущие на вокзал или приезжающие с вокзалов позже этого часа должны иметь на это разрешение от градоначальника! (Как это устроить – ни один мудрый Эдип не разрешит).

Июнь

Л. А. Тихомиров, 1 июня

Пьянство началось с разгрома немецких винных складов. <…> Пожаров возникло множество (во всяком случае, более 40). Семнадцать частей наших пожарных разрывались в усилиях и не могли справиться. У меня из окон целый день 29 мая и значительную часть 30 мая видны были в направлении центра высокие облака дыма. <…>

Поведение полиции 28 мая вполне пассивное. Малочисленные городовые только смотрели и посмеивались. Мне говорили об одном городовом, который крикнул громившему, безуспешно трудившемуся под окном: «Да ты бей сверху». Я спрашивал, однако, извозчика хорошо видевшего погромы, неужели полиция не мешала громить? «Какое – мешала! – ответил он, смеясь, – помогала». Даже 29 мая, по рассказу очевидца, Никольская, Ильинка, Лубянская площадь и т. д. представляли непостижимое зрелище. Все покрыто сплошной толпой, пронизанной цепями городовых и солдат с примкнутыми штыками. В такой обстановке идет погром! Чистая публика стоит и смотрит, а оборванцы громят. Пылают два дома. Пожарные их тушат, а громилы им мешают. Нечто непостижимое! Лишь к концу дня, говорят, солдаты стали стрелять, причем был дан приказ: не делать промахов, но целить в ноги. <…>

Боюсь, что если война не окончится блистательно, то у нас будет революция без сравнения сильнейшая, чем в 1905 году.

Н. Н. Врангель, 2 июня

Главноначальствующим Москвы недавно назначен князь Юсупов – один из глупейших людей Российской Империи, известный тем, что ему «удалось» полученные им за женой 50 миллионов рублей сократить более чем на половину. Будучи крайне скуп, Юсупов, желая увеличить упавшее ему с неба состояние его жены, пускался в разные аферы и, конечно, достиг результатов печальных. Москва, столько лет прекрасно жившая без генерал-губернатора, получила в подарок это сокровище, вероятно, лишь за то, что сын Юсупова женат на дочери Великого Князя Александра Михайловича и, несмотря на свою всем известную склонность к лицам одного с ним пола, – ухитрился сделаться отцом.

За эти доблести отец «героя» и назначен искоренять крамолу москвичей и изгонять «немецкое засилье» разных московских Эрленгеров и Кнопов. Результаты такой деятельности уже сказались: московские хулиганы, подстрекаемые глупыми приказами нового начальника, начали громить немецкие фирмы, разграбили магазины и произвели постыдные бесчинства.

В. Шевелев, 3 июня

Оставляя в стороне все другие подробности, хочу сообщить Вам только то, что, по моему мнению, представляет особенное значение. Проходя 28 мая у Мясницких ворот в тот момент, когда толпа с национальными флагами и портретами императорской фамилии приближалась к магазину Эйнем, я был очевидцем следующего. Когда толпа подошла к магазину Эйнем, один из несших национальный флаг ткнул этим флагом в оконное стекло соседнего магазина

Эрманс и сделал в нем дыру. В это время присутствующий здесь же, в толпе, чин полиции (судя по форме – околоточный надзиратель), взглянув на какую-то бумажку, находившуюся у него в руке, замахал рукой и крикнул: «Этого нельзя, за это нам достанется». Толпа, разгромив магазин Эйнем, магазина Эрманс больше не тронула. Это было в 3 ч дня.

Вечером же, когда я проезжал на вокзал (около 10 часов вечера), я увидел, что и магазин Эрманс уже разгромлен.

«Вечерний курьер», 5 июня

Товарищество «Русская Лента» на этой неделе приступает к съемкам картины «Немецкий прибой». Картина эта делится на несколько серий и рисует ряд эпизодов из жизни немцев в России до войны. Шпионаж и захват промышленности, – все старались вывести в сценарии авторы. Труд этот разделили трое: Валерская, Нагродская и Чертва.

С. И. Вавилов, 5 июня

Никогда войну никогда еще не было так тяжело, как теперь. Вдруг стало жутко. Это были тогда неудачи и в Восточной Пруссии, и наше отступление от Кракова, но была уверенность в победе. Теперь совсем не то. Эти сонмы и полчища немецких дьяволов приняли какую-то апокалипсическую окраску. Фатально, мы погибнем. Свершается Страшный Суд, но Суд не Бога, а дьявола. С тыла лезут ужасающие вести о беспорядках и бунтах, армия повыветрилась, стала почти сплошь ополченской, нет овса, винтовок. Боже, спаси, не то мы погибнем. О, с каким бешеным злорадством застрелил бы я сейчас бунтовщика-пролетария. Утишь свой голод, умри – совершается Суд. Немцы – не люди. Это марсиане, машины, но не люди.

Идет смертный бой между людьми и апокалипсическим ихтиозавром. Если победят немцы – я должен умереть. Рабом нелюдей быть я не хочу. Боже, дай силы и крепости, одно из двух – победа или смерть. Я завидовал Гете, Гельмгольцу, но я смотрел на них с презрением – вы немцы. О, неужели возможно другое. Милая Европа, неужели ты умираешь. О, напрягись и победи!

«Русское слово», 6 июня

От штаба главнокомандующего армией.

В последние дни в Петроград и других городах стали появляться совершенно вздорные и ни на чем не основанные слухи о несуществующих в действительности военных действиях. Так как слухи эта развивают в населении нервность, штаб объявляет для всеобщего сведения, что извещения от ставки Верховного Главнокомандующего, помещаемые в газетах, полностью исчерпывают обстановку каждого дня, а все домашние, дополнительные, якобы достоверные, слухи, являются измышлением либо трусов, либо людей злонамеренных, заведомо старающихся посеять панику и нарушить спокойное состояние духа народа.

В. П. Кравков, 7 июня

От сестер слышу, что раненые солдатики раздраженно относятся к офицерам: их-де, – говорят, – мы там прямо пристреливаем, думают-де, как бы побезопаснее да поскорее на-получить орденов-отличий. О прапорщиках отзываются лучше – они к ним стоят ближе и отзывчивее на солдатские нужды.

The free sample has ended.