Read the book: «Марфа да Матвей. Книга вторая»

Пролог

Ночь над Белым Бором стояла тихая, звёздная, такая, какая бывает только в самом конце лета — когда воздух уже остыл, но земля ещё хранит дневное тепло. Луна, тонкая, как лезвие косы, висела низко над деревьями, и её свет, серебристый и холодный, пробивался сквозь голые ветви, ложась на землю причудливыми узорами.

Лес спал.

Деревья с белыми, как кость, стволами стояли неподвижно, не шелохнув ни единой веткой. Ни птиц, ни зверей, даже насекомые притихли, будто чувствовали, что ночь эта — не простая. Тишина была такой полной, что казалось, можно услышать, как падают звёзды с неба. Мягкий мох стелился под ногами пружинистым ковром, поглощая любой звук, и даже случайный ветерок, забредший сюда, не смел нарушить эту величественную, древнюю тишину.

Тишина эта была особенной, звенящей, наполненной до краёв памятью. Казалось, сами камни и деревья помнили тот день, когда грань между мирами трещала по швам, и двое детей закрыли её ценой своей крови и мужества. Теперь же здесь царил покой. Умиротворение. Забвение.

Луна поднялась выше, и её свет залил поляну жидким серебром. Стволы белых деревьев, покрытых рунами, вспыхнули ответным сиянием — не ярким, не живым, а тем особенным, холодным свечением, какое бывает у костей, пролежавших в земле тысячу лет. Каждая ветка, каждая неровность коры отбрасывала длинные, искореженные тени, которые тянулись к центру поляны, будто хотели коснуться того, что там стояло.

Красота этого места была мёртвой. Не той, что пугает, а той, что заставляет замереть, забыть о дыхании и почувствовать себя песчинкой перед вечностью. Здесь не пели птицы, не шуршали листья — здесь царила абсолютная, величественная тишина, которая давила на уши, заставляла сердце биться громче обычного. Воздух был прозрачен и неподвижен, и в нём, казалось, застыли сами звуки веков.

В центре поляны, как пуп земли, стоял Камень.

Он был огромен — три человеческих роста в высоту, не меньше. Формой напоминал яйцо, поставленное вертикально, но время и непогода сделали своё дело: некогда гладкая поверхность теперь была покрыта глубокими трещинами, похожими на морщины древнего старца. Серый, с едва заметными прожилками кварца, он не отражал лунный свет — он впитывал его, оставаясь тёмным, почти чёрным на фоне сияющих деревьев.

Камень спал. Его дыхание, если оно и было, не ощущалось. Пульсация, которую помнили те, кто видел его раньше, исчезла. Он был просто камнем — холодным, безмолвным, потухшим. И всё же в его неподвижности чувствовалась скрытая сила. Как у зверя, который притворяется мёртвым, но при малейшей опасности готов вскочить.

Бока камня поросли плющом — его тёмно-зелёные листья, покрытые серебристым налётом, цеплялись за трещины, ползли вверх, пытаясь скрыть древние письмена, что когда-то горели на поверхности. У подножия мох стелился густым, мягким ковром, поглощая любые звуки, делая шаги неслышными. Там, где мох был особенно толстым, из него проглядывали мелкие белые цветы — ночные фиалки, распускающиеся только при луне.

Трещины на Камне зияли тёмными провалами. Некоторые были тонкими, как паутина, другие — широкими, в палец толщиной. Из самой глубокой, у самого основания, сочилась вода — или не вода, а что-то более тягучее, более древнее, но при лунном свете это было незаметно.

Всё здесь дышало древностью. Камень помнил времена, когда боги ходили по земле, когда волоты строили горы, а люди ещё не научились говорить. Он помнил битву, помнил кровь, помнил клятвы. И хранил их.

А потом тишина треснула.

Сначала едва слышно — где-то далеко, на краю поляны, хрустнула ветка. Звук был таким неестественным в этом мёртвом безмолвии, что казалось, сам воздух содрогнулся. Потом — ещё один шаг. И ещё. Хруст сухих листьев, шорох мха под подошвой, треск мелких сучьев — всё это врывалось в благоговейную тишину, как острые камни в гладь спокойной воды.

Напряжение росло с каждым звуком. Кто-то шёл. Шёл уверенно, не таясь, не оглядываясь. Шаги раздавались всё громче, всё ближе, и уже можно было различить не только хруст, но и глухое, мерное постукивание — может быть, посоха, может быть, тяжёлой походной палки. Этот стук отдавался в груди, заставляя сердце биться в такт.

Деревья, казалось, сжимались, пропуская незваного гостя. Тени метались между стволами, будто предупреждая о чём-то, но он не обращал на них внимания. Шёл прямо к Камню.

Наконец из чащи, из-за последнего ряда белых деревьев, показался силуэт. Человек в тёмном, почти чёрном плаще с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Он был невысок, но в его походке чувствовалась уверенность и сила. Он не крался, не прятался — он шёл как хозяин, который пришёл забирать своё.

Несколько мгновений он стоял на опушке, оглядывая поляну. Голова его медленно поворачивалась из стороны в сторону — он изучал деревья, землю, луну, а потом остановил взгляд на Камне. Долго смотрел на него. Очень долго.

Затем шагнул вперёд, и тьма плаща растворила свет луны.

Он вышел на поляну. Подошёл к Камню вплотную. Поднял руку и медленно провёл по холодной, потрескавшейся поверхности кончиками пальцев. Жест был почти нежным, почти ласковым.

— Спишь. Голос был тихим, но в этой тишине прозвучал как удар набата.

Человек в чёрном медленно обошёл Камень по кругу. Пальцы его, бледные в лунном свете, скользили по холодной поверхности, ощупывая трещины, письмена, углубления. Он словно изучал Камень заново, хотя, казалось, знал его вдоль и поперёк. Остановился у самой широкой трещины, кивнул своим мыслям, и начал.

Тяжёлый рюкзак опустился на мох с глухим стуком. Из него были извлечены предметы: литая чаша из тёмного металла, тускло поблёскивающая в свете луны; пять чёрных свечей, толстых, грубых, с фитилями, скрученными из скрученной пакли; и нож — не простой, с лезвием, покрытым письменами, которые, казалось, шевелились в неверном свете.

Он расставил свечи в пяти направлениях, не по звёздам, не по ветру — куда-то в пустоту. Зажёг их от лучины, которую достал из-за пазухи.

Пламя не было жёлтым.

Оно вспыхнуло зелёным — болотным, ядовитым, и свет его лёг на Камень, на деревья, на лицо (скрытое капюшоном) так, что обычный мир исчез, уступив место иному, где царили тени.

Из того же рюкзака он извлёк небольшие лезвия — тонкие, длинные, с тусклым серебряным отливом. Каждое было острым, как жало змеи. Он подошёл к первой трещине, из которой сочилась вода или что-то более древнее, и вонзил лезвие прямо в плоть камня, глубоко, почти по рукоять.

— Первая рана, — прошептал он. — Первая память. Открой глаза.

Зелёное пламя свечей дёрнулось, будто кто-то невидимый дохнул на него, и вспыхнуло багровым.

Он перешёл ко второй трещине. Вонзил второе лезвие.

— Вторая рана. Вторая память. Раскрой уши.

Огонь свечей полыхнул синим, холодным, как ледяная вода.

Третье лезвие — в самую глубокую трещину, ту, что зияла чёрной пастью у основания Камня.

— Третья рана. Третья память. Вспомни.

Пламя погасло. Все пять свечей погасли разом, и поляна погрузилась во тьму. Такую густую, что луна, казалось, съёжилась и спряталась за облака.

Но человек не остановился. В темноте он обошёл Камень, втыкая одно лезвие за другим, и каждое его слово было как удар молота:

— Четвёртая рана. Пятая. Шестая. Седьмая. Вспомни боль. Вспомни кровь. Вспомни клятвы. Проснись!

Свечи зажглись снова. Но теперь каждая горела своим цветом: зелёным, багровым, синим, жёлтым, как старая кость, и чёрным, поглощающим свет.

Человек опустился на колени перед Камнем. Закатал рукав. Лезвие ножа, того самого, с письменами, полоснуло по запястью — глубоко, вскрывая не только кожу, но и саму жизнь.

Кровь не была красной. Она была чёрной, как смола, и текла густо, нехотя, падая в подставленную чашу с глухим, тошнотворным шлепком. Когда чаша наполнилась до краёв, человек поднялся. Подошёл к Камню. И выплеснул содержимое прямо на серую, потрескавшуюся поверхность.

Кровь растеклась по камню, заполняя трещины, впитываясь в письмена, исчезая в глубине. А когда чаша опустела, человек взял нож обеими руками и с размаху вонзил его в самое сердце камня — в то место, где когда-то пульсировал слабый, умирающий свет.

Клинок вошёл по рукоять. И в тот же миг Камень закричал.

Это был не звук, не вибрация, не стон. Это было нечто, родившееся внутри, в самой природе вещей, и вырвавшееся наружу немым, всепроникающим воплем, от которого земля содрогнулась.

Всё затихло на мгновение.А затем камень издал волну.

Она ударила во все стороны, невидимая, но осязаемая, как удар огромного колокола. Человека в чёрном отшвырнуло на несколько шагов назад, он едва устоял, вцепившись в ближайшее дерево. Волна прокатилась по стволам, сдирая кору, вырывая сучья, разметая сухие ветки в щепки. С треском и воем полетели в стороны обломки, поднялась пыль, и на секунду показалось, что сам лес застонал в агонии.

Деревья, ещё миг назад сиявшие серебряным светом, потухли. Их магия, питавшаяся от древней печати, угасла, оставив лишь голые белые стволы, похожие на кости. А через мгновение на их коре вспыхнули письмена — ярким, оранжево-красным пламенем.

Горел воздух. Горели деревья. Горели даже мох и трава под ногами, охваченные неестественным, колдовским огнём, что не подчинялся законам природы. Всё вокруг камня полыхало, отбрасывая багровые тени, пляшущие в диком танце. Жар стоял такой, что воздух дрожал.

В свете этого зарева было видно, как по камню побежали трещины.

Сначала тонкие, как паутина, потом всё шире, глубже, разрывая древнюю плоть менгира. Куски откалывались от него — сначала мелкие, со звоном падающие на выжженную землю, потом всё крупнее. Камень разрушался.

Человек в чёрном стоял, прикрывая лицо рукой от летящих осколков, и смотрел. Глаза его горели — отблеском пламени или собственным светом, было не разобрать.

И камень с глухим, тяжёлым стоном осел, треснул пополам, и две его половины рухнули в разные стороны, подняв облако пыли и пепла. Остатки рухнули следом, и вскоре на месте некогда величественного менгира лежала лишь груда бесформенных обломков.

Обычных обломков. Никакой магии. Никакого свечения. Просто древний, старый камень, каких много в лесах и горах.

Человек шагнул к груде, наклонился, поднял один осколок. Провёл по нему пальцем — стёр пепел и грязь. Под ними ничего не было. Ни рун, ни знаков. Ничего, кроме холодного, мёртвого камня.

— Исполнено — сказал он. И в его голосе не было радости — только холодная, пустая констатация факта.

Он убрал осколок в карман, поправил капюшон и, не оглядываясь, зашагал прочь от разрушенного камня.

За его спиной догорал лес. Ветер, поднявшийся откуда ни возьмись, раздувал пламя, и скоро весь Белый Бор превратился в пылающий костёр. Чёрный дым поднимался к небу, застилая звёзды, и в этом дыму, в этом пламени, в этом хаосе, кто-то уже начинал двигаться.

Из трещин в земле, из-под корней обгоревших деревьев, из самого сердца разрушенной печати поднимались они — навьи. Серые, тощие, с пустыми глазницами и длинными, костлявыми руками. Они поднимались из земли, как ростки из семян, стряхивали с себя комья грязи и замирали, поворачивая головы в сторону удаляющейся фигуры.

Глава 1

Последствия.

Сентябрь стоял тёплый и ясный, как будто само небо решило подарить людям последние ласковые дни перед осенними дождями. Солнце светило, но не жгло — оно золотило верхушки берёз, играло в ещё зелёной листве и отражалось в гладкой глади реки Сновки. Лето кончилось, уступив место поре сбора урожая, и вся Ольховка, от мала до велика, высыпала в поля.

Поля пшеницы простирались до самого леса, золотистые волны колосьев клонились к земле под тяжестью зерна. Ветер пробегал по ним лёгкими порывами, заставляя их шелестеть, словно они перешёптывались о чём-то важном, доступном только земле и небу. Вдалеке уже виднелись фигуры жнецов — мужики в белых рубахах, закатав рукава, мерно взмахивали косами, и лезвия, сверкая на солнце, срезали колосья, укладывая их ровными рядами.

В воздухе пахло свежим хлебом, сухой травой и тем особенным, терпким ароматом, какой бывает только в это время года — когда лето уже сказало своё последнее слово, а осень ещё не вступила в полные права.

Женщины и девушки шли следом за косами, собирая срезанные колосья в снопы. Они были в светлых сарафанах, головы повязаны платками от солнца, и их весёлые голоса разносились далеко вокруг, перебивая монотонный звон кос. Среди них была и Марфа.

Она сжимала в руке горсть колосьев, ловко связывая их в сноп, и её губы шевелились в беззвучной песне — той самой, что когда-то пела Прасковья, той, что теперь она пела сама, когда работа спорилась. Волосы её, короткие, выбивались из-под платка, и на лбу блестели мелкие капли пота. Загорелые руки быстро привыкали к колючей соломе, и Марфа почти не чувствовала усталости.

— Марфа, не отставай! — крикнула ей соседка, молодая баба с весёлыми глазами.

— Не отстаю, — улыбнулась Марфа в ответ, перехватывая очередной сноп.

Работа спорилась, солнце ласково припекало, где-то в вышине жаворонок заливался своей бесконечной песней. Казалось, что весь мир замер в этом спокойном, неторопливом счастье — в труде, в единстве, в тихой радости от того, что закрома снова наполнятся зерном, а зима не будет голодной.

Марфа выпрямилась, разогнула спину и посмотрела вдаль, где над лесом уже сгущалась лёгкая дымка. И в этот миг ей показалось, что среди деревьев мелькнула чья-то тень. Но она моргнула — и видение исчезло. Только ветер пробежал по полю, да колосья зашептались громче прежнего.

— Какой урожай в этом году, можно позавидовать. Сказала она сново оборачиваясь к Марфе. Марфа взглянула на неё но не ответила потому что перевела взгляд на огромного волколака бежавшего позади Ольги прямо на неё.

— Ольга, берегись! Волк! — закричала Марфа, и крик её разорвал тишину, как острый нож — холст.

Ольга обернулась. В широко раскрытых глазах её отразились жёлтые огни — два немигающих, голодных огня. А потом волк прыгнул. Огромное, серое тело, ещё мгновение назад бывшее лишь тенью на краю поля, сократило расстояние в один неуловимый миг.

Зубы щёлкнули, смыкаясь на её шее.

Крик Ольги оборвался, не родившись — только хрип, только булькающий звук, который Марфа будет помнить ещё долгие ночи. Тело женщины дёрнулось, обмякло и рухнуло в золотистую пшеницу, окрашивая колосья в багровое.

— А-а-а-а! — закричали женщины. Кто-то побежал к лесу, кто-то к деревне, кто-то просто упал на землю, закрывая голову руками и молясь всем богам сразу.

Снопы полетели в стороны. Грабли, серпы, вязанки колосьев — всё было брошено. Крики неслись над полем, смешиваясь с рычанием и чавканьем, от которого у Марфы застыла кровь в жилах.

Волколак — это был он, не простой волк. Слишком крупный, слишком жёлтый взгляд, и шерсть на загривке стояла дыбом, как щетина. Он оторвался от Ольги и обвёл поле пустыми, злыми глазами, выбирая новую жертву.

Марфа стояла, не в силах пошевелиться. Ноги налились свинцом, руки онемели, голос пропал. Она смотрела в жёлтые глаза — и не могла отвести взгляд.

— Марфа! Беги! — закричала какая-то женщина, и крик этот выдернул её из оцепенения.

Она обернулась и ахнула .Не было больше ясного неба, ни ласкового солнца, ни золотистой пшеницы. Всё вокруг заволокло чёрным дымом, тяжёлым, едким, выедающим глаза. Небо затянули багровые тучи, и они не несли дождя — они давили, низкие и страшные, как потолок в погребе, где заживо хоронят.

Дома горели.Ольховка, только что такая мирная, утопающая в зелени и свете, теперь полыхала, как огромный костёр. Пламя лизало крыши, вырывалось из окон, карабкалось по стенам, и в этом алом зареве метались тени — не живых людей, тех, кто уже перестал быть человеком. Волколаки.

Их было много — десятки, сотни? Они бежали по улицам, не разбирая дороги, прыгали через заборы, врывались в дома, из которых доносились крики ужаса и боли. Звуки смешивались в один сплошной, жуткий гул, от которого закладывало уши.

Люди бежали. Прятались. Падали. Волки настигали их, вцеплялись, и крики обрывались так же внезапно, как и начинались.

Марфа стояла посреди этого ада, не в силах двинуться. Мир вокруг рассыпался на куски — вот женщина тащит ребёнка, вот мужик с топором пытается отбиться от троих волков, вот старуха, споткнувшись, упала на колени и закрыла голову руками.

— Мама! — закричал кто-то детским голосом.

— Помогите! — ещё один.

Марфа ринулась бежать, но ноги не слушались, будто приросли к земле. Она дёрнулась, попыталась вырваться, но тут же почувствовала, как что-то холодное и липкое сжимает её лодыжки.

Она упала на живот, больно ударившись коленями о выжженную землю. Обернулась — и сердце её остановилось.

Из земли, из чёрных, дымящихся трещин, лезли руки. Серые, костлявые, с длинными, чёрными ногтями, они хватали её за щиколотки, поднимались выше, впиваясь в икры, колени, бёдра. Мёртвая хватка, от которой невозможно освободиться. Холод, проникающий сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь самые кости.

Из земли вылезали и сами мертвецы — их скелетообразные тела, обтянутые гниющей кожей, выползали из-под камней, из-под корней, из сомой Нави. Они смотрели на неё пустыми глазницами, и в этих провалах не было ни жалости, ни злобы — только голод. Только желание утащить её туда, откуда они пришли.

Марфа закричала, попыталась встать, но они уже держали её за пояс, за плечи, прижимая к земле.

А спереди, стремительно сокращая расстояние, бежал волколак. Огромный, серый, с горящими жёлтыми глазами и пеной, капающей из разинутой пасти. Он нёсся прямо на неё — неумолимый, как сама смерть.

Марфа выставила руку — не для удара, не для сопротивления, а так, инстинктивно, понимая, что это её не спасёт. Просто хотела закрыться.

Клыки вонзились в предплечье. Острая, невыносимая боль пронзила руку, разрывая плоть, мышцы, жилы. Тёплая, густая кровь брызнула ей в лицо, заливая глаза, нос, губы.

Она почувствовала вкус собственной крови, услышала хруст своих костей, и этот звук был таким реальным, таким близким, что мир вокруг неё лопнул.

Марфа закричала.Кричала она и уже в своей постели, в своей пристройке, мокрая от пота, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди.

Она вскочила с кровати, судорожно проводя ладонями по лицу — мокрому, липкому от пота и слёз. Взглянула на них — ничего. Ни крови, ни сажи. Только чистая кожа, лишь слегка покрасневшая от того, как сильно она тёрла.

Потом посмотрела на руку — ту самую, в которую вонзились клыки волколака. Цела. Ни раны, ни шрама. Только едва заметный след от подушки, на которой она спала, положив руку под щёку. Жива. Здорова. Дома.

Она огляделась. Изба, знакомая до последней половицы. Пристройка, которую они с Матвеем отгородили год назад — своё пространство, где можно было уединиться, поговорить о том, о чём не говорят при взрослых. Стены из грубо обтёсанных брёвен, на окнах — занавески, вышитые ею самой. На столе — вчерашние травы, которые она не успела разобрать. В углу — печь, ещё тёплая после вчерашнего.

Тихо. Спокойно.Марфа подошла к окну. За стеклом уже серело — солнце только начинало подниматься над лесом, окрашивая небо в бледно-розовые тона. Ни дыма, ни пламени, ни бегущих людей. Только привычный вид родной деревни: крыши изб, покосившиеся заборы, дорога, ведущая к колодцу. Петухи перекликались где-то вдалеке, и от этой обыденности на душе стало чуть легче.

Она вздохнула. Выдохнула.

— Опять этот сон, — прошептала она в пустоту. — Опять.

Спать больше не хотелось — даже ложиться обратно было страшно. А вдруг сон продолжится? А вдруг в этот раз она не проснётся?

Марфа подошла к рукомойнику, висящему у двери. Дёрнула верёвку — холодная, колодезная вода полилась на руки, обжигая кожу ледяной свежестью. Она умылась, не жалея воды, фыркая и отплёвываясь, пока лицо не перестало гореть, а мысли не прояснились.

Холодная водица быстро отогнала сон, вернув её в реальность. Но его ужасы и образы ещё долго стояли перед глазами. Волколак, прыгающий с разинутой пастью. Мертвецы, хватающие за ноги. Кровь, брызнувшая на лицо. Крики людей, которые она не могла спасти.

Марфа вытерлась рушником, висевшим тут же, и посмотрела в маленькое мутное зеркальце — единственное в доме, оставшееся от матери. Из отражения на неё глядела девушка с бледным лицом и тёмными кругами под глазами, которых раньше не было. Взгляд — уже не детский, взрослый, внимательный. Тот самый, каким смотрят на мир люди, видевшие слишком много.

— Что же это всё значит? — спросила она своё отражение.

Отражение не ответило. Марфа вздохнула, поправила сарафан и направилась к двери. Надо было умыться, привести мысли в порядок и начинать новый день.

Лес на рассвете был тихим, но не мёртвым — живым, только ещё сонным. Солнце ещё не показалось из-за верхушек, но его первые лучи уже золотили края облаков, обещая тёплый, ясный день. Туман стелился по земле низкими, клочковатыми облаками, оседая на траве холодной росой. Воздух был прозрачен и свеж, как родниковая вода, и пахло в нём мокрой корой, прелыми листьями и чем-то ещё — тем особенным, утренним, что бывает только на рассвете, когда мир ещё не проснулся, но уже потягивается, готовясь к новому дню.

Где-то высоко в ветвях защёлкала первая птица, пересвистнулась с другой, третьей, и скоро лес наполнился осторожным, пока ещё робким щебетом. Белки ещё не проснулись, ёжики доползали до своих нор, а сова, уставшая за ночь, тяжело взлетела с ветки и бесшумно скользнула в чащу — досыпать.

Всё дышало покоем. Казалось, что даже воздух застыл в ожидании. И в этом ожидании, в этой мягкой, убаюкивающей тишине, трудно было представить, что лес может быть страшным. Что в нём водятся волколаки и навьи. Что здесь, кто-то крался между деревьями, выслеживая добычу.

И всё же — крался.Потому что даже в самом красивом, самом безмятежном лесу всегда есть тот, кто охотится. И тот, за кем охотятся.

Аккуратно, медленно, прижимаясь к самой земле, среди кустов крался волк. Его серая шерсть, ещё влажная от утренней росы, сливалась с тенями, и даже самый зоркий глаз мог бы принять его за кочку или поваленный ствол. Он ступал бесшумно, переставляя лапы с хищной грацией — привычной, отработанной веками охоты. Ноздри его то и дело раздувались, втягивая утренний воздух, полный запахов: мокрой коры, прошлогодних листьев, сонных птиц и — где-то там, впереди — сладковатого, дразнящего аромата добычи. Зайца? Лисицы? Медведя? Не важно. Главное — добыча была.

Он не знал, что добычей был он сам.

Из-за толстого ствола старого дуба, за ним наблюдали.

Волк вышел на поляну. Она была небольшая, окружённая молодыми берёзками, ещё не сбросившими листву. Туман здесь был гуще, а трава — ниже, будто кто-то специально вытоптал место для схватки.

Посреди поляны лежала заячья тушка. Волк замер, втянул воздух. Пахло зайцем — свежим, недавно убитым, кровь ещё не запеклась, мясо ещё хранило тепло. Он медленно, крадучись, двинулся к добыче. Лапы ступали бесшумно, глаза впились в тушку, все мысли были только о еде.

Он подошёл ближе. Наклонил голову. Широко раскрыл пасть, готовясь вцепиться. И замер.Это был не заяц. Старая, содранная шкура, набитая камнями и сухой травой. Приманка. Ловушка.

Волк дёрнулся, но было поздно. Из кустов, с громким криком, вылетел Матвей. Он не держал оружия — только голые руки, широко раскрытые для захвата. Он прыгнул на волка, обхватив его за шею, и они покатились по земле, ломая сухие ветки и сминая траву.

Волк рычал, пытаясь вырваться, его когти царапали землю, зубы щёлкали у самого лица Матвея. Но тот держал крепко, обхватив зверя за шею одной рукой, второй — за загривок, прижимая к земле.

— Сдавайся! — прорычал Матвей, чувствуя, как горячее дыхание волка обжигает щёку.

Волк дёрнулся сильнее, пытаясь сбросить человека, но Матвей был тяжелее, сильнее, опытнее. Он прижал коленом волчью спину к земле и стиснул зубы.

— Сдавайся, Иван!

Волк замер. Дёрнулся ещё раз, уже слабее. И вдруг — обмяк. Шерсть его, стоявшая дыбом, пригладилась, хвост поджался, и он, жалобно заскулив, лизнул Матвею руку.

— Вот так-то, — усмехнулся Матвей, отпуская его.

Волк вскочил, отряхнулся и, поджав хвост, отошёл на несколько шагов. Но глаза его — человеческие, умные — смотрели не с обидой, а с уважением.

— Ты слишком долго нюхал приманку, — сказал Матвей, вытирая с лица землю. — В настоящей схватке тебя бы уже убили.

Волк фыркнул, будто возражая, и сел на траву, положив голову на лапы.

— Ладно, — Матвей подошёл к нему, потрепал по загривку. — Хорошая тренировка. Но в следующий раз не давай себя обмануть.

Иван лизнул его руку в ответ — и оба, человек и волк, замерли, глядя на проснувшийся лес. Солнце уже поднялось над деревьями, и его золотые лучи пробивались сквозь туман, обещая новый день.

Затем Матвей снял сумку, зафиксированную у него на спине — небольшую, из грубой кожи, с деревянной пряжкой. Покопавшись внутри, он извлёк небольшой свёрток, перевязанный бечёвкой. Развернул — внутри оказался небольшой кулон на сыромятном ремешке. Простая, но красивая вещица: медвежий клык, оправленный в потускневшее серебро, с гравировкой в виде перекрещённых топоров. Символ лесничества, силы, защиты.

— Держи, — Матвей протянул свёрток Ивану. — Это не большой кулон. Передай Савелию, подарок от нас на Новолетие.

Иван взял свёрток пастью — осторожно, чтобы не повредить зубами. В его глазах, человеческих, тёплых, мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— А я пойду проверю ловушки, — сказал Матвей, кивая в сторону леса. — Может, что и попалось. Волку мясо, нам шкура. Всё в дело пойдёт.

Он присел на корточки, обнял Ивана за шею, прижался щекой к жёсткой, пропахшей лесом шерсти. Волк в ответ положил голову ему на плечо, закрыл глаза на мгновение — и в этом безмолвном жесте было больше тепла, чем в сотне человеческих слов.

— Ну всё, — Матвей хлопнул Ивана по спине, поднимаясь. — Ступай. Увидимся на следующей тренировке. Береги Дубровку.

Иван отступил на шаг, перехватил свёрток поудобнее и, развернувшись, крупными, упругими прыжками побежал в сторону Дубровки, быстро растворившись в утреннем лесу.

Матвей проводил его взглядом, поправил лук на плече и пошёл в противоположную сторону — проверять силки и капканы, оставленные ещё с вечера. Дело обычное, привычное.

Матвей давно перестал быть тем нескладным подростком, который год назад лишь учился держать топор в руках. После событий, перевернувших его жизнь — после Нави, после смерти, после воскрешения — он словно переродился. Возмужал. Не только телом, но и духом.

Работа в кузнице у Кузьмы сделала своё дело: плечи его стали шире, руки — сильнее, каждая мышца под рубахой перекатывалась при движении тугой, упругой силой. Ладони, вечно в мелких шрамах и мозолях, уже не боялись ни раскалённого металла, ни грубой коры, ни звериной шкуры. Он окреп, и в его походке, в его взгляде, в том, как он держал лук и нож, чувствовалась уверенность человека, который много раз рисковал и оставался жив. Волосы его, русые, когда-то коротко стриженные, отросли и теперь были собраны в небольшой хвост на затылке, а слева за ухом он заплёл несколько тонких косичек — как делали древние охотники, вплетая в них обереги. Сейчас в них были вплетены волчьи зубы и маленькая серебряная бусина — символ того, что он прошёл через смерть и вернулся.

Они почти не изменили его внешности, но придавали ему диковатый, почти звериный вид. Он много времени проводил в лесу. Не просто охотился — он жил в лесу, становился его частью. Он изучил повадки зверей, научился читать следы, различать голоса птиц и понимать, когда лес предупреждает об опасности. Он знал, где растут грибы, где водятся звери, где можно найти укрытие от непогоды, а где лучше не появляться даже днём.

Охота стала не просто способом добыть пропитание — она стала его жизнью. Важной её частью. Той, которая делала его тем, кем он стал.

Он единственный мужчина в семье. Отец, Семён, ещё не найден. Мать — в Нави, в плену. На Матвее лежала ответственность за добычу пропитания, за защиту себя и, главное, Марфы. Это было тяжело, но он не жаловался. Он просто делал, что должен.

Он корил себя за прошлое. За то, что позволил Кикиморе затащить себя в болото. За то, что Марфе пришлось идти в Навь, спасать его, рисковать своей жизнью, своей душой. Этот стыд, эта тяжесть жили в нём, не давали покоя, толкали вперёд.

— Больше никогда, — шептал он иногда, сидя у костра в лесу, один, под звёздным небом. — Никогда.

Он тренировался каждый день. Лук — чтобы поражать врага на расстоянии. Нож и топор — чтобы защищаться в ближнем бою. Он учился не просто владеть оружием — он учился быть быстрее, сильнее, выносливее, чем любой противник.

Он должен был стать защитником. Для Марфы. Для деревни. Для всех, кто был ему дорог. И он становился. День за днём. Тренировка за тренировкой. Бой за боем.

Уже было светло, когда Матвей подходил к первой ловушке. Солнце поднялось выше, и косые лучи его пробивались сквозь ещё редкую листву, ложась на землю золотыми пятнами. Роса на траве уже высохла, но воздух всё ещё был влажным и свежим.

Подходя, он замедлил шаг, пригнулся, осторожно выглядывая сквозь кусты. Ловушка была сорвана — верёвка натянута, ветки, служившие приманкой, разбросаны в стороны. Дичь поймана. На земле, подтянутый к стволу молодой сосны, бился тетерев — крупный, с тёмным оперением, отливающим синевой.

— Отлично, — прошептал Матвей. — Будет что подать на праздничный стол.

Он подошёл к ловушке, опустился на одно колено. Руки его, привычные и быстрые, ловко освободили добычу. Тетерев дёрнулся в последний раз, замер. Взмах ножа — и всё кончено, птица перестала биться. Матвей убрал её в сумку, за спину, туда, где уже лежало несколько поленьев для растопки.

Затем он нагнулся, чтобы зарядить капкан снова. Пальцы его, от работы грубые, но удивительно чувствительные, ощупывали деревянные колышки, проверяли верёвку на прочность. Он перетянул петлю, аккуратно расправил ветки, служившие приманкой, замаскировал силки. Всё — как учил отец. Всё — как делал уже сотни раз.

— Готово, — сказал он сам себе, выпрямляясь.

Огляделся. Лес вокруг стоял тихий, спокойный. Ни одной лишней тени, ни одного подозрительного звука. Только ветер шелестел листвой да где-то далеко стучал дятел. Матвей ещё раз проверил крепление, подтянул верёвку и двинулся дальше — к следующей ловушке. Солнце поднималось всё выше, и день обещал быть тёплым. Нужно было успеть до полудня: и проверять ловушки, и помочь Кузьме в кузнице, и подготовиться к празднику. Времени было в обрез, но Матвей чувствовал себя спокойно и уверенно.

Он уже подходил к следующей приманке, как вдруг обратил внимание на след на траве. Не обычный след — не звериный, не человеческий. Трава была примята хаотично, будто кто-то метался, кружил на месте, не зная, куда идти. Ветки кустарника были обломаны, на некоторых висели клочья серой шерсти.

Матвей замер. Внутри всё сжалось — не от страха, от сосредоточения. Он медленно присел, положил ладонь на землю, пытаясь уловить вибрацию. Ничего. Встал, бесшумно, и начал прислушиваться.

Где-то впереди, чуть левее, раздался треск. Тонкий, осторожный — будто кто-то пытался ступать тихо, но не очень умело. Потом снова шорох, и ещё. Звуки перемещались — то затихали, то становились громче, но всегда оставались настороженными, почти невидимыми.

Матвей двинулся на звук. Он шёл медленно, ставя ногу с пятки на носок, стараясь не хрустеть сухими ветками и не шуршать листвой. Тело его было напряжено, как тетива лука, готового выпустить стрелу. Нож на поясе, лук за спиной, в рукопашной схватке с волком нож — неплохое подспорье.

Он подкрался ближе. Шорохи стали громче, отчётливее. И наконец, среди невысокого кустарника, метрах в тридцати впереди, он разглядел шкуру. Серую, лоснящуюся, с тёмными подпалинами на спине.

Волк копошился в траве — то замирал, принюхиваясь, то медленно, словно нехотя, перебирал лапами, двигаясь в сторону деревни. Движения его были хаотичными, неестественными — он не охотился, не искал добычу. Он просто шёл. Без цели. Без смысла. Так, как ходят только бешеные звери.

Матвей следовал за ним недолго. Всего несколько минут, пока не убедился окончательно.

Перед ним был Волколак. За время охоты и тренировок он научился распознавать их с первого взгляда. Не по шерсти, не по размеру — по походке. По тому, как они смотрели. Обычный волк крадётся, прижимаясь к земле, пряча взгляд, экономя силы. Волколак же двигался, будто не знал, зачем он здесь. Будто его вели чужие мысли, чужая воля. А глаза... глаза у волколаков всегда были пустые. Не звериные, не человечьи — просто две дыры, в которых ничего не отражалось. Матвей выдохнул. Медленно, чтобы не выдать себя. Потом достал лук. Осторожно, не торопясь, наложил стрелу. Прицелился. Выдохнул — и отпустил тетиву.

Свистящий звук разрезал утреннюю тишину, и в тот же миг волколак взвизгнул — коротко, остро, будто от неожиданности. Стрела вошла ему в бок, чуть выше ребра, и зверь, зарычав, заметался на месте, рванул в сторону, сбивая кусты.

Матвей не ждал. Используя поднявшийся шум, он быстро перебежал в другую сторону, ближе к зверю, и затаился за толстым стволом старой сосны. Ветки хрустели под ногами волколака, его рычание смешивалось с хрипом — стрела, видимо, задела лёгкое.

Из-за дерева Матвей видел, как зверь остановился, переводя дыхание. Глаза его, пустые, жёлтые, шарили по кустам, ища врага. Но не находили.

Матвей достал вторую стрелу. Наложил на тетиву. Прицелился. Свист. Визг.

Стрела вонзилась в шею волколака, прямо в основание черепа. Зверь захрипел, попытался дёрнуться, но ноги подкосились, и он рухнул на землю, взбрыкивая в агонии.

— Теперь всё кончено, — прошептал Матвей, убирая лук за спину.

Он встал, не прячась больше, выдавая своё местоположение. Зверь, всё ещё живой, поднял голову, увидел человека, и что-то — может быть, последний отблеск злобы, может, инстинкт — заставило его рвануть к Матвею. Он бежал, шатаясь, оставляя кровавый след на траве, и рычал так, что уши закладывало.

Матвей ждал. Он уже достал нож из ножен — тот самый, подаренный Кузьмой, с лезвием, светящимся тусклым серебром. Пальцы привычно обхватили рукоять. Волколак прыгнул.

Матвей легко, почти играючи, увернулся в сторону. Одновременно с этим он нанёс быстрый, колющий удар — прямо в грудь зверя, между рёбер, туда, где билось его почерневшее, гнилое сердце.

Волколак взвыл. Захрипел. И рухнул на землю, дёргаясь в последних судорогах.

Матвей спокойно подошёл к нему, присел на корточки. Коротким, точным движением перерезал горло — наверняка, чтобы мучения зверя прекратились. Кровь хлынула на траву, пачкая её багровым.

Он вытер нож о шкуру волколака, потом поднялся. Посмотрел на тушу с презрением — не как охотник на добычу, а как человек на нечисть, нарушившую покой его леса.

— И не таких убивал, — бросил он равнодушно.

Глядя на тело, Матвей смутился. Слова, только что сорвавшиеся с губ, прозвучали бравадой — пустой, ненужной даже для самого себя. Он потёр переносицу, вздохнул.

Грань закрыта, — подумал он. — Закрыта. Но этот — уже второй за последние пару месяцев.

Первого он убил месяц назад, у самого Заречья. Тот был меньше, слабее, словно только что обращённый. А этого... этого он завалил с трудом. Слишком быстрый, слишком сильный. И главное — шёл он в сторону Ольховки. Не от неё. Туда, где жили люди.

— Нужно быть на чеку, — сказал он вслух, хотя рядом никого не было. — И рассказать Марфе.

Он скнул нож в ножны, подобрал убитого тетерева и, бросив последний взгляд на остывающую тушу, зашагал дальше. К следующей ловушке. К дому. К сестре, которая, наверное, уже заждалась.

Но мысли о волколаке не покидали его. «Грань закрыта. А они всё равно лезут.

Солнце вставало над Ольховкой, золотя верхушки берёз и старые, почерневшие от времени крыши изб. Деревня просыпалась — где-то скрипнула дверь, где-то залаяла собака, где-то запел петух, возвещая начало нового дня. Лёгкий туман, ещё державшийся над рекой, медленно таял, уступая место теплу.

Марфа хлопотала по дому, готовя завтрак к возвращению брата. Печь была натоплена с утра, и в избе стоял уютный, домашний жар, смешанный с запахами свежего хлеба, топлёного молока и трав, развешанных под потолком. На столе уже лежал круглый, румяный каравай — только что вынутый из печи, с хрустящей корочкой, которую Марфа смазала топлёным маслом, чтобы блестела.

Из того, что было в хозяйстве, она сварила молочную кашу — из гречневой крупы, залитой парным козьим молоком. В печи томился горшок с яйцами, приправленными укропом и зелёным луком — последним, что вырос на огороде. К сырому столу Марфа нарезала толстыми ломтями вчерашний хлеб, который нужно было съесть, и поставила плошку с мёдом — подарок от Савелия, из его новой пасеки.

В хлеву у них было две козы — Белка и Зорька, обе дойные, обе беспокойные, но смирные, когда хозяйка их ласковым словом встречала. Да несколько курочек — рябых, хохлатых, которые неслись исправно, но норовили удрать в чужой огород, если не уследить.

События прошлого лета отразились и на них, и на всей деревне. Люди потеряли близких, дома стояли обгоревшие, не все закрома были полны. Но жизнь продолжалась. И нужно было как-то обустраивать хозяйство, которое теперь лежало на Марфе и Матвее почти целиком. Остались только они вдвоём. И они справлялись.

Марфа успевала везде: и печь истопить, и коз подоить, и кур покормить, и огород прополоть, и травы засушить, и к празднику всё подготовить. Матвей — охотился, рубил дрова, чинил то, что ломалось, помогал Кузьме в кузнице. Вдвоём они тянули этот воз, и, пожалуй, даже благодарны были судьбе за то, что были не одни. Друг у друга.

Марфа вытерла руки о передник, выглянула в окно. Лес темнел полосой на горизонте, и где-то там, в его глубине, сейчас бродил Матвей. Проверял ловушки. Охотился. Возвращался к завтраку.

Она улыбнулась своим мыслям и принялась нарезать хлеб к каше. Завтрак почти готов. Оставалось только дождаться брата.

Навь оставила глубокий след в её душе. Тот след, который не затягивался, как бы она ни пыталась его забыть. Марфа не говорила об этом вслух — не жаловалась, не плакалась, не искала сочувствия. Но по ночам, когда деревня затихала и только сверчки вели свою бесконечную песню, её снова и снова накрывали образы того мира. Серое небо, чёрная вода, пустые глазницы тех, кто когда-то был людьми, и холод — пронизывающий, липкий холод, который пробирался в самые кости.

Она пыталась забыть. Но Навь как будто не давала ей этого сделать. Странные видения посещали её — то приоткрытая дверь в погреб, откуда тянуло могильным холодом; то чей-то шёпот на непонятном языке, который она разбирала с трудом, но понимала, что это предупреждение. А иногда — просто взгляд. Чей-то незримый взгляд, который следил за ней из темноты, из-за спины, из-за зеркала, из-за каждой тени.

Жертва, принесённая в Нави, напоминала о себе. Её волосы, когда-то отрезанные у самого корня, отрастали медленно, с неохотой, и сейчас едва доходили до плечей. Марфа почти не замечала их — не заплетала в косы, не украшала лентами, просто собирала в узел на затылке. Ей было всё равно. Красота, которой она когда-то гордилась, потеряла смысл.

Она постоянно думала о матери. О Марье, оставшейся в плену, в том самом мире, куда Марфа зареклась возвращаться. Она думала о ней и днём, и ночью, и когда собирала травы, и когда топила печь, и когда засыпала, и когда просыпалась от очередного кошмара. Она искала способы связаться с ней — через сны, через знаки, через обряды. Но мать отвечала редко, словно голос её доносился из-под толщи воды, заглушённый чужими голосами, чужими делами.

И тогда Марфа погрузилась в изучение. Она читала всё, что находила у Агафьи, расспрашивала странствующих торговцев, пыталась разобрать древние руны на камнях, которые отец привозил из своих походов. Она училась понимать язык трав, зверей, ветра, земли. Она пела старые песни — те, что когда-то пела Прасковья, и чувствовала, как откликается на них что-то внутри, что-то древнее, дремучее, что спало веками.

Она становилась одержима этим. Не потому, что хотела славы или силы. А потому, что только так, она верила, можно было найти способ помочь матери. Или, по крайней мере, понять — не поздно ли. Не бесполезно ли всё это.

И пока Матвей гонял волков и ремонтировал ловушки, Марфа сидела в своей пристройке или в избе у Агафьи и вглядывалась в знаки, в руны, в тени.

И ждала. Ждала знака. Ждала ответа. Ждала, когда Навь позовёт её.

Дом Веденских тоже претерпел изменения. Это было неизбежно, необратимо — как течение реки, как смена времён года, как взросление, которое не спросит разрешения.

Они не смогли больше жить в том доме, где когда-то жила крепкая, дружная семья: мама, папа и двое маленьких, счастливых детей, чья беззаботная жизнь казалась теперь далёким, почти нереальным сном. Всё в тех стенах — от старого отцовского кресла у окна до материнских ложек на кухне — напоминало им о родителях, которых больше нет рядом. Это приносило только боль. Глухую, тупую боль, которая не утихала со временем, а лишь притуплялась, как нож, которым слишком много резали.

Но и переделать дом, убрать последнее, что им досталось от родителей, они тоже не посмели. Это было бы предательством. Словно вычеркнуть их из памяти. Словно признать, что они не вернутся.

Поэтому они сделали, как им казалось, самое верное решение: они создали себе свой уголок, свой маленький мир, который будет помнить только их историю.

Пристройка была небольшой по площади — по комнатке на каждом уровне, не больше. Но в высоту уходила на три этажа, и это было её главное достоинство. Матвей сам придумал этот чертёж, Кузьма только одобрительно хмыкнул и сказал: «Толково». Первый этаж отвели под кухню и обеденную: здесь стояла печь, выложенная из камня, длинный стол, грубо сколоченный из дубовых досок, и несколько лавок вдоль стен. Посуда — глиняная, деревянная — пряталась в закрытых шкафах, чтобы не пылилась. На окнах — занавески, вышитые Марфой, с узорами, которые должны были отгонять нечисть.

Второй этаж служил кладовой и спальней. Здесь хранились вещи, которые не нужны были каждый день: запасы крупы, сушёных трав, вязанки лука, старые шкуры, пустые горшки и корчаги. В углу, за ширмой, стояли две кровати — простые, деревянные, с соломенными тюфяками и льняными простынями.

А третий этаж был их гордостью. Сюда вела крутая, почти отвесная лестница, и Матвей каждый раз ворчал, что «шею сломать можно». Но когда они поднимались, дух захватывало. Это был их рабочий кабинет — сюда они перенесли все отцовские дневники, карты, чертежи, старые книги в кожаных переплётах. Пыльные, пахнущие веком, они лежали на самодельных полках, аккуратно разложенные по темам. Здесь же Марфа хранила свои записи — тетради с заговорами, описаниями трав, переводами рун. На столе, посередине, всегда горела свеча или масляная лампа — работа не прекращалась даже по ночам.

Но главное было в другом. Третий этаж служил ещё и смотровой башней. В небольшое окошко, прорезанное в восточной стене, было видно всю деревню — от крайних домов до околицы, от колодца до реки. А если привстать на цыпочки, можно было разглядеть и лес, тёмной стеной стоящий на горизонте. Марфа часто забиралась сюда, когда не могла спать, и смотрела на огни Ольховки, разбросанные по склону, как золотые бусинки. И ей казалось, что в эти минуты она понимает что-то важное о мире, о жизни, о себе.

Как бы то ни было, строили всей деревней. Кузьма привёз брёвна, мужики помогали ставить сруб, женщины носили еду для работников. Они не могли не помочь — Веденских уважали и благодарили всей деревней. За прошлое лето. За защиту. За то, что Марфа лечила их детей, а Матвей, не жалея сил, помогал по хозяйству.

Да и просто потому, что в Ольховке так было принято. Беда не приходит одна, и с бедой лучше справляться вместе.

Теперь пристройка возвышалась над старым домом, чуть покосившаяся, но крепкая, как деревья, из которых её сложили. И близнецы, сидя на третьем этаже при свете лампады, чувствовали себя почти как в крепости. Защищёнными. Дома. И немного — счастливыми.

Здесь не было места старым воспоминаниям. Здесь они создавали новые. Здесь пахло деревом, травами и чем-то ещё — тем неуловимым, что называется «домом». Но не тем, старым, который остался за стеной. А новым, который они строили сами.

Им не нужно было много. Им нужно было, чтобы было тепло, сухо и чтобы никто не лез в их жизнь без спроса.

Впрочем, иногда, когда ночи были особенно длинными, Марфа всё равно пробиралась в старый дом. Садилась в отцовское кресло, гладила подлокотники, потёртые от времени. Или перебирала материны книги, водя пальцем по пожелтевшим страницам. Но она никогда не оставалась там надолго. Слишком больно. Слишком.

Она возвращалась в пристройку, к брату, к их новому миру, и старалась не оглядываться. Прошлое не должно было затягивать. Оно и так слишком сильно давило на плечи.

А Матвей в такие вечера просто молча обнимал её. Не спрашивал, где была, не утешал. Просто сидел рядом, давая понять, что не одна. И это было важнее любых слов.

Марфа приготовила завтрак и, пока брат не вернулся, села за пряжу. На носу было Новолетие — праздник, который отмечали в день завершения сезона сбора урожая. Гулять будет вся деревня: и стар, и млад, и песни петь, и хороводы водить, и столы ломиться от яств. Марфа заканчивала шить костюмы себе и брату: себе — простой, но нарядный сарафан с голубыми узорами по подолу и рукавам, Матвею — белую рубаху с резным воротом, который она вышивала особенно тщательно, каждым стежком вкладывая пожелание удачи и силы.

В дверь постучали.

— Марфушка, ты дома? — раздался голос бабки Симы, старой соседки, которая жила через два дома от них. — Я это, Сима! Войду?

Марфа отложила иглу, встала, оправила подол.

— Да-да, заходите, бабушка! Открыто!

Дверь отворилась, и в избу, чуть пригибаясь, вошла бабка Сима — маленькая, сухонькая, с добрыми, морщинистыми глазами и платком, завязанным узлом под подбородком. В руках она держала большую деревянную миску, накрытую чистым рушником. От миски тянуло свежей выпечкой, укропом и ещё чем-то домашним, уютным.

— Доброе утро, Марфушка, — пропела бабка, ставя миску на стол. — Принесла вам пирогов с горохом, да кваску нашего, хлебного. Покушаете с братом, как вернётся. Пусть силы набираются.

— Спасибо, баб Сима, — Марфа поклонилась, принимая угощение. — Вы садитесь, отдохните с дороги.

— Некогда мне отдыхать, — отмахнулась старуха, но всё же опустилась на лавку, опираясь на клюку. — Дел перед праздником — невпроворот. А ты, смотрю, за шитьё взялась? К празднику готовишься?

— К празднику, — Марфа кивнула, возвращаясь к пряже. — Немного осталось, всё успею.

Повисла короткая пауза, во время которой бабка Сима рассматривала вышивку на рубахе, а Марфа ждала главного — того, ради чего соседка, собственно, и пришла. Не пирогами же едиными.

— А как Петенька? На поправку идёт? — спросила она, вдевая нитку в иглу.

Бабка Сима всплеснула руками, и глаза её увлажнились.

— Ой, Петенька! — выдохнула она. — Счастье-то какое! Уже по избе бегает, шалит, как оглашенный. Твоим-то лечением, дочка. Ты его травами отпаивала, ты заговоры шептала — он и встал. А мы уж и не надеялись...

— Я очень рада, — Марфа улыбнулась, откладывая работу. — Так и не забывайте отвар пить, до конца. Ещё седмицу, а то и две. Долечитесь обязательно, чтобы хворь не вернулась.

— Не забудем, не переживай, доча, — бабка Сима вставла — Всё, что скажешь, всё исполним. Дадут боги , Петенька ещё и на свадьбе моей попляшет.

— Непременно попляшет, — заверила Марфа.

Бабка Сима уже двинулась к двери, но на пороге обернулась.

— Ну, я побегу. Пирожки покушайте, детки. С пылу, с жару, мягкие.

— Спасибо, — Марфа снова поклонилась. — Обязательно.

Дверь затворилась, и в избе снова стало тихо, только слышно было, как потрескивают дрова в печи да где-то на улице перекликаются петухи.

Марфа вытерла руки о передник и, накрыв миску с пирогами чистым полотенцем, села дожидаться брата. На душе было тепло — не от печи, а от того, что она смогла помочь. Что её руки, её знания, её настои и заговоры вернули здоровье ребёнку. Может, это и есть то, ради чего она училась всему. Не только чтобы найти мать, но и чтобы здесь, в Ольховке, люди знали: Веденские всегда придут на помощь.

Матвей ловко стянул через голову лук, прислонил к двери, скинул промокшую от утренней росы куртку. Потом подошёл к печи, протянул озябшие ладони к тёплому боку, довольно выдохнул и только после этого оглянулся.

— Доброе утро, сестрица!

Марфа обернулась от стены, где только что развесила на деревянных плечиках два костюма. Лицо её, ещё бледное после бессонной ночи, осветилось улыбкой — той самой, тёплой, которая появлялась только при нём.

— Доброе утро, братец. Проходи, завтрак готов. Голоден, небось?

— А то, — Матвей кивнул, покосился на дверь, где оставил добычу. — Лес был щедр. Завтра будет что подать на праздничный стол.

Он вышел на минуту и вернулся, неся в руках тетерева и двух зайцев — все три тушки уже освежёванные, аккуратно связанные за лапки. Положил на лавку у входа, присыпал чистой тряпицей, чтобы мухи не садились. Потом подошёл к сестре и обнял — крепко, по-родственному, чувствуя, как хрупко её тело под простым холщовым платьем. Она прижалась на миг, положила голову на его плечо, и в этом безмолвном жесте было больше слов, чем в любом разговоре.

— Ты доделала наряды, погляжу, — заметил Матвей, отстраняясь. Провёл пальцем по вышитым рунам на вороте своей рубахи, что висела рядом.

— Защитные, — пояснила Марфа, вставая рядом. — От сглазу и проклятий. Вот это — Алатырь, знак начала начал, крепости духа и рода. Он оберегает от любой скверны, что идёт извне, и не даёт врагу подступиться. А вот это, рядом, — Чур, — она показала на перевёрнутую руну, похожую на забор. — Он бережёт границы: дома, души, тела. Не пускает лихого человека через порог и не даёт помыслам чужим в тебя войти. Тут ещё Доля — знак удачи и пути. Чтобы ты всегда находил дорогу домой, даже если лес решит запутать твои следы.

Матвей слушал внимательно, кивая. Он не очень верил в магию рун, но верил Марфе. А раз она верила — значит, всё правильно.

— А про себя не забыла? — спросил он с прищуром, кивая на её сарафан.

— Ну что ты, — отмахнулась Марфа, но в голосе её послышалась лёгкая виноватость. — Конечно, забыла.

— Я так и думал, — усмехнулся Матвей, но настаивать не стал.

— Давай садись за стол, сейчас подам. Позавтракаешь.

Он сел на лавку, сложив руки перед собой, терпеливо, как учили родители. Марфа достала из печи чугунок с кашей, отрезала ломоть свежего хлеба, поставила на стол миску с мочёной брусникой и кружку топлёного молока.

— Приятного аппетита, — сказала она, садясь напротив.

— Спасибо, — ответил Матвей и, не дожидаясь повторения, запустил ложку в кашу.

Несколько минут они ели молча, и в этой тишине было уютно, по-домашнему. За окном разгорался новый день, и, казалось, даже птицы пели громче, приветствуя наступающее Новолетие.

— Как прошла ночь, Марф? — спросил он, отодвигая пустую тарелку. — Ты выглядишь уставшей.

Она явно заволновалась. Глаза забегали, руки, лежавшие на столе, чуть заметно дрогнули. Марфа потупила взгляд, теребя край рушника.

— Снова этот сон, Матвей, — тихо сказала она. — Но такой явный, как наяву. Я не могу понять, что это, братец. После тех событий на болоте Навь не отпускает меня. Постоянные видения, сны — будто мне хотят что-то показать, сказать. А я не понимаю что.

— Может, мама? — заметил Матвей, не спрашивая, а утверждая. — Она пытается до тебя достучаться.

— Я не знаю, — Марфа покачала головой. — Я не могу с ней связаться. Я ищу способ, перебираю книги, пробую заговоры, руны — но не получается. Агафья говорит, я ещё слаба в знаниях. А знания эти редки и чуть ли не запретны.

Она вздохнула, накрывая ладонь брата своей.

— Но я буду пробовать. И обязательно научусь. Матвей, я знаю, что это не просто так! — Она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде была такая смесь надежды и отчаяния, что Матвей невольно сжал её руку в ответ. — Я же не схожу с ума?

— Нет, — твёрдо ответил он. — Ты не сумасшедшая. Ты — Веденская. А Веденские всегда видели то, что другие не видят. Отец тоже. Помнишь, он рассказывал про камни, которые шепчут? Все смеялись, а он оказался прав.

— Агафья говорит: «Не торопись, всему своё время», — грустно усмехнулась Марфа. — Но я боюсь, что это время не наступит никогда. Или наступит, но будет слишком поздно.

Матвей встал, обошёл стол, сел рядом. Обнял сестру за плечи.

— Тогда мы сами сделаем так, чтобы оно наступило. Вместе. Как всегда. Матвей кивнул, потом отодвинул пустую миску и откинулся на лавку, сложив руки на груди.

— У меня тоже есть новости для тебя, — сказал он негромко.

Марфа подняла брови.

— Сегодня в лесу я убил волколака, — продолжил Матвей, глядя прямо на сестру. — Не смотри так, я цел. Он мне ничего не сделал.

Она перевела дух, но глаза остались тревожными.

— Но это уже второй за последние пару месяцев.

— Второй? — Марфа вздрогнула, положила ложку.

— Второй, — подтвердил брат. — Первый я взял у Заречья месяц назад. А этот этот шёл в сторону Ольховки. Не крался, не прятался — просто шёл, как будто его вели.

Марфа хотела что-то сказать, но Матвей поднялся из-за стола и жестом поманил её за собой.

— Пойдём наверх. Там посмотрим.

Матвей поднялся первым, перешагивая через скрипучую ступеньку. Марфа — за ним, придерживая подол.

Третий этаж — их рабочий кабинет, убежище и смотровая башня одновременно. Здесь было тесновато, но уютно. Низкий потолок с балками, под которыми висели связки сушёных трав и пучки перьев. Узкое окно на восточной стене, пропускавшее ровно столько света, чтобы можно было разглядеть карты, но не ослепнуть. Посреди комнаты стоял массивный дубовый стол, весь исцарапанный, залитый чернилами и воском. На столе в беспорядке лежали отцовские дневники в кожаных переплётах, берестяные грамоты с пометками на полях, пожелтевшие карты, исчёрканные стрелками и значками. В углу, на самодельной подставке, покоился потрёпанный атлас, который Семён привёз из своей первой поездки в Новгород.

По стенам — полки с книгами, в основном старыми, с выцветшими обложками, многие на непонятном языке, с рисунками, похожими на заклинания. Тут же, на гвоздике, висела Марфина вышивка — оберег, изображающий Мировое Древо, с корнями уходящее в Навь и кроной, касающейся Прави.

Пахло здесь пылью, чернилами, сушёной мятой и чем-то ещё — древностью, временем, тайнами, которые так и не удалось разгадать.

Матвей подошёл к столу, развернул одну из карт — самую подробную, с нанесёнными их собственноручными пометками. Марфа встала рядом, опершись руками о столешницу.

— Вот смотри, — Матвей ткнул пальцем в юго-западную часть, где была отмечена деревня Заречье. — Первый здесь. Месяц назад.

Палец переместился на северо-восток, в сторону лесного массива, что примыкал к их собственным угодьям.

— Второй — сегодня. Здесь. Видишь?

Марфа вгляделась в карту. Расстояние между двумя точками было приличным, но оба случая происходили не на отшибе, а вблизи людских поселений.

— Уже совсем близко к нам, — заметила она тихо, и в голосе её прозвучало не удивление, а скорее подтверждение собственных страхов.

— Мы закрыли грань, — подытожил Матвей, убирая руку и скрещивая руки на груди. — Но они откуда-то лезут. Это уже не случайность.

Марфа задумчиво провела пальцем по карте, соединяя две точки воображаемой линией.

— А может, это всё как-то связано? — предположила она, поднимая глаза на брата. — Мои сны и появление нечисти?

Матвей помолчал, переваривая. Потом кивнул:

— Может. И если так, то нас ждёт что-то похуже, чем просто волколаки на опушке.

Матвей помолчал немного, глядя в окно, где за стеклом уже вовсю сияло солнце, заливая деревню золотым светом. Потом вздохнул и, словно собираясь с мыслями, произнёс:

— Но мы должны придерживаться нашего плана. Мы должны найти отца, несмотря ни на что.

Марфа подняла голову, внимательно слушая.

— После праздника мы отправимся в Новгород. В княжескую библиотеку, — продолжил Матвей. — Записи в дневниках отца ведут туда. А там мы узнаем, что есть Китеж-град и, возможно, найдём отца.

— А если нет? — тихо спросила Марфа, и в голосе её прозвучала та самая неуверенность, которую она так старалась скрывать.

— Этого не может быть, — твёрдо ответил Матвей. — В столичной библиотеке тысячи книг. Это знания, накопленные поколениями до нас. Да, придётся посидеть и почитать, перебрать кучу информации, но я знаю — это будет стоить того. Не зря же отец отправился туда из Белого Бора. Он точно знал, куда идти. Так что не сомневайся — это правильный путь.

Он шагнул к сестре и обнял её — крепко, по-родственному, чувствуя, как она расслабляется в его руках.

— Да, ты прав, — прошептала Марфа, уткнувшись ему в плечо. — Ты прав.

Она помолчала, потом отстранилась, вытерла непрошеную слезу.

— Скоро начнётся собрание. Ты пойдёшь?

Матвей посмотрел на окно, где уже собирались люди, потом на сестру.

— Нет, я отдохну дома, — ответила Марфа. — Мне нужно ещё дневник полистать, да и травы разобрать. Устала я что-то.

— Как знаешь, — кивнул Матвей. — Я тогда к Кузьме заскочу, потом на площадь.

Он спустился вниз. В пристройке было тихо, только лучи солнца играли на занавесках, да за стеной слышались голоса — деревня готовилась к празднику. Матвей подошёл к ведру с водой, зачерпнул ковшом, выпил залпом, утирая рот рукавом. Потом поправил рубаху, повесил лук на плечо и вышел за дверь.

Солнце ударило в глаза, и он прищурился, привыкая. На улице уже кипела жизнь: бабы с корзинами бежали к колодцу, мужики тащили доски для скамеек, дети носились с петушиными перьями в руках, распевая незамысловатые песенки.

Матвей огляделся. Вон сосед Игнат чинит забор, вон бабка Ульяна несёт пироги, вот дед Фёдор, опираясь на посох, направляется к площади, где уже собирается народ. Жизнь шла своим чередом, и от этого обыденного, привычного круговорота становилось легче.

«Всё будет хорошо, — подумал Матвей, выходя на дорогу. — Должно быть хорошо». И зашагал к кузнице, где его уже, наверное, заждался старый Кузьма.

Ольховка была всё такой же маленькой и уютной деревней, какой помнил её Матвей с детства. Те же избы, крытые почерневшей от времени дранкой, те же узкие улочки, где ещё пахло свежескошенной травой и парным молоком. Но что-то изменилось. И не только в душах жителей.

Теперь между домами и тропами, на перекрёстках и у развилок, стояли небольшие деревянные идолы — грубо вытесанные из стволов молодых берёз, с глазами-угольками и ртами, навсегда раскрытыми в беззвучном крике. Их было немного, но они смотрели на проходящих, и от этого взгляда даже днём становилось не по себе. На домах и дверях, на воротах и даже на колодезных срубах были начертаны защитные руны — одни мелом, другие вырезаны ножом, третьи — нарисованы охрой и кровью. Самые простые — от пожара и от лихого человека. Посложнее — от нечисти и от дурного глаза. Самые искусные, Марфиной работы, — от навьих. Частокол, когда-то служивший лишь границей между Ольховкой и лесом, стоял теперь чаще и выше, с заострёнными кольями, и каждое утро мужики проверяли, не подкопал ли кто под ним. Не волк ли, не медведь. Не кто пострашнее.

Матвей шёл по главной улочке, оглядывая дома. Руны на воротах выцвели — дожди смыли, солнце выжгло. «Надо бы обновить, — подумал он мельком. — Марфа скажет, какие, а я заодно крыльцо подправлю».

— Эй, Матвей!

Он обернулся. Из-за плетня, опираясь на клюку, выглядывал Ерёма, старый сосед, с которым они когда-то ходили на медведя.

— Куда спешишь, не поможешь мужику? — голос у него был хриплый, но бодрый.

— Спешу в кузницу, а что случилось? — Матвей приостановился.

— Да вот, — Ерёма махнул рукой в сторону сарая. — Вилы да коса после сезона поломались. Сам делал, да не доделал. Может, ты подсобишь?

— Помогу, коль такое дело, — кивнул Матвей. — Заноси в кузницу на днях. Починю.

— Спасибо, милый человек! — крикнул вслед Ерёма, но Матвей уже зашагал дальше, ловко перепрыгивая через лужи.

Кузница показалась из-за поворота. Чёрная, прокопчённая, с высокой трубой, из которой вился тонкий, едва заметный дымок. У входа, на обрубке берёзы, сидел Кузьма и, прищурившись, смотрел на приближающегося парня.

— Здорово, дядь Кузьма, — Матвей кивнул, подходя ближе.

Кузнец молча кивнул в ответ, сплюнул сквозь зубы и, опираясь на колено, поднялся.

Они вошли в кузницу. Внутри было темно, жарко и пахло металлом, углём и потом. Горн не горел, но ещё хранил тепло, и Матвей сразу ощутил этот тяжелый, уютный, давно знакомый воздух — воздух, в котором ковалось железо и ковались судьбы.

— Каковы итоги года, дядь Кузьма? — спросил Матвей, присаживаясь на верстак.

Кузьма подошёл к наковальне, провёл рукой по холодной стали, будто проверяя, не заржавела ли за ночь. Потом ответил, не оборачиваясь:

— С металлом туговато, конечно. Но в целом — справимся. Запасы ещё есть, да и соседи помогают, кто чем может. Ерёма вон старые подковы принёс на переплавку. Бабы — чугунки битые. Руды, конечно, маловато, но на первое время хватит.

Он повернулся, опёрся спиной о наковальню.

— А нужно бы закупиться в соседних деревнях, на базарах. Там и железо, и медь, и уголь. Только вот ездить теперь некому. Мужики все при деле, а молодёжь... — он махнул рукой, не договорив.

Повисла пауза. Матвей понимал, кого он имеет в виду, но решил спросить прямо:

— Кстати, есть ли весточки от Артёма?

Кузьма нахмурился, и лицо его, и без того суровое, стало почти каменным.

— Нет, — ответил сухо. Отвернулся, принялся перебирать инструменты, лежащие на верстаке.

— Молодая, горячая голова, — продолжил он после долгого молчания, и в голосе его послышалось не осуждение, а скорее горечь. — Подавай ему приключений после ваших походов. Что дома не сиделось? Этому и кузня не нужна, и деревня не мила. Уехал, не простившись толком. Ну, надеюсь, объявится скоро. Приедет, одумается. Сын есть сын.

— Надеюсь, так и будет, — ответил Матвей. — Он в обиду себя не даст, не переживайте.

Кузнец только рукой махнул.

— Я вот тут заметил, — сменил тему Матвей, — руны бы обновить на домах надо. Дожди их смыли, солнце выжгло. Думаю, железные выковать и прибить к дверям, чтоб наверняка.

Кузьма одобрительно хмыкнул.

— Хорошее дело. Руны из железа — они и прочнее, и надёжнее. Марфа скажет, какие именно, я и выкую. Время ещё есть.

Он посмотрел на окно, за которым уже ясно слышались голоса.

— Пойдём, собрание начинается. Негоже опаздывать.

Матвей поднялся, поправил лук за спиной, и они вышли из кузницы. Солнце уже поднялось высоко, заливая улицы тёплым, золотым светом. Люди стекались к главной площади, и в воздухе пахло свежим хлебом, мёдом и волнением — тем особым, предпраздничным волнением, которое бывает только в такие дни.

Кузьма шёл впереди, хмурый и сосредоточенный. Матвей — чуть поодаль, поглядывая по сторонам. И где-то там, в толпе, уже ждали их — соседи, друзья, те, кто вместе с ними пережил прошлое лето. Те, кто надеялся, что всё будет хорошо.

Площадь постепенно заполнялась народом. Люди негромко переговаривались, обменивались новостями, поглядывали на помост, где уже стоял дед Фёдор. Старик заметно сдал за этот год. Когда-то прямой, как сосна, теперь он опирался на посох, и рука его, державшая его, заметно дрожала. Нога, повреждённая в ту страшную ночь, когда он стал волколаком, волочилась, и каждый шаг давался ему с трудом. Но глаза — живые, цепкие — всё так же смотрели на мир, ничего не упуская.

Лицо его осунулось, под глазами залегли глубокие тени, но когда он поднялся на помост и оглядел собравшихся, в его взгляде прочлась былая твёрдость.

— Люди добрые, — начал он, и голос его, хоть и надтреснутый, разнёсся по всей площади. — Собрались мы сегодня не пир горой, не песни петь, а память почтить.

Старик перевёл дух.

— Лето прошлое было тяжелым. Вы все помните. Дубровка — он замолчал, сжав губы. — Дубровка горела. Люди там гибли, дети, старики. И не от врага видимого — от тьмы, что из лесу пришла.

В толпе кто-то вздохнул, кто- то зашептал.

— Нас боги миловали, — продолжил Фёдор. — Ольховку обошло стороной, по сравнению с ними. Но мы помним каждого погибшего. Каждого пропавшего. Каждого, кто не вернулся домой. Их души теперь с нами. И пока мы помним — они живы.

Он опустил голову, помолчал несколько мгновений.

— Урожай в этом году небогатый, — признал он. — Закрома не ломятся, но и пустыми их не назвать. Хлеб есть, крупа есть, скотина жива. Зиму переживём. А там, даст Род, и лучше будет.

Поднял голову, оглядел толпу.

— Всё. Сказал, что хотел. Расходитесь, готовьтесь к вечеру. Нынче мы будем гасить старый огонь и зажигать новый. В этом году это будет особенно символично. Пусть всё плохое уйдёт вместе с дымом, а хорошее — останется.

Он опёрся на посох и, тяжело ступая, спустился с помоста. Народ зашумел, начал расходиться по домам. Кто-то кивал, кто-то вздыхал, но никто не возражал. После Фёдора никто больше не взял слова — и так всё было ясно.

Матвей стоял в толпе, глядя на старика, и думал о том, как быстро летит время. Ещё вчера этот человек рубил дрова и ходил на медведя с рогатиной, а сегодня едва переставляет ноги. Чары волколака, что едва не погубили его, оставили свой след — не только на теле, но и на душе.

— Пойдём, — сказал Кузьма, тронув его за плечо. — Дела есть.

Матвей кивнул и, бросив последний взгляд на помост, направился вслед за кузнецом. Площадь пустела, люди расходились по домам, и в воздухе пахло приближающимся вечером — тем особенным, предпраздничным вечером, когда старый огонь должен был погаснуть, уступив место новому. Символично. Очень символично.

Над Ольховкой начинало темнеть. За столом в Агафьиной избе Марфа вглядывалась в пламя свечи. В комнате было тихо — лишь потрескивал фитиль, да за стеной, в сенях, шуршали сухие травы, развешанные для просушки. Свеча была не простой, а восковой, с добавлением полыни, зверобоя и ещё каких-то кореньев, названия которых Марфа не запомнила. Агафья сказала, они помогут открыть грань между мирами — хоть ненадолго, хоть на мгновение.

— У-у-уф! Ничего не выходит, бабушка! — вдруг выкрикнула Марфа, отодвигаясь от стола. — Я не вижу, не понимаю почему!

Агафья, сидевшая в углу на лавке, даже не вздрогнула. Она спокойно перебирала пучки сушёной мяты, отделяя листья от стеблей.

— Терпения, внучка, — сказала она ровно. — Выдохни и попробуй ещё раз. Это не придёт сразу. Покой в душе и в голове, слейся с пламенем, подружись с ним. Проси его показать. Повторяй слова в голове, не вслух. Мысли громкие — они спугнут видение.

Марфа закрыла глаза, сделала глубокий вдох, потом ещё один. Почувствовала, как воздух наполняет лёгкие, как теплеют кончики пальцев, как тело тяжелеет, успокаивается. Открыла глаза — и снова уставилась на пламя.

Свеча горела ровно, почти неподвижно. Жёлтый огонь с синеватым основанием, казалось, жил своей жизнью. Марфа смотрела на него, не мигая, и постепенно мир вокруг начал расплываться. Исчезли стены, исчез стол, исчезла даже Агафья — остались только пламя и она.

Она слилась с огнём — стала им, дышала им, чувствовала, как он трепещет от каждого её вздоха. И тогда, в глубине, за тонкой завесой света, начали проступать очертания.

Марфа вглядывалась в пламя не долго, мгновение и всё исчезло.

— Нет, не выходит. Прошептала она.

— Получится, сказала Агафья. Нужно пробовать, это сильная магия, пробуй ещё.

Она встала и пошла в сторону чулана, достала от туда шкатулку поставила на стол перед Марфой.

— Возьми и пытайся сново и сново, упорство вознаграждается дитя. Она вернулась к своему занятию.

Марфа медленно открыла шкатулку. Деревянные петли жалобно скрипнули, и крышка, обитая потемневшим бархатом, откинулась назад.

Внутри, на выцветшей шёлковой подушке, лежала свеча. Но такой Марфа не видела никогда. Она была не жёлтой и не белой, как обычные свечи, а зелёной — густого, болотного оттенка, с тёмными, почти чёрными вкраплениями, похожими на замёрзшую смолу или застывшую кровь. Поверхность её была неровной, будто кто-то лепил её вручную, не заботясь о красоте, и на боку, чуть выше середины, виднелась глубокая вмятина — след от чьих-то пальцев, давно, очень давно застывший. Фитиль был не из обычной пакли, а из тонких, сплетённых в косичку волокон, которые пахли странно — мёдом, полынью и ещё чем-то древним, неуловимым, отчего у Марфы закружилась голова. Свеча была подпалена — воск плавился неровно, образуя причудливые наплывы, словно ею уже пользовались, и не раз.

Марфа заворожённо смотрела на неё, не решаясь прикоснуться. Что-то в этой свече было не так — она казалась одновременно и прекрасной, и пугающей, как старый лес в сумерках, когда тени начинают жить своей жизнью.

Пока Марфа разглядывала, Агафья, не поворачиваясь, заговорила:

— Это дитя — свеча детей леса. Очень сильная волшебная вещь, и очень древняя. Таких по миру уже и не сыскать. Одни говорят, её создали первые волхвы, ещё до рождения человеческого рода. Другие — что она упала с неба вместе с упавшей звездой и пропиталась силой земной, небесной и подземной. Третьи — что её слепила сама Мать Сыра Земля из своей крови и слёз своих дочерей.

Агафья отложила травы, повернулась к Марфе.

— Но суть не в том, как она появилась, — продолжила она. — А в том, что она может. Эта свеча соединяет миры. Не навсегда, лишь на миг. Но этого достаточно, чтобы увидеть того, кто за гранью. Услышать его. А иногда — даже коснуться.

Марфа подняла глаза на Агафью.

— Вы пользовались ею?

Старуха усмехнулась — невесело, одними уголками губ.

— Давно. Очень давно. Когда пыталась понять, куда уходят те, кого мы теряем. И что им там нужно.

Она помолчала, глядя куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь время.

— Увидела. Но не скажу — что. Потому что каждый должен увидеть своё. Зажгай её Марфа, когда захочешь услышать мёртвых. И не бойся. Она не причинит тебе вреда.

Марфа крутила свечу в руках, не решаясь её зажечь. Зеленоватое пламя, которого ещё не было, уже мерещилось ей, и от этого в груди разливалось странное, щемящее чувство — то ли страх, то ли предвкушение.

— Дети леса... — прошептала она, вглядываясь в тёмные прожилки на воске. — Ты не рассказывала про детей леса. Это кто?

Агафья, уже поднявшись с лавки и собиравшаяся выходить, остановилась на мгновение.

— Это те, кто служит Матери Сырой Земле, — ответила она, и в голосе её прозвучала необычная, почтительная мягкость. — Их ещё называют волхвами. Про них мало известно, они жили в лесах, отстранённо от людей. Даже я толком ничего про них не знаю. Только то, что они умеют говорить с землёй, слышать её дыхание, понимать язык трав и корней.

Она помолчала, глядя куда-то в угол, где тени сгущались в причудливые узоры.

— Говорят, они могут исцелять и предсказывать, насылать сны и отводить беду. Но это всё — слухи, легенды. Кто знает, что в них правда.

Агафья перевела взгляд на Марфу, и в глазах её мелькнуло что-то тёплое, почти ласковое.

— Пойдём, Марфушка, — сказала она, протягивая руку. — Нам пора погасить старый огонь и шагнуть в новое лето. И в новые возможности.

Она улыбнулась — светло, по-доброму, и эта улыбка разогнала сумрак в избе.

— А свечу... — добавила она уже у порога, — не торопись зажигать. Пусть она полежит. Сама подскажет, когда придёт время.

Марфа бережно завернула свечу в чистую холстину, убрала в шкатулку. Потом она поправила сарафан, отряхнула колени и шагнула вслед за старухой. За порогом, на крыльце, их уже ждал вечер. Сумерки сгущались, звёзды ещё не зажглись, но над лесом уже поднималась луна — тонкая, острая, как лезвие косы.

— Смотри, — Агафья указала посохом в небо. — Молодая луна. Добрый знак.

Внизу, на площади, уже собирались люди. Огни в домах гасли один за другим — последние минуты старого года, последние минуты старой жизни.

— Идём, — позвала Агафья, и они, взявшись за руки, спустились с крыльца.

Площадь в центре Ольховки была вымощена плоским камнем, почерневшим от времени и бесчисленных костров. Посредине возвышался старый каменный очаг — ровесник деревни, помнивший ещё прадедов. Сейчас он был пуст и холоден, только мелкий пепел шевелился на дне, подгоняемый ветром.

Народ стоял плотно, плечо к плечу. Кто-то держал зажжённую лучину, кто-то — пустые руки, сложенные на груди. Лица у всех были серьёзные, даже суровые. Взгляды устремлены в одну точку — на деревянный помост, где возвышался дед Фёдор.

Это были не просто люди, собравшиеся на ритуал. Это была община, пережившая год страха и потерь. Год, когда волколаки выли под окнами, когда в лесу пропадали люди, когда Дубровка, соседняя деревня, сгорела дотла. Год, когда каждый вечер мог стать последним.

И вот теперь, когда последние дни старого лета угасали, они стояли здесь, чтобы оставить позади все ужасы, все страхи, всю боль. Чтобы с надеждой, с верой в светлое и хорошее, шагнуть в новое лето.

Дед Фёдор медленно поднялся на помост. В руках его была глиняная плошка, почерневшая от копоти. Внутри, на слое золы, лежал небольшой уголёк. Он еле теплился, отбрасывая бледный, красноватый свет на морщинистое лицо старика.

— Люди добрые, — начал он, и голос его, хотя и слабый, разнёсся над площадью. — Старое лето уходит. Уходят с ним и наши печали, и наши страхи, и наша боль. Оставим их здесь, в старом огне.

Он наклонил плошку, и уголёк, мигнув в последний раз, упал в ведро с водой. Послышалось тихое шипение, и над площадью поднялся тонкий, едва заметный дымок.

В толпе послышались вздохи и шептания. Кто-то положа руку на сердце говорил с богами, кто-то просто опустил голову, не в силах вымолвить ни слова.

Матвей взял за руку Марфу. На её лице читалось волнение — не страх, не тревога, а то особенное, щемящее чувство, которое бывает, когда провожаешь что-то важное, зная, что оно не вернётся. Он крепко сжал её пальцы.

— Теперь всё будет хорошо, — прошептал он.

— Уходи, былое, и не возвращайся! — прокричал Фёдор, и голос его, хоть и слабый, прокатился над площадью, как последний удар колокола.

— Уходи! Уходи! — подхватила толпа, и в этом многоголосом крике слились и боль, и облегчение, и надежда.

А потом наступила тишина. Такая глубокая, что слышно было, как где-то далеко, за лесом, тоскливо кричит птица. Люди ещё постояли немного, каждый, наверное, вспоминал, что принёс им этот год. Все эти страхи, ужасы, потери. И в глубине души каждый просил богов, чтобы этого никогда больше не случилось.

Марфа зажмурилась. Перед глазами пронеслись образы: волколак на лесной тропе, сон о горящей Ольховке, мать, исчезающая в темноте Нави. Она сжала руку брата ещё крепче, будто боялась, что если отпустит — всё это станет явью.

— Идём, — тихо сказал Матвей.

Она открыла глаза, кивнула, и они, не оборачиваясь, пошли к дому. За ними, молча, медленно расходились и другие люди. Кто-то шёл один, держась за перила, кто-то — обнявшись с соседом. Кто-то утирал слезу, кто-то просто смотрел под ноги, не в силах поднять голову.

Над деревней опустилась тьма. Но это была не та, пугающая, полная шорохов и неясных теней, а та, спокойная, которая бывает после трудного дня, когда остаётся только ждать рассвета.

Первую звезду, загоревшуюся над лесом, заметили не все. Но те, кто увидел, загадали желание. Чтобы завтрашний огонь был чистым. Чтобы новое лето принесло только хорошее. Чтобы все страхи остались в уходящем годе, навсегда.

А на утро они зажгут новый огонь. Огонь светлого будущего. Огонь новых надежд. И будут верить, что всё будет хорошо. Потому что без веры жить нельзя. А с ней — можно всё.

Глава 2

Новолетие.

Народ замер. Даже дети перестали шалить и притихли, вцепившись в подолы матерей. Агафья вышла на середину, не спеша, опираясь на посох, но в этот миг никто не замечал её старости. Глаза её, обычно тусклые, сейчас горели — в них отражалось пламя ещё не зажжённого костра.

Она опустилась на колени перед сухой соломой, сложенной в очаге. В руках её был трут — кусочек высушенной бересты и пучок сухой травы. Кресало, чёрное, потёртое от времени, блеснуло в предзакатном свете.

Агафья ударила раз. Громкий лязг металла пронёсся над площадью, но искры не было. Второй — посыпались мелкие искры, но они погасли, не долетев до трута. Люди затаили дыхание.

Третий удар. Кресало высекло яркую, золотистую искру. Она упала прямо на сухую траву, зашипела, и в тот же миг солома вспыхнула — тонким, робким, но уже живым пламенем. Оно затрепетало на ветру, разгораясь, и Агафья, бережно подхватив горящий пучок, поднесла его к хворосту в очаге.

Огонь лизнул сухие ветки, и в тот же миг костёр взметнулся вверх — яркий, жаркий, ослепительный. Пламя танцевало, отбрасывая багровые блики на лица собравшихся, и в этом свете даже старики выглядели молодыми, а дети — повзрослевшими.

Люди смотрели заворожённо. Каждый год они видели этот ритуал, но в этом году он казался первым — таким важным, таким нужным, таким выстраданным.

Агафья выпрямилась, подняла руки к небу, и голос её, сухой, но сильный, прокатился над площадью:

— Огонь новый, жизнь новая! Пусть он согревает нас в стужу, освещает путь в темноте и отгоняет злых духов. Пусть этот год будет лучше, чем прошлый. Пусть мы будем здоровы, сыты и счастливы. Слава Роду! Слава богам!

— Слава! — подхватила толпа.

Теперь уже народ задвигался. Люди подходили к очагу — кто с лучиной, кто с берестяным факелом, кто просто с щепкой — и зажигали от нового пламени своё. Обстановка была праздничной, почти карнавальной. Мужики хлопали друг друга по спинам, женщины смеялись, рассматривая вышитые сарафаны соседок. Молодёжь уже начинала пританцовывать, сбиваясь в кружки.

— С новым огнём, сосед!

— Пусть горит, не гаснет!

— А у тебя, гляжу, рубаха новая?

— А то! Жена всю неделю вышивала, к празднику!

Агафья стояла в стороне, опираясь на посох, и смотрела на своё творение. В глазах её плясали отблески костра, и в них не было ни радости, ни грусти — только глубокое, древнее знание. Она видела больше, чем другие.

Марфа и Матвей подошли к очагу последними. Марфа держала берестяную лучину, Матвей — смоляной факел. Они опустили их в пламя почти одновременно.

— Пусть этот год будет лучше, — прошептала Марфа.

— Он будет, — твёрдо ответил Матвей, и они, не сговариваясь, пошли к дому, разнося новый огонь в свою пристройку.

На главной площади длинными рядами стояли столы — от крыльца старосты до самого колодца. Их сколотили наспех, из свежих досок, пахнущих смолой, и накрыли белыми, расшитыми по краям скатертями. Яства и напитки теснились на них в таком изобилии, что глаза разбегались.

Вот горшок с золотистой кашей, щедро сдобренной маслом. Рядом — каравай ржаного хлеба, только что вынутого из печи, с хрустящей корочкой, посыпанной солью. Дальше — целое блюдо с пирогами: одни с капустой и яйцом, другие — с грибами и луком, третьи — с мясом и картофелем, от которых шёл пар, смешанный с ароматом укропа и чёрного перца. Кто-то принёс кринку сметаны — густой, жирной, с янтарной корочкой по краю. Кто-то — солёные рыжики в глиняной плошке. А в самом конце, на почётном месте, стояла огромная миска с медовухой, которую в этом году варил сам Кузьма, и запах от неё был такой, что даже дети то и норовили подкрасться и макнуть палец.

Музыканты устроились на крыльце старосты. Два парня с дудками, один с бубном и старик с гуслями, который хоть и плохо видел, но играл так, что заслушивались даже птицы. Они начали негромко, перебирая струны и пристукивая в такт, но быстро вошли в раж. Весёлая, задорная музыка полилась над площадью, и ноги сами начинали пританцовывать.

Дети с визгом носились между столами, выхватывая из-под рук взрослых пирожки и печенье. Кто-то уже успел вымазаться мёдом, кто-то — сметаной, а один мальчуган, самый маленький, сидел на лавке с целым калачом в обеих руках и смотрел на него с таким счастьем, будто весь мир поместился в этой румяной горбушке.

Взрослые сидели, ели, пили — по усам текло, а в рот не попадало, но никто не жаловался. Смеялись, шутили, хлопали друг друга по плечам. Старухи обсуждали новые вышивки, мужики толковали о предстоящем севе. А кто-то, особо разгорячённый медовухой, даже пустился в пляс, притопывая и прихлопывая в ладоши.

— Ну, с новолетием !

— С новым счастьем!

— Ай да праздник, ай да гуляем!

И никто уже не думал о прошлогоднем кошмаре. О волколаках, о ночных криках, о пожаре в Дубровке. О том, что в лесу до сих пор неспокойно, а на опушке иногда мелькают тени. Всё это осталось там, в старом годе, вместе с погашенным огнём. А сейчас — новый. И надо жить. Веселиться. Надеяться.

Марфа сидела между Агафьей и Матвеем, глядя на это оживление, и впервые за долгое время улыбалась просто так, без причины. Матвей отодвинул пустую тарелку, потянулся за следующим пирогом, но Марфа перехватила его руку.

— Ты уже третий, — усмехнулась она.

— А ты считаешь? — подмигнул он, хватая пирог и откусывая половину.

Агафья смотрела на них и молчала. Глаза её, обычно полуприкрытые тяжёлыми веками, сейчас были широко открыты, и в них, в глубине, теплилось что-то, похожее на умиротворение.

Вот Марфа поправляет вышитый ворот на Матвеевой рубахе, хмурится, отодвигается, оценивает, снова тянется поправить. Вот Матвей терпеливо ждёт, не дёргается, только усмехается краем губ. Вот они одновременно берут с общего блюда один пирог и, не сговариваясь, разламывают его пополам. Половинки оказываются неровными, и Марфа протягивает брату ту, что больше, а он, не глядя, откусывает от своей, поменьше.

Агафья видела в них уже не тех детей, что когда-то прибегали к ней в избу слушать сказки, спотыкаясь на пороге и путая имена героев. Тогда они были маленькими, шумными, вечно спорящими друг с другом. Теперь перед ней сидели взрослые люди. Не по годам, нет — по взгляду, по осанке, по тому, как они молчали вместе и как говорили, будто каждое слово взвешивали.

Сколько им пришлось пережить за этот год. Сколько ночей не спать, сколько вёсен и зим ждать отца и мать , не зная, вернутся ли. Сколько раз смотреть в темноту и слышать в ней чужое дыхание.

И они выстояли. Не сломались, не ожесточились, не разучились радоваться. И сейчас, среди суеты и смеха, они были неотъемлемой частью этого праздника, этого мира, этой жизни.

Агафья умилялась, глядя на них. В груди разливалась теплота, которую она редко чувствовала — слишком много всего видела за свои годы, слишком много теряла. Но сейчас, когда её внуки (не по крови, но по духу) сидели рядом и улыбались, она позволила себе забыть о тревогах. Позволила себе просто смотреть и радоваться, что они есть. Что они живы. Что они вместе.

И, может быть, в этом и есть главное. Не в ритуалах, не в жертвах, не в песнях. А в том, чтобы кто-то сидел рядом и не боялся улыбнуться. И чтобы было кому на эту улыбку ответить.

Агафья потянулась к кружке с медовухой, сделала маленький глоток. Крепкий, тёплый напиток обжёг горло, и она довольно прищурилась.

— Хороший праздник, — сказала она негромко, но её услышали.

— Хороший, — кивнул Матвей, а Марфа взяла её за руку и легонько сжала.

И в этом жесте, в этом молчаливом «спасибо», было больше смысла, чем в любых словах.

Пир шёл своим чередом. Гусли звенели, бубен отбивал дробь, кто-то из мужиков уже пустился в пляс, притопывая так, что доски на помосте ходуном ходили. Марфа и Матвей сидели рядом, наблюдая за весельем, но в какой-то момент Марфа повернулась к брату и тихо сказала:

— Пойдём.

Они отошли в сторону, к старой берёзе, где было чуть потише. Свет от костра доставал и сюда, но не ослеплял, и никто не мешал.

— Я хочу тебе кое-что подарить, — сказала Марфа, и Матвей заметил, как она смущённо теребит край рубахи. — В знак того, что... ну... что ты у меня есть.

Она достала из-за пазухи небольшой предмет. Это был браслет из мягкой тёмной кожи — широкий, с двумя аккуратными плетёными полосками и маленькой серебристой застёжкой. Посередине, на тонком кожаном ремешке, висела небольшая подвеска — вырезанная из дерева, покрытая воском, с одной-единственной руной: «Путь».

— Я сама его делала, — сказала Марфа, протягивая браслет. — Ножом вырезала, кожу выделывала. Не сразу получилось, но...

Она запнулась, не зная, как объяснить.

— Чтобы ты всегда знал дорогу домой, — наконец выговорила она. — Куда бы ты ни пошёл, где бы ни был — знай, что твоя дорога ведёт к нам. Ко мне. К дому.

Матвей взял браслет. Кожа была тёплой, гладкой; подвеска чуть покачивалась, и свет костра играл на руне, оживляя её.

— Марфа... — прошептал он. — Спасибо.

Он тут же застегнул его на своём запястье. Браслет сел идеально — как будто всегда был его частью.

— Ну, теперь ты, — сказала она. — Давай, удиви.

Матвей улыбнулся, и в глазах его блеснули искорки — не то от костра, не то от слёз. Он порылся за пазухой и извлёк небольшую, тщательно завёрнутую в холстину вещицу.

— Это тебе, — сказал он, разворачивая.

Это была маленькая металлическая подвеска. Марфа сразу узнала работу брата — железо, из которого она была сделана, отливало тусклым серебром, и на свету в нём проступали синие прожилки. Громовое железо. Подвеска была в форме ласточки — с расправленными крыльями, острым клювом и длинным раздвоенным хвостом. На груди ласточки была выбита руна «Дом», а на крыльях, почти неразличимых глазу, — «Защита».

— Я просил Кузьму помочь, — сказал Матвей. — Он лишь следил, а выковал её я сам.

Он протянул подвеску Марфе.

— Это чтобы ты всегда чувствовала, что дом — с тобой. Где бы ты ни была. И чтобы тебя защищали... даже когда меня рядом нет.

Марфа взяла ласточку. Она была маленькой, почти невесомой, и тут же надела на шею.

— Я не сниму её, — сказала она. — Пусть она хранит меня.

— Пусть хранит, — ответил он.

Они помолчали. Где-то рядом играли гусли, кто-то крикнул: «С новолетием!», и все засмеялись. Но здесь, у старой берёзы, было тихо — только они двое и их подарки, которые значили больше, чем любые слова.

— С Новым летом, сестра, — сказал Матвей.

— С Новым летом, брат, — ответила Марфа.

Они обнялись, и ласточка на груди Марфы чуть заметно блеснула в свете костра, обещая защиту и дом. А браслет на руке Матвея мягко обхватил запястье, напоминая, что дорога домой есть всегда.

Когда Марфа и Матвей вернулись к столу, их взгляду открылась удивительная картина.

Дед Фёдор, раскрасневшийся, с глазами, блестящими от выпитой медовухи, тянул Агафью за руку. Его посох валялся тут же, на лавке, сам он едва держался на ногах, но упрямо тянул старуху в круг.

— Ну же, бабка, вставай! — приговаривал он, и голос его звучал не хрипло, а почти по-молодому. — Чего расселась? Пойдём, погремим костями! Покажем молодёжи, как танцевать нужно!

Агафья, которая обычно была спокойна и величава, вдруг рассмеялась — звонко, по-девчоночьи, и, опираясь на его руку, поднялась.

— Ох, Фёдор, — покачала она головой, но глаза её смеялись. — Ты бы хоть посох взял, а то упадёшь — не соберём.

— Не упаду! — отмахнулся дед, и они, оба согорбленные, старые, но с каким-то задором, вышли в круг.

Музыканты, увидев, кто собирается плясать, заиграли веселее. Гусли заливались, дудки свистели, бубен отбивал частую дробь.

Фёдор и Агафья встали друг напротив друга. Дед, чуть покачиваясь, подмигнул старухе и пошёл вприсядку. Получалось у него не очень — ноги слушались плохо, он то и дело спотыкался, но упрямо продолжал, размахивая руками и притопывая. Агафья не отставала. Она не плясала — она парила. Её руки, обычно занятые травами или прялкой, сейчас плавно взлетали вверх, и она кружилась, будто молодая, и подол её тёмного сарафана развевался на ветру.

Народ гоготал, хлопал в ладоши, кто-то крикнул: «Фёдор, не урони бабку-то!» — на что дед, отдуваясь, выпалил:

— Да я её, если честно, ещё на сеновале ронял! — и сам испугался своих слов, зажав рот рукой.

Агафья шлёпнула его по плечу, но беззлобно, и оба, красные, смеющиеся, закружились в каком-то нелепом, но удивительно трогательном танце. Они не смотрели на музыкантов, не считали такт — они просто были счастливы. В этот миг, под крики и хохот, они забыли о годах, о болях в спине, о прожитых трудностях.

Марфа и Матвей смотрели на них, и на душе у обоих становилось тепло. Это и есть жизнь, думала Марфа. Не только в битвах, не только в потерях, но и в этом — в танце стариков, которые помнят друг друга полвека и всё ещё могут смеяться вместе.

Музыка стихла, когда оба выбились из сил. Дед Фёдор, тяжело дыша, опустился на скамью, а Агафья, поправив платок, села рядом и ткнула его локтем.

— Хорош, старый, — сказала она. — Молодец.

— А то! — выдохнул дед и, глотнув из кружки, добавил: — Мы ещё и не так можем.

Все засмеялись, и праздник покатился дальше. Музыка гремела, столы пустели, кто-то уже начал зевать, но расходиться не спешил.

Взгляд Матвея привлёк Кузьма. Кузнец сидел на самом краю, в стороне от пляшущих, и о чём-то сосредоточенно спорил с соседями. Он был одет в белую, вышитую рубаху, каких Матвей никогда на нём не видел. Длинные рукава, широкий ворот, по подолу и груди — тонкая, алая вышивка: колосья, молоты, какие-то древние знаки, которых Матвей не разобрал. Подпоясан Кузьма был широким кожаным ремнём, а не привычным фартуком, и от этого его коренастая фигура казалась чужой, словно кто-то другой занял место старого кузнеца.

Он сидел, неловко подобрав ноги под лавку, и то и дело одёргивал рубаху, будто она жала. Лицо его было хмурым, даже сердитым, но скорее от смущения, чем от злости.

Матвей усмехнулся и подошёл.

— Здорово, дядь Кузьма, — сказал он, присаживаясь рядом. — А вы, гляжу, сегодня щеголем? Не признаю прямо.

Кузьма покосился на него, дёрнул плечом.

— Это всё баба моя, — проворчал он, и в голосе его слышалась обречённость. — Сказала: «Праздник же, не в кузню же идти». Вот и нарядила.

Он посмотрел на свою рубаху с таким видом, будто это была не вышитая красота, а рваная мешковина.

— И как я в этом выгляжу?

— Ну... — Матвей сделал вид, что задумался. — С непривычки, конечно, забавно. Но, в общем, ничего. Даже... красиво.

— Тьфу, — Кузьма сплюнул, но без злости. — Не нужна мне эта красота. В фартуке я привычней.

— Привычка — дело наживное, — философски заметил Матвей.

— Ну уж нет, — отрезал Кузьма, поднимаясь. — С меня хватит. Пойду переоденусь. И ты со мной, — добавил он, кидая взгляд на парня. — Дело есть.

— Какое? — удивился Матвей.

— Увидишь, — Кузьма уже шагал к краю деревни, где чернела его кузница. — Не на себе же я это таскать буду.

Матвей усмехнулся и пошёл следом. Ему всегда нравилось это в Кузьме — никакого пафоса, никакой показной важности. Просто дело. И неважно, праздник сегодня или будни.

— Дядь Кузьма, — окликнул он, догоняя.

— Чего?

— А рубаха красивая. Правда. Жене передайте — хороша.

Кузьма не ответил, но Матвей заметил, как уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Кто знает, может, он и самому себе нравился в этом наряде, но признаться боялся. Они вошли в кузню.

— Ну вот, — крякнул Кузьма, расправляя плечи в своей привычной, прокопчённой рубахе. — Совсем другое дело. А то в том балахоне как чучело огородное себя чувствовал.

Он подошёл к полкам, где в строгом порядке лежали заготовки, инструменты и свёртки. Порылся, достал продолговатый кусок тёмной, засаленной ткани и, не глядя, протянул Матвею.

— Держи. Это тебе.

Матвей принял свёрток, ощутив непривычную тяжесть. Пальцы слегка дрожали — он уже догадывался, что внутри. Развернул ткань.

На грубой холстине лежал его клинок.

Тот самый. Который рассёк плоть Лешего и испил кровь Кикиморы. Который прошёл с ними Навь и вернулся обратно. Но теперь он был другим.

Нож словно переродился. Сталь — та же, с синеватыми прожилками, что мерцали при свете, будто в глубине металла тлели молнии. Но лезвие стало шире, массивнее, с идеальной, плавной заточкой, которая, казалось, могла резать даже воздух. Рукоять, прежде простая, обёрнутая грубой кожей, теперь была выточена из тёмного, отполированного до блеска дерева, с лёгкой выемкой для пальцев — рука ложилась на неё как влитая. На торце, в самом низу, Кузьма вставил небольшой, тускло-жёлтый янтарь — кусочек солнца в рукояти оружия.

Ножны тоже были новыми. Из толстой, пропитанной воском кожи, с медными накладками, на которых мастер выбил руны — те самые, что Марфа вышивала на рубахах: «Защита» и «Путь». На поясе они не болтались, не гремели, а сидели плотно, тихо.

Матвей вытащил клинок. Металл блеснул синеватым, холодным светом, отражая блики лучины. Нож был лёгким, сбалансированным, будто его ковали специально под руку Матвея — и только под неё.

Он стоял, не в силах вымолвить ни слова. Заворожённо смотрел на лезвие, на рукоять, на янтарь, мерцающий в полутьме кузницы. В горле пересохло, в груди разливалось тепло — не от огня, от чего-то большего.

— Я улучшил его, — нарушил молчание Кузьма, и голос его звучал спокойно, буднично, словно речь шла о гвоздях или подковах. — Качество стали поднял, закалку новую сделал. Заточку выровнял. Баланс поправил — теперь он не тянет руку вниз, сам в бою ложится.

Матвей поднял глаза. Кузьма смотрел на него с какой-то особенной, не свойственной ему мягкостью.

— Ты закончил обучение, — сказал кузнец. — Теперь ты кузнец, Матвей. Не ученик, не подмастерье — мастер. А это... — он кивнул на клинок, — мой подарок тебе. Пусть он помогает тебе в твоей охоте.

Матвей провёл пальцем по лезвию, ощутив, как сталь холодит кожу. Синеватые прожилки мерцали в полутьме, будто внутри металла спала молния.

— Имя бы ему дать, — сказал Кузьма, не спрашивая, а утверждая.

Матвей задумался. Перебрал в уме: «Молния» — слишком громко, «Громовик» — красиво, но как-то не по себе. Взгляд упал на рукоять, на янтарь, тускло поблёскивающий в свете лучины. И вдруг пришло само собой, просто и точно.

— Клык, — сказал он. — Пусть будет Клык.

Кузьма усмехнулся в усы, кивнул.

— Доброе имя. По делу.

Матвей ещё раз провёл пальцем по лезвию, вложил нож в ножны и пристегнул к поясу. С этого мгновения «Клык» стал его верным спутником — и в охоте, и в бою.

Он хотел сказать «спасибо», но слова застряли в горле. Слишком много чувств навалилось разом. Он сжал рукоять, ощущая, как нож отзывается теплом, будто живой.

— Я... — начал он и осёкся.

— Не надо, — перебил Кузьма, отворачиваясь к верстаку. — Не порти момент.

Он помолчал, потом добавил, не оборачиваясь:

— Ты достоин. И не только этого ножа. Ты достоин называться моим учеником. И, если захочешь, когда-нибудь — и кузнецом дивьих людей.

Матвей кивнул, хотя Кузьма не видел.

— Спасибо, дядь Кузьма, — наконец выговорил он.

— Ладно, — буркнул тот, скрывая смущение. — Иди уже. Там праздник, тебя сестра заждалась.

Матвей улыбнулся и направился к выходу. На пороге он обернулся.

— Вы тоже идите, дядь Кузьма. Негоже хозяину в своей кузнице хорониться.

Кузнец усмехнулся, махнул рукой.

— Иди, иди.

Когда Матвей вышел из кузницы, праздник уже набрал полную силу. Музыка гремела, люди кружились в танце, но взгляд его привлёк не стол с угощениями и не пляшущие девушки.

У края площади, у коновязи, мужики проводили обряд пострига.

Трое мальчишек — пяти и шести лет — в новых рубахах, с приглаженными волосами, по очереди садились на старую, смирную лошадь. Отцы, поддерживая их за пояс, вели животных по кругу, а толпа хлопала и кричала: «Слава! Слава будущим мужчинам!».

Матвей остановился, наблюдая. Мальчишки — кто испуганно хватался за гриву, кто, наоборот, сидел гордо, расправив плечи, — все они были будущим Ольховки.

Юные мальчики лет через десяток станут мужчинами и возьмут в руки кто плуг, кто косу, а кто и молот. А кто возьмёт в руки оружие? — задумался Матвей.

Эти твари лезут и лезут, и всё чаще встречаются в лесу. А если это не прекратится? Волколаки, которых он убил в последнее время, сильно беспокоили его. Они не просто бродили по лесу — они шли к людям. В Заречье, теперь уже почти у самой Ольховки.

Ольховке, конечно, нужны кузнецы и пахари. Без них деревня умрёт с голоду, замёрзнет зимой, останется без инструментов. Но теперь ей нужны ещё и воины. Люди, способные взять в руки меч, топор или лук и выйти против нечисти. Не от случая к случаю, не когда беда придёт на порог, а каждый день, каждый час быть готовым защитить свой дом, свою семью, своих соседей.

Нужно обучить юных ребят этому делу. Не просто показать, как держать топор, а научить сражаться, тактике, выживанию в лесу, умению распознавать врага до того, как тот прыгнет из-за кустов.

Отец рассказывал, что в Новгороде есть искусные воины. Дружинники, которые не просто машут мечами, а знают приёмы, умеют работать в паре и строем. «Я приведу их к нам, — подумал Матвей. — Найду тех, кто согласится научить наших парней. Мы откроем школу и обучим всех детей и юношей трёх деревень — Ольховки, Дубровки и Заречья. Воспитаем защитников, чтобы ни одна тварь не смела подойти к нашим домам». Этого требует время и обстоятельства нашей жизни.

Матвей так глубоко погрузился в эти размышления, что не заметил, как застолье начало потихоньку расходиться. Столы опустели, музыканты устало перебирали струны.

— Эй, Матвей! — окликнул его весёлый от медовухи мужик, кивая на край стола. — Подсоби-ка, родимый! Одному не справиться.

— Да, конечно, — встрепенулся Матвей.

Они взяли стол — тяжёлый, из толстых досок, ещё хранящий тепло прошедшего пира — и потащили в сторону, к сараю, где хранился праздничный инвентарь.

На площади разбирали столы. Мужики, кряхтя и переругиваясь, уносили доски в сторону, освобождая пространство. Бабы сгребали крошки со скатертей, прятали оставшуюся еду в корзины, чтобы разнести по домам. Дети, утомлённые беготнёй, жались к матерям, но спать не хотели — ждали самого главного.

Из крайней избы, где она переодевалась, вышла Прасковья.

Марфа ахнула, когда увидела её. На Прасковье был длинный, льняной сарафан цвета спелой вишни, расшитый по подолу золотыми и серебряными нитями. Узоры — колосья, переплетённые с травами, и в каждом изгибе, в каждом стежке чувствовалась рука мастерицы. Ворот и рукава украшала тонкая вышивка — синие, зелёные, жёлтые птицы, расправившие крылья, будто собирались взлететь. На голове у неё был венец — не девичий, замужний, из разноцветных лент и мелких речных жемчужин, которые тихо позванивали при каждом шаге.

Она шла не спеша, с достоинством, и все расступались перед ней. Не потому, что боялись — потому что уважали. Прасковья была хранительницей песен, а песни, как известно, держат мир.

Чуть поодаль от неё, робко переминаясь с ноги на ногу, стояли молодые девушки. Среди них — и Марфа. На ней был тот самый голубой сарафан, который она сшила к празднику, с вышитыми васильками по подолу. Волосы, короткие, едва достающие до плеч, были убраны под лёгкий платок, расшитый мелкими серебряными бусинами. Она нервничала, хотя и старалась не подавать виду. Пение перед всей деревней — это не травы собирать. Но Матвей, стоявший в толпе, поймал её взгляд и ободряюще кивнул.

— Становись! — крикнул кто-то.

Люди выстроились в хоровод. Взявшись за руки, они пошли длинной, извивающейся цепочкой — сначала по площади, потом свернули на главную улицу, между избами, мимо покосившихся заборов и колодцев. Кто-то пританцовывал, кто-то просто шагал в такт, но все были едины, и это единство чувствовалось в каждом шаге, в каждом вздохе.

Прасковья запела.

Голос её, чистый и сильный, полился над деревней, и Марфа почувствовала, как мурашки побежали по спине.

— Ой, вы, ветры буйные,

Разнесите печали,

По полям, по лесам,

По глубоким морям .

Пусть уходят невзгоды,

Пусть уходят тревоги,

Оставляя нам солнце,

Оставляя дороги.

Мы пройдём через реки,

Мы пройдём через горы,

Чтобы встретить рассвет,

Чтобы сбросить оковы.

Забирай, старый год,

Всё, что было плохого,

А нам дай, новый год,

Счастья, мира и крова.

Хоровод шёл, извивался, и казалось, что сама деревня оживает, дышит, движется вместе с ними. Марфа, зажатая между двумя соседками, чувствовала, как земля под ногами пульсирует, отзываясь на песню. И в этот миг она поняла: это и есть счастье. Не в богатстве, не в славе, а в этом — в единстве, в песне, в том, что все они вместе, сейчас, здесь.

Марфа подпевала Прасковье, и голос её, чистый и сильный, вплёлся в песню, как ещё одна нить в общий узор. Она уже не просто пела — она жила этой мелодией, каждым словом, каждым выдохом. Техника, которой она овладела за год, позволяла ей держать песню сама, не сбиваясь, не фальшивя, и сейчас она чувствовала, как голос течёт из неё свободно, будто река, не знающая преград.

Она закрыла глаза. И мир исчез. Осталась только песня. И ощущение.

Сначала — вибрации. Тонкие, едва уловимые, они поднимались от земли, проходили сквозь ступни, поднимались выше, по ногам, по позвоночнику, растекаясь теплом по всему телу. Марфа почувствовала, как земля дышит — глубоко, ровно, как огромный спящий зверь.

Затем — тепло. Оно шло отовсюду: от травы под ногами, от деревьев, окружавших деревню, от самого воздуха, который вдруг стал густым, напоённым чем-то древним, живым.

Она опустила взгляд на свои руки — и замерла.

По её ладоням, по пальцам, по запястьям вились растения. Тонкие, зелёные побеги с крошечными листьями выползали из-под кожи, обвивали руки, тянулись к локтям. Она чувствовала их — гладкие стебли, шершавые листья, даже запах, свежий, травяной, с примесью цветочного мёда. На раскрытых ладонях распускались цветы — мелкие, белые, с жёлтыми серединками, и пахли они так, что кружилась голова.

Трава под ногами шелестела, и Марфа слышала не просто шорох — она слышала голоса. Тонкие, неразборчивые, но явно обращённые к ней. Они звали её, манили, сулили что-то, чего она не могла понять, но что чувствовала всем существом.

Что-то тёплое, огромное, древнее поднималось из глубины земли, обнимало её, вплеталось в песню, становилось частью её голоса. Марфа застыла, раскинув руки, не в силах пошевелиться, не в силах открыть глаза. Она боялась, что если шевельнётся — всё исчезнет. Это чувство, это единство с землёй, с травой, с ветром, с самой жизнью.

— Марфа! — голос Лидки прорвался сквозь чары, как острый камень — сквозь гладь воды. — Марфа! Ты тут? Всё в порядке?

Мир рухнул.

Марфа открыла глаза. Хоровод всё так же двигался, Прасковья пела, люди улыбались. Никаких побегов на руках, никаких цветов на ладонях. Только песок и пыль на пальцах.

Она стояла, раскинув руки в стороны, как статуя, замеревшая посреди танца. Лидка смотрела на неё с тревогой и любопытством.

— Да, Лид, — Марфа опустила руки, смущённо улыбнулась. — Всё хорошо. Просто... заслушалась.

— Ну ты даёшь, — хмыкнула подруга. — Так и окаменеть недолго.

Марфа ничего не ответила. Она посмотрела на свои ладони — обычные, покрытые мелкими царапинами и мозолями. Ни побегов, ни цветов.

Праздник завершался, уже начинало смеркаться. Солнце давно село за лес, оставив после себя лишь багровую полосу на горизонте, и в воздухе запахло вечерней прохладой. День, такой долгий и яркий, близился к концу, и последние лучи уходящего света золотили верхушки берёз, делая их похожими на свечи.

Из крайних домов, то тут, то там, начали выходить девушки. У каждой в руках был маленький «гробик» — кто из репы вырезал, кто из свёклы, кто из моркови. Внутри, в выдолбленной сердцевине, жужжала сонная, осенняя муха. Они собирались в небольшую процессию на главной улице, перешёптываясь и посмеиваясь, и неторопливо двинулись в сторону поля.

Обряд «похорон мух» был древним и несуразным, но в этой несуразности заключалась его суть. Люди верили: вместе с мухами, надоедливыми тварями, что жужжат над ухом, лезут в еду и не дают покоя, уходит и всё надоевшее, старое, отжившее. Обиды, ссоры, неудачи, хвори — всё это закапывали в землю, приговаривая шуточные плачи и посмеиваясь над собственной важностью.

Для девушек обряд имел и другое значение. Считалось, что та, кто лучше всех споёт, громче всех поплачет и смешнее всех закопает своего муху, — та и замуж первой выйдет. Поэтому здесь, на полянке у старой берёзы, смешивались и смех, и слёзы, и надежда, и вера в то, что следующий год непременно будет лучше, чем предыдущий.

Марфа шла в конце процессии, сжимая в руках свой гробик — из редьки, с вырезанным на крышке узором. Лидка и Настя семенили рядом, толкали её локтями, перешёптывались. Внутри у Марфы гудело — не от мухи, от того, что произошло сегодня на хороводе. Земля позвала её. Она знала это точно. И теперь каждый шаг давался тяжелее, будто корни тянули её вниз, к чему-то древнему, огромному, невыразимому словами.

Девушки подошли к старой берёзе, что росла на краю поля, прямо у кромки леса. Её белый ствол, покрытый чёрными узорами, возвышался над ними, как древняя стражница. Здесь, в этом месте, всегда проводили обряд — подальше от деревни, но и не слишком глубоко в чаще, чтобы никто не помешал, но и чтобы духи леса слышали.

Каждая выбрала себе местечко: кто у корней, кто на пригорке, кто прямо в траве, где земля была мягче. Пальцами, а кто и палочкой, они выкопали небольшие ямки — неглубокие, ровно чтобы поместился маленький гробик. В лунном свете, что уже начал пробиваться сквозь ветви, их фигуры казались призрачными, почти нереальными.

— Ой, муха ты, муха, — запричитала Лидка первой, укладывая свою свёклу в ямку. — Надоела ты нам, ой как надоела! Жужжала, спать не давала, в щи лезла, в квас падала... Теперь ты полежи, а мы отдохнём.

Другие подхватили, каждая на свой лад. Кто-то смеялся, кто-то изображал плач, вытирая сухие глаза платочком. Одна девушка, самая младшая, даже всхлипнула по-настоящему — то ли от усталости, то ли от того, что обряд казался ей слишком важным, чтобы просто шутить.

— Спи, муха, сладко, — причитала Настя, закапывая свой морковный гробик. — А мы без тебя повеселеем, поедим спокойно, спать будем без жужжания. Ты не возвращайся, а мы тебя помнить будем...

Земля была мягкой, податливой, и ямки быстро наполнялись. Кто-то ставил сверху маленький камушек в качестве памятника, кто-то просто приминал траву, чтобы место не заросло — на следующий год здесь будут новые похороны, новые мухи, новые надежды.

Марфа стояла чуть поодаль, сжимая в руках свой гробик из редьки. Внутри всё так же жужжала муха — сонная, уставшая, почти не живая. Девушки копошились вокруг, и их причитания, шутки, смех сливались в один общий гул, под который так легко было забыть, зачем ты здесь.

Лидка, уже закончив, подошла к ней:

— Марфа, ты чего? — Лидка тронула её за плечо. — Все уже почти закопали. Давай свой, помогу.

Марфа не ответила. Она смотрела на свой гробик — грубо вырезанный из редьки, с нацарапанным на крышке узором, — и не видела его. Внутри гудело — не от мухи, от чего-то другого, огромного, древнего, что проснулось сегодня в ней.

Больше никто не умрёт, — пронеслось в голове. — Никто.

Она видела смерть. Слишком много смертей за этот год. Лица тех, кого не спасли. Крики, что до сих пор звучали в ушах. Волколаки, разрывающие плоть. Дубровка в огне. И мать, исчезающая в темноте Нави.

Она не могла это остановить. Не могла вернуть тех, кого уже нет. Но здесь, сейчас, в этом маленьком обряде, у неё был выбор. И она сделает его. Пусть даже это всего лишь муха.

Больше никто. И даже муха.

Марфа открыла крышку. Муха лежала на донышке — вялая, сонная, почти не живая. Она пошевелила лапками, но не летела. Тогда Марфа осторожно подула на неё, согревая дыханием. Муха дёрнулась, поползла к краю, замерла. И вдруг, собравшись с силами, взлетела. Медленно, неуклюже, но взлетела.

Лидка смотрела на это с растерянностью, открыв рот.

— Марфа... ты чего?

— Всё в порядке, Лид, — Марфа улыбнулась, пряча пустой гробик в карман. — Не в мухе дело.

Она поднялась, отряхнула колени.

— Пойду я наверно к Агафье.

— Ну смотри, Марф, — Лидка пожала плечами, но в голосе её слышалось беспокойство. — Ты это... если что, зови.

Они обнялись. Марфа развернулась и побрела к бабушке. Тёмные избы, редкие огоньки в окнах, запах дыма и вечерней прохлады. Ноги сами несли её к Агафьиной избе.

Ей нужны были ответы. О земле, о зове, о том, что с ней происходит. И она знала, что Агафья не откажет. Агафья всегда знала больше, чем говорила. И, может быть, сегодня она скажет больше, чем обычно.

Марфа уже поднялась на крыльцо Агафьиной избы и взялась за скобу двери, когда где-то вдали, за гранью праздничного гула, раздались крики.

Сначала неразборчивые, они тонули в смехе и песнях. Марфа прислушалась. Замерла. Крики нарастали, приближались, и в них уже можно было различить отдельные слова:

— Прячьтесь! Уходите! Прячьтесь по домам!

Она отпустила скобу, сошла со ступеней. Выглянула из-за угла избы.

На дорогу, ведущую от околицы, выходили люди. Обескураженные, испуганные, они жались друг к другу. Кто-то тащил за руку ребёнка, кто-то на ходу застёгивал рубаху. Лица у всех были бледные, глаза — широко раскрытые.

— Что происходит? — спросила Марфа, обращаясь к мужику, который, пошатываясь, вышел из толпы.

Тот глянул на неё мутным от медовухи взглядом, усмехнулся, махнул рукой:

— Да кто их знает. Похоже, кто-то перебрал медовухи. Угораздило же человека в такой день...

Марфа взглянула на него. Ей не было смешно. Она снова повернулась к дороге.

Вдалеке, на поле, за частоколом, она заметила движение.

Сначала ей показалось, что это ветер гонит туман по земле. Но ветра не было. А туман — слишком быстр, слишком целенаправлен.

На границе леса и пашни из темноты вырвался всадник. Он мчался к деревне верхом на... волке.

Марфа замерла. Не могла пошевелиться. В голове пронеслось: «Это сон. Опять сон».

Но всадник приближался, и она слышала, как земля вздрагивает под копытами — нет, под лапами — зверя. Слышала его хриплое дыхание. Видела, как вздымается серая шерсть на загривке.

— На улице опасно! — кричал всадник, и голос его, надорванный, хриплый, перекрывал шум праздника. — Прячьтесь по домам! Быстрее!

Марфа узнала его. Это был Савелий.

Он сидел верхом на Иване — волке с человеческими глазами, который когда-то был человеком. Иван нёсся, не сбавляя скорости, перепрыгивая через плетни, и Савелий, вцепившись в его загривок, оглядывался на лес, будто ждал погони.

— Савелий! — крикнула Марфа, выбегая на дорогу.

Он заметил её, осадил Ивана, и волк, скользя по влажной земле, замер в нескольких шагах от неё.

— Марфа! — выдохнул Савелий. Лицо его было в копоти, на щеке — свежая царапина, глаза горели безумным, испуганным огнём. — Где Матвей?

— Там, — она махнула рукой в сторону площади, сама ещё не понимая, что происходит. — А что...

— Они идут, — перебил Савелий, и голос его сорвался. — Волколаки. Много. Дубровка... — он запнулся. — Дубровки больше нет.

Марфа почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Всех не спасли, — продолжал Савелий, и слёзы текли по его лицу, смешиваясь с пылью и копотью. — Я едва ушёл. Иван вынес. А они идут сюда. За вами.

Он оглянулся на лес, где в темноте уже мелькали тени.

— Надо предупредить деревню.

Марфа кивнула, не в силах говорить.

В горле стоял ком. Перед глазами — её сон. Огни, пламя, крики, смерть. Он сбывался. Прямо сейчас.

— Беги к Агафье, — сказал Савелий, спрыгивая с Ивана. — Я найду Матвея и мы уведём людей . А ты... — он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, — береги себя.

И он побежал к площади, где всё ещё гремела музыка и люди ничего не знали.

— Поганые идут! — закричал Савелий, врываясь в круг танцующих. — Остановите музыку, люди! Нечисть здесь! Прячьтесь!

Гусли оборвались на полуноте. Бубен замер. Музыканты с недоумением уставились на него, не понимая, шутит он или нет. Праздник остановился. Все были в замешательстве. Кто-то ахнул, прижал руки к лицу, кто-то рванул к дому, но большинство — замерли, не веря.

Савелий метался среди них, весь в саже и крови, размахивал руками, кричал, но его голос тонул в нарастающем гуле голосов.

— Я видел! — хрипел он. — Дубровка в огне! Они идут сюда!

Кто-то — мужик с красным лицом и мутными от медовухи глазами — махнул рукой:

— Напился парень, дебоширит. С праздника, бывает...

Другие подхватили, закивали, кто-то уже тянул Савелия за рукав, чтобы увести.

Из толпы выбежал Матвей. Расталкивая локтями, пробился к другу, схватил за плечи.

— Что случилось, братец? — спросил он, и голос его был спокоен, хотя внутри уже всё похолодело.

— Дубровка в огне, — выдохнул Савелий, и слёзы снова потекли по его щекам, смешиваясь с копотью. — Они вышли из леса. Мы ничего не смогли сделать, Матвей! Я едва ушёл. Иван вынес. А они... они идут сюда.

Он запнулся, глотнул воздух.

— Я прискакал предупредить.

Матвей не успел ответить.

С того края площади, откуда никто не ждал беды, раздался треск. Сначала — один, потом другой, третий, и вскочил в сплошной грохот. Частокол ломался, как сухой хворост. Через забор, перемахивая колья, лезли они — волколаки. Их было много, очень много. Серые тени с горящими жёлтыми глазами, с пеной на мордах, они бежали на деревню, ломая всё на своём пути.

— Волки! — закричал кто-то.

— Спасайтесь!

— Детей забирайте!

На площади началась паника. Люди рванули к домам, бросая всё — узелки с едой, кружки, вышитые рушники, детские игрушки. Кто-то упал, его топтали, но никто не останавливался. Музыканты, побросав инструменты, бежали первыми.

Матвей огляделся. Марфы нигде не было.

— Где Марфа?! — крикнул он, перекрывая шум.

— Она у Агафьи! — ответил Савелий, хватая его за рукав. — Я видел, как она заходила к ней.

Матвей выдохнул. Отлично. Там она в безопасности. По крайней мере — пока.

— Укроем как можно больше людей и пойдём к ним! — скомандовал он, и они с Савелием, не сговариваясь, бросились в самую гущу, вытаскивая упавших, поднимая детей, указывая дорогу.

Волколаки уже были в деревне. Первого, самого крупного, Матвей сбил с ног ударом плеча, второй рукой выхватывая нож — Клык. Лезвие блеснуло в свете костра, и он вонзил его в шею зверя, сразу, наверняка, как учил Кузьма. Волколак захрипел, дёрнулся и затих

— Прячьтесь в дома! — кричал Матвей, помогая женщине с ребёнком добраться до крыльца ближайшей избы. — Руны защитят от нечести!

Он втолкнул их внутрь, захлопнул дверь и тут же обернулся.

Волколаки бегали по деревне, хватали людей, сбивали с ног, вцеплялись в горло. Крики становились всё тише — тонули в рычании, в хрусте костей, в предсмертных хрипах. Земля под ногами была скользкой от крови.

Но не все сдавались. Мужики, те, кто не растерялся, хватали ножи, вилы, топоры и выбегали на улицу, чтобы дать отпор. Двое соседей, вооружившись кольями, отбивались от трёх волколаков сразу, стоя спина к спине. Кто-то бил из окон, просунув рогатину между ставен.

Из кузни, лязгнув тяжёлой дверью, вышел Кузьма. В одной руке он держал молот — не кузнечный, боевой, длиннорукий, с массивным, квадратным бойком. Глаза его горели огнём — не отражённым, а своим, внутренним, диким. Он не кричал, не звал. Он просто пошёл вперёд, и волколаки, почуяв его, на миг замешкались.

Первый, прыгнувший на него сбоку, был схвачен железной хваткой. Кузьма, не глядя, сжал его череп — и раздался хруст, влажный, страшный, от которого у Матвея похолодела спина. Волколак обмяк и рухнул у его ног, ещё дёргаясь.

Молотом он работал, как машина. Удар — и ещё один зверь отлетел в сторону, ломая кости. Ещё удар — и третий затих на земле, пробитый насквозь. Кузьма не защищался — он нападал, и волколаки, привыкшие к лёгкой добыче, начали отступать, обходить его стороной.

— В кузню! — рявкнул он, отшвыривая очередного зверя. — Все в кузню! Там стены каменные, не пролезут!

Люди, услышав его, потянулись к чёрному зеву кузницы. Кто-то бежал сам, кого-то тащили под руки. Кузьма прикрывал их, стоя у входа, и молот в его руке пел свою страшную песню.

Матвей, увидев это, на миг замер. Он знал, что Кузьма силён, но не думал, что настолько. Это была не ярость — это была сила древнего рода, сила дивьих людей, что дремала в нём и проснулась сейчас, в час беды.

Когда последние жители скрылись в домах и кузнице, Савелий и Матвей, не сговариваясь, рванули к избе Агафьи.

Бежали по улице, петляя между повозками и брошенными столами. Волколаки выскакивали из темноты, преграждая путь, но Матвей, не сбавляя скорости, работал Клыком. Лезвие синевато мерцало в свете пожарищ, и каждый удар приходился точно — в шею, в грудь, в пасть. Твари валились замертво, не успевая даже взвыть.

Савелий прикрывал спину. Два топора в его руках крушили черепа, рассекали хребты, и он не отставал, не давая волколакам окружить их. Земля под ногами стала мокрой — не от росы.

— Марфа! — крикнул Матвей, добежав до крыльца Агафьиной избы. — Открывай!

Дверь отворилась сразу, будто их ждали. Они влетели внутрь и Иван следом за ними и Агафья, старая, но быстрая, навалилась на створку, задвигая тяжёлый дубовый засов.

В тот же миг дверь содрогнулась от удара.

Когти заскрежетали по дереву, послышалось рычание, топот — они окружили избу, пытаясь найти щель, слабое место, лазейку. Ставни задребезжали, кто-то из волколаков прыгнул на крышу, и послышалось, как он скребёт лапами по дранке.

Матвей отступил от двери, переводя дух. Клык в руке блестел, но лезвие было чистым — ни капли крови, будто само железо отталкивало грязь.

Савелий прислонился спиной к стене, тяжело дыша.

— Они нас заперли, — сказал он, вытирая лицо рукавом.

— Ненадолго, — отозвалась Агафья. — Дом у меня крепкий. Руны на дверях и ставнях не хуже частокола.

— Но он не сдержал нечесть — заметил Савелий.

Марфа стояла посередине избы, бледная, с горящими глазами. Её трясло — не от холода, от ужаса, который наконец прорвался наружу.

— Это он, — прошептала она. — Мой сон. Всё сбывается.

— Тише, сестра, — Матвей шагнул к ней, но она отступила.

— Я видела это! Пламя, крики, волки... и кровь, везде кровь! — голос её сорвался. — Я знала, что это не просто сон, знала, но ничего не сделала...

— Марфа! — Матвей взял её за плечи, заставил посмотреть на себя. — Мы выберемся. Жители спасены, многих мы укрыли. Ты слышишь? Смертей могло быть больше.

— Он прав, — сказал Савелий, отходя от двери. — Мы не должны поддаваться панике. Иначе они выиграют, даже не войдя внутрь.

Матвей притянул сестру к себе, обнял — крепко, как в детстве, когда она боялась грозы.

— Успокойся, — прошептал он ей в макушку. — Мы выберемся. Обещаю.

Она всхлипнула, уткнулась ему в плечо, и по щекам её потекли слёзы — не стыдные, не слабые, а те, что приходят, когда страх наконец отпускает.

— Хорошо, — выдохнула она, отстраняясь. Вытерла лицо рукавом. — Хорошо. Я в порядке.

— Савелий, — Матвей повернулся к другу. — Расскажи, что случилось? Как они пришли?

Савелий опустился на лавку, положил топоры на колени. Руки его дрожали — он не пытался это скрыть.

— Мы праздновали, — начал он. — В Дубровке. Веселились, как и вы. А потом... потом из леса попёрли волки. Просто вышли из темноты, и всё. Без предупреждения, без воя. Хватали всех подряд: женщин, детей, стариков. Дома загорелись, кто-то пытался отбиваться, но... — он замолчал, сглотнул. — Всё было так неожиданно.

— А Иван? — спросила Марфа.

— Иван спас меня. Я уже упал, волк вцепился в ногу, а он вылетел откуда-то, сбил того, подхватил меня и — бежать. Я даже опомниться не успел.

Он провёл рукой по лицу, стирая пот и копоть.

— Мы прибежали сюда. Я хотел к вам, в Ольховку, думал, тут тихо... а тут — то же самое.

Агафья, до этого молчавшая, подошла к окну, отодвинула край занавески.

— Они не уйдут до рассвета, — сказала она. — Навьи боятся света, но пока темно — будут кружить, ждать, пробовать на прочность.

Она повернулась к ним.

— Но мы не сдадимся. У нас есть кров над головой, еда, вода, оружие. И главное — мы вместе. А значит, у них нет шанса.

За окном снова завыли волки. Агафья перекрестила дверь, шепнула что-то неразборчивое и взяла с полки посох.

Марфа подошла к Савелию, села рядом.

— Твоя нога? — спросила она, кивая на окровавленную штанину.

— Царапина, — отмахнулся он. — Ивану тяжелее пришлось. Он меня прикрывал.

— Я посмотрю, — сказала Марфа и, не дожидаясь ответа, опустилась на колени, принялась разматывать пропитанную кровью ткань.

Агафья отошла от окна, тяжело опираясь на посох. Прошла к дальней стене, где на низком столе, накрытом вышитой холстиной, покоился древний чан. Медный, почерневший от времени, с выпуклыми боками, он был весь покрыт письменами и рунами — одни из них Марфа узнала, другие видела впервые. Чан казался ровесником самой земли.

— Помоги, — бросила Агафья Матвею, и они вдвоём сдвинули чан на середину избы.

Марфа подошла ближе, заглянула внутрь. На дне лежали угли — чёрные, холодные, давно потухшие. Агафья, не говоря ни слова, взяла с полки глиняный кувшин и начала наливать в чан воду. Не просто воду — она шептала над кувшином, и губы её двигались беззвучно, но Марфа видела, что каждое слово ложится в воду, делает её тяжёлой, густой.

Когда чан наполнился наполовину, Агафья извлекла из-за пазухи небольшой пузырёк — тёмное стекло, внутри переливалась зелёная жидкость, мерцающая, как болотный огонёк. Она откупорила его, и по избе разлился запах — сырой земли, весенних трав, чего-то древнего и забытого.

— Что это? — не выдержал Савелий.

— Тише, — сказала Агафья, не оборачиваясь.

Она опрокинула пузырёк в воду.

И вода засветилась. Неярко, тускло, каким-то внутренним, глубинным светом, будто в чане зажгли маленькую, бледную луну. Поверхность задрожала, пошли круги, и в этих кругах, в этой зыбкой глубине, начали проступать очертания.

Агафья склонилась над чаном, вглядываясь в воду, и на лице её не было страха — только сосредоточенность и усталость.

— Что ты там видишь? — шёпотом спросила Марфа.

Старуха не ответила. Водила рукой над поверхностью, что-то шептала, и вода менялась — то темнела, то вспыхивала синим, то на миг становилась прозрачной, и тогда можно было разглядеть дно.

За стенами всё так же стоял скрежет. Волколаки царапали дверь, пробовали ставни, иногда кто-то с разбегу бил в стену, и тогда изба вздрагивала, с потолка сыпалась труха. Но Агафья не оборачивалась. Она смотрела в воду. И ждала.

— Врага не увидишь, пока он сам не захочет, — сказала она наконец, выпрямляясь. — Но я могу смотреть дальше. За их спины.

Она перевела взгляд на Марфу.

— Ты готова?

Марфа шагнула вперёд, не колеблясь.

— Готова.

— Тогда подойди.

Агафья взяла её за руку и подвела к чану. Вода мерцала.

— Смотри, — велела Агафья. — И не бойся. Я рядом.

Марфа наклонилась над водой, и в тот же миг скрежет за стеной стих. Наступила тишина. Такая, что слышно было, как бьётся её сердце. Как бьются сердца тех, кто ждал сзади.

Первым она увидела Белый Бор. Знакомые, белые, как кости, стволы деревьев, серебрящиеся в лунном свете. Поляну. И Камень, тот самый, который они с Матвеем запечатывали год назад. Но теперь Камень был другим — расколотым, тёмным, мёртвым. Из его трещин сочилась чернота, и чернота эта расползалась по земле, как паутина.

Печать разрушена, — поняла Марфа, и сердце её ухнуло вниз.

Изображение сменилось. Теперь она видела мать. Марья стояла в темноте Нави, на том самом берегу, где они встречались в прошлый раз. Руки её были протянуты вперёд, будто она пыталась дотронуться до чего-то невидимого. Глаза — полные надежды, боли и любви — смотрели прямо на Марфу, сквозь время, сквозь расстояние, сквозь грань миров.

— Мама... — прошептала Марфа, и слёзы снова защипали глаза.

Но видение уже сменилось.

Навьи. Они шли по лесу — не крадучись, не прячась, а открыто, как хозяева, которым больше нечего бояться. Тысячи, десятки тысяч? Марфа не могла сосчитать. Они вылезали из земли, из-под корней, из трещин в камнях, и каждый шаг их приближал их к деревням, к живым, к свету.

И наконец — Он. Кащей.

Тот самый, кого она видела в Нави, когда спасала Матвея. Высокий, бледный, с глазами-провалами и голосом, который говорил тысячами голосов. Он не двигался, не говорил — просто стоял среди леса и смотрел. Прямо на неё. Сквозь воду, сквозь время, сквозь саму тьму.

Марфа почувствовала, как мурашки побежали по спине, как волосы встали дыбом. Она хотела отвести взгляд, но не могла. Глаза Кащея держали её, не отпускали, и в них читалось торжество.

В этот миг за стенами раздался рёв. Мощный, низкий, нечеловеческий. Он сотряс воздух, и от него, казалось, сама земля задрожала. Вода в чане взбурлила, образы исчезли, и Марфа, отшатнувшись, едва не упала.

— Что это было? — спросил Савелий, хватая топоры.

— Похоже на медведя, — ответил Матвей, бледнея.

Он осторожно подошёл к окну, отодвинул ставень, выглянул.

С улицы доносился треск ломаемых брёвен, рёв и крики — уже не человеческие.

— Медведи, — выдохнул Матвей. — Огромные... с пеной у рта. У некоторых нет шкуры, рёбра торчат... — он запнулся, сглотнул. — Они мёртвые.

Марфа подбежала к окну, оттолкнула брата. В свете пожарищ было видно, как из леса выбегают огромные туши — медведи, но не живые, а мертвецки бледные, с вылезшими костями, с пустыми глазницами, в которых горели желтоватые огоньки.

Один из них, самый крупный, с разбегу врезался в соседний дом. Тот зашатался, брёвна посыпались из стены, и в образовавшийся проём тут же запрыгнули волки. Крики в доме стихли почти сразу.

— Нет, — прошептала Марфа, отступая от окна.

— Отойди! — крикнул Матвей, хватая её за руку и оттаскивая от стены.

В тот же миг раздался удар. Изба заходила ходуном, брёвна затрещали, с потолка посыпалась труха, а на стене, с той стороны, куда только что смотрела Марфа, появилась глубокая трещина.

Агафья, не проронив ни слова, взяла с полки берестяной свиток, развернула его и начала читать — быстро, шёпотом, и слова её ложились на стены, на двери, на окна, укрепляя руны, заставляя их светиться в ответ.

— Держитесь! — крикнула она. — Дом крепкий, выдержит.

Матвей, прижав Марфу к себе, смотрел на трещину, которая росла на глазах. Брёвна стонали, из них сыпалась труха, и в щель уже можно было разглядеть жёлтые глаза и пену на волчьей морде.

— Агафья! — крикнул Савелий, занося топор.

Но старуха уже не слушала.

Она вытянула руку над водой, ладонью вниз, и закрыла глаза. Губы её зашевелились — тихо, почти беззвучно, но в этом шёпоте чувствовалась сила, от которой у Марфы перехватило дыхание.

Она преобразилась.

Исчезла сгорбленная старуха, что час назад плясала с дедом Фёдором. Перед ними стояла Яга. Хранительница Порога. Существо настолько древнее, что помнило само сотворение мира.

Глаза её были закрыты, но лицо заострилось, скулы выступили резче, кожа будто натянулась на скулах, открывая нечто звериное, первобытное. Волосы, прежде спрятанные под платком, рассыпались по плечам седыми прядями, но в них, у самых корней, проступила чернота — цвет молодости, силы, той, что не должна была сохраниться через столько лет.

Руки её, узловатые, старые, теперь держали посох иначе — не опираясь, а повелевая. И сам посох, простой, казалось бы, из берёзы, вдруг засветился изнутри, будто в его древесине зажглись древние руны.

Вода в чане вспыхнула. Свечение стало таким сильным, что пришлось зажмуриться. Оно лилось из чана, из рук Агафьи, из её глаз, которые она не открывала, из самой её сути. Воздух в избе задрожал, и Марфе почудилось, что она слышит голоса — не один, а тысячу, и все они шепчут одно и то же заклинание вместе с Агафьей.

В этот момент раздался ещё один удар. Стена не выдержала — брёвна посыпались, часть стены обрушилась внутрь, и в образовавшуюся брешь хлынул холодный ночной воздух, смешанный с запахом крови и гари.

Агафья открыла глаза.

Они были не человеческими. Белые, без зрачков, они светились тем же холодным, древним светом, что и вода в чане.

Она занесла посох над полом — и ударила. Грохот был громче грома.

Земля под избой содрогнулась, заходила ходуном. Марфа упала на колени, прижимая руки к голове. Матвей удержался на ногах, схватившись за косяк. Савелий, не удержав равновесия, рухнул на пол.

С улицы донёсся треск, вой, рёв — всё смешалось в один жуткий, всепоглощающий звук.

Агафья стояла, не шелохнувшись, и посох в её руке дымился.

Когда шум стих, Марфа подняла голову.

Там, где только что были земля, трава, волколаки и медведи, теперь зияла пропасть. Огромная, глубокая, с отвесными стенами, на дне которой копошились твари, пытаясь выбраться, но не в силах. Тяжёлые комья земли падали сверху, засыпая их.

А изба осталась стоять. На двух огромных пнях, стволах вековых деревьев, чьи корни уходили глубоко вниз, в самую тьму. Она стояла, покосившаяся, с выбитой стеной, но стояла.

Агафья выпрямилась, и в тот же миг из бреши, в последний миг оттолкнувшись от края пропасти, внутрь прыгнул волколаг. Он приземлился на четвереньки, оскалился, и глаза его горели той же желтизной, что и у тех, кто остался внизу.

Но не успел он сделать и шага, как из тени, сорвавшись с места, вылетел Иван. Серый волк с человеческими глазами вцепился ему в шею, прижал к земле, и они покатились по полу, ломая лавки, сбивая стол.

— Бей! — крикнул Матвей.

Савелий не заставил ждать. Топор в его руке взметнулся и опустился — раз, другой. Волколаг захрипел, дёрнулся и затих.

Иван отступил, отряхиваясь. На его морде была кровь — чужая, не его.

Тишина. Настоящая, полная, давящая.

Агафья пошатнулась, опираясь на посох. Свет в её глазах погас, лицо снова стало старым, морщинистым, усталым. Волосы, утратив черноту, снова стали седыми.

— Бабушка! — Марфа подбежала к ней, поддержала под руку.

— Ничего, дочка, — прошептала Агафья, и голос её был слаб, но твёрд. — Жива я. А они... — она кивнула на провал за стеной, — уже нет.

Матвей подошёл к краю, посмотрел вниз. На дне копошились твари, но высокие стены не давали им выбраться. А над ними, наверху, уже серело небо — первые, робкие лучи рассвета разгоняли тьму, и тени отступали, прятались в лесу.

Он уже хотел отойти, когда краем глаза заметил движение. Не на дне провала — там, дальше, у самой опушки.

— Смотрите, — выдохнул он, указывая рукой. — Там, у леса.

Марфа и Савелий подошли к краю, вглядываясь в серую мглу.

Из леса, из-за деревьев, начинали выходить навьи. Они не бежали, не спешили — они просто шли, медленно, неумолимо, как сама смерть. Их были десятки, сотни, и каждый шаг приближал их к Ольховке.

Одеты они были в лохмотья, которые когда-то, возможно, были одеждой, а теперь висели на них, как гнилая паутина. Тела — тощие, землистого цвета, с просвечивающими рёбрами и впалыми животами. У некоторых не хватало рук или ног, но они шли, переставляя обрубки, не чувствуя боли. Лица — серые, с провалившимися глазами, в которых не было ни злобы, ни страха, только пустота. Только голод.

Они вылезали из-под корней, поднимались из земли, выползали из темноты, и казалось, что им нет конца. Мёртвые. Те, кто когда-то был людьми, а теперь стал оружием.

— Навьи, — прошептала Марфа, и голос её дрогнул.

Она видела их в Нави, но там они были частью того мира. Здесь, в Яви, они казались ещё страшнее — не призраками, а плотью и костями, которые двигались, дышали если это можно было назвать дыханием и жаждали живого тепла.

Агафья, опираясь на посох, подошла к краю. Взглянула на приближающихся мертвецов, и в глазах её, древних, усталых, мелькнуло что-то, похожее на сожаление.

— Вам нельзя тут оставаться, — сказала Агафья, и голос её, слабый после колдовства, был твёрже камня. — Уходите в Заречье. Там Сновка широка, погань не сможет быстро её преодолеть.

— Как же так? — возмутился Матвей, оборачиваясь. — Мы не можем вас бросить!

— Не переживайте за нас, — возразила Агафья, и в глазах её, усталых, но ясных, мелькнула усмешка. — Мы с Кузьмой защитим деревню. Нас они не смогут убить. Я — Хранительница Порога. Кузьма — потомок дивьих людей. А вам нужно уходить. Спастись. Предупредить Заречье и остальных. И найти способ это остановить.

Она посмотрела на Марфу, на Матвея, на Савелия.

— Вы справитесь. Я в вас верю.

Ребята стояли в замешательстве. Слова застревали в горле. Матвей сжимал Клык, Марфа — край рубахи, не зная, что сказать. Савелий переминался с ноги на ногу, поглядывая на Ивана, который уже поднялся, готовый к прыжку.

— Савелий, — Агафья кивнула в сторону волка. — Лезь на Ивана. Я помогу вам скрыться в лесу. Скачи за Сновку и обруби за собой мост.

Савелий кивнул, не спрашивая. В два прыжка оказался рядом с Иваном, вскочил на него верхом, вцепился в загривок.

— Будьте осторожны, — сказал он, глядя на близнецов. — Увидимся на том берегу.

Иван, не дожидаясь команды, прыгнул в пролом стены и исчез в темноте.

— А вы, — Агафья повернулась к Марфе и Матвею, указывая на угол избы. — Полезайте в ступу.

Марфа проследила за её взглядом. В углу, за печью, стояла старая ступа — деревянная, окованная железом, с потёртыми боками и трещинами, залитыми смолой. Марфа видела её сотни раз, но никогда не придавала значения. Думала, для толчения круп, для хозяйства.

— Давай, — сказал Матвей, подсаживая сестру. Марфа перевалилась через край, упала на дно. Матвей влез следом, и они замерли, прижавшись друг к другу. Ступа была тесной, но мягкой — дно выстлано овчиной, и пахло внутри травами, дымом и чем-то древним, забытым.

— Не бойтесь ничего, — сказала Агафья, наклоняясь над ними. — Я вас найду.

Она выпрямилась, подняла посох — и ударила им об пол.

В тот же миг ступа вздрогнула, поднялась над полом, и Марфа почувствовала, как земля уходит из-под ног, а в ушах зашумело — не ветром, чем-то иным, чем-то, что было быстрее ветра.

Агафья взмахнула посохом, и ступа, вылетев в дверь, рванула в ночь.

Марфа зажмурилась, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как пальцы Матвея сжимают её плечо. Когда открыла глаза, Ольховка уже осталась позади, но не скрылась.

Они видели всё. Как горят дома — не один, не два, а целая улица. Пламя лизало стены, вырывалось из окон, поднималось к небу чёрным, жирным дымом. Как по улицам мечутся волколаки — серые тени, неразличимые в свете пожарищ. Как люди бегут, падают, встают — и падают снова.

Им казалось, что они вот-вот проснутся. Что это всё — сон, кошмар, наваждение. Но они не просыпались.

Ступа неслась над лесом, и Ольховка, её родная, любимая Ольховка, становилась всё меньше, всё дальше, пока не превратилась в багровое пятно на тёмной земле.

Марфа прижалась к брату и заплакала — тихо, чтобы не слышал ветер. Плакала о тех, кто остался. О тех, кто не успел. О тех, кого они, может быть, больше никогда не увидят.

Матвей молчал. Он смотрел вперёд, туда, где в серой предрассветной дымке уже угадывалась река. Широкая, холодная, спасительная.

— Мы вернёмся, — сказал он, когда Ольховка скрылась из виду. — Обязательно вернёмся.

Марфа кивнула, не поднимая головы.

Ступа летела дальше, унося их от дома, от прошлого, от всего, что они знали.

Глава 3

Новый путь.

Утро в Заречье начиналось с петухов. Они перекликались через всю деревню, и их голоса, хриплые и настойчивые, разгоняли ночной туман. Солнце только начинало подниматься из-за леса, и его косые лучи золотили реку Сновку, делая её похожей на жидкое серебро.

Вчера в деревне тоже праздновали Новолетие — не так шумно, как в Ольховке, но весело. Гуляли до полуночи, жгли костёр, пели песни. Сегодня у многих побаливали головы, и никто не спешил выходить из изб. Но не рыбаки.

Рыбалка в Заречье была не просто промыслом. Она была тем, что держало деревню на плаву. Мужики выходили на воду затемно, задолго до того, как солнце касалось воды. Они знали каждый поворот реки, каждую заводь, каждый омут. Знали, где щука прячется в камышах, где лещ берёт на рассвете, а где лучше ставить сети.

И сегодня, как всегда, они уже были у реки.

Четверо мужиков в потрёпанных шапках и домотканых рубахах стояли на берегу, проверяя сети. Один, самый старый, с окладистой седой бородой и большими, узловатыми руками, разбирал перемёт. Другой, помоложе, подтягивал лодку, привязанную к старой иве. Третий — готовил снасти и перекладывал их в лодку , а четвёртый уже сидел в лодке, держа вёсла.

— Ну что, Егор, — сказал тот, что с бородой, — как вчера? Не перебрал?

— А ты? — усмехнулся тот, что в лодке.

— Я-то, слава богам, в меру. А вот Петро, говорят, до утра плясал.

— Петро всегда до утра пляшет, — ответил Егор, и мужики засмеялись.

Они спустили лодку на воду, и она мягко закачалась на волнах. Уключины скрипнули, вёсла разрезали гладкую поверхность, и лодка медленно двинулась к середине реки.

На берегу остались только сети и пара корзин для рыбы. Вода пахла свежестью, водорослями и мокрым песком. Солнце припекало всё сильнее, туман рассеивался, и деревня просыпалась окончательно. Где-то хлопнула дверь, кто-то крикнул ребёнка, залаяла собака.

Заречье лежало на пологом берегу Сновки, там, где река делала широкий, ленивый поворот и вода казалась тёмной, глубокой. Дома здесь стояли не так тесно, как в Ольховке, но каждый был на виду — с высокими крыльцами, резными наличниками и крепкими, на века сбитыми воротами.

По главной улице, от околицы до самого въезда в поле, тянулись длинные огороды. Там царил порядок: грядки с луком, морковью, свёклой, капустой, ровные, как струны. Каждая хозяйка знала свой участок, и заборы между ними были низкими, скорее для порядка, чем для защиты — красть в Заречье было не принято. За огородами — поля с рожью и овсом, ещё зелёные, с лёгкой желтизной на верхушках. Урожай уже почти поспел, и воздух по утрам пах хлебом, который должен был родиться к концу лета.

Вдоль реки, на низком песчаном берегу, стояли лодки. Несколько старых, с вытертыми бортами, и две новые, посвежее, с краской, что не облупилась. Рядом с ними — сети. Их сушили на длинных жердях, и пахло от них мокрым льном, речной водой и рыбой. В камышах у берега темнели перемёты и вентеря, а в бочках под навесом мокли грузила и вёсла. Всё было на месте, всё работало.

— Рыбаки тут в почёте, — сказал бы любой, кто прожил в Заречье хоть неделю.

Они выходили на воду затемно, возвращались ближе к полудню. После работы садились чинить сети, перебирать улов, развешивать сушиться рыбу. Их руки пахли тиной и чешуёй, а голоса звучали низко, лениво, как вода у берега. Рыба была основой местного стола, и сушёная, и вяленая, и свежая, с лучком и зеленью.

Быт в Заречье тек размеренно. Женщины, как и везде, хлопотали по хозяйству: кормили кур, гусей, доили коров. Мужчины, кроме рыбалки, занимались огородом и лесом: заготовка дров, поделки из дерева, мелкий ремонт. Дети, как было заведено издавна, с пяти лет начинали помогать — кто по двору, кто с рыбой, кто просто нянчил младших.

В деревне было своё лицо. Не такое, как у Ольховки. Проще, что ли. Ближе к земле, к воде. Здесь, казалось, даже время текло медленнее. Но, как и везде, у края леса висели обереги, а у каждого двора на воротах — руна, вырезанная древним ножом. Это была мирная, крепкая жизнь.

Пока рыбаки выходили на воду, в доме старосты на краю деревни тоже начинался день.

Старосту звали Пересвет. Мужчина лет пятидесяти, коренастый, с окладистой бородой, в которой уже пробивалась седина, но глаза смотрели молодо, с хитрецой и спокойствием. Он был старостой Заречья уже двадцать лет — с тех пор, как прежний староста ушёл в мир иной, оставив после себя только добрую память. Пересвет был из тех, кто не повышает голос, но его слушаются. Кто не лезет в душу, но знает о каждом в деревне всё.

Он проснулся оттого, что за окном заливался петух. Свет пробивался сквозь льняные занавески — утро, ясное, свежее. Пересвет приоткрыл глаза, пошевелился и почувствовал, что жена, Аксинья, уже не рядом. На печи было пусто, одеяло откинуто.

— Опять встала раньше меня, — пробормотал он, садясь.

Протёр лицо ладонями, глянул в окно. Деревня просыпалась: кто-то уже шёл к колодцу, кто-то разводил огонь в печи, дымок вился над трубами. За рекой лес стоял тёмной стеной, и вчера, на празднике, Пересвету показалось, что там, на опушке, мелькнула тень. Но он отогнал эту мысль — мало ли что мерещится после медовухи.

Он встал, прошёл к рукомойнику, висевшему у двери. Зачерпнул пригоршню воды из ведра, умылся. Вода была холодной, пахла рекой, и это ощущение быстро вернуло его в утро. Потом взял деревянную кружку, налил воды, выпил большими глотками.

Аксинья возилась у печи, и оттуда пахло кашей.

— Доброе утро, — сказал он, вытирая лицо рушником.

— Доброе, — отозвалась жена. — Вчера поздно лёг. Голова не болит?

— Немного, — усмехнулся Пересвет. — Но переживу.

Он подошёл к окну, глянул на улицу. Дети уже бегали, кто-то нёс ведро, кто-то окликал соседа. Всё как обычно. Но почему-то на душе было неспокойно. Он отогнал тревогу, поправил пояс, взял посох и вышел на крыльцо. День начинался.

Пересвет пересёк улицу, миновал две избы и вышел к рыбацкой мастерской. Она стояла на отшибе, у самой реки, и была похожа на кузницу — та же прокопчённая крыша, те же тёмные, промасленные стены. Только вместо горна здесь хранились лодки, снасти, сети и всевозможные приспособления для рыбной ловли. Внутри всегда пахло льном, смолой, свежим деревом и речной водой.

Это было сердце Заречья. Здесь не ковали железо, но здесь рождалось то, без чего деревня не могла бы выжить. Мужики с утра уже хлопотали: кто чинил вёсла, кто плести сети собирался, кто смолил днище старой лодки. Народу всегда было много, и Пересвет проводил здесь больше времени, чем в своей избе. Потому что здесь решались дела, здесь узнавали новости, здесь договаривались о рыбалке. Здесь жила деревня.

На пороге, привалившись к косяку спиной, сидел дед Владислав. Ему было за семьдесят, но руки его всё ещё были крепкими, а глаза — зоркими. Он сидел на низком чурбаке и латал старую сеть — длинную, с крупной ячейкой, для ловли сома.

— Ну что, Савка? — спросил Пересвет, присаживаясь рядом. — Спит небось? Напился вчера?

Владислав поднял глаза, усмехнулся, не отрываясь от работы:

— Да куда там! Уже на реке. С утра выплыл. Говорит, сегодня щука пойдёт.

— Эво как, — Пересвет хмыкнул. — Ну и удивляет. Не угомонный. Всё царь-рыбу надеется поймать.

— Привык, — ответил старик. — Двадцать лет ловит, а не поймал. Может, сегодня?

Оба посмеялись. Тихий, добрый смех разлился по утру, разгоняя остатки ночной тягости.

Пересвет взял одну из сетей, лежащих рядом, провёл пальцами по ячейкам, проверяя, не выбилась ли нить.

— Как дела, Влас? — спросил он уже серьёзно. — Сети все исправны? Лодки готовы?

— Всё по делу, — ответил старик. — на днях последнюю починили. Ещё дня два — и можно будет выходить на самую глубину.

— Добро, — кивнул Пересвет. — А то вчера мне показалось, в лесу неспокойно. Но может, привиделось.

— В лесу всегда неспокойно, — философски заметил старик. — Ты главное, чтоб на реке спокойно было. А лес — он сам по себе.

Они посидели ещё немного, глядя, как по воде расходятся круги.

Их утреннюю идиллию нарушили голоса и шум из деревни. Пересвет насторожился, выпрямился, выглянул из-за угла мастерской в сторону нарастающего гула.

По главной улице, не скрываясь, шли двое подростков. Они размахивали руками, кричали что-то встречным, и в их голосах звучала такая тревога, что люди выбегали из изб, бросая дела. Пересвет прищурился, всматриваясь — и узнал их.

Марфа и Матвей Веденские.

Он знал их. Знал с прошлого лета, когда по всей округе разнеслись слухи о том, как двое детей из Ольховки закрыли печать и спасли деревню от навьей. Тогда, осенью, он специально ездил к ним на базарный день, чтобы увидеть их своими глазами. Разговаривал с ними, с Агафьей, с Кузьмой. Запомнил — на всю жизнь. Не таких детей надо бояться, а таких — слушать.

Сейчас они выглядели уставшими, перепачканными, с красными от бессонницы глазами. Марфа держалась за плечо брата, Матвей сжимал в руке нож, не вынимая его из ножен.

Пересвет вышел им навстречу, широким шагом, расправив плечи, стараясь перекрыть их крики своим голосом:

— Марфа! Матвей! Какими ветрами к нам принесло таких дорогих гостей?

Он подошёл близко, положил руку на плечо Матвея, привлекая внимание, одновременно прикрывая их от любопытных взглядов.

— Идите сюда, — сказал он негромко, но весомо. — Не кричите. Рассказывайте тихо.

Он быстро провёл их через толпу, мимо замерших баб, мимо мужиков, которые уже переглядывались и хватались за топоры. Завёл их в мастерскую, закрыл за собой дверь, и сразу повернулся к двум молодым рыбакам, стоявшим у входа:

— Вы двое — снаружи. Никого не пускать. Ни соседей, ни детей, ни старух. Никого.

Мужики кивнули и вышли, закрыв за собой дверь. В мастерской стало тихо. Только за стеной слышно было, как гудит деревня, как кто-то переспрашивает, что случилось.

Пересвет перевёл дыхание, обернулся к подросткам и сказал:

— Теперь говорите. И не спешите. Я слушаю.

Он смотрел на них — на этих двоих, таких измученных и потерянных, что у него самого защемило сердце. Марфа стояла бледная, сжав плечи руками, словно пыталась согреться, но ни один мускул на лице не дрожал. Она не могла вымолвить ни слова. Пересвет подошёл к ведру, зачерпнул кружкой свежей воды и поставил её на стол.

— Попейте, — сказал он просто.

Они не отказались. Марфа взяла кружку обеими руками, сделала глоток, передала брату. Матвей выпил залпом, поставил кружку обратно и поднял на Пересвета глаза.

— Пересвет, — начал он, и голос его был ровным, но каким-то чужим, слишком спокойным для того, что он собирался сказать. — Дубровки больше нет. И Ольховки больше нет.

Слова упали в тишину, как камни в воду. Пересвет замер, не веря ушам.

— Погоди, — сказал он тихо, но в голосе уже прорезалась тревога. — Что ты говоришь?

Матвей повторил, глядя ему прямо в глаза:

— Вчера на деревни напали поганые. Волколаки и навьи. Нечесть шла из леса. Мы отбивались и спасались как могли. Но их было слишком много.

Пересвет опустился на лавку, будто кто-то сбил его с ног. Глаза его побелели, руки сами сжались в кулаки. Несколько мгновений он молчал, переваривая услышанное. Постепенно в его взгляде росло понимание, вперемешку с ужасом и сдерживаемой яростью.

— Как? — спросил он наконец, почти шёпотом. — Как они могли? Частокол, руны, идолы — всё было...

— Всё было, — перебил его Матвей. — Но их было слишком много. Они шли не как звери — они шли как войско. Мёртвые медведи, волколаки, навьи... Мы не смогли удержать околицу. Агафья... — он запнулся на мгновение, — она осталась там. Она приказала нам бежать.

— Агафья? — переспросил Пересвет, и в голосе его прозвучала надежда, смешанная с ужасом. — Она жива?

— Не знаю, — честно ответил Матвей. — Она осталась с Кузьмой. Сказала, что их нельзя убить. Что они — последние, кто может задержать нечисть.

Пересвет закрыл глаза на мгновение, потом снова открыл. В них больше не было недоверия, только сталь. Он поднялся, одёрнул рубаху, поправил пояс.

— Времени нет, — сказал он. — Если они пошли на Ольховку, то могут пойти и на Заречье. Надо готовиться.

— Они не перешли реку, — сказал Матвей. — Мы смотрели, они не появились.

— Агафья говорила, что они не ходят днём, — сказала Марфа, и голос её окреп. — Свет им противен. Может, поэтому их не было у реки. Или Агафье с Кузьмой удалось их сдержать.

Пересвет нахмурился, перевёл взгляд на Матвея, на Марфу. В глубине его глаз зажглась искра надежды.

— Тогда у нас есть время. До заката.

Он хотел добавить что-то ещё, но за дверью послышалась возня, крики, топот ног. Пересвет резко обернулся и крикнул:

— Что там у вас?!

Дверь распахнулась, и в мастерскую ввалились двое мужиков. Они держали за руки парня, крепко сжимая его рубаху на плечах. У парня были взлохмачены волосы, на щеке краснела свежая царапина, и он явно пытался вырваться, но безуспешно.

— Этого у моста поймали, — сказал один из них, тяжело дыша. — Там, у переправы. Пытался перерубить опоры и обрушить мост.

— Савелий! — Марфа рванулась вперёд. — Отпустите! Это наш!

Пересвет поднял руку, останавливая мужиков, и приказал коротко и властно:

— Отпустите. И выйдите.

Мужики переглянулись, но послушались. Они разжали руки и вышли, прикрыв за собой дверь.

Савелий рванул к ребятам, схватил Матвея за плечи, прижал к себе, потом отстранился.

— Как вы? — спросил он, переводя дыхание. — Целы?

— Да, — выдохнул Матвей, отступая на шаг, чтобы рассмотреть друга. — А ты?

— Живой, — Савелий усмехнулся, махнул рукой в сторону двери. — Эти чуть не утопили меня.

— Зачем мост рубил? — спросил Пересвет, глядя на Савелия.

Тот перевёл дыхание, поправил разорванную рубаху и ответил:

— Агафья сказала, чтобы поганые не прошли. Я из Дубровки, Савелий зовут. Сын старосты Меланьи. Дубровка разрушена, я еле спасся, побежал к ребятам, но не успел — на Ольховку напали тоже. И вот мы тут. И вам надо защититься. Нужно снести этот мост, чтобы выиграть время. Чтобы жители смогли уйти!

— Покинуть деревню? — Пересвет даже усмехнулся, но усмешка была невесёлой. — Парень, ты представляешь вообще, что говоришь?! У нас есть защита! Частокол, идолы, руны! Мы готовились!

— Не помогает, — перебил его Матвей. Голос его звучал твёрдо, без тени сомнения. — В Ольховке тоже были руны. Я видел, как они горели вместе с домами.

— Я лично писала руны и заговаривала дома! — добавила Марфа. — Я делала их сильными. Насколько могла. Но они не остановили эту нечисть.

— И в Дубровке мы тоже ставили идолы, — подхватил Савелий. — И что? Их просто сломали. Как сухие ветки.

Пересвет переводил взгляд с одного на другого. В его глазах боролись неверие, тревога и понимание.

Матвей сделал шаг вперёд:

— Я думал над этим, — сказал он тихо. — Возможно, мы столкнулись с чем-то, с чем никто никогда не сталкивался. И старые верования, и обряды тут не работают. Не потому, что они слабые. А потому, что враг — другой.

Староста задумался. Долго. Так долго, что за дверью успели смолкнуть голоса. Потом он медленно выдохнул и сказал:

— Тогда действительно обрушить мост — единственное верное решение.

Он резко повернулся к двери.

— Глашка?! — крикнул он.

В проёме показался мужик — коренастый, с руками-крюками, в замызганной рубахе.

— Возьми пару крепких мужиков, — скомандовал Пересвет. — Идите к мосту. Срубите его. Побыстрее. Да пройдите по берегу, мало ли что заметите.

Мужик замешкался, глядя на старосту с недоверием.

— Выполняй! — рявкнул Пересвет, и Глашка исчез за дверью.

Топот ног, крики, звон топоров — через минуту деревня загудела по-новому.

Пересвет обернулся к ребятам. В глазах его больше не было сомнений — только холодная, твёрдая решимость.

— Так, давайте по порядку, — сказал он, присаживаясь на лавку напротив. — Вы закрыли печать в прошлом году. Значит, грань была восстановлена. Откуда они появились? Что это за наваждение?

Матвей пожал плечами, развёл руками.

— Мы не знаем. Мы сами задаёмся этим вопросом. Всё было правильно: ритуал, кровь, слова... Печать встала. Мы это видели. Чувствовали. А теперь...

— Может, не всё так просто, — тихо сказала Марфа, глядя в стол. — Может, мы что-то упустили. Или сделали не так. Или...

Она подняла глаза. В них больше не было слёз — только холодная, пугающая ясность.

— Или я знаю почему.

Все уставились на неё. Пересвет нахмурился. Матвей замер.

— Что ты сказала? — переспросил он.

— Когда Агафья начала колдовать, — сказала Марфа, — я заглянула в чан. Я видела воду. Она показала мне Белый Бор, камень... и печать. Она была разрушена. А из земли лезли навьи.

— Не может быть, — возразил Матвей. — Печать невозможно сломать человеку. Мы же сами её ставили, мы знаем...

— Кащей — не человек, — перебила Марфа, и голос её дрогнул, но она взяла себя в руки.

— Кто? — переспросил Пересвет, подаваясь вперёд.

— Кащей, — повторила Марфа. — Я видела его в чане. Он смотрел на меня... Мне казалось, он хотел забрать меня в Навь, как маму.

Она закрыла лицо руками и заплакала — тихо, надрывно. Матвей подсел к ней, обнял, прижал к себе.

— Тише, сестра, — прошептал он. — Тише. Мы здесь.

Пересвет выждал минуту, давая ей успокоиться. Потом спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Кащей — это сказки для детей. Мне в детстве рассказывали. Про иглу и яйцо, про смерть на конце иглы...

— Нет, — Марфа подняла голову. Глаза её были красными, но голос стал твёрже. — Он реален. Я видела его в Нави, когда спасала Матвея. Он завладел рассудком Лешего и Кикиморы. И возможно... — она запнулась, — ещё кем-то.

— Чьими руками он разрушил печать? спросил Пересвет.

— Не знаю, — ответила Марфа. — Но он нашёл того, кто каким то образом смог это сделать. Живого. В Яви.

В мастерской повисла тяжёлая, давящая тишина.

— Ну хорошо, — сказал Пересвет. — Допустим, это правда. Но что ему нужно в Яви? Зачем ему наш мир?

Марфа посмотрела на него долгим, тёмным взглядом. В этом взгляде было столько боли и знания, что Пересвет невольно отвёл глаза.

— Явь ему не нужна, — сказала она тихо. — Ему нужна Правь. А Явь — это мост, по которому он пройдёт. И сожжёт его вместе со всем, что на нём есть.

Тишина стала абсолютной.

Пересвет сидел неподвижно, глядя в пустоту. Потом медленно поднялся, подошёл к окну, выглянул на улицу. Там уже суетились люди, кто-то тащил брёвна, кто-то правил топоры. Всё по-прежнему. Но теперь он видел это иначе.

— Значит, мы не просто защищаем свои дома, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы защищаем проход.

— Да, — ответил Матвей. — И если он пройдёт — не останется ни Яви, ни нас.

Пересвет повернулся к ним. Глаза его были сухими, но в них читалась та самая решимость, которую он прятал за спокойствием.

— Тогда нам нужно не просто обрушить мост, — сказал Пересвет. — Нам нужно найти способ остановить его. Навсегда.

— Мы не знаем как, — сказал Савелий, опускаясь на лавку. — Слишком много вопросов без ответов.

— Ответы есть, — возразил Матвей. — Они в библиотеке Новгорода. Нам нужно туда.

— А как же люди? — вырвалось у Марфы. — Жители деревень! Они нуждаются в помощи! Мы должны помочь им сейчас, а не бежать за книгами!

— И мы поможем им, — твёрдо сказал Матвей, поворачиваясь к ней. — Узнаем, как остановить Кащея, и вернёмся.

— Но мы не знаем, есть ли ответы в библиотеке! — бросил Савелий.

— Именно! — подхватила Марфа. — Не знаем! А людям нужна помощь сейчас, Матвей! Сейчас!

— Я понимаю! — повысил голос Матвей, и впервые за всё утро в его голосе прорезалась резкость. — Я всё понимаю! Но Яга сказала, что они защитят их! Она спасла нас, чтобы мы нашли способ остановить это! Если мы вернёмся в деревню, возможно, больше оттуда не сможем выйти! Пойми, сестра, она дала нам возможность спасти их! И всех! Мы не должны её подвести!

Марфа смотрела на него. В глазах её плясали слёзы и ненависть — та самая, что рождается от боли и бессилия. Но в глубине, под всем этим, уже просыпалось понимание. Она знала: он прав. Как бы ни было больно, он прав.

Она закрыла лицо руками — и заплакала молча, опустив плечи, сжавшись в комок. Савелий молчал, не зная, что сказать. Только смотрел на неё с тяжёлой, молчаливой болью.

— Значит, Новгород, — произнёс Пересвет, нарушая тишину. — Отсюда до него три-четыре дня пути. Если не задерживаться.

Он обвёл взглядом ребят.

— Оставайтесь тут. Отдохните. Мне нужно посоветоваться с жителями и подумать, что делать, если ночью навьи придут. Попробуйте поспать. Я скоро вернусь.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, и его шаги затихли на улице. А они остались втроём — в тишине, среди сетей и вёсел, в деревянном, пропахшем смолой и рекой нутре мастерской.

Марфа подняла голову, вытерла лицо ладонью.

— В Новгород, — сказала она, словно пробуя слово на вкус. — Значит, в Новгород.

— Туда, — кивнул Матвей.

Савелий встал, подошёл к ним, положил руку на плечо Марфы.

— Мы вместе, — сказал он. — Всегда вместе.

Марфа не ответила. Но она взяла брата за руку, сжала её, и в этом жесте было больше слов, чем в любом разговоре.

Матвей подошёл к окну, выглянул на улицу.

— Где Иван? — спросил он, не оборачиваясь.

Савелий, сидя на лавке, поставил локти на колени и устало провёл ладонями по лицу.

— Недалеко, — ответил он. — Я оставил его у опушки, за старым дубом. Сказал, чтобы затаился и ждал. Он умный — понял. Не полезет в деревню, пока я не позову.

— Почему не с тобой? — спросила Марфа, поднимая голову.

— Подумал, что так будет лучше, — сказал Савелий. — Если его увидят в деревне — переполох. А в лесу он может пригодиться. Чует опасность раньше нас. Если что-то пойдёт не так — предупредит.

Матвей кивнул, отходя от окна.

— Ты прав. Пусть остаётся там, пока не понадобится.

Он сел на лавку напротив Савелия, вытянул ноги. Усталость навалилась разом — плечи обмякли, глаза закрылись сами собой.

— Надо отдохнуть, — сказал он. — Ночь, возможно, будет беспокойная.

Марфа подошла к ним, положила ладонь на плечо Савелия.

— Мы сможем поспать? — спросила она неуверенно.

— Должны, — ответил Савелий. — Хотя бы пару часов.

Они переглянулись. Матвей нашёл в углу мастерской старое, пропахшее рыбой одеяло, набросил на плечи сестре. Савелий устроился на другой лавке, подложив под голову свёрнутую куртку. Марфа сидела, прислонившись к стене, глядя на бледный свет, пробивающийся сквозь щели в ставнях.

— Спите, — сказал Матвей.

И никто не спорил. Усталость взяла своё.

Серый вечерний свет просачивался сквозь щели в ставнях. Марфа проснулась первой, она села на лавке, провела ладонью по лицу. Сон уже таял. Она встала, подошла к Матвею, тронула за плечо.

— Матвей. Просыпайся.

Он открыл глаза сразу, как будто и не спал.

— Что?

— Уже вечер. Надо будить Савелия.

Савелий спал крепко, уткнувшись лицом в свёрнутую куртку. Матвей потряс его за плечо.

— Вставай. Время.

Савелий приподнялся, потёр глаза.

— Который час?

— Уже смеркается, — ответила Марфа, глядя в окно, туда, где за лесом догорал багровый закат.

— Нужно найти Пересвета, — сказал Матвей, поправляя пояс с ножом.

Они вышли из мастерской.

В Заречье кипела работа. Люди суетились между домами, колотили доски, усиливали двери, заколачивали окна. Кто-то тащил брёвна, кто-то вбивал колья у въезда, кто-то проверял частокол — и всё это делалось быстро, без паники, но с той особенной, собранной сосредоточенностью, какая бывает только перед неизбежным.

Пересвет стоял у центрального колодца, разговаривая с тремя мужиками. Увидев ребят, он кивнул им, закончил разговор и направился к ним.

— А сами проснулись, — сказал он, подходя. — Я уже хотел идти будить. Проходите на веранду, перекусите.

Он махнул рукой в сторону своей избы, где на веранде, под навесом, стоял длинный стол. На нём уже ждала еда: каша в чугунке, ломти хлеба, кринка с молоком, миска с мочёными яблоками.

Матвей подошёл к столу, но не сел.

— Что происходит? — спросил он, глядя на старосту.

Пересвет перевёл дух, положил руки на пояс:

— Пока вы отдыхали, мы собрали совет деревни. Люди отказались покидать места, где выросли и прожили всю жизнь. Мы останемся. И будем защищать наши дома.

Он обвёл рукой улицу, где мужики уже вбивали колья вдоль въезда.

— Мы усиливаем защиту, возводим баррикады. Женщины и дети спрячутся в подполы. А мужчины возьмут оружие — топоры, вилы, косы — и будут обороняться. Задача — продержаться до утра.

— А если не продержитесь? — тихо спросила Марфа.

Пересвет посмотрел на неё спокойно, без страха.

— Если не продержимся — будем знать, что сделали всё, что могли. А вы... вы должны успеть. В Новгород.

— Мы отправили людей, — добавил он, — разнести весть по окрестным деревням. Пусть знают и готовятся.

Он кивнул на стол:

— А теперь — ешьте.

Ребята переглянулись и сели за стол. Горячая каша, парное молоко, хлеб — всё это казалось почти нереальным после того, что они пережили.

Они ели молча, но тишина была тяжёлой, наполненной невысказанными мыслями.

Первой не выдержала Марфа.

— Мы уйдём сейчас? — спросила она, отодвигая ложку. — Не поможем им?

Савелий поднял голову от миски.

— Ты думаешь, нам стоит остаться?

— Думаю, да, — твёрдо сказала Марфа. — Мы должны им помочь. Мы уже защищали Дубровку.

Савелий усмехнулся, но невесело.

— Ага. А потом тебя утащили волки.

Марфа шлёпнула его по плечу.

— Не смешно, Савелий!

Она повернулась к брату:

— Матвей! Ты что молчишь? Им нужен твой клинок. И топоры Савелия. И наши знания. Мы не можем просто уйти!

Матвей сидел задумчиво, глядя в пустую тарелку. Пальцы его крутили край рубахи — привычка, которая появлялась, когда он принимал трудное решение.

Наконец он поднял глаза.

— Ребят, — сказал он тихо, но твёрдо. — Это будет безумно опасно. Мы не можем рисковать собой просто так. Вы же понимаете это?

Марфа открыла рот, чтобы возразить, но он остановил её жестом.

— Но, — продолжил он, — я согласен. Мы должны помочь этим людям. Это будет правильно.

Он перевёл взгляд с сестры на Савелия.

— Мы не смогли сохранить наши деревни. Но мы должны помочь им сохранить Заречье. И спасти как можно больше людей.

Марфа выдохнула, и в этом выдохе слышалось облегчение.

Матвей посмотрел ей прямо в глаза:

— Но, Марф, ты должна кое-что пообещать мне.

Она насторожилась.

— Ты спустишься в погреб, — сказал он. — И ни при каких условиях не выйдешь оттуда до рассвета. Если мы с Савелием не встретим рассвет... — он запнулся на миг, но взял себя в руки, — ты отправишься в Новгород. И сделаешь всё что должна.

Марфа замешкалась.

— Марфа? — переспросил Матвей, и в голосе его послышалась сталь.

Она сглотнула, посмотрела на брата, на его лицо, на его глаза, в которых она видела ту же самую решимость, что и в тот год, когда они шли закрывать печать.

— Хорошо, — ответила она, чувствуя, как слова застревают в горле. — Обещаю.

Матвей кивнул, поднялся из-за стола. Подошёл к сестре, прижал её к себе на миг.

— Тогда мы с Савелием пойдём к Пересвету, — сказал он. — А ты — иди по домам. Проверь, чтобы погреба были достаточно защищены и оборудованы. Чтобы люди могли спрятаться, если что.

Марфа кивнула, вытерла глаза рукавом.

— Хорошо, — сказала она. — Я сделаю.

И они разошлись в разные стороны. Матвей и Савелий — к старосте. Марфа — в ту сторону, где уже темнели избы и слышался стук топоров.

Когда всё было готово, жители Заречья собрались на краю деревни, у самого въезда, где теперь стояла баррикада из брёвен и телег. Солнце уже почти село, и последние багровые лучи подсвечивали лица людей — жёсткие, сосредоточенные, без страха.

Пересвет взобрался на повозку, чтобы его было видно всем. В одной руке он держал топор, другой опёрся на борт.

— Жители Заречья! — голос его, низкий и сильный, разнёсся над толпой. — Этот год начался с великого испытания и великого выбора. И только боги знают истинный путь!

Он обвёл взглядом лица — старые и молодые, мужские и женские, детские.

— Мы выбрали остаться! Мы будем защищать наши дома! Да будет с нами правда! Да будут с нами предки и их сила! И мы исполним задуманное!

Он поднял топор вверх.

— Видит Род, мы отстоим родную землюи землю наших предков и не позволим поганым завладеть ею! Ауух!

— Ауух! — подхватила толпа, и звук этот, низкий, единый, прокатился над Заречьем, как волна.

Пересвет опустил топор, перевёл взгляд на детей, стоявших в первых рядах с матерями.

— Дети, — сказал он, и голос его стал чуть тише, но не потерял силы. — Помните нас. Помните своих отцов. Помните жителей павших деревень. Вы — наша память. Вы — наша надежда.

Он кивнул женщинам:

— Спускайтесь в погреба.

Те, не говоря ни слова, начали уводить детей. Последние взгляды, последние объятия — и они исчезли в проёмах подполов.

Пересвет обернулся к мужикам, которые уже стояли с оружием — топорами, вилами, косами, рогатинами.

— Теперь вы, — сказал он. — Собирайтесь и вооружайтесь кто ещё этого не сделал. Мы идём на реку — встречать гостей.

Никто не спросил, каких гостей. Все знали.

Мужики молча взяли оружие и, не сговариваясь, двинулись к реке. Матвей и Савелий были среди них.

Марфа стояла у входа в погреб, сжимая в руках подвеску поддаренную братом, и смотрела, как они уходят. В груди колотилось сердце, но она не плакала. Она смотрела и запоминала каждое лицо.

— Возвращайтесь, — прошептала она. — Возвращайтесь все.

И ушла вниз, в темноту, где уже ждали женщины и дети.

Река была спокойной. Чёрная вода едва заметно поблёскивала в лунном свете, и ночь стояла прохладная, безветренная. Тишина была такой плотной, что казалось, её можно было потрогать.

Мужики не показывались на берегу. Они сидели в засаде — за кустами, за деревьями, за камнями, сжимая в руках топоры и вилы. Каждое движение, каждый шорох заставлял их настораживаться, но враг не приходил.

Было уже за полночь. Матвей лежал за поваленной берёзой, глядя на пустой противоположный берег. Савелий пристроился рядом, положив топоры на колени.

— Странно, что их нет, — тихо сказал Матвей. — Мы же видели, как они шли к реке.

— Может, придут позже, — ответил Савелий, вглядываясь в темноту.

— Может, Агафья и Кузьма остановили их в Ольховке.

— Может быть, — задумчиво произнёс Савелий. — А что, если это было нападение именно на наши деревни? Не на все подряд, а на Ольховку и Дубровку. Потому что мы закрыли печать. Что, если это была месть? Или попытка избавиться от нас?

Матвей повернул голову, взглянул на друга.

— Это звучит здраво. — Он помолчал, обдумывая. — Если так, если на нас охотится нечисть, то мы в опасности везде. И нужно всегда быть начеку.

Савелий усмехнулся невесело:

— Да уж... Хорошего мало.

Они замолчали. Ночь стояла глубокая, и тишина начала давить.

Пересвет, сидевший чуть поодаль, вглядывался в лес на том берегу. Потом тихо, но властно позвал:

— Илья, Сёмка, подите сюда.

К нему бесшумно подбежали двое мужиков — один молодой, второй постарше, с топорами за поясами.

— Слушайте, — сказал Пересвет, — Садитесь сейчас в лодку, переправляйтесь на тот берег. Пройдёте в лес, проведёте разведку. Как что заметите странное — тут же обратно. Поняли?

— Поняли, — кивнули мужики и направились к лодке.

— Стойте! — окликнул их Матвей.

Они остановились. Пересвет обернулся.

— Пересвет, подожди, — сказал Матвей, подходя ближе. — Савелий... где Иван? Ты можешь его позвать?

Савелий приподнялся, прислушался к лесу за спиной.

— Думаю, да, — ответил он.

Матвей повернулся к Пересвету:

— Пусть сходит Иван. Он волк. У него и нюх острее, и слух, и он быстрее. Если там кто-то есть — он почует раньше любого человека.

Пересвет нахмурился:

— Волк? Тот самый страж Дубровки? Я слышал о нём. Он с вами?

— Да, — ответил Савелий.

— Что ж вы его прячете?

— Чтобы не было паники, — ответил Савелий. — Да и волк полезнее в лесу. Он сам знает, где быть.

Пересвет помедлил мгновение, потом кивнул:

— Разумно. Что ж, будь по-вашему.

Савелий бесшумно скрылся в темноте за спинами мужиков. Через несколько мгновений послышался тихий, почти неразличимый свист. А ещё через минуту из леса, бесшумно, как тень, вышел Иван. Огромный серый волк с человеческими глазами.

По рядам мужиков пробежал сдавленный шёпот. Остовы топоров дрогнули, кто-то невольно отступил на шаг. Про Ивана слышали многие — рассказы о страже Дубровки, о волке с человеческим взглядом, о том, как он сражался рядом с людьми, — но мало кто видел его воочию. А теперь он стоял перед ними, живой, настоящий, огромный, и его янтарные глаза спокойно обводили лица людей.

Савелий нагнулся к нему, положил руку на загривок:

— Нам нужна твоя помощь, — сказал он тихо. — Мы хотим, чтобы ты разведал тот берег. Иди в лес и возвращайся, если почуешь что-то неладное.

Иван перевёл взгляд на Савелия, потом на Матвея, потом на тёмную стену леса за рекой. Он не издал ни звука, только чуть повёл ушами, прислушиваясь к ночной тишине.

Он шагнул к воде — бесшумно, мягко, как тень. За ним следом, стараясь ступать потише, двинулся Илья. Они спустились к реке, где у причала покачивалась лодка. Илья отвязал верёвку, сел на вёсла, Иван перешагнул через борт — тяжело, но аккуратно, и лодка, чуть качнувшись, отчалила от берега.

На середине реки Иван поднял голову, повёл ушами, втягивая воздух. Молчал. Только один раз обернулся и взглянул на Савелия и Матвея — так, будто хотел сказать: «Я всё помню. Я сделаю». И скрылся в темноте прибрежных кустов, как только лодка коснулась противоположного берега.

Илья, не задерживаясь, оттолкнулся веслом и поплыл обратно, остановившись на середине реки, чтобы быть наготове.

А на берегу Заречья все замерли. Тишина стала ещё плотнее, ещё глубже. Иван ушёл в лес. И теперь оставалось только ждать. Кто-то сжимал оружие, кто-то просто смотрел в черноту и молчал.

Матвей стоял у самой воды, не сводя глаз с тёмного берега.

— Он вернётся, — сказал Савелий, подходя к нему.

— Знаю, — ответил Матвей. — Но как долго?

— Столько, сколько понадобится.

И они снова замолчали, глядя в ночь, где исчез их друг.

Погреб был тесным, тёмным, но сухим. Земляной пол, утрамбованный годами, хранил запах прошлогодней капусты, мокрой глины и старого дерева. Вдоль стен стояли кадки с соленьями, на полках — глиняные горшки и берестяные туески. В центре, на дощатых настилах, сидели женщины и дети.

Их было человек двадцать — не все, кто жил в Заречье, но те, кто не мог держать оружие. Матери с младенцами, старухи, подростки. Они прижимались друг к другу, укутавшись в шали и тулупы, и тихо переговаривались, стараясь не смотреть на запертый люк над головой.

Маленькая девочка сидела в углу, поджав ноги, и сжимала в руках тряпичную куклу — нехитрую, из старой рубахи, с нарисованными углём глазами. Ей было лет семь, не больше. Волосы светлые, заплетённые в две тонкие косички, лицо бледное, а глаза — огромные, испуганные, смотрели на люк, откуда не доносилось ни звука.

Марфа села рядом, прислонившись спиной к прохладной стене. Она чувствовала, как усталость разливается по телу, но не могла позволить себе закрыть глаза. Вместо этого она смотрела на девочку. Та вздрогнула при каждом шорохе, и Марфа поняла — надо что-то делать. Нельзя оставлять ребёнка наедине с тишиной.

— Как тебя зовут? — спросила она тихо.

Девочка подняла на неё глаза, помедлила, будто решая, можно ли доверять.

— Злата, — ответила она шёпотом.

— Красивое имя, — улыбнулась Марфа. — А кто тебе его дал?

— Мама, — сказала Злата. — Она сказала, что я золотая.

Марфа кивнула, не сводя с неё глаз.

— Злата — значит золотая. Это хорошее имя. Такие имена дают тем, кто приносит свет.

Девочка чуть заметно улыбнулась, но тут же снова взглянула на люк.

— А они придут? — спросила она. — Злые?

— Нет, — ответила Марфа, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Не придут. Наши мужчины на берегу, они не пустят.

Злата помолчала, поглаживая куклу по голове.

— А мой папа там. Он сказал, что защитит нас. Он всегда так говорит. Он сильный.

— Я знаю, — сказала Марфа. — Твой папа — хороший человек. Он не подведёт.

— Это моя кукла, — сказала Злата, чуть крепче прижимая её к груди. — Папа подарил. Он сам её сшил. Он умеет делать всё: и кукол, и лодки, и сети.

— Красивая кукла, — ответила Марфа, разглядывая тряпичное личико. — Видно, что с любовью делал.

Злата улыбнулась и погладила куклу по волосам.

— Ты не переживай, — мягко сказала Марфа. — Попробуй поспать. Поспишь — и ночь пройдёт быстрее.

Девочка на мгновение задумалась, потом подняла на Марфу глаза.

— А я не могу уснуть. Мне всегда перед сном пели песни. Мама, а потом бабушка. А теперь я здесь, и никто не поёт.

Марфа посмотрела на неё, и сердце её дрогнуло.

— Я могу спеть, — сказала она. — Я знаю одну песню. Она тихая, добрая. Если хочешь, я спою тебе.

Злата кивнула. Она придвинулась ближе и положила голову Марфе на колени, не выпуская куклы из рук. Марфа провела ладонью по её волосам и тихо, почти шёпотом, запела:

— Звёзды катятся по небу,

Лес уснул, и речка спит.

Мать-Земля хранит у сердца,

Каждый дом и каждый быт.

Тихо, тихо, ночка тёмная,

Спи, дитя, моя душа.

За окном трава укромная,

Этой ночью тишина.

Волк не тронет, ветер стихнет,

Каждый звук замрёт в ночи.

Ты усни, и день наступит,

А рассвет нам даст лучи.

Спи, моя Златая, спи,

Завтра солнышко взойдёт.

Всё плохое, всё ни сбудется,

С ветром в поле уведёт.

Марфа пела тихо, почти про себя, чувствуя, как маленькое тельце расслабляется у неё на коленях. Девочка дышала всё ровнее, веки тяжелели, и через несколько минут она уже спала, прижимая к себе куклу.

Но Марфа не остановилась. Она продолжала петь — тихо, на одном дыхании, для всех, кто был в погребе. Её голос лился, обнимал, согревал, как единственное тепло в этом сыром, земляном убежище. И многие внизу перестали вздрагивать, и чьи-то руки расслабились, и чьи-то глаза закрылись, убаюканные этой тихой, светлой песней, которая стала для них единственным светом в эту долгую ночь.

В погребе уже многие спали — кто-то на лавках, кто-то прямо на соломе, прикрывшись тулупами. Некоторые дремали, прислонившись к стенам, не в силах сомкнуть глаз до конца. Тишина стала густой, почти осязаемой, и только редкие вздохи да шёпот молитв нарушали её.

Марфа тоже пыталась не заснуть. Она сидела, прислонившись спиной к бревенчатой стене, и смотрела на спящую Злату. Девочка улыбалась во сне, прижимая к себе куклу, и Марфе казалось, что в этом улыбке — всё, за что стоит бороться. Но усталость брала своё. Она то проваливалась в дрёму, то вздрагивала, снова возвращаясь в сырую, тёмную реальность погреба.

И вдруг — шум. Топот. Голоса. Сверху, за толщей земли, кто-то бежал, кричал, хлопали двери. Марфа вскочила, сердце забилось где-то в горле.

— Тихо! — крикнула она, но шум уже не стихал, а нарастал.

Люк распахнулся, и в проёме показался силуэт. Свет, серый, утренний, хлынул вниз.

— Утро наступило! — раздался голос, хриплый, но радостный. — Выходите, люди добрые! Ночь прошла!

Марфа не помнила, как взбежала по ступеням. Она вылетела из избы, щурясь от света, и остановилась, переводя дыхание.

Заречье стояло целым. Дома, огороды, частокол — всё было на месте. Ни дыма, ни огня, ни криков. Мужики ходили по улицам, отворяя погреба, помогая выбираться женщинам и детям. Кто-то уже смеялся, кто-то плакал от облегчения.

Ночь прошла тихо. Марфа бегала от дома к дому, заглядывая в лица выходящих из погребов людей, но среди них не было тех, кого она искала. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, и она уже начала паниковать, когда наконец увидела их. Они шли от реки к дому старосты — все трое, живые, целые, в утреннем свете, ещё мокрые от росы.

Пересвет, Матвей, Савелий.

Она бросилась к ним, не разбирая дороги, и повисла на шее брата, сжимая его так крепко, будто боялась, что он исчезнет.

— Живы! — выдохнула она, чувствуя, как слёзы облегчения текут по щекам.

— Живы, — ответил Пересвет, и голос его звучал ровно, но слышалась в нём усталость. — Боги отвели беду. На нас не напали.

Марфа отстранилась от брата, посмотрела на Пересвета.

— Как? Не пойму. — спросила она. —

Матвей переглянулся с Савелием, потом перевёл взгляд на сестру.

— Мы ждали всю ночь, — сказал он. — Послали Ивана на тот берег разведать. Он вернулся ни с чем. Лес был пуст.

Они зашли в избу. Пересвет закрыл дверь, снял шапку, провёл рукой по лицу. В избе было тихо, только за окном слышались голоса — деревня оживала, люди выходили на свет, ещё не веря, что ночь прошла без потерь.

Савелий опустился на лавку, положил топоры рядом.

— Марф, — сказал он, — мы думаем, что это было нападение только на нас. Только на наши деревни.

— Это охота, — добавил Матвей. — На нас. И значит, мы в постоянной опасности. И все, кто нас окружает, тоже.

Марфа смотрела на них, и в груди разрасталось холодное, тяжёлое понимание. Она перевела взгляд на Пересвета, на его дом, на улицу за окном, где уже бегали дети и слышался смех.

— Тогда нам нужно скорее уходить, — сказала она. — Чтобы не подвергать опасности этих людей.

Тишина. Матвей кивнул. Савелий опустил голову.

— Мы уйдём сегодня, — сказал он. — Как только соберёмся.

Пересвет шагнул к ним, положил руку на плечо Матвея.

— Я дам вам лошадей, припасы, — сказал Пересвет. — И провожатого до большой дороги. Дальше сами.

Он помолчал, глядя на них, на этих троих, которые принесли ему весть, изменившую всё.

— А так же мы снарядим экспедицию до Ольховки и Дубровки. Поможем тем, кто выжил. Если кто-то остался — мы их найдём.

Марфа смотрела на него, и в груди её смешались благодарность, боль и надежда.

— Спасибо, — сказала она просто.

Пересвет кивнул. Потом повернулся, взял с полки свёрток, развернул его — там была карта, старая, потёртая, с пометками.

— Вот, — сказал он. — Это дорога до Новгорода. Идите по тракту, но в лесах держитесь осторожно. Если навьи не пришли сегодня — не значит, что они не придут завтра.

Он протянул карту Матвею.

— Там, где живут люди — предупреждайте. Там, где пусто — проходите быстро.

Матвей взял карту, развернул, пробежал глазами по линиям.

— Спасибо, — сказал он. — Мы не подведём.

— Я знаю, — ответил Пересвет. — А теперь — собирайтесь.

Они вышли во двор. Солнце уже поднялось выше, и Заречье жило своей обычной жизнью — кто-то разводил огонь, кто-то нёс воду, кто-то уже смеялся, обнимая вернувшихся мужчин.

— Идём, — сказал Матвей, сжимая в руке карту.

Они ехали три дня. Лес сменялся полями, поля — опушками, и каждый раз, когда за очередным поворотом открывалась дорога, казалось — вот он, Новгород. Но дорога уходила дальше, в новые леса, в новые сумерки.

Говорили мало. Усталость наваливалась, стирая лица, делая разговоры короткими. Лошади шли ровно, не сбиваясь с шага, и только ветер иногда доносил запах дыма — откуда-то далеко, где, возможно, жили люди, ещё не знающие о беде.

Несколько раз они останавливались, разворачивали карты, которые дал Пересвет, и пытались сверить их с теми, что отец оставил в дневниках. Но старые карты мало совпадали с новыми. Реки сместили русла, тропы заросли, а некоторые ориентиры исчезли совсем. Приходилось плутать, возвращаться, искать объезды. Время утекало, и с каждым часом они чувствовали, как Новгород отдаляется, хотя по карте должен был приближаться.

К вечеру третьего дня они вышли к заброшенной мельнице. Она стояла на краю поля, вросшая в землю, с оборванными крыльями и почерневшими от времени стенами. Вокруг неё — ни души, ни следов. Только ветер, который гулял по пустому двору, гоняя сухие листья. Здесь они остались на ночлег.

Костер разгорелся, и лес вокруг отступил в темноту. Лошади стояли смирно, опустив головы, и, казалось, тоже грелись у огня.

Они сидели вокруг костра, и усталость медленно отпускала, уступая место глухой, тягучей тишине. Матвей разложил на коленях карту, которую дал Пересвет. Она была старой, потёртой на сгибах, с выцветшими чернилами и пометками, сделанными чужой рукой. Он водил пальцем по линиям, хмурился, поднимал голову, оглядывал лес за пределами круга света, и снова возвращался к бумаге.

— Не понимаю, — сказал он наконец. — Здесь всё должно совпадать. Река, поворот, старая мельница... Мы должны были выйти к тракту ещё вчера.

— Может, карта старая? — предположила Марфа, помешивая кашу в котелке. — Пересвет говорил, что она не новая.

— Старая, — кивнул Матвей. — Я вижу: русла рек не совпадают, тропы, которые нарисованы, исчезли, а там, где на карте пусто, появились новые дороги. Лес будто переместился за эти годы. Мы идём почти вслепую.

Савелий сидел у костра, подбросил ветку в огонь, прислушиваясь к разговору, и протянул кусок хлеба с вяленым мясом. Матвей взял, поблагодарил кивком.

— Хороший запас собрал Пересвет, — заметил Савелий, оглядывая свёрток. — Хлеб, мясо, крупа, мёд. Но это всё на третий день, а мы уже третий день в пути, и если завтра не выйдем к людям, припасы начнут кончаться.

Марфа посмотрела на котелок, где варилась каша, и задумчиво произнесла:

— Значит, завтра нам нужно или найти деревню, или добраться до Новгорода. Иначе придётся охотиться. А на это у нас нет времени.

— И не будет, пока мы не поймём, где мы и куда идём, — сказал Матвей, сворачивая карту.

Он замолчал. Тишина повисла над поляной, нарушаемая только треском дров и дыханием лошадей. Ветер шумел в вершинах деревьев, и в этом шуме чудилось что-то недоброе — будто лес внимательно следил за каждым их словом.

Савелий первым нарушил молчание. Он помешал угли палкой, поднял глаза на близнецов.

— В Новгороде, — сказал он, — что мы там будем искать? Я помню, что отец ваш оставил записи. Вы в них что-то нашли?

— Расскажи ему, — сказала Марфа.

Матвей обернулся.

— Что?

— Про дневники, Савелий должен знать. Он же с нами. Он имеет право знать, что мы там нашли.

— Когда мы были в Белом Бору, — начал Матвей, — после того как закрыли печать. Мы все вместе нашли отцовскую хижину.

— Как ты знаешь там были дневники, — продолжила Марфа. — Много. Он писал всё. О том, как они с матерью искали древние знания, о Камне, о печатях. И о том, где можно найти ответы.

Савелий нахмурился.

— Ответы на что?

— На то, как закрыть проход между мирами, — сказал Матвей. — Навсегда.

— Также в дневниках отец писал, что Белый Бор — это не просто место, — продолжил Матвей, глядя на тропу перед собой. — Это одна из трёх печатей. Отец нашёл записи, что таких печатей три. И они держат грань между Явью и Навью.

— Три? — переспросил Савелий. — Мы знаем только о Белом Боре.

— И мы нашли ещё кое-что, — добавила Марфа. — Вокруг Камня — руины. Отец писал, что это место было защищено. Возможно, это была крепость или храм, но потом люди ушли. Похоже, печать начала слабеть, и место стало опасным.

— А где ещё две печати? — спросил Савелий.

— Он предполагал, что вторая — в Китеж-граде, — сказал Матвей. — Но он не был уверен. Он хотел проверить, но для этого ему нужны были источники. Он знал, что они есть в Новгороде.

— В княжеской библиотеке, — продолжила Марфа. — Он был там раньше. Он знал, что там есть книги о печатях, о ритуалах и о том, как путешествовать в Навь.

— И он ушёл туда? — спросил Савелий.

— Да, — ответил Матвей. — Он хотел найти способ не только закрыть печати, но и вернуть маму. И он считал, что ответы — в Новгороде.

Савелий молчал, переваривая услышанное.

— И мы идём по его следу, — сказал он. — Понятно.

Марфа кивнула.

— А если там ничего нет? А если он ошибался?

— Тогда мы будем искать дальше. Ответил Матвей. — Но начать нужно с того, что он считал верным. Он не ошибался в главном. Мы знаем это.

— Ладно, — сказала Марфа. — Пора ложиться. Завтра тяжёлый день.

— Ложитесь, — отозвался Савелий, поправляя топор на поясе. — Я подежурю. Буду смотреть за костром и лесом.

Марфа устроилась поближе к огню, укутавшись в плащ. Матвей прилёг рядом, подложив под голову сумку. Савелий сел на поваленный ствол, положил топоры рядом, и уставился в темноту между деревьев. Костер тихо потрескивал, лошади пофыркивали во сне. Где-то в лесу ухнула сова.

Марфе приснилась мама.

Она стояла по пояс в тёмной воде, и волосы её, мокрые, тяжёлые, падали на плечи, закрывая лицо. Но голос был тот самый — тёплый, родной, от которого когда-то не хотелось уходить из дому.

— Марфа, доченька, проснись.

Марфа дёрнулась, но не могла пошевелиться. Сон держал её, как корни — дерево.

— Проснись, — повторила мать более твёрдо и исчезла.

Марфа открыла глаза.

Рядом сопел Матвей, уткнувшись лицом в свёрнутую куртку. Костер догорел почти до углей — они ещё тлели, отбрасывая слабый, красноватый свет на лица спящих и на стволы деревьев за их спинами. Тишина была плотной, влажной, как перед грозой.

Она повернула голову, чтобы посмотреть, как там Савелий и оцепенела.

В темноте, над Савелием, проступали очертания. Сначала ей показалось, что это просто тень, игра света. Но нет. Это было слишком плотным, слишком тёмным, чтобы быть просто тенью. Существо было высоким, сгорбленным, с неестественно вытянутыми плечами. Оно стояло над Савелием, чуть наклонившись, и его голова — нет, не голова, а нечто, что должно было быть головой, — медленно поворачивалась из стороны в сторону, будто принюхивалось, будто слушало, как бьётся сердце спящего человека.

Оно было одето в рваные, грязные лохмотья, которые когда-то могли быть одеждой, а теперь висели на нём, как гнилая паутина. Из-под них торчали руки — длинные, узловатые, с неестественно длинными пальцами, на которых чернели ногти, похожие на когти.

Светлые, взъерошенные волосы торчали в разные стороны — не живые, а какие-то мёртвые, словно они росли на чём-то, что давно перестало быть человеком. Из-под волос выглядывали зубы — кривые, жёлтые, торчащие в разные стороны, как у хищника, который не умеет притворяться.

Одна его рука, длинная и тонкая, застыла над головой Савелия, и от неё исходило что-то, чего Марфа не могла объяснить словами, но чувствовала всем телом — она словно усыпляла, прижимала к земле, заставляла забыть, что нужно проснуться.

Но самое страшное был глаз. Один глаз. Огромный, неестественно большой, он горел в центре лба тусклым жёлтым светом. Внутри него был тёмный зрачок, окружённый тонким коричневым ореолом, и этот зрачок не смотрел на Савелия. Он смотрел мимо него, в пустоту, но не на неё.

Существо не замечало Марфу. Оно было занято Савелием. Всё тело и мысли Марфы приказывали ей закричать, рвануться, отпугнуть это существо. Но она взяла себя в руки. Сделала глубокий, беззвучный вдох.

Что делать? Самое верное — тихо разбудить Матвея. Не спугнуть. Не дать ему понять, что она проснулась.

Она протянула руку, не сводя глаз с Лихо, и начала дёргать брата за рукав. Тот не шевелился. Она толкнула его в плечо — сильнее. Матвей нехотя пошевелился, открыл глаза. Марфа тут же приложила палец к губам, в темноте этот жест был почти невидим, но Матвей понял. Он проморгался, приподнял голову, взглянул в ту сторону, куда указывал взгляд сестры, и вздрогнул.

Над Савелием, склонившись, стояло Лихо. Оно не двигалось, не дышало — просто висело в воздухе, как тень, ставшая плотью. Его длинная рука застыла над головой Савелия, и в темноте казалось, что из неё исходит что-то тёмное, густое — словно туман, который просачивался в сон человека.

Матвей замер. Потом медленно, без единого звука, его рука скользнула к поясу, где висел Клык. Он не вытаскивал его — просто положил ладонь на рукоять. Ждал. Смотрел.

Лихо покачивалось в воздухе, как сухая ветка на ветру, и его единственный глаз, тёмный и бездонный, смотрел в пустоту.

Матвей мысленно оценивал обстановку. Вскочить и прыгнуть, нанося удар? Возможно. Но до существа метров пять. Может, не успеть. Да и его способностей он не знает. Что, если оно просто исчезнет? Что, если удар не возьмёт? Он заставил себя дышать ровно. Глаза привыкли к темноте, и он начал изучать окружение. Вспомнилось, что ещё днём он заметил на земле у мельницы старую канатную сеть — в таких, наверное, когда-то таскали мешки с зерном. Она лежала неподалёку, за повозкой, почти вросшая в землю. Стоило только встать и схватить.

План возник мгновенно: накинуть сеть, дезориентировать тварь и нанести удар. Он перевёл взгляд на сестру, встретился с ней глазами, и беззвучно шепнул одними губами:

— Отвлеки его.

Марфа кивнула. Сделала глубокий вдох, потом вскочила и, отбежав в сторону, закричала:

— Иван! Помоги!

Существо дёрнулось. С шипением развернулось, переводя взгляд на неё. Их взгляды встретились.

Марфа почувковала, как в ней назревает тревога, переходящая в панику. Всё вокруг померкло. Остался только этот тёмный глаз, смотрящий прямо на неё, и страх — липкий, холодный, невыносимый. Ноги подкосились, она упала на колени, прижимая руки к груди и пытаясь закричать, но голос сорвался, превратившись в тихий, надрывный всхлип.

Наваждение длилось всего несколько секунд. Марфа, отползая назад, видела, как Матвей бесшумно поднялся. Как нырнул к повозке. Как схватил тяжёлую сеть и, не медля ни мгновения, метнул её в Лихо.

Сеть накрыла существо с глухим шлепком, и та забилась, запуталась, пытаясь вырваться из ржавых, гнилых канатов. И в тот же миг перед Марфой возник Иван. Огромный серый волк загородил её собой, скалясь и рыча на нечесть. Его шерсть встала дыбом, из пасти капала слюна, и он не отступал ни на шаг.

Рядом с тварью синим светом мелькнул клинок Матвея. Удар. Истошный визг разнёсся по округе, разрезая ночную тишину. Лошади встрепенулись, рванули с места, и, сломав привязь, исчезли в лесной темноте, оставив после себя только удаляющийся топот копыт.

Существо, махая длинными, узловатыми руками и пытаясь сбросить сеть, ударило Матвея в грудь. Тот отлетел в кусты, глухо ударившись о ствол. Визг и шипение смешались в один жуткий звук, и тварь, двумя прыжками, скрылась за деревьями, растворившись в темноте.

Иван метнулся за ним, в три прыжка скрывшись в той же темноте, где только что исчезла тварь.

Марфа, не раздумывая, вскочила и подбежала к Савелию. Тот лежал на земле, не шевелясь, руки раскинуты, глаза закрыты, дыхание почти не чувствовалось.

— Савелий! — она трясла его за плечи. — Савелий, очнись! Вставай!

Он не реагировал. Из кустов поднялся Матвей, держа в руке Клык, и загородил их собой, готовый в любой миг отразить атаку. Его лицо было бледным, но взгляд твёрдым. Он не сводил глаз с леса.

Марфа трясла Савелия сильнее. Потом, не выдержав, ударила его по щеке — раз, второй.

Савелий вздрогнул, закашлялся, и наконец открыл глаза. Непонимающий взгляд скользнул по её лицу, по Матвею, по перевёрнутым вьюкам и пустому костровищу.

— Что?.. — голос был хриплым. — Что случилось? Я уснул?

Он попытался сесть, потрогал щёку, нахмурился.

— Ну извините. Зачем сразу бить?

— Ты был под чарами Лихо, — ответила Марфа, и в голосе её всё ещё дрожали нотки паники.

— Кого? — Савелий огляделся, всё ещё не понимая.

— Лихо! — прикрикнула Марфа. — Мы чуть все тут не остались навсегда! Оно стояло над тобой, пока ты спал!

Савелий нахмурился, потёр виски. Слова доходили до него медленно, но в глазах уже начинала просыпаться тревога.

В этот момент кусты у края поляны зашевелились. Савелий мгновенно вскочил, выхватив с ремня топоры, готовый к прыжку. Но из темноты вышел Иван. В зубах он держал обрывок сети — той самой, что накинул Матвей. Он вышел на поляну, остановился, положил сеть у ног Савелия и бесшумно сел на задние лапы, глядя на них умными, человеческими глазами.

— Видимо, оно ушло, — сказал Матвей, опуская клинок. — Пока.

Он перевёл дыхание, перевёл взгляд на сестру, на Савелия, на Ивана.

— Надо уходить. Прямо сейчас.

— А лошади? — спросил Савелий.

— Убежали, — ответила Марфа. — Все. Припасы упали, когда они рванули.

Савелий выругался сквозь зубы, но возражать не стал. Они быстро собрали то, что осталось: карты, немного еды, оружие. И, не оглядываясь на остывший костёр, двинулись в лес.

В лесу уже светало. Серый, молочный рассвет пробивался сквозь кроны деревьев, и ночные тени отступали, уступая место утренней прохладе. Они шли по старым, почти заросшим тропам, а когда тропы кончались — просто сквозь лес, надеясь выйти хоть на какую-то дорогу.

Иван бежал впереди, принюхиваясь к утреннему воздуху, а потом вернулся к Марфе, присел, позволяя ей забраться на спину. Она устала, ноги не слушались, и она была благодарна волку за его молчаливую заботу.

Савелий и Матвей шли сзади. Говорить не хотелось — только шаги, только дыхание, только хруст сухих веток под ногами.

— Агафья рассказывала про Лихо, — сказала Марфа, не оборачиваясь. — Я вспомнила сейчас.

Она помолчала, собирая слова.

— Говорила, что Лихо — это не просто злой дух. Это одна из самых старых тварей, что живёт между мирами. Оно питается не плотью, а страхом, отчаянием, снами. Его называют «хромым», потому что оно всегда приходит к тем, кто слаб, кто устал, кто потерял надежду. Оно не убивает сразу — оно мучает, высасывает волю, заставляет сдаться.

Матвей шёл молча, слушая.

— Агафья говорила, что Лихо нельзя победить силой, — продолжила Марфа. — Оно не боится железа и не умирает от ран. Его можно только прогнать — если перестать бояться. Если показать, что ты сильнее своего страха.

— И мы прогнали, — сказал Савелий, переводя дыхание.

— Пока да, — ответила Марфа. — Но оно вернётся. Оно всегда возвращается к тем, кто его однажды видел.

Матвей сжал рукоять Клыка и сказал:

— Тогда теория о том, что это охота на нас, подтверждается. Кащей послал самую опасную тварь извести нас. Мы постоянно должны быть наготове. А если она не одна? Или не только она? Доверять никому нельзя.

— Сам факт того, что мы теперь всегда напряжены, изводит нас сам по себе, — заметил Савелий. — А значит, пока что в выигрыше он, а не мы.

— Это только пока, — ответил Матвей.

И остановился. Его внимание привлёк лист бумаги, прибитый к дереву. Старый, пожелтевший, с обтрепавшимися краями, но текст на нём ещё можно было прочитать. Кто-то прикрепил его грубым гвоздём прямо в кору, и он висел, слегка покачиваясь на ветру.

Они подошли ближе. На листе было выведено крупными, неровными буквами:

«ВНИМАНИЕ! ЕЖЕГОДНЫЙ ТУРНИР ЛУЧНИКОВ В ЗАСТРЕЛЬЕ! ПОБЕДИТЕЛЬ ПОЛУЧАЕТ ПРИГЛАШЕНИЕ В КНЯЖЕСКУЮ ДРУЖИНУ НОВГОРОДА! ПРИЗЫ И ПОЧЁТ ЖДУТ ЛУЧШЕГО! СОСТЯЗАНИЯ НАЧНУТСЯ ЧЕРЕЗ ТРИ ДНЯ!»

Внизу приписка мелким почерком: «Вход свободный. Приз — Пир в Новгороде в компании дружинников и лук от лучшего мастера губернии Фомина».

Марфа сползла со спины Ивана, подошла ближе, прочитала вслух. Савелий присвистнул:

— Это же то, что нам нужно. Если мы выиграем, то попадём в Новгород без лишних вопросов, с почётом и под защитой княжеской дружины.

— И без лишнего внимания, — добавила Марфа. — Мы будем не просто беглецами, а участниками турнира. Приглашёнными гостями.

Матвей смотрел на листовку, и в голове уже складывался план.

— Три дня, — сказал он. — Мы успеем. Дорога до Застрелья должна быть недолгой. Я смогу участвовать, нужно только где-то раздобыть лук.

— Я думаю, в Застрелье с этим проблем нет, — усмехнулась Марфа.

— Тогда в путь, — скомандовал Савелий.

Они свернули на тропинку, уходящую в лес — узкую, едва заметную, но ведущую в ту сторону, где на карте было отмечено Застрелье. Ветки цеплялись за одежду, корни норовили подставить подножку, но они шли быстро, не сбавляя шага.

Глава 4

Сломанная стрела.

К Застрелью они вышли, когда смеркалось. Небо на западе ещё хранило серый, болезненный свет, но над головой уже сгущались тяжёлые, свинцовые тучи, и ветер, нарастая, гнул верхушки деревьев, предвещая грозу. Где-то совсем рядом, за лесом, глухо прокатился гром — первый, предупреждающий.

Дорога, петляя, вывела их на пригорок, откуда открылась деревня. Небольшая, но заметная даже в сумерках: огни в окнах, дымки над крышами, и главное — звуки. Музыка, смех, голоса. Даже сквозь шум ветра было слышно — там праздновали.

Марфа остановилась, перевела дух. Савелий подошёл к Ивану, положил руку на загривок.

— Дальше не пойдёшь, — сказал он тихо. — Здесь тебя не знают. Будут бояться. А то и хуже. Оставайся в лесу. Ты будешь нашими глазами и ушами, пока нас нет. Иван поднял голову, посмотрел на каждого из них. В его жёлтых глазах не было обиды — только понимание. Он лизнул руку Савелия, шагнул в сторону, и через мгновение его серая тень уже растворилась в мокрых кустах.

— Идём, — сказал Матвей.

Они спустились к деревне. Дождь начался внезапно — тяжёлыми, частыми каплями, которые быстро превратились в настоящий ливень. К тому моменту, когда они подошли к трактиру, все трое промокли до нитки.

Вывеска над дверью скрипела на ветру: «Сломанная стрела». Изнутри доносился гул голосов, звон посуды, чей-то громкий смех. Сквозь запотевшие окна пробивался тёплый, жёлтый свет. Матвей толкнул дверь.

Трактир встретил их жаром, гулом и запахом — еды, мокрой шерсти, дыма и чего-то сладкого, чем пахло от стоящих на стойке кувшинов. За длинными столами сидели люди — кто в мокрых плащах, кто в сухих рубахах, кто с луками у пояса, кто с кружками в руках. Все они были заняты одним: праздновали открытие соревнований.

Марфа, Матвей и Савелий остановились на пороге, стряхивая воду с одежды. Дверь за ними захлопнулась, отрезая шум дождя.

— Добро пожаловать, — сказал кто-то из-за стола.

Бармен, дородный мужчина с окладистой бородой и красным от жара лицом, повернулся к ним. В одной руке он держал тряпку, в другой — глиняную кружку. Он окинул их быстрым, цепким взглядом — с ног до головы, от мокрых сапог до прилипших ко лбу волос.

— Стоять! — рявкнул он, перекрывая шум. — Вы кто такие?!

Ребята растерялись. Переглянулись. Матвей открыл рот, чтобы что-то сказать, но Марфа опередила его. Она шагнула вперёд, поправила мокрый плащ и сказала громко и твёрдо, чтобы её услышали даже за дальними столами:

— Мы участники. Мой брат — он участвует в соревнованиях. Мы пришли на праздник, как и все.

Бармен прищурился. Помедлил. Потом его лицо расплылось в широкой, одобрительной улыбке.

— А-а! — протянул он, отбрасывая тряпку и поднимая кружку. — Ну тогда проходите, проходите! Чего на пороге мокнуть? У нас сегодня для всех участников — еда и питьё за счёт заведения. Он махнул рукой в сторону свободного стола у печи, где было тепло и сухо. Ребята переглянулись и, не говоря ни слова, двинулись к указанному столу. Вдоль стола стояли глиняные кружки, горели свечи в плошках, и пахло оттуда не только едой, но и сыростью, потом и древесным дымом.

Они сели на свободные места. Кто-то из соседей кивнул им без особого интереса, кто-то отвёл взгляд. Но один, сидящий напротив, с любопытством уставился на них.

— А вы чьи будете? — спросил он, отодвигая кружку. Голос был хриплый, с весёлой хрипотцой.

— Мы из Ольховки, — ответил Матвей, стараясь говорить ровно. — Я участвую. А это моя сестра и друг.

— Из Ольховки? — переспросил мужик, и брови его поползли вверх. — Далеко же вас занесло. Ну, удачи. Здесь стреляют знатно.

Он усмехнулся и отвернулся к своему соседу, давая понять, что разговор окончен.

Матвей взял кружку, отхлебнул. Тёплый напиток разлился по телу, согревая изнутри. Рядом уже шумели, спорили, смеялись. Кто-то громко рассказывал о прошлогоднем турнире, кто-то подбивал другого на спор.

Савелий оглядывался по сторонам, прислушиваясь к разговорам, но не вмешиваясь. Марфа сидела молча, прижимая к себе кружку, и слушала. И в этом шуме, в этом гуле, в этом смехе, который поднимался к потолку вместе с паром и дымом, им казалось, что они ненадолго забыли о том, что осталось за лесом.

Затем на стол, с лёгким хрустом и грохотом, вскочил человек. Он был невысок, коренаст, но в его движениях чувствовалась ловкость, неожиданная для такого телосложения. На нём был длинный, тёмно-синий кафтан с широкими рукавами, расшитый золотыми и красными узорами, которые поблёскивали в свете свечей. На поясе висели несколько кошелей и кинжал в богатых ножнах. Голову его покрывала шапка с меховой оторочкой, а на шее красовалось ожерелье из крупных камней и монет. Он был уже изрядно выпившим, но держался на удивление твёрдо.

— Друзья мои! — воскликнул он, широко раскинув руки. — Я бард-путешественник! Моё имя — Всеслав! Я родом из легендарного города Тьматаракань!

Ребята переглянулись. Они слышали это название впервые, но звучало оно древне и важно. Марфа даже приподняла бровь. Матвей только усмехнулся, а Савелий, прищурившись, начал присматриваться к говорящему.

— Вы все, наверняка, слышали о нём! — продолжал Всеслав. — Тьматаракань — врата к южным землям, где солнце не встаёт, а уже палит! Где реки текут вином, а женщины носят одежды, которые даже ветер не может оторвать!

Народ засмеялся, заулюлюкал. Кто-то крикнул: «Слазь давай, наговорился!», но Всеслав не обратил внимания.

— Я горд присутствовать на этом легендарном соревновании! И я горд исполнить для вас сегодня песни! — Он вытащил из-за пазухи старую, потёртую лютню, с широким грифом и пожелтевшими колками. — Слушайте! Внимайте!

Он ударил по струнам и, перепрыгивая через столы с лёгкостью кота, начал обходить зал. Подходя к каждому участнику, он по несколько строк пел про него, упоминая в шутку его имя, его лук или его внешность. Все смеялись, хлопали, улюлюкали.

Когда он приблизился к их столу, его взгляд упал на Марфу. Струны дрогнули, он пропустил несколько тактов, чуть не споткнулся, но удержался на ногах. Потом заулыбался — широко, восторженно, не в силах скрыть своего интереса.

— А это кто у нас? — пропел он, наклоняясь к Марфе и чуть не падая. — Та, что сияет ярче всех свечей? Та, что светит среди этих… ну, не будем говорить. Скажу лишь: где ты была всю мою жизнь?

Он наклонился к столу так низко, что его шапка чуть не коснулась плеча Марфы, и спросил шёпотом, почти интимно, будто они были одни в этом шумном, дымном зале:

— Как зовут тебя, прекрасное создание?

Марфа отодвинулась, но не резко, а скорее смущённо, и, помедлив, ответила тихо:

— Марфа.

Всеслав замер. Его глаза округлились, он выпрямился, прижал руку к сердцу и, почти трагически, с чувством, произнёс:

— Марфа… Какое имя! В нём слышится шум лесов и шелест трав… Оно звучит как песня, которую я никогда не слышал, но всегда знал!

Он провёл пальцем по струнам, и голос его зазвучал тише, теплее, почти невесомо:

— Марфа… Марфа… Как твоя коса зовёт меня в пути,

Я готов за ней идти, даже если нет пути.

В глазах твоих — огонь, что согревает ночь,

Я в этом пламени сгореть и умереть… не прочь!

Он склонил голову, глядя на неё с такой искренней, чуть пьяной влюблённостью, что Марфа покраснела и невольно отодвинулась.

Всеслав театрально вздохнул, провёл рукой по груди и, сделав шаг назад, чуть не упал, но его поймал соседний мужик.

— О-о, простите, — простонал бард, прижимая лютню к сердцу. — Я потерял себя навсегда. Но обещаю: я не успокоюсь, пока не спою для тебя хотя бы ещё одну песню.

Народ заулюлюкал ещё громче. Марфа прикрыла лицо рукой, но было видно, что она улыбается — смущённо, но не сердито.

А Всеслав, подмигнув ей, перешагнул через скамью и уже направлялся к следующему столу, продолжая петь, но на ходу всё ещё оглядываясь на неё. Его песня лилась по залу, и трактир гудел, как улей, полный смеха, музыки и веселья. Марфа покраснела до ушей, но на лице её появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Матвей, наблюдая за этим, ничего не сказал, только коротко усмехнулся и сделал глоток из своей кружки. А Всеслав, приосанившись, уже играл зачин новой песни, обращённой к ней, и гости вокруг них одобрительно подпевая, подбадривая его и веселясь от души.

Долго сидеть в мокрой одежде они не стали. Бармен, узнав, что они участники, махнул рукой в сторону лестницы — комнаты для соревнующихся были бесплатными, и это было как раз кстати. Они поднялись на второй этаж, нашли свою комнату. Небольшая, с тремя узкими лавками, застеленными овчинами, и одним маленьким окном, выходящим на тёмную улицу. Снизу доносился приглушённый гул, обрывки песен, звон кружек — но здесь, наверху, было тихо, пахло сухим деревом и пылью.

Марфа скинула мокрый плащ, повесила его на гвоздь у двери. Матвей бросил куртку на лавку, сел, снял сапоги. Савелий, не говоря ни слова, лёг на свою лавку, подложив под голову свёрнутую одежду.

Несмотря на шум и песни, которые всё ещё доносились снизу, все трое провалились в сон быстро. Переход от Заречья до Застрелья был слишком утомительным, и даже громкий смех и звон посуды не могли помешать им уснуть.

Матвей уже через минуту дышал ровно. Савелий, ещё мгновение пошевелившись, тоже затих. А Марфа, лежа на своей лавке, прислушивалась к звукам, которые доносились из-под пола, и думала о том, что завтра начнётся что-то новое. И, может быть, именно это даст им шанс. Затем и она уснула, укрывшись сухим плащом, чувствуя, как усталость уходит вместе со сном. Трактир внизу всё ещё гудел, но здесь, наверху, было тихо. Как в укрытии. Как в маленьком мире, где можно было хотя бы на несколько часов забыть о том, что осталось за стенами этой комнаты.

На утро им нужно было быстро записаться в участники, поэтому, как только проснулись, не завтракая, они сразу двинулись к тренировочному лагерю.

Застрелье предстало перед ними совсем иным, чем вчера. Дождь стих, тучи разошлись, и солнце, хоть и низкое, но уже яркое, заливало улицы светом. Шумный, пёстрый, полный жизни посёлок кипел: вдоль улиц теснились лавки купцов, где продавалось всё, что только можно было продать. Кожаные доспехи, луки, стрелы, пряности, ткани, заморские диковинки и просто необходимые в быту мелочи — глаза разбегались от изобилия.

Матвей, оглядываясь по сторонам, даже заметил несколько знакомых лиц — тех, кто иногда приезжал в Ольховку на базарные дни. Они перепродавали здесь купленный по деревням товар, превращая его в звонкую монету.

Везде, куда ни глянь, висели флаги — красные и белые, с изображением лука и стрелы. Вывески с информацией о соревнованиях были прибиты к каждому столбу, к каждому забору.

Они подошли к пункту регистрации — длинному деревянному столу под навесом, где сидел писарь с гусиным пером в руке. Рядом с ним стоял высокий мужик с повязкой распорядителя и сверял списки. Очередь была небольшая, и ребята встали в неё, ожидая своей очереди.

— Имя? — спросил писарь, не поднимая головы.

— Матвей Веденский.

Писарь записал, махнул рукой в сторону тренировочного поля.

— Пройдёшь вон туда. Сегодня — пробные стрельбы. Посмотрим, на что ты способен.

Матвей кивнул, и они направились к полю, где уже слышались свист стрел и гул голосов. Впереди был первый день. И он должен был показать, чего они стоят.

Перед полем, у входа, стоял инструктор. Высокий, сухопарый, с сединой в бороде и пронзительным, внимательным взглядом. Он окинул ребят быстрым взглядом и, не тратя времени на приветствия, отрывисто произнёс:

— Так, вновь прибывшие. За мной — зона для тренировки. Проходите туда и стреляйте, пока не надоест. Сегодня в три часа состоятся первые стрельбы — по их результатам определят пять финалистов. Финал — завтра, на третий день.

Он сделал паузу, обвёл взглядом собравшихся и добавил с лёгким поклоном:

— Удачи, господа. Да прибудет с вами Род.

Потом, словно вспомнив что-то, повернулся и добавил:

— Ах да, чуть не забыл. У кого нет лука — возьмите его в оружейной, вон там, напротив поля.

Матвей переглянулся с Марфой и Савелием. Савелий хмыкнул.

— Похоже, сегодня у нас будет много стрельбы. И, надеюсь, без сюрпризов.

— Надеюсь, — ответил Матвей и, уже направляясь к оружейной, добавил: — Но лучше быть готовым ко всему.

Они направились к небольшому строению, где за стойкой сидел старый оружейник и лениво перебирал стрелы. Матвей выбрал лук — простой, но крепкий, со сбитой рукоятью, но вполне пригодный для тренировки. Проверил тетиву, натянул, отпустил. Лук был не идеальным, но для начала годился.

— Это твой, — сказал оружейник, не поднимая глаз. — Если хочешь нормальный — ищи на площади. Там есть мастера, которые делают на заказ.

Матвей кивнул, поблагодарил и вышел на поле.

Матвей вышел на поле. Марфа и Савелий остались стоять сзади, у ограды, наблюдая. Ветер был слабым, но ощутимым — он чуть шевелил траву и покачивал соломенные цели, установленные в ряд.

Матвей огляделся. Целей было около десятка — круглые, набитые соломой, привязанные к деревянным кольям. Стрелы летели кто куда: одни втыкались в края, другие падали рядом, не долетая. Кто-то торопился, кто-то явно переоценивал свои силы, кто-то просто разминался, но Матвей быстро понял: настоящих мастеров здесь мало.

— Это будет легко, — тихо сказал он сам себе, поднимая лук.

Он вытащил стрелу из колчана, наложил на тетиву, прицелился. Секунда — и стрела с тихим свистом вонзилась ровно в центр соломенного тюка.

Он не стал останавливаться. Ещё одна стрела — и снова в центр. Третья — туда же. Все три легли в одну точку, почти касаясь друг друга древками.

— Неплохо, — отметил он про себя, опуская лук. — Хотя луку явно не хватает жёсткости, а баланс смещён. Но для начала сойдёт.

Марфа, стоявшая за оградой, одобрительно кивнула. Савелий присвистнул.

Матвей оглядел цели конкурентов. Рядом с ним стоял плотный мужик с короткой стрижкой и сильной, крепкой спиной. Он стрелял уверенно, но его стрелы разбросало по всей мишени — одна в верхний край, другая в нижний, третья и вовсе ушла вбок. Матвей покачал головой: силы есть, точности нет

Слева, через два человека от него, стреляла лучница. Она стояла спокойно, даже расслабленно, и, казалось, не прилагала никаких усилий. Её стрелы лежали в центре — три подряд, одна к одной, ровно, как по линеечке. Даже с неудобного положения она попала туда, куда целилась. Матвей перевёл взгляд на лучницу. Она была невысокой, с рыжими волосами, собранными в тугой хвост, и одета была удобно и по-деловому: стёганая куртка, кожаные штаны, высокие сапоги. На плече, словно это было само собой разумеющимся, сидел небольшой хорёк и с любопытством поглядывал по сторонам.

Она заметила его взгляд, повернулась и коротко усмехнулась. Матвей тут же отвернулся, делая вид, что рассматривает свою мишень.

«Вот это возможный конкурент», — подумал он, чувствуя, как внутри закипает азарт. Он снова взял стрелы, выстрелил ещё пару раз — и на третьем выстреле лук издал противный, сухой треск и переломился пополам, прямо в руках.

— Что? — выдохнул Матвей, глядя на две бесполезные половинки в своих руках. — Как?

Он застыл в недоумении, не веря своим глазам. Лук был старым, но казался крепким. Он же проверял его перед стрельбой!

Рыжая девушка, проходя мимо, бросила короткий взгляд на обломки и усмехнулась. В её голосе звучала насмешка, но она была лёгкой, почти дружелюбной:

— Стреляешь неплохо, но лук держать не научился. Деревенщина!

Она уже пошла дальше, но через плечо добавила:

— Жаль, что не увидимся в финале!

И скрылась в толпе участников.

Матвей проводил её взглядом, сжав в руке бесполезный обломок. Подошёл к ребятам.

— Я не понимаю, — сказал он, показывая сломанный лук. — Он был в порядке. Я проверял.

— Не переживай, — ответила Марфа. — У нас есть время, чтобы найти другой. Здесь полно оружейников, кто-нибудь да продаст хороший лук.

— Или хотя бы не сломается после трёх выстрелов, — хмыкнул Савелий.

Матвей перевёл дыхание, выбросил остатки лука и оглядел площадь, где вдоль улиц уже вовсю торговали оружием.

— Тогда не будем терять времени, — сказал он, направляясь в сторону торговых рядов. — Найдём что-то стоящее.

Они отправились по торговым рядам, где вдоль улиц теснились лавки и прилавки, заваленные оружием. Луки висели рядами — от простых, грубо сколоченных, до дорогих, с резными накладками и тугой, упругой тетивой. Глаза разбегались, но Матвей не торопился. Он подходил к каждому луку, брал в руки, пробовал натянуть тетиву, прикидывал баланс. Продавцы то и дело предлагали ему свои товары, нахваливая их, но Матвей молча откладывал один за другим. Одни казались слишком лёгкими, другие — тяжёлыми и неудобными. Третий имел неправильный изгиб, четвёртый — шаткую рукоять. Марфа и Савелий стояли рядом, наблюдая, но не вмешиваясь.

И вдруг Матвей остановился. Его взгляд привлёк лук, который висел чуть в стороне от остальных, почти незаметно. Он был тёмным, с едва заметным узором по плечам, и выглядел так, будто его делал мастер, который знал своё дело. Матвей взял его в руки. Провёл пальцами по древку, проверил тетиву, натянул — и почувствовал, как лук ложится в руку, будто был сделан специально для него. Он был лёгким, но упругим, и его баланс казался идеальным.

— Сколько? — спросил Матвей, не отрывая взгляда.

Продавец, пожилой мужик с крючковатым носом, глянул на него и назвал цену. Матвей сжал рукоять и повернулся к ребятам.

Марфа покачала головой. Савелий прищурился.

— Это слишком дорого, — сказал Матвей, стараясь скрыть разочарование.

Продавец пожал плечами.

— Хороший лук стоит хороших денег. Если нет денег — ищи другой.

— Я участник турнира, — сказал Матвей. — Может, есть какой-то особый случай для участников?

— Деньги есть — товар есть. Нет денег — нет товара, — ответил продавец, уже не скрывая раздражения. — Мы не дарим луки. Даже для участников.

Матвей вздохнул, повертел лук в руках, и с явной неохотой положил его на место.

— Идём, — сказал он, опуская голову. — Попробуем найти что-то ещё.

Марфа взяла его под руку, а Савелий оглянулся на лук, который остался лежать на прилавке. Он не сказал ни слова, но запомнил его. И продавца. На всякий случай.

Они ещё походили по рядам, но так ничего и не нашли. Луки либо были плохими, либо слишком дорогими, либо продавцы отказывались торговаться. Матвей уже начал терять надежду, когда они устало опустились на лавку у рядов с мёдом и едой.

— Неужели нам придётся красть лук? — тихо сказал Матвей, глядя в землю. — Я не хочу опускаться до этого.

— Возможно, нам и не придётся, — отрезала Марфа, которая, прищурившись, уже заметила в толпе знакомую фигуру.

Тот самый бард-путешественник, который прошлой ночью слагал песни о её красоте, сидел неподалёку, опершись на стол с кружкой мёда в руке. Он, судя по всему, уже пригубил пару кружек и сейчас наслаждался жизнью, поглядывая по сторонам.

— Ребята, доверьтесь мне и ждите тут, — сказала Марфа, поднимаясь.

— Ты куда? — спросил Савелий.

— К нашему новому другу, — ответила Марфа и, не оборачиваясь, направилась к Всеславу.

Всеслав, уже изрядно погулявший прошлой ночью, с трудом понимал, что творится вокруг. Голова была тяжёлой, а взгляд рассеянным. Но пара кружек свежего мёда быстро привели его в чувство. Он уже начал оглядываться по сторонам, прикидывая, не завести ли новую песню, как вдруг рядом с ним опустилась незнакомка с явно расстроенным видом.

Всеслав, как настоящий джентльмен, не мог сидеть рядом с печальной дамой и не предложить ей помощь. Он повернулся к ней, приложил руку к груди и с искренним участием произнёс:

— Что случилось, юная леди? Почему такое прекрасное лицо омрачено печалью?

Марфа повернулась к нему, и он замер, узнав её. Глаза его округлились, на губах заиграла восторженная улыбка.

— Это вы! — воскликнул он. — Прекрасная леди из вчерашнего вечера, которая украла моё сердце! Кажется, вас зовут Марфа?

— Вы правы, — тихо ответила Марфа. — Марфа.

— Простите, я вчера немного перегулял, — признался Всеслав, прикладывая руку ко лбу. — Но вас я помню. Ваши бездонные глаза пленили моё сердце. Я видел море на юге и увижу море на севере, но только в море ваших глаз я хочу утонуть!

Марфа засмущалась — всё же бард был мастером острого словца. Она опустила глаза, но быстро взяла себя в руки.

— Ах, Всеслав, — вздохнула она. — Я не могу разделить вашей радости. Печалюсь я.

— Что же у вас стряслось, душа моя?! — воскликнул он, подаваясь вперёд.

— Да братец мой родной в соревновании участвует, — начала Марфа, стараясь говорить с искренней грустью. — Но лук его сломался, а новый мы не можем себе позволить. Вот и грущу я, что так выходит. И лук никто не купит.

Она вздохнула и опустила глаза, словно смирившись с печальной судьбой. Всеслав смотрел на неё, и в его глазах зажглась решимость.

— Так, — сказал он, хлопнув по столу. — Леди в печали — это недопустимо! Я не могу оставить вас в беде. Пойдёмте, покажите мне этого продавца. Я улажу это дело.

Марфа подвела Всеслава к брату и Савелию, которые всё это время сидели на лавке, с тревогой поглядывая на неё.

— Это мои спутники, — сказала Марфа. — Мой брат Матвей и наш друг Савелий.

Всеслав приветственно кивнул.

— А, помню-помню! — воскликнул он, прикладывая руку к груди. — Со вчерашнего вечера. Вы сидели за тем столом, у печи. Я ещё пел про... ну, не важно.

Савелий хмыкнул, но промолчал.

— Где тот торговец? — спросил Всеслав, оглядываясь.

— Я запомнил его лавку, — сказал Савелий, поднимаясь. — Идём, покажу.

Они направились через ряды, и вскоре остановились у прилавка, где висел тот самый лук — тёмный, с узором по плечам. Матвей снова взял его в руки, проверяя, словно боялся, что он исчезнет.

Продавец, всё тот же пожилой мужик с крючковатым носом, уже готовился отказать, но тут вперёд шагнул Всеслав.

— Так, — сказал он, опираясь руками о прилавок и глядя продавцу прямо в глаза. — Сколько ты хочешь за этот лук?

Продавец назвал цену. Всеслав поднял бровь, покачал головой и, не торгуясь, с достоинством произнёс:

— Я бард, я знаю цену хорошим вещам. Но этот лук стоит меньше. Ты же видишь — у него слегка смещён баланс, и рукоять требует подгонки. Я даю тебе половину. И забираю его сейчас.

Продавец заупрямился, начал говорить, что баланс в порядке, что лук сделан лучшим мастером, но Всеслав стоял на своём, слегка повышая голос, жестикулируя, словно на сцене.

— Но! — вдруг сказал он, поднимая палец. — Я вижу, ты человек дела. Я уважаю это. Давай так: я даю тебе две трети от названной суммы и добавляю песню. Даю слово — я спою сегодня вечером в «Сломанной стреле» песню о твоей лавке. О том, как здесь продаются луки, которые приносят удачу. Торговля пойдёт, поверь мне.

Продавец помялся, вздохнул и махнул рукой:

— Ладно. Забирай.

Всеслав расплатился, взял лук и с торжествующим видом вручил его Матвею.

— Держи, — сказал он, подмигнув. — Этот лук — не просто оружие. Это символ удачи. Береги его.

Марфа выдохнула с облегчением. Матвей провёл пальцем по древку, натянул тетиву, и лук в его руке запел ровно, упруго.

— Спасибо, — сказал он коротко.

Всеслав широко улыбнулся и повернулся к Марфе:

— Марфа присела в лёгком, изящном поклоне, как настоящая леди, и с благодарностью посмотрела на Всеслава.

— Благородный жест с вашей стороны, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Я надеюсь, мы с вами увидимся вечером в «Сломанной стреле».

— Конечно, — ответил Всеслав, прижимая руку к сердцу. — Я буду там. И, возможно, даже не буду петь один.

Она уже хотела повернуться и уйти, но Всеслав, удерживая её взглядом, добавил с лёгкой серьёзностью:

— Я буду ждать.

— А сейчас простите, — сказала Марфа, — нам нужно идти. Мы хотим успеть на соревнования.

Она кивнула ему на прощание и, развернувшись, направилась к брату и Савелию. Все трое двинулись в сторону стрельбища, оставляя Всеслава стоять на месте с лёгкой улыбкой на лице.

— Хорошо сработано, — тихо сказал Матвей, когда они отошли подальше. — Ты нашла подход к нему быстрее, чем я успел понять, что происходит.

— Он любит внимание, — ответила Марфа, не оборачиваясь. — И песни. И чувствовать себя героем. Я просто дала ему то, что он хотел.

Савелий хмыкнул:

— И луком обзавелись, и вечерний концерт запланировали. У тебя талант.

— Это называется дипломатия, — усмехнулась Марфа. — А теперь сосредоточьтесь на соревнованиях. Нам нужно, чтобы Матвей не просто участвовал, а выиграл.

Матвей сжал в руке новый лук, чувствуя его упругость и правильный вес. Впервые за последние часы он ощутил уверенность.

— Выиграю, — сказал он коротко.

Стрельбище, куда они вышли, было совсем не похоже на тренировочное поле. Это была настоящая арена — просторная, окружённая высокими деревянными трибунами, на которых уже теснились зрители. Красные и белые флаги развевались на ветру, а в центре, на возвышении, расположились музыканты: трубачи в ярких плащах и барабанщики, задающие ритм. Звуки духовых и барабанная дробь смешивались с гулом голосов, создавая праздничную, но напряжённую атмосферу.

На противоположной стороне арены, на отдельной трибуне, сидели дружинники. Их доспехи блестели на солнце, и даже на таком расстоянии было видно, что это не простые воины — их выправка, их взгляды, то, как они держались, говорило о том, что они приближены к самому князю. Матвей заметил их сразу: их присутствие придавало соревнованиям особый вес.

Марфа и Савелий остановились у входа на трибуны.

— Удачи, брат, — сказала Марфа, обнимая Матвея.

— Дай им жару, — добавил Савелий, хлопнув его по плечу.

Матвей кивнул, коротко улыбнулся и шагнул на поле. Он вышел в центр, где уже стояли десять участников. Кто-то был в дорогих доспехах, кто-то — в простой кожаной одежде. Но все они смотрели вперёд, туда, где вдалеке виднелись мишени. Они были расставлены на разном расстоянии, каждая на разной высоте, и ветер, казалось, специально играл против стрелков.

Матвей окинул взглядом остальных участников. Среди них он заметил ту самую рыжую лучницу. Она стояла чуть в стороне, с лёгкой, насмешливой улыбкой, и держала свой лук так, будто это было продолжением её руки. Она заметила его взгляд, коротко кивнула — не приветствие, а скорее вызов. И снова отвернулась к своей мишени.

Судья поднял флаг, и в то же мгновение музыка смолкла, а гул трибун стих, будто кто-то приглушил все звуки вокруг. Наступила та особенная, звенящая тишина, которая бывает перед решающим броском.

— Участники! — голос судьи прокатился над полем. — Я называю номер цели. Когда я опускаю флаг — можно стрелять. Только один выстрел! Время на прицел — три удара сердца.

Все участники замерли, приготовившись. Десять стрел на тетивах. Десять пар глаз, устремлённых вдаль. Матвей чувствовал, как ветер касается его лица, как лук — новый, правильный — пульсирует в руке живым теплом.

— Цель номер один! Дальний верх! — прокричал судья.

Секунда тишины, и флаг резко опустился. В тот же миг раздался свист десятка стрел, разрезающих воздух. Через мгновение все они вонзились в соломенные тюки, разбросанные по всему полю. Кто-то попал точно в центр, кто-то — в край, одна стрела ушла вбок, но всё равно задела цель.

Трибуны взревели! Гул голосов, крики, аплодисменты — всё это накатило на Матвея волной, и он почувствовал, как внутри разливается что-то горячее, почти забытое. Внимание толпы, шум, азарт — это было необычно, но ему явно понравилось.

— Пять очков, семь очков, три очка! — выкрикивал судья, записывая результаты.

Матвей опустил лук, чувствуя, как сердце бьётся быстрее обычного. Он не смотрел на свою мишень. Он знал: попал. В цель. Хорошо, но можно было лучше.

Судья снова поднял флаг.

— Цель номер два! Ближний левый! — прокричал он.

Снова тишина. Снова ожидание. И снова — резкий взмах флага, свист и гул трибун.

Проходил выстрел за выстрелом, цель за целью. Матвей видел, как рыжая лучница пробивает центр каждой мишени с пугающей точностью. Как один из участников срывается и выпускает стрелу раньше флага, получая штраф. Как кто-то, наоборот, медлит, и его стрела опаздывает.

На последней цели — дальний центр — Матвей выдохнул, прицелился, чувствуя, как лук поёт в его руках, и отпустил тетиву. Стрела ушла ровно, красиво, и вонзилась в самую середину мишени, чуть ниже уже торчащей там чужой стрелы.

Трибуны снова взревели. Судья поднял руку и, оглядев результаты, громко объявил:

— Участники, спасибо за стрельбу! Результаты будут вывешены на доску объявления у арены. Прошу покинуть стрельбище!

Матвей направился к выходу, где его уже ждали Савелий и Марфа. Когда он проходил мимо рыжей лучницы, та, не оборачиваясь, коротко бросила через плечо:

— Неплохо для деревенщины.

Он лишь усмехнулся и ничего не ответил, продолжая идти к своим. На поле он оставил всё напряжение и сосредоточенность, а теперь — только лёгкая усталость и довольство от того, что первый этап позади.

Выйдя за ограду, он тут же попал в объятия сестры и хлопки Савелия по плечу.

— Это было незабываемо! — выдохнула Марфа, светясь от восторга. — Ты видел, как ты стрелял? Как все замерли?

— Я видел только цели, — ответил Матвей, улыбаясь. — И твои крики на трибунах.

— Мы кричали так, что нас, наверное, слышали в соседней деревне, — признался Савелий. — Ты просто уничтожил эти мишени!

— Да ладно, — смутился Матвей, но в голосе его слышалась гордость. — Не всё так идеально.

— Идеально или нет, но финал — наш! — заявил Савелий, хлопнув его по плечу. — Скорее идём к доске объявлений!

Они втроём двинулись к большому деревянному щиту, где уже начали собираться зрители и участники. На доске были вывешены результаты, и Савелий, протиснувшись вперёд, прочитал вслух:

— В финале встретятся: Дубров, Подвохов, Климов, Веденский... и Сычёва.

Матвей улыбнулся, и в его глазах мелькнул огонёк азарта.

— Ребят, да тут плевое дело, — сказал он, отступая на шаг и оглядывая список. — Там и смотреть не на кого. Я видел их стрельбу сегодня. Они либо переоценивают себя, либо просто удачно попали.

— Не зазнавайся, — одёрнула его Марфа, но с улыбкой. — Завтра всё может измениться.

— Это не зазнайство, — ответил Матвей, поправляя лук на плече. — Это уверенность. У меня есть хороший лук, я знаю свои силы. И я знаю, что могу выиграть.

Савелий хлопнул его по плечу и, улыбаясь, сказал:

— Тогда сегодня мы празднуем! А завтра — ты покажешь, на что способен настоящий охотник из Ольховки.

Они двинулись в сторону трактира, оставляя за спиной шумную арену и доску с именами.

Вечер в «Сломанной стреле» набирал обороты. Трактир гудел, как растревоженный улей. Свечи в железных подсвечниках горели ровным жёлтым светом, отражаясь в глиняных кружках и маслянистых лужах пролитого пива на столах. Пахло дымом, жареным мясом, пряными травами и хмелем. Музыканты в углу играли бойкую, задорную мелодию, и кто-то уже пустился в пляс между столами.

Марфа, раскрасневшаяся и счастливая, кружилась в танце с Всеславом. Бард держал её за руку, другой рукой прижимая к себе лютню, и что-то напевал ей на ухо — Марфа смеялась и не сопротивлялась. В его глазах блестел азарт, и он, казалось, не замечал ничего вокруг, кроме неё.

Матвей и Савелий сидели за столом у стены, откуда хорошо было видно и танцующих, и входную дверь. Перед ними стояли две глиняные кружки с медовухой — тёмной, тягучей, с лёгким хмельным привкусом. Они пили медленно, не торопясь, и говорили негромко, чтобы их не перекрывал шум.

— Хорошо здесь, — сказал Савелий, откидываясь на спинку скамьи и оглядывая зал. — Люди веселятся, не думают о войне, о бегах... О том, что там, за лесом.

— Не думают, — согласился Матвей. — И, наверное, это правильно. Мы не можем всё время бояться и ждать. Иногда нужно просто жить.

— Ты прав, — Савелий поднёс кружку к губам, сделал глоток. — Но я всё равно думаю о Дубровке. О том, что мы оставили там. И о том, что было бы, если бы мы не ушли.

— Мы не могли остаться, — ответил Матвей. — И мы вернёмся. Когда будем готовы.

Они помолчали, глядя на танцующих. Всеслав что-то крикнул музыкантам, те заиграли быстрее, и Марфа, засмеявшись, закружилась ещё быстрее.

— Смотри, — усмехнулся Савелий. — Твоя сестра нашла себе занятие на вечер.

— Она заслужила это, — улыбнулся Матвей. — Мы все заслужили небольшой отдых.

— Завтра у тебя финал, — напомнил Савелий. — Тебе не стоит много пить.

— Я знаю, — ответил Матвей, ставя кружку на стол. — Поэтому я только пробую.

Он поднял взгляд на танцующую сестру и улыбнулся. Может быть, этот вечер, этот смех, эта музыка — и есть то, ради чего они всё это делают. Ради возможности когда-нибудь вернуться к такой жизни. Без страха, без бегства, без потерь.

— Думаешь, это у них взаправду? — спросил Савелий, кивая в сторону танцующих. Голос его был тихим, почти неуверенным, будто он боялся услышать ответ.

Матвей посмотрел на сестру — она смеялась, кружась в танце, и Всеслав, не сводя с неё глаз, казалось, готов был петь только для неё одной.

— Нет, не думаю, — ответил он, отводя взгляд. — Сестра не из тех, кто просто так влюбляется.

— Мне показалось или он запал на неё? — уточнил Савелий.

— Может быть, — пожал плечами Матвей. — Но это неважно. Нам выгодно поддерживать хорошие отношения с местными. Как бы жестоко это ни звучало.

Он кивнул в сторону лука, который стоял у стойки, прислонённый к стене — тёмный, с лёгким серебристым узором по древку.

— И это уже дало свои плоды, — добавил он.

Савелий проследил за его взглядом, усмехнулся и поднял кружку:

— За удачу, которая иногда приходит под видом веселья.

— За удачу, — повторил Матвей, чокаясь с ним.

Они сделали по глотку, глядя, как Марфа и Всеслав закончили танцевать и уже подходили к столу. Всеслав, всё ещё держа Марфу за руку, элегантно сопроводил её к скамье, помог сесть и, склонившись, с шутливой торжественностью поцеловал её руку.

— Благодарю за танец, прекрасная леди. Этот вечер я запомню надолго.

Марфа улыбнулась, слегка смущённая, но явно довольная. Затем бард повернулся к Матвею, и его лицо озарилось искренней радостью:

— Я видел, что ты прошёл в финал. Прими мои поздравления! Это было великолепное выступление.

— Прошёл благодаря тебе, — ответил Матвей, кивая в сторону лука. — Ещё раз спасибо за него. Без этого лука я бы даже не попал на арену.

— Не стоит, — отмахнулся Всеслав, присаживаясь за их стол. — Я просто выполнил просьбу прекрасной леди. А ты сделал всё остальное сам. Лук — это лишь инструмент. Главное — рука, которая его держит.

Он похлопал Матвея по плечу, и в этом жесте было столько искренности, что даже Савелий смягчился.

— Если вы не против, я угощу вас выпивкой! — воскликнул Всеслав, уже поднимая руку, чтобы подозвать трактирщика.

— Мы не то чтобы пьём, — попытался возразить Савелий, но бард уже был неудержим.

— Бутылку мёда за этот столик! — раздался его голос над шумом трактира.

Несколько голов повернулось в их сторону, и кто-то одобрительно крикнул: «О, Всеслав сегодня гуляет!». Марфа рассмеялась, прикрывая рот ладонью. Матвей тоже улыбнулся, качая головой.

— Его не остановить, — тихо сказал он Савелию.

— Вижу, — ответил тот, пряча усмешку.

Через мгновение перед ними появилась большая глиняная бутыль, и трактирщик поставил на стол четыре чистые кружки. Всеслав уже наливал, приговаривая:

— За удачу, за меткость, за прекрасных дам и за то, чтобы завтрашний день принёс нам всем только победы!

Марфа взяла кружку, глядя на мёд, и тихо сказала:

— За то, чтобы мы нашли то, что ищем.

Всеслав с уважением поднял свою кружку, не зная, о чём она говорит, но чувствуя важность момента.

— За то, чтобы желания сбывались, — тихо добавил он, и они все чокнулись.

После тоста они расселись, и Всеслав, откинувшись на спинку скамьи, обвёл их взглядом с неподдельным интересом.

— Я рад знакомству, и я уже представился, но на всякий случай напомню: я бард-путешественник из славного града Тьматаракань. А вы откуда и куда путь держите?

— Мы из Ольховки, — начал Матвей, не убирая руки с кружки.

— Я из Дубровки, — добавил Савелий. — Это деревни в трёх-четырёх днях пути отсюда.

— О! — оживился Всеслав. — Значит, вы тоже путешественники, как и я?

— Не совсем, — уклончиво ответила Марфа.

Всеслав, впрочем, не смутился:

— Я обожаю подобные мероприятия! Моё путешествие от моря до моря длится уже пару месяцев, и я побывал на многих праздниках. А после Застрелья собираюсь в Ладогу, на праздник Тихих Волн. Вы слыхали про такой?

Ребята переглянулись и отрицательно покачали головами.

— Я сам ни разу не был, — признался Всеслав, — но говорят, там очень интересно. Местные жители зажигают костры прямо на воде, а песни поются так, что, говорят, даже рыбы выпрыгивают из озёр, чтобы послушать.

Он сделал глоток, и, чуть помедлив, снова спросил:

— А вы куда путь держите?

— В Новгород, — коротко ответил Матвей.

— Я бывал там, — кивнул бард. — Большой, сильный город. Торговля, княжеские палаты, соборы, библиотека... Есть на что посмотреть. А что вас туда ведёт?

Ребята замешкались. Марфа опустила глаза, Матвей переглянулся с Савелием. Повисла короткая, но ощутимая пауза. Наконец Марфа подняла голову и, глядя барду прямо в глаза, сказала с лёгкой, но искренней улыбкой:

— Боюсь, если мы тебе расскажем, ты примешь нас за ненормальных.

Всеслав на мгновение замер, а потом его лицо расплылось в широкой, понимающей улыбке.

— Дорогая моя, — сказал он, наклоняясь вперёд. — Я странствую по землям уже двадцать лет. Я встречал людей, которые искали сокровища, бежали от долгов, спасались от невест и даже от проклятий. Я пел о любви и войне, о драконах и чудесах. И поверь мне: я уже не могу принять за ненормальных тех, кто просто ищет свой путь. Рассказывайте. Я слушаю.

Матвей посмотрел на сестру, на Савелия, потом снова на Всеслава. И медленно, словно взвешивая каждое слово, начал:

— Мы ищем отца. Он ушёл в Новгород больше года назад, и с тех пор от него нет вестей. Мы знаем, что он был в княжеской библиотеке. И мы должны найти его.

Всеслав слушал, не перебивая. В его глазах не было насмешки — только искреннее внимание.

— А что ваш отец искал в библиотеке? — тихо спросил он.

— Знания, — ответила Марфа. — Знания, которые могут изменить всё. И которые, возможно, помогут нам вернуть то, что мы потеряли.

Всеслав налил мёд в свою кружку, потом в кружку Матвея, и, подавшись вперёд, сказал:

— Продолжай. Я слушаю.

Ребята переглянулись. Потом, не сговариваясь, начали рассказывать. Сначала неуверенно, потом всё более свободно, словно слова рвались наружу, годами копившиеся, но не находившие выхода.

Они рассказали про родителей, которые ушли в Белый Бор и пропали. Про печать, которую они закрывали. Про Водяного и его поселение. Про Навь, про Лешего, про Кикимору, про навьи и про то, как деревни горят, а нечисть идёт из леса.

Всеслав слушал, не перебивая. Он наливал мёд в кружку за кружкой, и глаза его с каждой новой порцией округлялись всё больше. Он переставал пить, просто смотрел и слушал. Даже лютня, лежащая рядом на скамье, казалось, внимала каждому слову.

Когда Матвей закончил историю нападением Лихо, Всеслав отставил кружку, шумно выдохнул и с минуту просто сидел, глядя перед собой.

— Ты всё ещё хочешь с нами дружить? — язвительно заметила Марфа, глядя на застывшего барда.

Всеслав медленно приходил в себя. Он поставил кружку на стол, провёл рукой по лицу и посмотрел на них уже с другим выражением — не пьяным, а скорее удивлённо-сосредоточенным.

— Ребят, ну вам точно больше пить не стоит, — сказал он. — Прям таких сказок я давно не слыхал. А я, в силу своих странствий, слышал многое.

— Нам не нужно, чтобы ты нам верил, — заметил Матвей, поднимаясь. — У нас есть цель. И спасибо ещё раз за помощь.

Он собрался уходить, но Всеслав схватил его за рукав:

— Погоди. Из ваших рассказов я понял, что вы спасаете наш мир от уничтожения. Верно?

— Возможно и так, — сухо ответил Матвей.

— Ну а доказательства вашим словам у вас есть?

— Мы не обязаны тебе и кому-либо ещё ничего доказывать, — ответил Матвей, уже готовый развернуться. — Ты спросил — мы рассказали. А верить в это или нет — твоё личное дело.

Матвей хотел уйти , когда из-за стола прозвучал тихий, но твёрдый голос:

— Есть доказательства.

Все уставились на Савелия. Он сидел с непроницаемым лицом, но в глазах его горел холодный, уверенный огонь. Он продолжил, не сводя взгляда с барда:

— Хочешь убедиться, что твой мир в беде? И что ты, возможно, не закончишь своё путешествие? — Савелий нагнетал, подаваясь вперёд. — Хочешь убедиться в правдивости наших слов?

— Да, — тихо, но твёрдо ответил Всеслав.

— Тогда пойдём с нами в лес. Я покажу тебе Ивана. Того самого волка с душой человека. Если не забоишься, конечно.

— Савелий, — вмешалась Марфа, — я не думаю, что это разумно.

— А почему нет? — ответил он, не оборачиваясь. — Пусть увидит. Пусть поверит в наши «сказки».

Всеслав привстал, и в его голосе послышалась задетая гордость:

— Боюсь ли я волков в ночном лесу? Нет! Я видел и не такое! Я ночевал в степях, где шакалы выли у самого костра, и в горах, где медведи приходили к огню. Волк меня не испугает.

Он осушил кружку одним глотком, поставил её на стол и решительно направился к выходу.

— Пойдём, показывайте вашего волколака!

Марфа и Матвей переглянулись. Савелий уже поднимался, поправляя топор на поясе.

— Ты уверен? — спросил Матвей, подходя к нему.

— Он хочет увидеть правду, — ответил Савелий. — Пусть увидит.

Они вышли из трактира. Ночь была тёмной, но звёздной, и ветер стих. Всеслав, слегка покачиваясь, стоял у крыльца, вглядываясь в лес, что начинался сразу за околицей.

— Ну и где этот ваш волк?

— Идём, — сказал Савелий и направился в сторону лесной тропы.

Они прошли за околицу. Лес встретил их густой, настороженной тишиной. Савелий остановился, приложил пальцы к губам и издал тихий, почти беззвучный свист.

Прошло несколько мгновений. Лес молчал.

— Может, он ушёл, — предположила Марфа.

— Нет, — сказал Савелий, не отрывая взгляда от темноты. — Он здесь. Он просто ждёт.

И в тот же миг из кустов бесшумно вышел Иван.

Огромный, серый, с человеческими, янтарными глазами, он остановился в нескольких шагах от них, посмотрел на Савелия, потом перевёл взгляд на незнакомца. Всеслав замер. Он не отступил, но его рука, лежащая на поясе, чуть заметно дрогнула.

— Это... — начал он, но голос его сорвался.

Иван подошёл ближе, почти вплотную. Поднял голову, взглянул барду прямо в глаза, и Всеслав, глядя в эти умные, человеческие глаза, почувствовал, как холодок пробежал по спине.

— Он не тронет тебя, — сказал Савелий спокойно. — Если ты не сделаешь ничего, чтобы его спровоцировать. Просто смотри. И верь. Всеслав медленно выдохнул и чуть заметно кивнул.

— Невероятно, — протянул он, не сводя глаз с волка.

Бард медленно, осторожно протянул руку к Ивану — сперва нерешительно, но затем настойчиво, пытаясь погладить его по голове. Иван чуть зарычал, и бард, дёрнувшись, отдёрнул руку. Но тут же, собравшись, снова потянулся, и на этот раз волк позволил прикоснуться к своей шерсти.

— Он не показывается в деревне, — сказал Савелий.

— Чтобы не пугать людей, — подхватила Марфа. — Но он всегда рядом и готов помочь.

— А вы не пытались... ну, расколдовать его обратно? — спросил Всеслав, не отрывая взгляда от Ивана.

— Пытались, — ответила Марфа. — Но безрезультатно. Человеческий облик потерян. И пока мы не знаем, как его вернуть.

Всеслав кивнул, задумавшись.

— Ладно, — сказал Матвей, оглядываясь на уже тёмное небо. — Становится прохладно, да и поздно уже. Завтра финал. Пора возвращаться.

Они попрощались с Иваном. Волк бесшумно скрылся в кустах, и через мгновение его уже не было видно. Только шорох листьев напоминал о том, что он только что был здесь.

Ребята двинулись обратно к трактиру. Чуть поодаль, у самой опушки, Матвей заметил хорька, сидящего на ветке дерева. Зверёк выглядел знакомым — та же тёмно-рыжеватая шерсть, тот же настороженный взгляд. Матвей прищурился, пытаясь вспомнить, где мог видеть его раньше, но не смог. Мало ли хорьков в лесу, — подумал он и отогнал эту мысль.

Они вернулись в трактир, где всё ещё гуляли, но уже не так шумно. Всеслав уселся за стойку, что-то напевая себе под нос. А Матвей, укладываясь спать, всё думал об этом хорьке. И о том, почему он показался ему таким знакомым. Но он был слишком уставшим, чтобы придавать этому значение. И вскоре сон взял своё.

Утро финала встретило Застрелье солнцем и ветром. Стрельбище преобразилось до неузнаваемости: флаги — красные, белые, золотые — трепетали на ветру вдоль всей арены. Скамьи для зрителей пристроили ещё шире, а над главным входом возвели наспех сколоченную, но внушительную трибуну, устланную тёмно-синей тканью.

Зрители начали собираться с утра: торговцы, крестьяне из окрестных деревень, лучники, приехавшие на соревнование, просто случайные зеваки. Шум, гул, смех. Атмосфера праздника разливалась по воздуху, смешиваясь с запахом жареного мяса, мёда и пыли.

На поле, меж тем, уже вовсю орудовали скоморохи: двое в ярких рубахах, с бубенцами и деревянными мечами, разыгрывали шуточный бой под громкий смех зрителей. Где-то рядом играла дудка, где-то бил бубен, а один из музыкантов, высокий мужик с гуслями, сидел на краю арены и играл негромкую, тягучую мелодию.

Главная трибуна, на которой расположились представители знати и княжеской дружины, была отделена от толпы деревянными перилами. Дружинники сидели ровно, в блестящих доспехах, с мечами у поясов, и смотрели на происходящее с той спокойной уверенностью, которая бывает только у тех, кто привык быть над толпой. Среди них выделялся один пожилой воин с седой бородой и зорким, холодным взглядом — он то и дело поправлял пояс и что-то негромко говорил соседям.

— Внушительно выглядит, — заметил Савелий, оглядываясь по сторонам. — Даже царская дружина приехала.

Матвей стоял рядом, сжимая в руке лук. Он не смотрел на трибуну, не слушал скоморохов. Он смотрел вперёд, на мишени, что ждали его за дальним краем поля.

Марфа подошла к нему, коснулась плеча.

— Ты готов?

— Готов, — ответил он, не оборачиваясь.

— Тогда иди, — сказала она и обняла брата.

Он коротко кивнул и шагнул на поле. Там уже ждали остальные финалисты. Среди них — и та самая рыжая лучница. Она стояла в стороне, с лёгкой насмешливой улыбкой, и, когда Матвей поравнялся с ней, тихо проговорила:

— Надеюсь, ты сегодня лучше, чем вчера.

— Увидишь, — ответил он, и в голосе его не было сомнений.

Судья, дородный мужчина с густым басом и красным от напряжения лицом, вышел в центр поля и поднял руки, призывая к тишине.

— Добро пожаловать в финал! — прогремел его голос. Трибуны ответили одобрительным гулом, но он подождал, пока шум стихнет, и продолжил:

— Внимание, дорогие зрители, жители и гости!

Гул стих почти мгновенно. Даже скоморохи замерли у края арены, прислушиваясь.

— Стрельба будет проходить в три этапа! — объявил судья. — По целям на земле, по целям в воздухе и по движущимся целям! Стрельба в движении, участников есть одно право на ошибку!

Он выдержал театральную паузу и, взмахнув рукой, крикнул:

— Да начнётся финал!

Трибуны взревели. Крики, свист, топот ног — всё смешалось в один мощный, воодушевлённый гул, от которого, казалось, дрожала земля.

В этот момент на поле вывели коня. Тёмный, статный, с развевающейся гривой и диким, немигающим взглядом. Он бил копытом, мотал головой, и даже опытный конюх, державший его под уздцы, едва справлялся.

— Похоже, он не привык к шуму, — заметил Савелий, стоя у ограды.

— Или к седоку, — добавила Марфа, с тревогой глядя на Матвея.

Матвей подошёл ближе к коню, остановился, глядя ему прямо в глаза. Конь вздрогнул, дёрнул головой, но парень не отступил.

— Тихо, — сказал он негромко, протягивая руку. — Тихо. Я не сделаю тебе больно.

Конь несколько раз фыркнул, затем медленно, с осторожностью, шагнул вперёд и коснулся носом его ладони.

— Это хорошо, — пробормотал Матвей, и в его голосе послышалось что-то почти нежное. — Это хорошо.

Он легко вскочил в седло, и в этот момент раздалась команда судьи:

— Первый этап! Цели на земле! Начали!

Матвей осадил коня, взял лук в руку и, почувствовав его упругость, выдохнул.

— Покажи им, — шепнул он себе под нос. — Покажи, что ты умеешь.

Конь набирал скорость, изредка виляя из стороны в сторону, будто проверяя, насколько уверенно сидит всадник. Но Матвей чувствовал себя в седле спокойно и уверенно. Охота в лесах Ольховки, долгие переходы, верховая езда — всё это было его жизнью, и сейчас он был дома даже здесь, на чужой для себя земле.

Первая цель — ближняя, почти у самой земли. Он натянул тетиву, чувствуя, как лук поёт в его руках, и, не сбавляя хода, выпустил стрелу. Она вонзилась ровно в центр мишени.

Вторая цель — дальняя, почти у края поля. Матвей развернул коня, чуть наклонился вперёд, прицелился, и стрела ушла в воздух, прочертив ровную дугу и вонзившись в цель с глухим, уверенным стуком.

Третья цель — за небольшой преградой, почти скрытая от глаз. Матвей поднял лук выше, прикинул ветер, натянул тетиву — и стрела ушла. Она пролетела над преградой, опустилась вниз и точно поразила цель.

Зрители взревели. Кто-то кричал, кто-то свистел, кто-то хлопал, стоя на скамьях. Матвей осадил коня и медленно вернулся к остальным участникам. Ребята сидя на трибунах разрозились улыбками и одобрительными возгласами.

— Молодец! — крикнул Савелий.

— Как есть молодец! — подхватила Марфа.

Матвей слез с коня, и в этот момент раздался голос, который он уже начал узнавать:

— Ты что, выспался сегодня?

Он обернулся. Рыжеволосая лучница стояла неподалёку, опершись на лук, и смотрела на него с лёгкой, насмешливой улыбкой.

— Наверное, просто повезло, — ответил Матвей, пряча улыбку.

— Или ты специально плохо стрелял вчера, чтобы усыпить мою бдительность? — она прищурилась.

— Не люблю раскрывать все карты сразу, — ответил он.

Она усмехнулась, покачала головой.

— Посмотрим, как ты справишься с летающими целями.

И отвернулась, но в её взгляде, на мгновение, мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на вызов. А может, и то, и другое одновременно.

Тем временем коня оседлал следующий участник. Стоило ему только коснуться седла, как конь взметнулся на дыбы и, сделав резкий выпад, сбросил всадника на землю. Тот шлёпнулся с таким глухим звуком, что даже зрители на мгновение замерли, а затем трибуны разразились оглушительным хохотом.

Участник поднялся, красный от смущения и злости, отряхнулся и снова вскарабкался на коня, который тут же рванул по стрельбищу — не к целям, а куда-то вбок, явно не слушаясь ни седока, ни поводьев. О стрельбе речи не было вовсе. Он с трудом держался в седле, цепляясь за гриву, и было сразу видно, что опыта в верховой езде у него не было ни капли.

— И у нас первый выбывший, — произнёс участник, стоящий рядом с Матвеем, с лёгкой усмешкой.

— В селе неподалёку дают уроки верховой езды, — съязвила в сторону выбывшего рыжая лучница. — Ахаха, какой позор!

Она хлопнула в ладоши и обернулась к Матвею с сияющей, ядовитой улыбкой.

— Смотри, как надо, деревня! — усмехнулась рыжая, подходя к коню.

Она легко коснулась рукой его морды, погладила, что-то шепнула, и конь, который только что метался и рвался, вдруг замер, будто прислушиваясь. Девушка мгновенно вскочила в седло — без усилий, без суеты, словно делала это сотни раз. Конь заржал, крутанулся на месте, но она твёрдой рукой взяла поводья, и он, подчинившись, рванул к целям.

Раз, два, три — стрелы ложились одна за другой точно в центр мишеней, и она уже скакала обратно, даже не глядя на результат, будто знала, что попала.

Матвей задумался. Хмм, она отлично владеет луком и верховой ездой. Кто она? Точно не из деревни. Скорее из города. И, возможно, приближена к дружине. Интересно...

Остальные участники отстрелялись хорошо — без провалов, но и без блеска. Впереди был следующий этап: цели в небе.

Второй этап начался с того, что над полем, на длинных канатах, натянутых между высокими столбами, поднялись мишени. Они двигались — одни быстро, словно испуганные птицы, другие медленно, но с резкими рывками, имитируя хаотичный полёт. Ветер раскачивал их, и казалось, что они живые, неуловимые, ускользающие от любой стрелы.

Матвей вскочил на коня. Он чувствовал, как тот под ним дрожит, готовый сорваться с места. Парень на мгновение прикрыл глаза, ощутив тяжесть лука в руке и ветер, касающийся лица. Потом он открыл глаза — и мир словно замер.

Первая цель взметнулась вверх, резко вильнула влево, но Матвей уже натянул тетиву. Стрела сорвалась с пальцев, прочертила ровную дугу и вонзилась точно в центр движущейся мишени. С трибун донесся одобрительный гул, но он не остановился.

Конь мчался вперёд, и Матвей, не сбавляя скорости, уже готовил вторую стрелу. Вторая цель металась из стороны в сторону, словно дразня, но он поймал её в прицел и, не раздумывая, выпустил стрелу. Попадание. Третья цель — самая быстрая, почти неуловимая — уходила вверх, и казалось, что её невозможно достать. Но Матвей, чуть наклонившись вперёд, подождал мгновение, прикинул ветер и скорость — и стрела ушла в небо. Она пролетела сквозь движущуюся мишень, пробив её насквозь. Трибуны взорвались аплодисментами. Кто-то кричал, кто-то свистел, кто-то просто смотрел, открыв рот. Матвей осадил коня и медленно развернул его обратно к центру поля.

Он не улыбался. Не смотрел на зрителей. Он просто дышал ровно и чувствовал, как лук в его руке остывает после горячего выстрела. Он знал: он сделал всё, что мог. И теперь оставалось только ждать. И он был готов. Потому что чувствовал: победа уже близко. И она принадлежит ему.

—Ух ты, парень! — рыжая лучница подошла ближе, с явным уважением в голосе. — Это было очень хорошо! Правда, я впечатлена! И я давно не видела таких стрелков.

— Спасибо, — ответил Матвей, опуская лук. — А чем удивишь ты?

Рыжая не говоря ни слова, вскочила на коня. Она не стала проверять лук, не стала прицеливаться — просто взяла поводья, и конь рванул вперёд. Её стрелы ложились в движущиеся цели одна за другой, чётко, без единой ошибки. Одна из целей шла слишком быстро, но она, не сбавляя скорости, пустила стрелу почти не глядя — и та вонзилась ровно в центр. Трибуны загудели одобрительно, лалучница, уже возвращаясь, коротко усмехнулась.

— Доволен? — спросила она, проезжая мимо Матвея.

— Впечатлён, — ответил он.

К сожалению, не всем участникам повезло так же: один из них, пытаясь повторить трюк, перегнулся в седле и упал, другой выпустил стрелу мимо. Судья поднял руку, призывая к тишине.

— Итак, уважаемые зрители! — объявил он. — Третий этап финала! Встречаются два лучших стрелка! Движущиеся цели в воздухе и на земле одновременно! Победит тот, кто наберёт больше очков!

Лучница повернулась к Матвею и, усмехнувшись, спросила:

— Ты боишься проиграть девушке? — В её голосе слышалась насмешка, но уже без прежней колкости.

— Я боюсь только одного, — ответил Матвей, поднимая лук. — Что ты пожалеешь, что не встретила меня раньше.

Она вскинула бровь, удивлённая такой дерзостью, но не нашлась с ответом. Только хмыкнула, покачала головой и направилась к коню. Она поскакала, крепко сжимая лук, и сразу взяла быстрый, уверенный темп. Цели в небе и на земле — обшитые перьями и заячьим мехом, чтобы имитировать птиц и зверей, — мелькали перед ней, но она не сбавляла хода. Стрелы ложились точно: одна за другой, без промаха, без колебаний. Шесть целей — все поражены. Она вернулась с гордо задранным носом, даже не взглянув в сторону Матвея. Слезая с коня, она погладила его по влажной от бега гриве и тихо, но достаточно громко, чтобы Матвей услышал, произнесла:

— Не жалей его.

Матвей усмехнулся, поправляя тетиву на своём луке.

— Я и не собирался, — ответил он, уже готовясь к своему выходу.

Она мельком взглянула на него, и в этом взгляде промелькнуло любопытство. Но она ничего не сказала. Просто отошла в сторону, освобождая место для него. Матвей вскочил на коня, взял поводья и, не оглядываясь, выехал на поле. Он обвёл взглядом поле: места, где должны были появиться цели, уже угадывались в его голове. Лук — в руке, стрелы — в чехле, дыхание ровное, взгляд ясный. Он просто сделает это. Он не даст девчонке обыграть себя.

На трибуне Марфа сжала руку Савелия так сильно, что он вырвался из её хватки:

— Ай, больно!

— Прости, — выдохнула Марфа, не отрывая взгляда от поля. — Я волнуюсь.

— Я заметил, — буркнул Савелий, потирая руку.

Матвей вдохнул, чувствуя, как ветер касается его лица. Он не смотрел на трибуны, не искал глазами сестру. Он смотрел на поле, на движущиеся тени, на мелькающие цели, и знал: сейчас всё решится. Судья поднял флаг, и мир вокруг сузился до одной точки — той, куда должна была улететь его стрела. И в этот момент Матвей перестал слышать шум трибун, перестал чувствовать ветер и время. Остался только он, его лук и та цель, которая должна была быть поражена.

Он рванул вперёд. Первая цель — слева снизу: поражена. Вторая — вверху, из кустов взлетела утка: сбита. Третья, четвёртая, пятая — все точно в цель. Шестая — заяц из кустов, и в тот момент, когда Матвей уже натянул тетиву, из кустов показалась не звериная, а уродливая морда Лихо. Оно оскалило зубы, протянуло к нему длинные руки, и глаза его — жёлтые, пустые — уставились прямо на него. Матвей пошатнулся. Конь под ним дёрнулся, заржал, шарахнулся в сторону — казалось, и животное видело нечто, чего не должно было быть. На полном скаку конь запнулся, перевернулся через голову и, сбросив всадника, рухнул на бок. Матвей кубарем покатился по земле, поднимая пыль. Гул трибун смешался с криками зрителей.

— Братец! — вскрикнула Марфа и, не раздумывая, сорвалась с места, кинувшись к нему через ограждение. Савелий — следом.

Матвей, сгруппировавшись при падении, отделался парой ссадин и царапин. Он уже лежал на земле, тяжело дыша, и его взгляд был устремлён в сторону того самого куста, где только что видел Лихо. Но там было пусто. Никого. Ничего. Только ветер шевелил ветки.

— Навождение, — прошептал он, поднимаясь на ноги.

К нему уже бежали судьи, подбежала Марфа, схватила за плечи.

— Ты цел?

— Я в порядке, — ответил он, но взгляд его всё ещё шарил по кустам. — Лихо. Я видел его. Прямо передо мной.

Савелий подошёл, оглянулся, но тоже ничего не заметил.

— Никого нет, — тихо сказал он.

Матвей не ответил. Он поднял лук, стряхнул пыль и пошёл в сторону старта. Толпа, увидев, что с ним всё в порядке, одарила его овациями, но он не поднял головы, не улыбнулся. Он просто шёл, чувствуя на себе взгляды десятков глаз. Проходя мимо рыжей, он на секунду взглянул на неё — ожидая очередной насмешки, колкости, едкого замечания. Но она не проронила ни слова. Только проводила его взглядом, и в этом взгляде не было торжества. Матвей направился к выходу. Он понимал, что последняя цель не поражена, а значит, он проиграл. Оставаться на чествование победителя не хотелось. Марфа шла за ним, положив руку ему на плечо, Савелий, подмигнув рыжей, шагал следом.

Они направлялись в «Сломанную стрелу», чтобы провести этот последний день соревнований и попытаться понять, что им делать дальше.

В этот вечер гуляли не только в «Сломанной стреле», но и по всему Застрелью. После награждения победителя люди с трибун не разошлись по домам — они высыпали на улицы, зажгли костры на полях, и в свете пламени плясали жители и гости соревнований. Где-то играла музыка, кто-то пел, кто-то просто сидел у огня и смотрел на звёзды.

А в «Сломанной стреле» было тихо. Почти пусто. Только в углу дремал старый музыкант, да за стойкой лениво протирал кружки трактирщик. Ребята сидели за тем же столом, что и вчера, но теперь перед ними стояли не кружки с мёдом, а пустые глиняные миски и остывший чай. Они молчали. Только шум далёкого веселья доносился с улицы, но он казался чужим, отстранённым.

— Я видел Лихо, — сказал Матвей, глядя в стол. — Это не могло быть наваждением. Конь тоже его видел. Я чувствовал, как он испугался.

— Агафья говорила, — тихо сказала Марфа, — что Лихо — это существо, которое приносит неудачи своей жертве. Оно не просто пугает. Оно вмешивается. Мешает. Заставляет спотыкаться в самый важный момент.

— Значит, его появление и мой проигрыш — не случайность, — сказал Матвей.

— Нет, — ответила Марфа. — Это логично. Если он охотится на нас, он будет пытаться помешать нам двигаться дальше. Сделать так, чтобы мы застряли, потеряли надежду, сдались.

Савелий, до этого молчавший, поднял голову:

— И что теперь? Мы не можем остановиться. Но если он будет постоянно вмешиваться... мы просто не сможем ничего сделать.

— Мы можем быть готовыми, — ответила Марфа. — Знать, что он рядом. И не дать ему сбить нас с пути.

Трактир постепенно заполнялся людьми. Гуляния, начавшиеся на улицах, перетекли в его стены, и через час «Сломанная стрела» уже гудела, как растревоженный улей. Музыканты играли, кто-то плясал на столах, кто-то пел, кто-то просто сидел в углу и, прикрыв глаза, наслаждался этим шумным весельем.

Ребята не заметили, как вокруг их стола начал толпиться народ. И вдруг у стола появилась она — та самая рыжая лучница, победительница сегодняшних соревнований.

— Я не видела тебя на вручении мне награды, — сказала она, обращаясь к Матвею. — Ты не рад за меня?

— Рад, конечно, — ответил он, поднимая взгляд. — Но настроения как-то не было. Впрочем, поздравляю тебя. Надеюсь, на этом всё и ты не одаришь нас очередными колкостями. Будь так добра, оставь нас.

Она приподняла бровь, но вместо того, чтобы уйти, шагнула ближе.

— Эй, ты что, так расстроился? Слушай, я вообще пришла поблагодарить тебя за эти соревнования! Ты действительно отличный стрелок. И мне даже обидно, что так вышло. Я давно не встречала достойных соперников, и ты подарил мне действительно отличные соревнования. Скажу честно, я даже в одном моменте засомневалась в себе... но не надолго. На секунду.

Она протянула ему руку, открыто, без вызова.

— Так что предлагаю мир. И никаких обид.

Матвей взглянул на её руку, замешкался. Марфа толкнула его локтем в бок, и он, чуть помедлив, пожал её ладонь.

— Элисава, — сказала она, улыбнувшись. — Можно просто Эли.

— Матвей, — ответил он. — А это Савелий и Марфа. Мой друг и сестра.

— Очень приятно, ребят, — ответила Эли, кивая им. И, уже собираясь уходить, добавила: — Мне действительно жаль, что так вышло.

В этот миг к столу, слегка покачиваясь, подбежал изрядно накативший Всеслав.

— Матвей, Савелий, Марфа — душа моя, вот вы где! Я вас по всему трактиру ищу! — Он всплеснул руками. — Матвей, мне так жаль, что ты не выиграл! Я знаю, как это было важно для вас! Я бы сопроводил вас до Новгорода, но я, увы, двигаюсь в другом направлении — дальше на север! Прошу прощения за это.

— Не стоит, — ответил Матвей, чуть улыбнувшись. — Ты и так многое сделал для нас.

— Слушайте, — вдруг воодушевился бард, — я надеюсь, песня повысит вам настроение! Ваш рассказ произвёл на меня огромное впечатление! Я не мог спать ночью, мысли одолевали меня, строки и образы лезли и шевелились в моей голове... и я сочинил песню по вашему рассказу! Если вы не против, я исполню её для вас.

Он оглядел всех ребят за столом, задержал взгляд на Эли и, театрально вздохнув, повернулся к Марфе:

— Марфушка, душа моя, жажду услышать твой ответ.

— Жажду услышать, — повторив улыбнулась Марфа, жестом приглашая его начинать.

За лесами, за полями, где туман клубится,

Где ручьи поют тебе, как лесные птицы,

Жили-были брат,сестра близняшки,

Ночью лес позвал их, уводя в оврашки.

Нож да лук, да песня, да свеча в ночи,

Тьма притаилась у печи — и погасли все лучи.

Эй, белый камень, белый бор,

Тает в небе звёздный хор.

Печать держала грань — да рухнула во прах,

Близнецы пошли по следу — гнал туда их страх.

Да не сломались, не пропали,

Сквозь Навь прошли — и свет видали!

Тот лес не чащей был —но вратами в Навь ,

Там тени душили, и души рыдали.

Но Марфа за братом шла, не дрожа,

Песней разгоняла тьму, светилася душа.

Волк бежал с глазами человечьими в ночи,

Савелий топором гнал тьму, бежали полачи.

Эй, белый камень, белый бор,

Тает в небе звёздный хор.

Печать держала грань — да рухнула в ночи,

Близнецы пошли по следу — с мраком по пути.

Да не сломались, не пропали,

Сквозь Навь прошли — и свет видали!

Мать в плену Нави, отец ушёл в град,

В Новгород за знаньем, чтоб мир не знал утрат.

Трое вступили за Порог — и не одни,

Верьте песне, верьте свету, берегите дни,

Камень встал, печать жива, лес замолк в ночи,

Да Кощей во тьме лесной наточил ножи!

Эй, белый камень, белый бор,

Гаснет в небе звёздный хор...

Печать жива — и свет горит в груди,

Кто ищет — тот найдёт, кто верит — впереди!

Матвей сидел неподвижно, слушая. Марфа прикрыла глаза. Савелий смотрел в кружку, но его пальцы, лежащие на столе, чуть заметно сжались. А Эли, стоявшая рядом, вдруг перестала улыбаться и просто слушала. В конце песни бард ударил по струнам сильным, завершающим аккордом — и трактир взорвался аплодисментами.

Всеслав поклонился и, повернувшись к ребятам, тихо сказал:

— Это для вас. Чтобы вы знали: кто-то помнит.

Эли, стоявшая у стола с изумлённым и слегка растерянным лицом, не хлопала. Она переводила взгляд с Матвея на Марфу, потом на Савелия, пытаясь осмыслить услышанное.

— А это... это про что он сейчас пел? — спросила она наконец, и в голосе её слышалось неподдельное замешательство.

Матвей усмехнулся, опустил взгляд в кружку и ответил спокойно, почти небрежно:

— Это долгая история.

— Какие-то небылицы, честно говоря, — сказала Эли, пожав плечами и пытаясь придать голосу лёгкость, но в глазах её всё ещё читалось любопытство.

— Не обращай внимания, — мягко сказала Марфа. — Просто местный фольклор. Барды любят приукрашивать.

Эли хотела что-то ответить, но передумала. Она ещё раз взглянула на ребят, потом на Всеслава, который уже раскланивался перед публикой, и покачала головой.

— Ладно, — произнесла Эли, уже собираясь уходить, но остановилась, обернулась. — Я услышала, вы держите путь в Новгород?

— Да, — ответил Савелий, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У нас там дела есть.

Возникла пауза. Эли смотрела на них с любопытством, чуть склонив голову набок, словно пыталась разглядеть что-то скрытое за их словами.

— Ребят, ну вы что такие зажатые?! — воскликнула она наконец. — Ну расскажите, безумно как интересно!

— Извини, конечно, — начала Марфа, стараясь говорить мягко, но твёрдо. — Мы тебя даже не знаем и...

— У нас нет причин доверять тебе, — подхватил Матвей.

— В свете некоторых обстоятельств, возникших вокруг нас, — закончил Савелий.

Эли несколько мгновений молчала, потом понимающе кивнула.

— А, поняла, — протянула она. — Простите. Просто я могла бы проводить вас в Новгород. Я хорошо знаю дорогу, я сама оттуда. А по пути познакомимся поближе. Что скажете?

Ребята переглянулись. Марфа и Матвей обменялись короткими взглядами. Савелий пожал плечами, давая понять, что выбор не за ним. На лицах всех троих читалось одно: нужно соглашаться, другого варианта нет.

— Мы согласны, — ответил Матвей.

— Но, — возразила Эли, прищурившись с лёгкой улыбкой, — в замен вы расскажете мне, как вам удалось приручить огромного волка!

Ребята удивились.

— Что?! — воскликнул Матвей. — Какого волка? У нас нет волка! Что ты такое говоришь?

— Не рассказывайте мне, я знаю правду, — сказала Эли и, достав из-за пояса кусок пирога, поцокала губами.

В тубусе у неё на поясе зашевелилось, и на стол выбрался маленький тёмно-коричневый хорёк. Он деловито обнюхал край стола, чихнул и уставился на ребят чёрными, блестящими глазами.

— Знакомьтесь, — произнесла Эли с довольной улыбкой. — Это Тимка.

Матвея прошибло словно молнией. Он вспомнил — именно этого хорька он видел в лесу той ночью, когда они показывали Всеславу Ивана. Значит, она следила за ними.

— Ну что ж, друзья, — продолжила Эли, поднимаясь из-за стола, — завтра в путь. Рекомендую всем выспаться и набраться сил. Путь будет неблизким.

Она развернулась и направилась вверх по лестнице. Савелий проводил её взглядом и тихо спросил:

— Откуда она знает про Ивана?

— Знает, — ответил Матвей, сжимая губы. — Отнекиваться не стоит. Я видел этого хорька той ночью. Она следила за нами.

— Странная девушка, — заметила Марфа.

— Да, — согласился Матвей. — Но выбора нет. Пойдёмте отдыхать. Я что-то сильно устал.

Они поднялись и направились к лестнице, оставляя за спиной шумный трактир, гулкие голоса и тёплый свет, в котором всё ещё мерцала улыбка Всеслава, закончившего свою песню.

Утро в Застрелье было тихим и ясным. Праздничный шум стих, улицы опустели, и только редкие петухи перекликались где-то вдали, да ветер шевелил лёгкую дымку над крышами. Ребята встретились на улице перед трактиром. Эли, уже собранная, с луком за спиной и хорьком на плече, окинула их быстрым, деловитым взглядом.

— Так, проверьте сумки, — скомандовала она. — Вода, еда, припасы, бельё для ночлега. Всё взяли?

— Всё, — ответил Матвей.

— Тогда пойдём до главной дороги на Новгород. Если повезёт, встретим торговца на телеге — он подбросит. Если нет — будем ночевать в лесу, чего бы не хотелось.

— Почему? — спросил Савелий.

— Потому что можно нарваться на разбойников, — ответила Эли. — Они охотятся на путников, нападают, отбирают всё имущество... иногда и убивают. В общем, не самые приятные личности.

В этот момент из-за трактира, сильно помятый и слегка покачиваясь, появился Всеслав. Судя по его виду, он всю ночь провёл в канаве. Он отряхнулся, поправил лютню, которая чудом уцелела, и, увидев ребят, радостно воскликнул:

— Кого я вижу! Мои дорогие друзья! А чего вы здесь?

Он оглядел их сумки и с удивлением поднял брови:

— Уходите? Уже?

— Да, — ответила Марфа. — Нам пора в дорогу.

— А я думал, мы ещё зажжём сегодня!

— Зажжём в другой раз, — улыбнулся ему Матвей.

— Обязательно! — воскликнул Всеслав, театрально вскинув руку. — И станцуем!

Он перевёл взгляд на Марфу, и его глаза засияли.

— Спасибо тебе за доброту и внимание, — сказала Марфа мягко.

— Для меня было честью знакомство с вами, друзья! — бард поклонился с шутливой торжественностью. — Уверяю, песнь о вас разлетится по всему королевству!

— Это лишнее, конечно, — ответил Матвей, пряча улыбку. — Но спасибо.

Они обменялись короткими прощальными словами, и Всеслав, махнув рукой на прощание, направился обратно в трактир, уже напевая что-то весёлое.

Ребята повернулись к дороге, уходящей на восток, туда, где в утренней дымке едва угадывался Новгород.

— Ну что, в путь? — сказала Эли, поправляя лук.

— В путь, — ответил Матвей.

И они зашагали по дороге, оставляя за спиной весёлые улицы и пыльные переулки Застрелья.

Глава 5

Книга и клинки.

Лес встречал их по-осеннему: тихо, настороженно, с лёгкой грустью, которая бывает только в преддверии зимы. Листва уже начала желтеть, и там, где ещё недавно всё было зелёным, теперь проглядывали золотые, багряные и охристые пятна. Берёзы стояли, словно освещённые изнутри, а клёны горели рыжим пламенем, которое не обжигало, а только напоминало: лето уходит.

Воздух стал прозрачным и холодным. По ночам уже прихватывало лёгким морозцем, и трава по утрам покрывалась инеем — белым, хрупким, исчезающим при первом прикосновении солнца. Ветер пах сыростью, прелой листвой и дымом, который доносился откуда-то издалека, где, наверное, уже топили печи.

Зверьё готовилось к холодам. Белки, рыжие и пушистые, сновали между ветвями, деловито пряча орехи и грибы в дуплах. Где-то в чаще послышался хруст — лось, наверное, или кабан, пробирался к водопою, оставляя за собой глубокие следы на влажной земле. Птицы ещё не улетели, но их голоса стали тише, словно они тоже чувствовали приближение чего-то неизбежного.

Дорога, по которой шли герои, постепенно сужалась, уводя их из леса на открытое пространство.

— Мы уже должны были выйти на дорогу к Новгороду, — возмущённо сказала Эли, оглядываясь по сторонам. — Я чётко помню, не раз тут ходила!

— Лес изменился, — заметил Матвей, окидывая взглядом поредевшие кроны.

— Да я заметила, — отмахнулась Эли. — Это потому что осень наступает, всё меняется.

— Я не об этом, — тихо ответил Матвей.

Марфа подхватила его мысль:

— Он имеет в виду, что лес в целом поменялся. Все те места, которые казались тебе знакомыми, изменились. Сейчас, когда лес сбрасывает листву и засыпает, у меня возникает ощущение, что он не засыпает, а погибает.

— Это означает, что в лесу много нечести, — добавила Марфа спокойно, но твёрдо. — Оно меняет лес под себя.

Эли фыркнула, закатив глаза.

— Пф-ф, нечисть. Вы себя-то слышите? — усмехнулась она, покачивая головой. — Давайте без этих ваших мрачных деревенских сказок! Все вы, деревенские, одинаковые — такого порасскажете, уши вянут.

Савелий, шедший чуть позади, хмыкнул и, не сбавляя шага, ответил с лёгкой усмешкой:

— Тебе-то откуда знать, сказки это или нет? Вы, городские, часто ли в лес ходите? Или только по мощёным улицам гуляете?

Эли резко обернулась, её глаза сверкнули.

— Да знаешь что, мальчик! — воскликнула она, почти остановившись. — Я хоть и городская, но всю жизнь в лесу да в полях провела. И уж наверно больше твоего могу знать, что правда, а что — сказка!

Она отвернулась и зашагала быстрее, но в её голосе слышалась не столько злость, сколько задетое самолюбие. И лёгкая, едва уловимая растерянность. Потому что она действительно чувствовала — лес вокруг был другим. И это её тревожило, даже если она не хотела себе в этом признаваться.

Эли замедлила шаг, и в голосе её, впервые за всё время, не было колкости. Только тихая, почти усталая искренность.

— Я почти не помню свою маму, — сказала она. — Её не стало, когда я была крохой. Мой отец — княжеский воевода. С ранних лет он брал меня в походы. Я выросла среди воинов, полей и лесов.

Она шла, глядя прямо перед собой, но видно было, что слова даются ей нелегко.

— В походах я обучалась мужскому ремеслу. Лук, меч, верховая езда. Я почти не была в городе — он мне чужд. Мне не интересна городская жизнь, балы, пиры, наряды. Поля, леса, бескрайние просторы — вот где свобода. Вот где мой дом.

Савелий растерялся. Он опустил взгляд, переложил топор с плеча на плечо и пробормотал:

— Извини... я не знал.

— Всё в порядке, — ответила Эли, и в голосе её мелькнула тень улыбки. — Кто бы тебе рассказал?

Она повернулась к Матвею, и в её взгляде снова зажглась та самая насмешка, к которой они уже привыкли.

— Теперь понял, почему у тебя не было шансов?

Матвей улыбнулся в ответ — не с вызовом, а скорее с признанием. В этой улыбке чувствовалось уважение, которое рождается не из слов, а из того, что ты видишь в другом человеке ту же искру.

— Понял, — ответил он коротко.

— А Тишку я нашла в лесу совсем маленьким, — сказала Эли, погладив рукой тубус на поясе, где мирно посапывал хорёк. — Его мама пропала. Если бы я его не нашла, сгинул бы и он. Он мой единственный верный друг.

Она улыбнулась своим мыслям, но тут же вернулась к разговору, встряхнув головой:

— Дак вот. Вернёмся к нашему разговору! За все мои странствия я ни разу не замечала ни нечисти, ни каких-либо других странностей в лесу. И не потому что не ходила, — она подняла палец, предупреждая возражения. — Ходила. Много. И днём, и ночью. И в одиночку, и с отцом. Но ничего из того, что вы рассказывали, я не видела.

Марфа хотела что-то сказать, но Эли жестом остановила её:

— Я не говорю, что вы врёте. Я говорю, что мой мир был другим. И мне сложно поверить, что он может быть таким, каким вы его описываете.

Она замолчала, прислушиваясь к лесу. Где-то вдалеке хрустнула ветка, и она невольно вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

— Но сейчас... сейчас я чувствую, что этот лес не такой, как раньше. И меня это не радует.

Савелий и Матвей переглянулись, но промолчали. Марфа подошла ближе к Эли и тихо сказала:

— Мы покажем тебе. Когда придёт время. Если ты захочешь увидеть.

— Обязательно, подружка, покажите, — усмехнулась Эли, но в голосе её не было насмешки, скорее любопытство. — Но сейчас единственное, что я хочу увидеть, — это дорогу на Новгород, которая уже должна была быть тут!

Они прошли ещё немного вперёд по лесным тропинкам, и спустя несколько минут лес расступился, открывая перед ними широкую, изъезженную повозками дорогу. Следы колёс глубоко врезались в землю, и было видно, что здесь проезжали часто.

— Ну наконец-то! — воскликнула Эли, и в её голосе послышалось искреннее облегчение. — Теперь ждём купцов, которые доставят нас в город. А вы пока расскажите мне свои сказки. Времени у нас много.

Она уселась на придорожный камень, положила лук на колени и с любопытством посмотрела на ребят.

— Так, давайте по порядку: откуда у вас этот волк? Как вы его приручили? И что за мрачные истории вы постоянно перешёптываете? — она улыбнулась, но в глазах её было неподдельное внимание. — Я хочу знать всё. От начала до конца.

Матвей и Марфа переглянулись. Савелий вздохнул, садясь на траву.

— Это долгая история, — сказал он.

— А дорога до Новгорода ещё длиннее, — ответила Эли. — У нас есть время.

И они начали рассказывать. Сначала Матвей, потом Марфа, потом Савелий, дополняя и поправляя друг друга. Про Ольховку. Про Белый Бор. Про печать. Про Навь. Про мать. Про Кощея. И про то, как Иван стал волком.

Эли слушала молча, не перебивая. Иногда она хмурилась, иногда поднимала бровь, но не задавала вопросов. Только когда рассказ подошёл к концу, она медленно выдохнула и сказала:

— Ну, сказки у вас, конечно, интересные. Я бы сказала — страшные.

Она помолчала, глядя на дорогу, где вдалеке уже показался силуэт телеги, запряжённой парой лошадей.

Телега приближалась, и Эли, не мешкая, вышла на дорогу, энергично замахала руками, давая понять, что купцу следует остановиться. Лошади замедлили ход, колёса заскрипели.

Когда телега подъехала ближе и возницу можно было разглядеть, Эли притихла. Её рука, только что взметнувшаяся в приветственном жесте, медленно опустилась.

Человек, сидевший на облучке, мало походил на купца. На нём была грязная, засаленная рубаха, местами с тёмными пятнами, которые могли быть и старой кровью, и просто грязью — разбирать не хотелось. Штаны — грубые, с заплатами на коленях и протёртыми до ниток краями. За поясом торчал кинжал с потёртой рукоятью, а рядом с ним, на соломе, лежал меч — не парадный, не украшенный, а настоящий, боевой, с зазубринами на лезвии.

Волосы возницы были длинными, грязными, свалявшимися, и свисали на лицо жирными прядями. Над левой бровью темнел длинный шрам — старый, заживший, но оставивший заметный след. Он смотрел на ребят с ленивой настороженностью, и во взгляде его не было ни радушия, ни удивления.

— Чего встали? — спросил он хрипло, оглядывая их с головы до ног. — Дорогу загородили. Или подвезти надо?

Эли сделала шаг вперёд, стараясь говорить ровно, но голос её чуть дрогнул:

— Нам нужно в Новгород. Ты не подбросишь?

Мужик окинул её взглядом, потом перевёл взгляд на Матвея, Савелия, Марфу. Усмехнулся — недобро, одними уголками губ.

— Подброшу, отчего же не подбросить, — сказал он, растягивая слова. — Вот только спрошу у своего брата, не против ли он. Эй, Митяй! Смотри, кто тут!

Он крикнул вглубь повозки, где под тюками и мешками зашевелилось что-то тёмное. Через мгновение из-за тюков показалось заспанное лицо Митяя. Он сонно моргнул, оглядел ребят, и его губы растянулись в такой же недоброй, как у первого, усмешке.

— Вы что тут, детки, делаете в такой глуши? — сказал он хрипло, переглядываясь с братом. — Не, ну а что? Может, у них тут любовные встречи?

Оба расхохотались — грубо, громко, и в этом смехе не было ни капли веселья.

Эли отступила на шаг, ближе к ребятам, и прошептала, почти не разжимая губ:

— Это не торговцы.

Митяй спрыгнул с телеги, следом — второй. Они приблизились, и теперь было видно, что оба вооружены: у Митяя за поясом торчал кривой нож, у второго — тяжёлый кинжал. Они шли не спеша, но с той уверенностью, которая бывает у тех, кто привык брать, а не просить.

— Какие красивые у вас девчонки, — сказал Митяй, не сводя глаз с Марфы. — Дайте-ка и нам с ними по любовничать!

Он снова рассмеялся и протянул руку, чтобы схватить Марфу за талию.

Но в тот же миг сверкнул синеватый блеск — лезвие Клыка, выхваченного Матвеем, рассекло воздух. Митяй с воплем отдёрнул руку, и на его пальцах выступила кровь, скатываясь красными каплями на дорожную пыль.

— Убери от неё свои грязные руки, урод, — сказал Матвей спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась такая холодная ярость, что даже второй мужик на миг замер.

Он загородил собой Марфу, держа Клык наготове. Он помнил. Помнил тот день, когда Кикимора утащила его в болото, а Марфа пошла за ним, рискуя собой. Помнил, как она отдала свою косу, свою кровь, часть себя, чтобы вернуть его. Помнил, как стоял беспомощный, когда её уносили волки.

И помнил тогда дал себе слово. Тихо, в темноте, когда никто не слышал. Когда не было ни богов, ни свидетелей, только он сам и его страх.

«Никогда больше. Никогда. Будь то нечисть или человек — никто не тронет мою сестру. Никогда.»

И он держал это слово. Каждый день. Каждый час. Каждое мгновение.

Теперь он стоял перед Марфой, сжимая в руке Клык, и в его взгляде читалось спокойствие человека, который готов выполнить обещание. До конца. Что бы ни случилось.

— Вы, похоже, не поняли, с кем связались, — проговорил Митяй, скалясь. — Мы таких, как вы, десятками режем.

Он выхватил из-за пояса кинжал и шагнул в сторону ребят, но в тот же миг из кустов, совсем рядом, раздался глухой, низкий рык. Митяй не успел даже обернуться — на него уже летел огромный серый волк.

Иван вонзил клыки в плечо разбойника так, что послышался хруст. Одним резким движением он швырнул Митяя через дорогу, прямо в ствол старого дерева. С ветвей посыпались листья и мелкие сучки, и Митяй, глухо ударившись, рухнул в кусты и больше не шевелился.

Второй разбойник застыл на месте. Увидев, как огромный волк расправляется с его братом, он побледнел, ноги его подкосились, и он упал на дорогу, пятясь назад на руках, глядя на Ивана с таким ужасом, что было видно — он забыл, как дышать. Штаны его мгновенно потемнели, и он, не в силах вымолвить ни слова, вскочил и бросился бежать в лес, ломая кусты.

Иван уже собрался рвануть за ним, но Марфа шагнула вперёд и мягко, но твёрдо сказала:

— Иван, оставь. Пусть бежит.

Волк замер, перевёл взгляд с убегающего разбойника на Марфу, и медленно, словно нехотя, опустил голову. Он фыркнул, отряхнул морду, на которой осталась кровь, и с достоинством отошёл в сторону, не сводя глаз с кустов, куда скрылся второй.

Савелий опустил топоры, перевёл дух.

— Ну, — сказал он, — теперь у нас есть телега. И, кажется, лошади не против.

Эли стояла неподвижно, глядя на Ивана. Она видела его в лесу, но тогда он был далеко, и она не чувствовала его близко. Теперь же она стояла в нескольких шагах от огромного зверя, который только что сломал человека одним ударом. В её взгляде смешались ужас, восхищение и что-то похожее на понимание.

Она подошла ближе к Ивану. В воздухе повисла напряжённая тишина — только ветер шелестел листвой да где-то вдалеке тревожно кричала птица. Она сделала шаг. Ещё один. И замерла в трёх шагах от волка.

Иван стоял неподвижно. Он не рычал, не скалился, не отводил взгляда — просто ждал. Его шерсть, густая и серая с проседью, была взъерошена после схватки; на груди и морде темнела свежая кровь разбойника. На левом боку, на фоне серого меха, ярко выделялся длинный, белый шрам — старый, заживший, но навсегда оставивший след на теле. Там, где кожа не заросла шерстью, она была бледной, гладкой, как затянувшаяся рана.

Эли перевела взгляд на его пасть. Клыки — длинные, желтоватые у основания, острые как лезвия — были обагрены кровью. Они не прятались, не скрывались — они были частью его, тем, что делало его не просто зверем, а чем-то большим. Дыхание Ивана было ровным, глубоким, но когда она приблизилась, она услышала, как он чуть заметно вдохнул — будто втягивал её запах, запоминал.

Наконец Эли остановилась прямо перед ним. Она не отводила взгляда. И тогда она посмотрела в его глаза.

Они были жёлтыми, с янтарным отливом, и в них не было ничего звериного. В них была боль. И тишина. И узнавание. Они смотрели на неё так, как смотрит человек, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо. И в этом взгляде читалось нечто, отчего у Эли перехватило дыхание. Она долго молчала, не в силах отвести взгляд. Он не отводил первым.

— Значит, это правда, — тихо сказала она. — Всё, что вы рассказывали. Это правда.

Марфа подошла к Ивану, положила руку на его загривок, и волк на мгновение прикрыл глаза, доверчиво прижавшись к её ладони.

— Правда, — сказала Марфа. — И ты теперь часть её.

Эли подошла ближе к Ивану с опаской. Она задержалась в шаге от него, вглядываясь в его жёлтые, внимательные глаза. Долго смотрела, не моргая, будто пыталась прочитать в них что-то, что не поддавалось словам.

— Его глаза... — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Такие глубокие... такие человеческие! Как это возможно?

Она стояла, не в силах отвести взгляд. Иван не двигался, не рычал, только смотрел на неё — спокойно, без угрозы, и в этом взгляде было столько мудрости и боли, что у Эли перехватило дыхание.

Но она быстро пришла в себя. Встряхнула головой, перевела взгляд на телегу и ребят.

— Все целы? — спросила она, обводя их взглядом. — Это были разбойники. Вы только что стали свидетелями того, что в лесу опасны не только нечисть, но и люди.

Марфа уже подошла к Митяю, который лежал в кустах под деревом. Она присела на корточки, осторожно осмотрела рану на его плече — клыки Ивана вошли глубоко, но, кажется, не задели крупные сосуды. Она повернулась к ребятам:

— Он живой!

— Оставь ему воды и пойдём! — крикнула Эли.

Ребята уже догоняли лошадей, которые, испугавшись волка, продвинулись вперёд и теперь стояли, нервно перебирая ногами. Марфа не ответила. Она поднялась и начала ходить по краю дороги, всматриваясь в траву.

Вскоре она нашла то, что искала: подорожник — широкие, плотные листья, которые растут у самой земли. Она сорвала несколько штук, размяла их в руках, пока не пошёл зелёный, терпкий сок, и приложила к ране Митяя. Сверху положила чистый кусок ткани, оторванный от подола, и оставила рядом флягу с водой.

— Ну вот, Митяй, — прошептала она, глядя на лежащего без сознания разбойника. — Когда придёшь в себя, попей и промой рану. Не убирай траву — она обеззаразит и остановит кровь. И найди хорошего лекаря. Сам ты вряд ли сможешь восстановиться.

Она поднялась и быстро догнала ребят. Все уже сидели в повозке: Савелий на облучке, Матвей рядом, Эли взяла поводья. Марфа забралась последней, и повозка тронулась.

— Зря ты ему помогла, — сказала Эли, не оборачиваясь. В голосе её не было злобы, только усталая констатация. — Он восстановится и будет грабить дальше. Я бы оставила его там.

— Он человек, — ответила Марфа. — А люди меняются. Я не могла оставить его умирать. Жизнь либо накажет, либо одарит — это его выбор.

Эли усмехнулась, тряхнула головой, но спорить не стала. Она взяла поводья поудобнее, подстегнула лошадей и, глядя прямо вперёд, торжественно произнесла:

— Следующая остановка — Новгород!

И повозка, вздымая пыль, покатила по дороге, уводящей их к белым стенам города, который ждал их впереди. Иван бежал рядом, держась в тени деревьев, почти невидимый, но всегда готовый прийти на помощь.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые золотые и багряные тона, когда телега выехала из леса и поднялась на пригорок. Дорога стала шире, ровнее, а воздух — прозрачнее, и в нём уже чувствовался запах дыма, хлеба и города.

Эли повернулась к ребятам, которые сидели в телеге, о чём-то тихо переговариваясь. Она негромко кашлянула, привлекая внимание.

— Извините, что влезаю в разговор...

Все замолчали и повернулись к ней. Эли выпрямилась, приосанилась и, подняв руку вверх, указала вперёд с той особенной торжественностью, которая бывает только у тех, кто знает, что сейчас произойдёт нечто важное.

— Дамы и господа! Прошу вашего внимания!

Она повернулась в сторону дороги, и голос её зазвенел, перекрывая ветер:

— Новгород!

Они встали все сразу — Матвей, Марфа, Савелий — и уставились вперёд, раскрыв рты.

Город открылся перед ними во всей своей величии. Он раскинулся на широкой равнине, и его белокаменные стены сверкали на закате так, что казались вырезанными из самого света. От них, как лучи от солнца, расходились бесчисленные дороги, сходящиеся к воротам со всех сторон: из лесов, с полей, из-за горизонта. К самым стенам прижимались дома и фермы, загоны для скота, сады и огороды — предместья, которые дышали своей жизнью.

Стены поднимались высоко, отливая яркой белизной, и по их периметру стояли башни, на которых развевались флаги — красные, золотые, синие. За стенами, словно лес, поднимались бесчисленные крыши: высокие и низкие, каменные и деревянные, острые и пологие. Они теснились друг к другу, переплетались узкими улочками и площадями, и в самом центре этого лабиринта возвышался княжеский замок с золотыми куполами, окружённый палатами знати и казармами воинов.

Город дышал. Он жил своей огромной, древней жизнью. Сотни дымков поднимались к небу, тысячи голосов смешивались в один гул, и даже на таком расстоянии чувствовалось, что внутри этих стен бьётся сердце целого княжества.

Эли оглядела удивлённые лица ребят и, не скрывая улыбки, довольно заметила:

— Дааа... Это всегда производит впечатление.

Подъезжая ближе к стенам города, они с удивлением оглядывали окрестности. За предместьями, вплотную прилегающими к стенам, простирались огороды, пашни и фермы. Здесь паслись коровы, бродили куры, а в полях виднелись фигуры крестьян, работающих в предзакатном свете. Всё это было таким знакомым — почти как в Ольховке, но одновременно чуждым. Слишком много домов, слишком много людей, слишком много движения, слишком много звуков. И этот запах — смесь дыма, хлеба, навоза и моря, которого они никогда не чувствовали.

Повозка покатила по широкой дороге, обсаженной старыми ветлами, и вскоре они оказались у главных ворот. Они были огромны — сложены из тёсаного белого камня, с массивными створами, обитыми железом. По обе стороны от ворот на каменных столбах висели гербы четырёх княжеств. Ребята задрали головы, разглядывая их.

Слева, на высоком столбе, был вырезан герб Вереи: белый медведь, стоящий на задних лапах на льдине, с сосновой ветвью в лапе. Вокруг него сияли серебряные линии — северное сияние, и казалось, что они движутся, даже когда на них смотришь.

Рядом с ним — герб Туры: скрещённые молот и наковальня на фоне горной гряды. Из-под наковальни летели искры, и даже издалека казалось, что они вот-вот упадут вниз. Герб был выкован из тёмного металла и казался тяжёлым, как сама гора.

Справа от ворот висел герб Таркани: золотой солнечный диск с восемью лучами, окружённый волнистыми линиями песка и воды. Он сиял, отражая последние лучи заката, и казалось, что внутри него течёт тепло, которое не остывает даже на ветру.

И наконец, над самыми воротами, прямо над аркой, красовался герб Новоземья — раскрытая книга на фоне восходящего солнца, обвитая дубовой ветвью с жёлудями. Он был вырезан из светлого камня и казался самым древним из всех — словно он был здесь всегда, ещё до того, как город поднялся над землёй.

— Это они, — тихо сказала Эли, когда они въезжали под арку. — Символы четырёх княжеств. Их вырезали ещё при первых князьях. Говорят, пока они висят над воротами, город не падёт.

Марфа задержала взгляд на гербе Новоземья и почувствовала, как внутри отозвалось что-то важное. Книга. Знание. Свет. Ей казалось, что этот герб обращён именно к ней.

Проезжая ворота, Матвей обратил внимание на двух охранниках, стоявших по обе стороны от арки. Они были в блестящих доспехах — не тяжёлых, но добротных, с медными накладками на плечах и груди. В руках они держали длинные копья с острыми наконечниками, а на поясах висели мечи в кожаных ножнах. Их лица были спокойными, внимательными, и они смотрели на проезжающих не с подозрением, а с той уверенной настороженностью, которая бывает у людей, привыкших к порядку. Матвей проводил их взглядом и почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Он ещё не знал, что это было — зависть? Уважение?

Город встретил их невиданным шумом и суетой. Улицы были мощёны камнем, и повозка покатилась по ним с глухим стуком, который смешивался с голосами торговцев, криками детей, топотом лошадей и звоном монет. Дома стояли так тесно, что между ними едва проходил человек. Высокие каменные здания с резными наличниками и деревянными ставнями нависали над улицами, создавая полумрак даже в вечернее время.

Они проехали несколько кварталов, пока повозка не остановилась у двухэтажного каменного здания с черепичной крышей и коваными решётками на окнах. Фасад был украшен резьбой по камню — неброской, но изящной, и казалось, что дом стоял здесь не первое десятилетие.

— Приехали, — сказала Эли, спрыгивая с повозки. — Это мои палаты. — Она указала на здание, и в голосе её послышалась лёгкая гордость. — Милости прошу. Будьте как дома.

Марфа и Матвей переглянулись. Савелий с сомнением оглядел дом.

— Ты здесь живёшь? — спросил он, оглядывая фасад дома.

— Да, — ответила Эли, отпирая тяжёлую дубовую дверь. — Папа сейчас в походе, должен вернуться со дня на день. Проходите.

Она толкнула дверь, и они вошли внутрь.

То, что они увидели, отличалось от всего, что они знали. Здесь не было ни грубых досок, ни земляного пола, ни простых глиняных горшков. Их встретил просторный, светлый холл с высоким потолком, поддерживаемым резными деревянными балками. Пол был выложен тёсаным камнем, а у стен стояли сундуки, обитые медью, с замысловатыми узорами.

В центре комнаты висела тяжёлая люстра из кованого железа, в которой горели десятки свечей. Свет отражался от стен, обшитых тёмным, полированным деревом, и от стеклянных витрин, за которыми угадывались ряды книг, глиняных и металлических сосудов.

Всё здесь дышало достатком, но не кричало о нём. Тяжёлые бархатные занавеси на окнах, ковры с причудливыми узорами, стулья с высокими спинками, обтянутые выделанной кожей. На каминной полке стояли серебряные подсвечники и вазы из тёмного стекла. У стены — длинный стол из красного дерева, покрытый белой скатертью с тонкой вышивкой, на котором лежали тарелки с тонким рисунком и кубки из чистого серебра.

Матвей задержал взгляд на стене, где висела коллекция оружия: пара мечей, несколько кинжалов с богато украшенными рукоятями и, что привлекло его внимание, старый лук, отделанный костью и серебром.

— Это отцовское, — заметила Эли, проследив за его взглядом. — Он говорит, что этот лук с ним ещё в юности. Не хочешь попробовать?

— Может быть, позже, — ответил Матвей, но глаза его так и светились любопытством.

— Проходите в зал, — сказала она, указывая на дверь в глубине. — Там есть камин, мягкие лавки и горячий чай.

Они переглянулись, но никто не возразил. Они наконец-то были в безопасности. По крайней мере, на несколько часов. И в этом доме, таком чужом и одновременно притягательном, они могли позволить себе перевести дух.

Поужинав сытно, как не ели уже давно, они расположились на мягких кроватях в гостевой комнате. Таких просторных, с высокими спинками и пуховыми перинами, они не видели никогда. Бельё пахло травами и свежим воском, а на столике у окна стоял кувшин с водой и глиняная кружка.

— Завтра ты покажешь нам библиотеку, — начал Матвей, укладываясь на кровать и ощущая, как усталость наконец отпускает тело.

— Да, конечно, — ответила Эли, стоя у двери и придерживая её рукой. — Я отведу вас туда с утра, как только ворота откроют. А пока вы будете искать свою правду, я пойду на базар и продам груз, что мы привезли в повозке. Вырученных денег хватит, чтобы купить вам кое-какую одежду. А то вы ходите не пойми в чём, к тому же скоро похолодает.

Ребята посмотрели на свою одежду. Действительно, платья и рубахи, которые они носили с самого Новолетия, уже износились до предела. На сарафане Марфы выцвели узоры, подол был зашит в нескольких местах, а рукава почти протёрлись на сгибах. Матвеева рубаха потеряла свой прежний цвет, на локтях и плечах виднелись заплаты, а воротник был настолько потёрт, что нитки едва держались. Савелий молча разглядывал свои штаны, на которых красовались следы от походов и схваток — дыры, пятна, обтрёпанные края. Они выглядели как странники, которые прошли через огонь и воду. Что, в общем-то, соответствовало действительности.

— Согласны, — ответил Матвей, и в его голосе прозвучала нотка благодарности.

Эли кивнула, пожелала им доброй ночи и вышла, прикрыв за собой дверь. В комнате воцарилась тишина. Слышно было только, как за окном шумит вечерний Новгород.

Утро вставало медленно, пробиваясь сквозь плотные занавески тусклым, серым светом. Где-то за стенами уже начинал просыпаться город — слышались голоса, стук тележных колёс, перекличка торговцев. Но в доме Эли было тихо, тепло и по-домашнему спокойно.

Матвей открыл глаза. Сон уже отпустил, но тело ещё помнило усталость долгой дороги. Он приподнялся на локте, оглядел комнату. Марфа ещё спала, уткнувшись лицом в подушку, и её дыхание было ровным и спокойным.

Взгляд Матвея упал на окно. Там, у самого стекла, стоял Савелий. Он не двигался, не оборачивался — просто стоял и вглядывался в улицу, в новый, незнакомый мир, который открывался за этим окном.

Матвей поднялся, бесшумно ступая по тёплому деревянному полу, и подошёл к нему. Встал рядом, тоже глядя на город.

— Не спится? — тихо спросил он.

Савелий не сразу ответил. Помолчал, глядя на просыпающиеся улицы, на белые стены домов, на каменные мостовые.

— Я не могу поверить, что мы в Новгороде, — сказал он наконец. — Я мечтал побывать тут. Слышал о нём от странников, от купцов, от отца. И вот... я здесь. Но всё кажется таким чужим.

— Это новый мир, — сказал Матвей.

— Да, — кивнул Савелий. — Слишком многое поменялось за эти пару лет. Я помню свою деревню — Дубровку. Помню, как пахло хлебом по утрам, как мы с мужиками ходили к реке, как я чинил заборы и слушал мамины сказки. А теперь Дубровки нет. И мама... я даже не знаю, где она сейчас. И мир вокруг стал другим. Может, и я стал другим?

Он замолчал. В его голосе слышалась не злость, не горечь — скорее тихая, глубокая грусть человека, который чувствует, что земля уходит из-под ног.

— Всё меняется, Савелий, — сказал Матвей. — Это неизбежно. Мы не можем остановить это. Но мы можем выбирать, как к этому относиться.

— И как относиться? — спросил Савелий, не оборачиваясь.

— Как к дороге, — ответил Матвей. — Ты не можешь вернуться туда, откуда пришёл. Но ты можешь идти вперёд. И помнить, что там, за спиной, осталось. Это и есть сила.

Савелий долго молчал. Потом повернулся к Матвею. В его глазах уже не было той пустоты, что минуту назад — только усталость и что-то похожее на принятие.

— Ты прав, — сказал он. — Я просто... я не хочу забывать. Даже если мир меняется, я хочу помнить, каким он был.

— Помни, каким он был, — ответил Матвей, глядя на улицы Новгорода, которые постепенно наполнялись жизнью. — Помни, кто ты и помни свой путь. Помни своё слово, Савелий, и помни свой договор с этим миром. И никогда не забывай. Только так ты сможешь сохранить себя и всё, что тебе дорого, в этом меняющемся с безумной скоростью мире.

Савелий слушал, не отрывая взгляда от окна, но в его плечах чувствовалось напряжение, которое постепенно отпускало. Матвей помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Я всё думаю о том, что мы видели, пока шли к Новгороду. Волколаки, разрушенные деревни, люди, которые боятся выходить в лес. И я понял: если мы хотим защитить то, что нам дорого, нам нужно не просто уметь драться. Нам нужно научить других.

— Научить? — переспросил Савелий, поворачиваясь к нему.

— Да, — ответил Матвей. — Я хочу создать школу мастеров боя на мечах и луках в Ольховке. Не просто отряд — настоящую школу, где парни и девушки смогут учиться защищать свой дом. Где они будут знать не только, как держать меч, но и как читать лес, как выживать, как не бояться темноты.

Савелий смотрел на него с удивлением.

— Ты серьёзно? В Ольховке? Там же нет никого, кто бы мог учить.

— Пока нет, — согласился Матвей. — Но я хочу изменить это. Я помню, как на Новолетие смотрел на мальчишек, которых впервые сажали на коня, и думал: а кто их научит? Кто покажет им, как держать оружие, как не дрожать перед врагом, как вернуться домой живым? У нас есть знания, есть опыт, есть желание. Теперь нам нужно место и наставники.

— И ты думаешь, что Новгород поможет? — спросил Савелий.

— Я вижу, сколько здесь княжеской дружины. — ответил Матвей, кивая на улицу, где уже можно было разглядеть проходящих мимо дружинников. — Они знают то, чему мы можем научиться. И, может быть, кто-то из них согласится поделиться своими знаниями. А если нет — я научусь сам и передам другим.

Он повернулся к Савелию, и в его глазах горел тот огонь, который всегда появлялся, когда он принимал важное решение.

— Я не хочу, чтобы через десять лет наши дети боялись леса. Я хочу, чтобы они знали — они могут защитить себя, свой дом, свою землю. И я готов начать с себя.

Савелий смотрел на него и вдруг улыбнулся — не той улыбкой, которой улыбаются, когда смешно, а той, которой улыбаются, когда понимают что-то важное.

— Знаешь, — сказал он, — когда я впервые увидел тебя в Дубровке, я думал, что ты просто мальчишка из леса, который ищет родителей. А теперь я вижу перед собой мужчину, который готов строить будущее.

Он положил руку на плечо Матвея и добавил:

— Когда ты начнёшь создать эту школу, я буду с тобой. Помогать, учить, строить. Потому что это и есть то, ради чего стоит жить.

Они обнялись и в этом объятии было столько силы, сколько не мог дать ни один клинок.

Их уединение прервал сонный голос Марфы:

— Ребят, вы чего?

Они обернулись. Марфа сидела на кровати, протирая глаза, и смотрела на них с лёгким недоумением. Волосы её растрепались, на щеке отпечатался след от подушки, и в этом утреннем, ещё не проснувшемся виде было что-то такое родное, что Матвей и Савелий невольно улыбнулись.

— Всё хорошо, — сказал Савелий, первым приходя в себя. — Мы просто смотрели на город.

— Вставай и спускайся завтракать, — добавил Матвей, направляясь к двери. — Мы будем ждать тебя внизу.

— Да, да, — подхватил Савелий, уже открывая дверь. — Мы будем тебя ждать.

Они вышли в коридор, Марфа осталась одна. За дверью стихли шаги, и в комнате снова стало тихо. Она постояла у окна, глядя, как над Новгородом разгорается утро, потом повернулась к небольшому зеркалу в резной деревянной раме, висящему на стене у рукомойника.

Она подошла ближе, налила в глиняный таз воды из кувшина. Вода была холодной, даже ледяной — видимо, принесена с утра из колодца. Она окунула лицо, и холод обжёг кожу, отгоняя остатки сна. Она умылась тщательно, чувствуя, как прохлада проникает в мысли, делает их яснее. Затем она подняла голову и взглянула в зеркало.

Оттуда на неё смотрела девушка, которую она уже не сразу узнавала. Глаза стали глубже, под ними залегли тени — следы долгой дороги и бессонных ночей. Но не это привлекло её внимание. Её волосы, некогда короткие, отросли и теперь были ниже плеч. Они были мягче, чем раньше, но в них всё ещё чувствовалась та самая тяжесть, которую она помнила по Нави.

Память ударила внезапно. Она снова увидела себя стоящей у чёрной воды, сжимающей в руке косу, которую только что отрезала. Увидела, как волосы падают на землю, как кровь капает с ладони, как глаза Змея смотрят на неё с древней, холодной мудростью.

«Возьми мою мудрость и мою кровь» — прошептал тогда её голос. Она моргнула, отгоняя видение.

Марфа провела рукой по волосам. Они уже не напоминали ей о жертве — скорее о том, что она выжила. О том, что она стала другой. И, возможно, это было даже важнее, чем длина волос.

Она улыбнулась своему отражению, поправила ворот рубахи и, повернувшись, направилась к двери. Спускаясь по лестнице, она слышала голоса Матвея и Савелия, смех, звон посуды.

Марфа спускалась по лестнице, и с каждым шагом голоса становились громче, а запахи — гуще. Пахло топлёным маслом, свежим хлебом и ещё чем-то подгоревшим, что сразу насторожило её.

Она вошла в общую комнату и замерла на пороге.

За столом царил настоящий хаос. Матвей стоял у печи, держа в руках сковороду, с которой валил дым, и с подозрением разглядывал то, что внутри. Савелий сидел за столом, держа в одной руке нож, а в другой — криво нарезанный ломоть хлеба, и смотрел на него так, будто это было оружие.

— Ну, как оно? — спросил Матвей, не оборачиваясь.

— Не знаю, — честно ответил Савелий. — Я ещё не пробовал. Но выглядит... съедобно.

Марфа не выдержала и рассмеялась.

— Что здесь происходит?

Они обернулись. Матвей облегчённо выдохнул, увидев её.

— Мы решили приготовить завтрак, — сказал он, пытаясь придать голосу уверенность. — Чтобы ты не думала, что мы только балтать умеем.

— И как успехи? — спросила Марфа, подходя ближе.

— Мы не сожгли дом, — гордо заявил Савелий.

— Ещё нет, — поправил Матвей, выключая сковороду.

Марфа заглянула в горшок, где что-то шипело и подозрительно дымилось. Яйца, перемешанные с кусочками сала и зеленью, выглядели не очень аппетитно, но от них шёл тот самый домашний запах, который она так любила.

— Это... яичница? — спросила она.

— Мы думали, что да, — ответил Матвей. — Но она, кажется, решила стать омлетом. С характером.

— Главное — вкус, — философски заметил Савелий, пододвигая к ней тарелку. — А вкус мы проверим только после того, как ты попробуешь.

Марфа, не выдержав, подошла к печи и взяла у Матвея лопатку.

— Дайте-ка, я сама, — сказала она с улыбкой, которая не терпела возражений.

Матвей с облегчением отступил, уступая место у очага. Савелий отложил нож и с любопытством уставился на неё, приготовившись наблюдать за настоящим мастерством.

Марфа быстро, но без суеты, оценила содержимое сковороды. На глаз определила, что огонь слишком сильный, масла маловато, а яйца уже начали прилипать к краям. Она сняла сковороду с огня, дала ей немного остыть, потом вернула на огонь, уменьшив жар.

— Масло должно быть горячим, но не дымящимся, — объяснила она, не оборачиваясь. — Яйца не любят спешки. И паники.

Она разбила несколько яиц в миску, добавила соли, перца и немного молока, которое нашла на полке. Всё это взбила деревянной вилкой — ловко, без лишних движений.

— Смотрите, — сказала она, выливая смесь на сковороду. — Пока не схватилось — не трогайте. Дайте ему время.

Савелий и Матвей заворожённо следили за её руками. Яйца на глазах превращались в нечто ровное, золотистое, аппетитное. Марфа ловко помешала их лопаткой, присыпала зеленью и, через минуту, уже разложила готовую яичницу по тарелкам.

— Ну, — сказала она, садясь за стол, — теперь можно и оценить.

Они взялись за ложки, и на несколько мгновений в комнате воцарилась тишина — только тихое звяканье посуды и одобрительные вздохи.

— Это... это вкусно, — признал Матвей, с уважением глядя на сестру.

— Гораздо лучше, чем у нас, — добавил Савелий, отправляя в рот ещё одну ложку.

Марфа улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Всё дело в практике, — сказала она. — И в том, чтобы не паниковать.

В этот момент из соседней комнаты вышла Эли. Она была ещё сонная, волосы растрёпаны, на плечи накинута лёгкая шаль, но на лице уже блуждала довольная улыбка, когда она втянула носом утренний воздух.

— М-м-м, какие ароматы! — протянула она, зевая и потягиваясь. — Это вы, оказывается, не только разбойников разгонять умеете, но и завтрак готовить? Я впечатлена.

— Присоединяйся, — сказал Матвей, пододвигая к ней тарелку. — Завтрак готов.

Эли с благодарностью кивнула, села за стол и, взяв ложку, с аппетитом принялась за еду. Она ела быстро, но с удовольствием, то и дело поглядывая на ребят с одобрением.

— Надо же, — проговорила она между ложками, — а я думала, что вы только в походах и драках хороши. А вы ещё и готовить умеете. Приятный сюрприз.

— Это Марфа постаралась, — ответил Савелий, кивая на неё. — Мы только мешали.

— Не скромничай, — улыбнулась Марфа, поглядывая на Матвея. — Без вас бы я не справилась.

Они завтракали вчетвером, и в этом было что-то тёплое и почти семейное. За окном уже давно кипел город, но здесь, за этим столом, время будто остановилось. И никто не хотел его торопить. Пока они были вместе.

Утро в Новгороде было совсем не таким, как в Ольховке. Здесь не пели петухи, не лаяли собаки, не скрипели колодцы. Здесь всё начиналось с шума — гула голосов, стука молотков, звона колокольчиков на упряжи, перекрикиваний торговцев. И с движения. Бесконечного, живого, разношёрстного движения.

Эли шла впереди, уверенно лавируя между прохожими. На ней был тот же походный костюм — кожаные штаны, стёганая куртка, лук за спиной. Но сейчас, в городе, она выглядела иначе. Спокойнее. Словно вернулась в свою стихию.

— Смотрите под ноги, — бросила она через плечо. — Здесь мостовые ровные только в центре, а ближе к окраинам — деревянные настилы. Некоторые уже сгнили, можно провалиться.

Матвей и Марфа шли рядом, Савелий — чуть позади, оглядываясь по сторонам. Улица, по которой они шли, была широкой и людной. Дома стояли тесно, но не так, как в Ольховке. Здесь были настоящие каменные палаты — двухэтажные, с резными наличниками, коваными решётками на окнах, с флюгерами на крышах в виде петухов и драконов. А между ними — деревянные избы, почерневшие от времени, с низкими крышами и маленькими окошками.

— Это Верхний город, — сказала Эли, кивая на каменные дома. — Здесь живут бояре, купцы, мастера. У каждого свой двор, свои ворота. За высокими заборами — сады, бани, амбары. Некоторые держат даже маленькие кузни или мастерские.

Она остановилась, пропустив мимо двух стражников в блестящих доспехах. Те шли неторопливо, но зорко оглядывали улицу. Увидев Эли, один из них коротко кивнул:

— Доброго утра, госпожа.

— И вам, — ответила она, не сбавляя шага.

— Ты их знаешь? — удивился Савелий.

— Знала бы, если бы помнила всех, — усмехнулась Эли. — Просто они знают мой род. Отца. Он воевода, а это здесь значит многое.

Они пошли дальше. Улица постепенно становилась уже, дома — ниже, а людей — больше. Здесь уже не было каменных палат. Здесь были лавки, мастерские, маленькие дворики, где женщины развешивали бельё, а дети играли в бабки. Пахло по-разному: где-то свежим хлебом, где-то кожей и дёгтем, где-то травами и специями.

— Это Слобода, — сказала Эли. — Здесь живёт простой люд. Ремесленники, торговцы, рыбаки. У каждого — своё дело, своя жизнь. Они не любят чужаков, но и не гонят. Главное — не мешать.

Они прошли мимо кузницы. Из открытой двери валил дым, и слышался звон молота. Кузнец, широкоплечий мужик с опалённой бородой, на мгновение оторвался от работы и оглядел их.

— Эли! — крикнул он. — Вернулась?

— Вернулась, дядя Прохор, — ответила она, махнув рукой.

— А отец знает?

— Ещё нет.

Кузнец хмыкнул и вернулся к наковальне.

— Здесь все друг друга знают, — объяснила Эли. — По крайней мере, в лицо. Это и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что всегда помогут. Плохо — потому что всегда заметят, если ты не тот, за кого себя выдаёшь.

Они прошли ещё один поворот, и перед ними открылась площадь. Не такая огромная, как та, где проходили турниры в Застрелье. Но шумная, живая, пёстрая. Базар.

Он начинался прямо от мостовой и уходил вглубь, теряясь между домами. Ряды прилавков, навесы из выцветшей ткани, телеги с товаром, ящики, корзины, бочки. Люди сновали между ними — с корзинами, с мешками, с кошелями. Кто-то торговался, кто-то бранился, кто-то смеялся. Голоса сливались в один огромный гул, в котором тонули отдельные слова.

— Яблочки! Яблочки молодильные! Кто откусит — на десять лет помолодеет! — кричал румяный купец в белом фартуке, держа в руках корзину с наливными красными яблоками. — Не верите? Купите — попробуйте! Не помолодеете — деньги верну!

— Сапоги! Сапоги-скороходы! — вторил ему другой, тощий и длинный, размахивая парой кожаных сапог. — Обуешь — за день всю округу обойдёшь! Ну, или почти всю. Смотря как быстро бегать умеете!

— Пряники тульские! С узорами! Кто купит — тому удача в дом!

— Платки расписные! Шёлковые! Девушкам — краса, парням — радость!

— Горшки! Горшки не простые, а с секретом! В таком горшке каша сама варится, только скажи волшебное слово!

Марфа невольно улыбнулась. Она знала, что это просто торговые присказки. Но в каждой из них было что-то от правды — от той древней веры, что мир полон чудес, стоит только захотеть их увидеть.

— Не отвлекайтесь, — сказала Эли, уводя их в сторону от особо настойчивого торговца. — Здесь все так кричат. Половина — враки, четверть — преувеличения, а оставшееся — просто попытка продать то, что не нужно.

— А есть настоящие? — тихо спросил Матвей.

— Настоящие? — Эли задумалась на мгновение. — Есть. Но их не выставляют на прилавках. Их покупают в тишине, у людей, которые не кричат. И платят не деньгами, а чем-то другим.

Она не стала уточнять, чем именно. Они прошли базар насквозь, мимо рядов с рыбой и мясом, мимо горшечников и ткачей, мимо кузнецов и ювелиров. И наконец вышли на широкую улицу, которая вела вверх, к самому центру города.

— А вот и библиотека, — сказала Эли, останавливаясь.

Перед ними стояло большое, красивое здание из светлого камня, каких они ещё не видели. Оно возвышалось над соседними домами, но не давило на них, а словно парило, вписываясь в утреннее небо. Огромные мозаичные окна, начинавшиеся от самой земли и заканчивающиеся под самой крышей, переливались на солнце всеми цветами — синим, зелёным, золотым, багряным. В них угадывались очертания деревьев, зверей, птиц, людей, читающих книги, и сцен, смысл которых можно было понять, только если долго смотреть.

Широкая лестница с колоннами вела к главному входу. Каждая колонна была увита резьбой — листья, лозы, руны, сцены из древних сказаний. Двери были огромные, дубовые, с резными панно, на которых были изображены четыре княжества, их гербы и символы. Всё говорило о величии и важности этого здания. Это была не просто библиотека — это был храм знаний, сердце всего Новоземья, его мудрость, его история.

Матвей замер, глядя на двери. Марфа подошла ближе и коснулась пальцами резьбы на колонне — прохладной, гладкой, живой. Савелий стоял молча, но в его глазах читалось то же самое, что и у остальных: благоговение.

— Я туда не пойду, — вдруг сказала Эли, прерывая их молчание.

Они обернулись. Эли стояла, скрестив руки на груди, и на её лице играла знакомая насмешливая улыбка.

— Вы идите. А я пойду на базар — продам награбленное, — она выразительно потерла руки, и в её глазах блеснул озорной огонёк. — Вернее, то, что мы честно отобрали у тех, кто хотел отобрать у нас. Найду покупателей, выручу денег, куплю вам нормальную одежду. А то вы ходите как пугала. Да и Тишке нужно зерна купить.

Хорёк, словно услышав своё имя, высунул мордочку из тубуса на поясе и пискнул.

— Встретимся здесь через пару часов, — сказала Эли, уже разворачиваясь. — Если что — я в третьем ряду, у старого купца с пряностями. Он мой должник.

— Эли, — позвала Марфа.

Та обернулась.

— Спасибо.

Эли усмехнулась, махнула рукой и растворилась в шумной толпе, которая бурлила у подножия лестницы. А ребята остались одни перед огромными дубовыми дверями.

— Ну что, идём? — сказал Савелий и толкнул небольшую дверцу, вырезанную в створке огромных дубовых дверей.

Дверца поддалась на удивление легко и беззвучно — видимо, петли были смазаны совсем недавно. Они шагнули внутрь, и мир снаружи исчез.

Первое, что поразило — свет. Он лился отовсюду и ниоткуда одновременно: через огромные мозаичные окна, через узкие щели в потолке, через какие-то невидимые глазу проёмы. Свет был тёплым, золотистым, и в нём танцевали пылинки, поднимаясь и опускаясь, как крошечные звёзды. Ни одна свеча, ни одна лучина не горела в этом зале — и всё же здесь было светло, как в самый ясный полдень.

Перед ними раскинулся огромный зал. Потолок терялся в вышине, и его поддерживали колонны из белого камня, украшенные мозаикой из драгоценных камней. Синие, зелёные, алые, золотые камни складывались в узоры, которые, если долго смотреть, начинали двигаться, переливаться, оживать. В них угадывались сцены из древних сказаний: вот волот поднимает гору, вот жар-птица взмывает в небо, вот Китеж-град уходит под воду, вот подземные чертоги Хозяйки Медной горы сияют самоцветами. Камни в мозаике были живыми — они ловили свет и отдавали его обратно, наполняя зал тёплым, разноцветным сиянием.

Но самое поразительное было наверху. Потолок — весь, от края до края — был расписан картой Родосвета. Не той, что чертил отец на бересте, а настоящей, огромной, подробной. Четыре княжества раскинулись по этому небесному своду: Верея с её снегами и льдами, Новоземье с лесами и реками, Тура с горами и рудными жилами, Таркань с песками и морем. Каждая столица была отмечена золотой точкой, а рядом, чуть ниже, висели гербы — белый медведь, книга, молот и наковальня, солнечный диск. Реки вились серебряными лентами, леса зеленели мягкой кистью, горы вздымались серыми зубцами, а пески переливались золотисто-жёлтым. Чтобы рассмотреть всё это, нужно было стоять долго, очень долго — так долго, что начинала болеть и затекать шея. Но оторвать взгляд было невозможно. В центре зала стояли длинные дубовые столы, за которыми сидели люди. Писцы с перьями за ушами, старики в потёртых кафтанах, юноши в простых рубахах. Они читали, писали, переписывали, шептались. Тишина здесь была особенной — не пустой, а наполненной. Наполненной шелестом страниц, скрипом перьев, тихим дыханием. Никто не разговаривал громко. Даже шаги звучали приглушённо, будто сам воздух не хотел нарушать покой этого места. По краям зала, между окнами, стояли стеллажи из красного дерева. Они уходили вверх, к самому потолку, и делились на три яруса. К каждому ярусу вели лёгкие деревянные лестницы, которые то тут, то там виднелись в конце зала — узкие, изящные, с резными перилами. На полках теснились книги: толстые и тонкие, в кожаных переплётах и берестяных обложках, с застёжками и без, с золотым тиснением и простые, потёртые, будто их читали сотни лет. Их было так много, что Матвей, Марфа и Савелий замерли на пороге, не в силах сделать и шага. Они никогда не видели столько книг. Никогда не думали, что их может быть столько.

Марфа медленно подняла голову, глядя на карту Родосвета над головой, и прошептала:

— Немыслимо.

Матвей стоял рядом, и в его глазах, обычно спокойных, сейчас светилось что-то, похожее на благоговение. Савелий молчал, но его руки, привыкшие к топорам и верёвкам, вдруг показались ему слишком грубыми для этого места.

А впереди, за столами, уже поднимался навстречу им старик в тёмной рясе — невысокий, сгорбленный, с седой бородой и глазами, которые, казалось, видели всё. Старик смотрел на них долго, не мигая. Потом чуть улыбнулся — одними уголками губ, — и тихо сказал:

— Ну что встали? Подходите. Чего ищете?

Ребята растерянно переглянулись. Первой шагнула вперёд Марфа.

— Здравствуйте, — начала она, стараясь говорить ровно.

— Добрый день, — подхватил Матвей. — Мы ищем информацию о Китеж-граде.

Старик чуть наклонил голову набок, будто не расслышал.

— О чём?

— О Китеж-граде, — громко и чётко повторил Савелий.

— Тишина в библиотеке! — резко, но без злобы оборвал его старик, и его голос, негромкий, но властный, прокатился по залу, заставив нескольких писцов поднять головы.

— Извините, — тут же смутился Савелий, втягивая голову в плечи.

Старик ещё раз посмотрел на них — долгим, испытующим взглядом. Потом вздохнул, будто решаясь на что-то, и махнул рукой в сторону дальнего конца зала.

— Хм... Пройдёте прямо. К стеллажу древних легенд и былин. Там поищите.

— Спасибо, — кивнула Марфа.

Они двинулись в указанном направлении. Шли между столами, мимо сидящих людей, которые не поднимали голов, увлечённые своими книгами. Пол был гладким, отполированным до блеска, и шаги звучали тихо, будто сам камень гасил звук. Стеллаж, к которому они направлялись, оказался ещё больше остальных — тёмный, из морёного дуба, с вырезанными на боковинах рунами. Он уходил вверх, к самому потолку, и делился на три яруса. У его подножия стояла высокая деревянная лестница.

— Ну и как мы найдём здесь что-то про Китеж? — тихо спросил Савелий, разглядывая бесконечные ряды корешков.

— Будем искать, — ответила Марфа, проводя пальцами по книгам. — У нас нет другого выбора.

Они стояли перед стеллажом, и на мгновение растерялись. Толстые фолианты в кожаных переплётах, тонкие свитки, берестяные грамоты, перевязанные бечёвкой. От них пахло пылью, воском и чем-то древним, будто сами страницы помнили времена, когда их только начинали писать.

— Ну что, — вздохнул Матвей, — начнём с верхнего яруса. Савелий, ты у нас самый высокий — тебе лестница. Марфа, ты смотри названия. Я буду просматривать то, что вы найдёте.

Они распределились. Савелий взобрался по скрипучей деревянной лестнице на второй ярус, где стояли самые старые книги — те, что были переплетены в тёмную кожу и покрыты слоем пыли. Марфа осталась внизу, водя пальцем по корешкам, читая названия: «Сказания Северной Вереи», «Травник земли Новоземской», «О зверях и духах леса», «Летопись первых князей».

— Здесь всё не то, — прошептала она, отодвигая очередной том. — Легенды, сказки, травники. Ничего про Китеж.

— Может, он в другом месте? — спросил Савелий сверху, чихая от пыли.

— Нет, старик сказал — здесь, — ответил Матвей, беря в руки очередную книгу. — Значит, здесь.

Они работали молча, сосредоточенно. Марфа вытаскивала книги одну за другой, просматривала оглавления, откладывала в сторону. Некоторые она открывала, читала несколько строк, хмурилась и закрывала. Матвей складывал то, что показалось важным, в отдельную стопку на столе. Савелий подавал ему сверху всё новые и новые тома, иногда роняя их с грохотом, за что получал сердитый взгляд от старика-библиотекаря и шёпотом извинялся.

Прошло больше часа. Стопка на столе росла, но ничего конкретного о Китеже не было. Только упоминания, обрывки, намёки. «Град, ушедший под воду», «озеро Светлояр», «город, который явится в час беды». Но ни карты, ни точного места, ни способа попасть туда.

Марфа уже начала уставать. Она отложила очередной том и потёрла глаза.

— Может, его вообще не существует? — тихо сказала она. — Может, это просто легенда?

— Не может, — ответил Матвей, не отрываясь от книги. — Отец верил. И мы верим.

И тут Савелий, который уже спустился вниз и теперь просматривал нижний ярус, вдруг замер.

— Эй, — позвал он. — Смотрите-ка.

Он вытащил тонкий, потрёпанный свиток, перевязанный выцветшей лентой. На нём не было названия — только едва различимый рисунок: круг, внутри которого угадывались очертания города, а над ним — три звезды.

— Что это? — спросила Марфа, подходя ближе.

Савелий развернул свиток. Внутри был текст старый, написанный выцветшими чернилами, но ещё читаемый. И в этом тексте было то самое слово.

«Китеж».

Марфа быстро достала из сумки свою тетрадь и перо. Она начала выписывать всё, что успевала разобрать: названия, имена, описания. Матвей читал вслух, Савелий держал свиток, чтобы свет падал ровно. Они работали вместе, как единое целое. И постепенно из этого старого, полуистлевшего текста начала проступать правда.

— Китеж — не миф. Он реален. Он скрыт под водами озера Светлояр.

Матвей произнёс это тихо, почти шёпотом, но в его голосе чувствовалась та самая твёрдость, которая появлялась, когда он был уверен в своём.

— Но этого мало, — добавил он, откладывая свиток. — Нужно искать дальше. Похоже, на это уйдёт не один день.

Он повернулся к сестре.

— Марфа, записывай всё, что кажется тебе полезным. Потом разберём отдельно.

Она кивнула, приготовилась писать. Перо уже было в руке, чернильница стояла рядом. Они продолжили.

Прошёл ещё час. Крупицы информации открывались им медленно, одна за другой, как будто кто-то разбросал по разным книгам части одной картины. Обрывок текста в старом свитке, упоминание в летописи, рисунок на полях берестяной грамоты — всё это складывалось в хрупкий, ещё не собранный пазл. Марфа записывала, Матвей читал, Савелий подавал книги. Они работали молча, сосредоточенно. По мере перебирания книг Марфе всё чаще попадались свитки про землю и травничество. Сначала она не придала этому значения — мало ли, библиотека большая, всякого хватает. Но потом это стало повторяться. Свиток о целебных кореньях, книга о том, как читать знаки земли, тонкая тетрадь с описанием обрядов, связанных с матерью-землёй. На миг ей даже показалось, что это происходит нарочно — будто кто-то подкладывает ей эти книги специально. Она отгоняла эту мысль, погружаясь в процесс поиска с головой. Пока.

Шли часы. Буквы начали сливаться, глаза уставать. Строчки расплывались перед взглядом, и Марфа ловила себя на том, что перечитывает одну и ту же страницу по два, а то и по три раза.

И вдруг ей показалось, что кто-то позвал её. Тихо, будто из глубины зала. Она замерла, прислушалась. Потом встряхнула головой и вернулась к книгам, сославшись на усталость. Но видение повторилось.

— Марфа, — прозвучало в её голове. Тихо, но отчётливо.

Она подняла голову. Справа, в стороне от того места, где они работали, стоял стеллаж с табличкой «Мать-земля». Что-то манило её туда. Что-то тянуло, как тянет вода в омуте, как тянет тёплый свет из открытой двери в холодную ночь.

— Марф? — окликнул её Савелий.

Она обернулась.

— А? — рассеянно отозвалась она.

— Ты чего? Уставилась туда и замерла, держи книгу!

Она посмотрела на свои руки — в них была раскрытая книга, которую она держала уже минуту, не переворачивая страницу.

— А, да, извини. Что-то я устала. Надо отдохнуть, буквы уже сливаются.

Она закрыла книгу, положила её на стол и встала. Но перед этим бросила последний взгляд на стеллаж с надписью «Мать-земля».

— Ребят, я пойду на крыльцо, подышу. Да и глаза устали, — сказала Марфа, откладывая перо.

— Иди, конечно, — ответил Матвей, не поднимая головы от книги.

— Мы тут закончим и тоже выйдем, — добавил Савелий, листая очередной свиток.

Марфа вышла из зала, прошла через длинный коридор и толкнула тяжёлую дверь. Та подалась легко, и в лицо ударил свежий, прохладный воздух. Она вышла на крыльцо, прикрыв за собой дверь, и на секунду остановилась, протирая глаза. Перед ней раскинулся центр столицы. Не тот, который они видели утром, когда шли через базар. Другой. Здесь не было шума торговцев, криков зазывал, суеты.

Здесь был совсем иной Новгород — город знати, город богатства, город той жизни, которую Марфа никогда не знала и не понимала.

По мостовой, ровной, выложенной светлым камнем, выхаживали дамы. Их платья были не просто одеждой — это были произведения искусства. Кружева, ленты, вышивка, драгоценные камни на воротниках. Шёлк и бархат всех цветов: алый, синий, изумрудный, золотой. Они шли медленно, плавно, будто плыли по воздуху, и их смех звенел, как колокольчики. Служанки несли за ними зонтики от солнца и маленькие сумочки. Мужчины в расшитых кафтанах следовали рядом, держа под руку своих спутниц.

Мимо проехала колесница, запряжённая парой белых лошадей. В ней сидели две девушки в нарядах, от которых рябило в глазах. Их платья переливались на солнце, ленты развевались на ветру, а лица были спокойны и надменны. Они не смотрели по сторонам. Они смотрели только вперёд, будто весь мир существовал только для того, чтобы на них смотреть.

Марфа стояла на крыльце и не могла отвести взгляда. Она поражалась их грации, их осанке, их умению так держать себя. Она поражалась буйству красок, богатству тканей, той легкости, с которой они носили свои наряды. И вдруг её взгляд задержался на одной даме.

Та сидела в открытой повозке, запряжённой вороными лошадьми, и повозка как раз проезжала мимо крыльца. Дама была одета в тёмно-синее платье с серебряной вышивкой по вороту и рукавам. На плечах — лёгкая накидка из меха, на голове — высокая шапка с жемчужной поднизью. Она сидела очень прямо, почти не касаясь спинки сиденья, и её руки в перчатках лежали на коленях. Всё в ней говорило о породе, о власти, о той жизни, где всё подчинено правилам и условностям.

Но главное было не в наряде. Главное было во взгляде. Холодный, изучающий, надменный. Она смотрела на Марфу так, будто оценивала её — всю, с головы до ног. И в этом взгляде не было ни злобы, ни презрения. Только холодное, спокойное любопытство. Будто Марфа была не живым человеком, а строчкой в книге, которую нужно прочитать и, возможно, запомнить.

Марфа не отвела взгляда. Не потому, что была смелой, а потому, что что-то в этой женщине показалось ей знакомым. Что-то в чертах лица, в линии скул, в том, как она держала голову. Но она не успела понять, что именно.

Повозка проехала мимо, и дама, не меняя выражения лица, отвернулась. Лошади стучали копытами по мостовой, и вскоре экипаж скрылся за поворотом, оставив после себя только лёгкий запах духов и ощущение чего-то важного, что прошло совсем рядом.

В этот момент за спиной Марфы скрипнула дверь. Она обернулась. Из библиотеки вышли Матвей и Савелий.

— Ну что, отдохнула? — спросил Матвей, щурясь на солнце.

— Да, — ответила Марфа, но взгляд её всё ещё был где-то там, где скрылась повозка. — Кажется, да.

— Тогда идём обратно, — сказал Савелий. — Мы нашли ещё пару свитков. Кажется, там что-то про озеро Светлояр.

Марфа кивнула они постояли ещё не многои пошли в библиотеку. Но перед тем как войти в библиотеку, она ещё раз оглянулась. Улица была пуста. Только ветер гнал по мостовой одинокий осенний лист.

Эли подошла к их столу, но ребята её не заметили. Они сидели за двумя столами, сдвинутыми вместе, и всё пространство перед ними было завалено книгами. Открытые, закрытые, перевёрнутые, с закладками и без, они лежали стопками, в одиночку и целыми башнями. Марфа что-то писала в своей тетради, низко склонившись над столом. Матвей листал очередной свиток, хмурясь и что-то отмечая про себя. Савелий, уставший от чтения, сидел, подперев голову рукой, и смотрел в одну точку.

— Ого! — воскликнула Эли, подходя ближе. — Я смотрю, вы времени зря не теряли!

Матвей поднял голову и усмехнулся.

— Извиняюсь за опоздание, — продолжила Эли, ставя на стол корзину. — Пришлось поторговаться с купцом из Вереи. Но так как я не привыкла проигрывать, у него не было шансов.

— Понимаю, — ответил Матвей, откладывая свиток. — Мы почти закончили на сегодня. Надо отвлечься, а то буквы уже сливаются.

— Согласен, — подхватил Савелий, с облегчением закрывая книгу.

Марфа молча кивнула. Она выглядела уставшей, но в глазах её всё ещё горел тот самый огонь, который не давал ей остановиться. Они вышли из библиотеки. На улице уже смеркалось. Солнце клонилось к закату, и Новгород slowly начинал зажигать огни. Где-то вдалеке зажигались первые фонари, и мостовая отражала их тёплый свет.

— Ну что, — сказала Эли, поправляя корзину на плече. — Товар я продала. Конечно, не всё пошло по плану — один купец оказался слишком упрямым, пришлось его... убедить. Но на одежду хватило. И даже на ужин осталось.

— Убедить? — переспросил Савелий.

— Словесно, — усмехнулась Эли. — Я умею быть убедительной.

Они пошли по улице, и вечерний Новгород встретил их мягким светом и тихим гулом. Где-то играли гусли, где-то пахло свежей выпечкой.

За ужином в доме Эли, когда тарелки уже опустели, а на столе остались только кружки с травяным чаем, Эли откинулась на спинку стула и, прищурившись, посмотрела на ребят.

— Ну и чего же вы узнали, любознательные мои? — спросила она с лёгкой усмешкой. — Был ли поход в библиотеку напрасным?

— Узнали, — ответил Матвей, ставя кружку на стол. — Китеж существовал. Во времена правления князя Юрия Всеволодовича. Но назывался он Большой Китеж и стоял на берегу озера Светлояр.

— Хм, — Эли нахмурилась. — Не слышала.

— Есть ли оно сейчас или стало болотом — мы не знаем, — подхватил Савелий, качая головой.

— Город был крупный, — продолжил Матвей. — Это точно. А потом что-то случилось. Возможно, какая-то катастрофа. Или... ситуация. И город погрузился в воды озера.

— Во-о-от как, — протянула Эли, и в её голосе послышалось недоверие, смешанное с любопытством.

— Да, — кивнул Матвей. — Но что именно это было — мы пока не знаем. Завтра будем искать дальше. И не остановимся, пока не найдём правду.

Он сказал это спокойно, но в его голосе чувствовалась та самая твёрдость, которая не терпела возражений.

— Ну что ж, — Эли поднялась из-за стола. — Это познавательно. Давайте доедайте и я покажу вам то, что купила.

Она вышла в соседнюю комнату и вернулась с большой корзиной, накрытой тканью. С лёгким стуком поставила её на стол и сдёрнула покрывало.

Внутри лежала одежда. Не та, что они носили сейчас, а новая. Для каждого — своё.

Марфе — длинный шерстяной сарафан тёмно-синего цвета с вышивкой по подолу и рукавам. Мягкий, тёплый, с широким поясом.

Матвею — плотная льняная рубаха с кожаным жилетом, тёмные штаны из крепкой ткани и сапоги по ноге.

Савелию — рубаха попроще, но добротная, и тёплая куртка с меховой оторочкой, которая сразу пришлась ему по душе.

— Не боги весть что, — сказала Эли, складывая руки на груди. — Но в этом вы не будете выглядеть как бродяги. Завтра пойдёте в библиотеку, и никто не посмотрит на вас косо.

Марфа подошла к корзине и осторожно коснулась пальцами ткани. Она была мягкой, тёплой, пахла свежестью и чем-то ещё — домом. Она не помнила, когда в последний раз у неё была новая одежда.

— Спасибо, Эли, — сказала она тихо.

— Спасибо скажешь, когда найдёте свой Китеж, — ответила та, но в её глазах блеснула тёплая искра. — А теперь — спать. Завтра будет новый день.

На следующее утро они проснулись раньше обычного. Солнце только начинало золотить верхушки домов, когда Марфа первой спустилась вниз и увидела на столе аккуратно сложенную одежду. Вчера они только разобрали её, но не мерили. Теперь пришло время.

Она взяла свой сарафан тёмно-синий, из мягкой шерсти, с вышивкой по подолу и рукавам. Ткань была плотной, но не тяжёлой, и когда Марфа надела его, он сел по фигуре так, будто его шили специально для неё. Пояс обхватил талию мягко, но надёжно. Она провела рукой по вышивке — узор был простой, но изящный: колосья, травы, маленькие цветы. Она невольно улыбнулась.

Матвей спустился следом. На нём была плотная льняная рубаха с кожаным жилетом поверх, тёмные штаны и новые сапоги. Всё сидело как влитое — жилет подчёркивал плечи, рубаха не топорщилась, сапоги не жали. Он сам не ожидал, что новая одежда так изменит его. Он стал будто выше, увереннее.

Марфа подошла к нему, поправила ворот рубахи, разгладила складку на плече и отступила на шаг.

— Какой ты статный, — сказала она с улыбкой, и в её голосе не было насмешки, только тепло.

Матвей смущённо повёл плечом.

— А ты... — он оглядел её с головы до ног. — Ты как будто из другого мира.

— Это комплимент? — прищурилась Марфа.

— Это правда, ты всегда такой была!

Савелий, уже спустившийся и одетый в свою новую куртку с меховой оторочкой, наблюдал за ними с улыбкой. Он тоже преобразился — рубаха была простой, но чистой, куртка сидела ладно, и даже походка его стала другой. Более спокойной, что ли.

— Ну что, — сказал он, скрестив руки на груди, — теперь мы не меньше, чем графы какие-нибудь. Или князья. Смотритесь — загляденье.

— Ты тоже неплохо, — ответил Матвей.

— Неплохо? — Савелий сделал вид, что оскорбился. — Да я теперь сам себя боюсь. Вдруг за знатного примут? Тогда придётся говорить по-учёному.

— Ты сначала научись не рубить дрова за столом, — усмехнулась Марфа.

Все трое рассмеялись. И в этом смехе было что-то лёгкое, почти домашнее. Словно на миг они забыли, зачем пришли в Новгород. Словно были просто молодыми людьми, которые собираются провести день в городе, полном чудес.

Они вернулись в библиотеку, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить читальный зал ровным, тёплым светом. Вчерашние стопки книг на их столах остались нетронутыми — служители не убирали их, видимо, понимая, что работа не закончена. Марфа заняла своё место, разложила тетрадь и перо. Матвей и Савелий снова разошлись по стеллажам — каждый в свою сторону, чтобы не мешать друг другу.

Прошло не меньше часа. Марфа углубилась в свиток о травах, который, казалось, сам лёг ей в руки. Матвей перебирал книги по военному делу и кузнечному ремеслу. Савелий, у которого уже рябило в глазах от непонятных текстов, брёл вдоль полок, пока его взгляд не зацепился за потрёпанный том в тёмном переплёте.

Он вытащил его. На обложке не было названия — только вырезанный символ: молот, рассекающий камень. Савелий открыл книгу, пролистал несколько страниц и вдруг замер. Он вчитался, потом перевернул ещё несколько страниц и вернулся к началу.

— Матвей! — позвал он, не отрывая глаз от книги. — Марфа! Идите сюда!

Они подошли. Савелий положил книгу на стол и начал читать вслух:

— «И был в древние времена народ, живший в горах, что у самого неба. Не знали они ни плуга, ни сохи, ибо земля их была каменной. Но владели они тайной, что не дана была никому из смертных. Ковали они оружие из железа, что рождалось там, куда ударяла молния. Ибо когда гнев небесный касался земли, она плавилась и застывала, превращаясь в металл, которого нет ни в одной рудной жиле. Называли его — громовое железо. И было оно страшнее огня для тварей Яви, и страшнее света для тварей Нави. Ибо разило оно не только плоть, но и саму суть. И народ тот называли дивьи люди, ибо диво они творили — небывалое и невиданное».

Матвей слушал, и в его глазах зажигался тот самый огонь, который появлялся, когда он находил ответ.

— Вот оно, — сказал он тихо. — Вот чем можно убивать навьих.

Он замолчал, переваривая услышанное. Потом взглянул на Клык, лежащий у него на поясе.

— Похоже на твой клинок, — заметил Савелий.

— Он и есть, — сказала Марфа, и в её голосе прозвучала твёрдая уверенность. — Он выкован из громового железа. Поэтому и убил Лешего. Поэтому и остановил Кикимору. Поэтому и ранил Лихо. Обычное железо их не берёт. А это — берёт.

Матвей снова посмотрел в книгу.

— Здесь написано, что этим железом и техникой его ковки обладал народ, который жил в горах. Дивьи люди.

Он поднял голову и посмотрел на потолок, где на карте Родосвета были изображены горы. Его взгляд нашёл горный хребет, у самого края карт, там где заканчивалось княжество Тура.

— Они жили в горах, — сказал он медленно. — Тогда не было ни княжеств, ни границ. А сейчас... — он помедлил, — сейчас это территория княжества Тура.

Они замолчали. Марфа смотрела на брата. Савелий переводил взгляд с книги на Матвея.

— Ты хочешь сказать, — начал Савелий, но Матвей перебил его:

— Да. Чтобы сражаться. Чтобы бить нечесть. Нам нужно оружие из этого металла. Много оружия. И мы знаем, где его искать.

Он закрыл книгу и положил на неё руку.

— В горах. В Туре. У дивьих людей.

Они снова погрузились в книги. Матвей углубился в военные трактаты, Савелий — в летописи, Марфа — в свитки о травах и земле, которые сами ложились ей в руки. Тишина зала обволакивала, и только шелест страниц да редкие шаги служителей нарушали её.

И вдруг Марфа почувствовала прикосновение. Лёгкое, почти невесомое, будто кто-то провёл пальцами по её плечу. Она обернулась — никого. Только стеллажи, книги, полумрак между полками.

Но чувство не ушло. Оно осталось, поселилось где-то в груди и тянуло, тянуло её в сторону. Марфа посмотрела на стеллаж позади себя. Там, среди корешков, она заметила символ — дерево, вырезанное на обложке одной из книг. Не просто дерево. Дерево из переплетённых нитей, корни которого уходили вниз, а ветви — вверх, к небу. Символ, который она видела раньше. В вышивке Агафьи. В своих собственных снах.

Она поднялась.

— Я сейчас приду, — сказала она тихо.

— Ага, — ответил Матвей, не отрываясь от книги.

Марфа пошла вдоль стеллажей. Ноги сами несли её. Чем ближе она подходила к полке с символом, тем сильнее становилось чувство. Не страх. Не любопытство. Что-то более глубокое. Что-то, что звало её. Как зовёт земля весной — прорасти. Как зовёт вода — течь.

Она остановилась перед полкой. Книга с символом стояла чуть в стороне от остальных, будто её поставили сюда специально. Марфа протянула руку. Пальцы коснулись тёмного переплёта. И в тот же миг её будто ударило — тепло, свет, что-то, что вспыхнуло внутри. Она отшатнулась, но не убрала руку.

На обложке не было названия. Только символ. И в этом символе она вдруг увидела больше, чем просто дерево. Она увидела дорогу. Корни — это прошлое. Ветви — это будущее. А ствол — это она. Здесь. Сейчас.

Марфа открыла книгу. Страницы были пустыми. Ни единой буквы. Только на первой странице, в самом верху, было написано одно слово — «Иди».

Она перевернула страницу. И замерла. На второй странице, прямо из бумаги, начали распускаться цветы. Медленно, будто кто-то невидимый рисовал их кистью из света. Сначала один бутон, потом другой, третий. Они раскрывались, наливались цветом, и от них шло тепло — мягкое, живое, родное.

Марфа испугалась. Рука дрогнула, и книга упала на пол. Она отступила на шаг, глядя на неё, как на живое существо. Но любопытство, или что-то более глубокое, потянуло её обратно. Она наклонилась, подняла книгу и снова открыла её.

На следующей странице цветов было ещё больше. Они распускались прямо на её глазах, наполняя воздух ароматом, от которого кружилась голова. Тепло окутывало её, как одеяло, как объятие, как что-то, что она знала давно, но забыла.

Она листала страницу за страницей. И с каждой новой страницей цветов становилось всё больше. Они распускались, тянулись к ней, шептали что-то на языке, которого она не знала, но понимала сердцем.

И вдруг она поняла, что вокруг неё больше нет библиотеки.

Полки, стеллажи, столы, люди — всё исчезло. Вокруг неё был сад. Тёплый, цветущий, бесконечный. Деревья с пышными кронами, трава под ногами, цветы всех цветов и оттенков. Небо над головой было не серым новгородским, а лазурным, глубоким, как в детстве. И в этом саду было так тепло, так спокойно, так по-домашнему, что ей захотелось остаться здесь навсегда.

Она стояла в этом саду, и слёзы текли по её щекам. Она не понимала, почему плачет. Просто чувствовала: она дома. Там, где её ждали. Там, где её любили. Там, где она должна была быть. А потом всё исчезло. Сад растворился, как дым. Тепло ушло. Цветы завяли. И она снова стояла в библиотеке, с книгой в руках. Только теперь страницы не были пустыми. На них проступали буквы. Медленно, одна за другой, они складывались в слова, слова — в строки, строки — в текст. И в этом тексте, среди прочих слов, она увидела те, что выделялись — будто были написаны другим почерком, будто их оставил кто-то специально для неё.

Она прошептала, едва слышно:

— Дети леса.

И в тот же миг она почувствовала, как подкашиваются ноги. Пол под ней качнулся, стены библиотеки поплыли, и она медленно, будто во сне, осела на каменные плиты. Книга выпала из ослабевших пальцев и осталась лежать рядом — раскрытая, с едва светящимися страницами.

Матвей услышал глухой стук и обернулся первым. Он бросил книгу на стол и рванул между стеллажами. Савелий — за ним. Эли, которая как раз вернулась из дальнего зала, где разговаривала с библиотекарем, увидела их спины и тоже побежала следом.

— Марфа! — Матвей упал на колени рядом с сестрой, схватил её за плечи. — Марфа, ты меня слышишь?

Она открыла глаза. Мутные, но живые. Губы шевельнулись.

— Я... я в порядке...

— В порядке? — переспросил Савелий, присаживаясь на корточки. — Ты на полу лежишь.

— Просто переутомилась, — прошептала Марфа, пытаясь сесть. — Слишком много... всего.

Матвей хотел что-то сказать, но Эли уже шагнула вперёд и, отстранив его, наклонилась к Марфе.

— Давай-ка, подруга, — сказала она мягко, но настойчиво, как говорят с теми, кто спорить не в силах. — Я отведу тебя в дом. Хватит с тебя знаний на сегодня.

Марфа хотела возразить но силы оставили её. Голова кружилась, руки дрожали.

— Хорошо, — выдохнула она.

Эли подняла её — легко, будто Марфа ничего не весила — и повела к выходу. У самых дверей Марфа обернулась. Матвей и Савелий смотрели ей вслед. В их глазах была тревога.

— Я вернусь, — сказала она. — Просто... отдохну.

Они кивнули. Эли толкнула дверь, и они вышли на улицу.

Войдя вдом Марфа села за стол, руки ещё слегка дрожали, и она сама не заметила, как вцепилась пальцами в край столешницы. Эли молча подала ей кружку с водой. Марфа пила медленно, чувствуя на себе пристальный, изучающий взгляд Элиславы.

— Что? — спросила она, ставя кружку и вытирая губы.

Эли смотрела на неё с недоумением, даже с лёгкой обидой.

— Как что?! Рассказывай!

— Всё в порядке, — отмахнулась Марфа.

— Нет, не в порядке, Марф, — настаивала Эли, и в голосе её не было насмешки. — После того, что вы мне рассказывали о себе, после того, как ты упала в библиотеке, я вижу, что не в порядке. Я не слепая.

Она села за стол напротив, обхватила свою кружку ладонями и посмотрела Марфе прямо в глаза.

— Послушай. Если что-то происходит — не нужно замыкаться и держать это в себе. Расскажи. И мы обсудим. И, возможно, найдём решение. Или, по крайней мере, станет легче. Хорошо?

Марфа помедлила. Она не привыкла открываться чужим. Но что-то в голосе Эли — тёплое, настойчивое, без жалости, но с пониманием — заставило её согласиться.

— Хорошо, — сказала она тихо. — В общем... в библиотеке мне было видение.

Эли не перебивала. Только чуть наклонила голову, давая понять, что слушает.

— А потом... как будто что-то тянуло меня. Вело. Я не понимала, куда и зачем. Но шла. К этой книге. Я до конца не понимаю, что случилось, но... как будто мне хотят что-то показать. Или куда-то ведут.

— Куда же? — спросила Эли, и в её голосе не было недоверия. Только любопытство.

— Я не знаю. Но я должна разобраться в этом.

Эли помолчала. Потом протянула руку и накрыла ладонь Марфы своей.

— Мы разберёмся, — сказала она, и в её голосе была твёрдость, которая не терпела возражений. — Обещаю.

Марфа хотела ответить, но в этот момент дверь дома отворилась, и в комнату вошёл высокий статный мужчина. Тёмная борода с проседью, богатые доспехи, тяжёлый взгляд. Он был в дорожной пыли, но держался прямо, как человек, привыкший к походам и к власти. На поясе висел меч в потёртых ножнах.

Эли повернула голову. И лицо её мгновенно изменилось — от настороженности к чему-то детскому, светлому, почти забытому.

— Папа! — закричала она и бросилась к нему.

Мужчина — Мирослав, воевода новгородской дружины — успел только раскрыть объятия. Эли влетела в них, обхватила руками, прижалась щекой к его плечу. И на мгновение всё в комнате остановилось. Марфа смотрела на них, не в силах отвести взгляд. Она видела, как этот суровый, покрытый шрамами мужчина улыбнулся. Улыбкой, которую, возможно, не видел никто из его дружинников. Улыбкой отца, который вернулся к дочери.

— Ты вернулась, — сказал он тихо, и голос его, низкий, рокочущий, дрогнул. — Я думал, ты... я думал, что не увижу тебя.

— Вернулась, — ответила Эли, отстраняясь и вытирая глаза. — И не одна.

Мирослав поднял взгляд. Увидел Марфу. И в его глазах что-то мелькнуло — узнавание? удивление? Или что-то более глубокое.

— Кто это? — спросил он у дочери, но смотрел на Марфу.

— Это Марфа, моя подруга. Из Ольховки, — сказала Эли, и в её голосе прозвучала та особенная гордость, с которой она произносила слова, когда была уверена в своём выборе.

Мирослав перевёл взгляд на Марфу. Окинул её быстрым, цепким взглядом — не оценивающим, а скорее привычным, как смотрят люди, которые много лет провели в походах и научились понимать людей с первого взгляда. Потом коротко кивнул.

— Очень приятно, — сказал он, и голос его, низкий и спокойный, звучал не так сурово, как можно было ожидать. — Будьте как дома. Друзья моей дочери — наши дорогие гости.

Марфа чуть склонила голову в знак благодарности.

— Спасибо.

Эли подошла к отцу, взяла его за руку и повела к столу.

— Садись, пап. Ты с дороги. Я расскажу тебе всё.

Мирослав сел, и в этом движении чувствовалась усталость от бессонных ночей и тяжёлых дум. Эли села напротив, налила ему воды, и начала рассказывать.

— Я познакомилась с ними в Застрелье. На соревнованиях. Помнишь, я говорила, что поеду туда? — Мирослав кивнул. — Там был турнир лучников. Матвей — её брат — участвовал. Он хороший стрелок. Очень хороший. Мы... соревновались. Потом они попросили помочь добраться до Новгорода, — продолжала Эли. — Им нужно в библиотеку. Матвей и Савелий как раз там.

— В библиотеку, — повторил Мирослав, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Люди со всех княжеств мечтают попасть в нашу библиотеку. Некоторые пешком совершают дальние и опасные переходы ради знаний, хранящихся там. Я всегда восхищался отвагой таких людей.

— Да, это было не просто попасть сюда, — сказала Марфа, и в её голосе прозвучала искренняя благодарность. — Но спасибо вашей дочери. Она здорово нам помогла.

Девушки переглянулись и улыбнулись — тепло, по-настоящему. Мирослав посмотрел на них, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. Или, может быть, на облегчение. Его дочь нашла друзей. Настоящих. Это было важно.

— Ну а какие у тебя вести? — спросила Эли, наклоняясь вперёд и кладя локти на стол. — Расскажи, где был. Что видел.

Мирослав отставил кружку и вытер усы тыльной стороной ладони. Лицо его стало серьёзным.

— В Туре неспокойно, — начал он. — Там участились нападения на местные деревни со стороны Каменного Пояса. Ходят слухи о набегах неизвестных людей. Их прозвали чудь загорная, потому что они приходят из-за гор.

— Но как это возможно? — возразила Эли, и в её голосе послышалось искреннее недоумение. — Горы очень высоки. Насколько я знаю, никто не смог их перейти. Сколько ни пытались.

— Вот именно, — кивнул Мирослав. — Видимо, они нашли способ. Князь Туры запросил у нас помощи в решении этого вопроса. И мы поможем. Потому что если это не прекратить сейчас — эти дикари будут угрожать безопасности всех княжеств.

Он снова взял кружку, сделал глоток, потом поставил её на стол и помолчал. Когда заговорил снова, голос его стал тише.

— Но с этим более-менее всё понятно. Чего не скажешь о юге Новоземья.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Там творится что-то странное. Мы натыкались на разрушенные и заброшенные деревни. Люди просто уходили, бросая всё, что нажили. А некоторые деревни выгорели дотла. Раньше такого не встречалось.

Девушки молча переглянулись. Марфа почувствовала, как внутри снова поднимается то самое холодное чувство, которое она испытала, когда впервые увидела Лихо.

— В одной деревне мы встретили девушку, — продолжал Мирослав. — Она была не в себе. Кричала, что лес забрал её близких. И боялась каждого шороха. Мы усилим патрулирование этих территорий и выясним, кто разоряет деревни. Завтра соберём вече в княжеских палатах и обсудим эти вопросы.

Он поднялся из-за стола. В его движениях чувствовалась усталость.

— Ну а сейчас, с вашего позволения, юные леди, я отправлюсь отдыхать.

— Конечно, пап, — сказала Эли, поднимаясь вместе с ним.

Марфа тоже встала.

— Добрых снов, — сказала она.

Мирослав кивнул им обеим и направился к лестнице. Его тяжёлые шаги стихли наверху, и в комнате стало тихо. Только потрескивали свечи да где-то за окном шумел вечерний Новгород.

Эли и Марфа остались вдвоём. Девушка опустилась обратно на стул и посмотрела на Марфу. В её глазах читалось что-то новое — не насмешка, не любопытство, а внимание. Настоящее.

— Ты слышала? — спросила она тихо. — Лес забирает близких. Деревни горят. Люди уходят.

Марфа кивнула. Она слышала. И понимала больше, чем хотела бы.

За окном уже было темно. Марфа лежала в кровати, глядя в потолок, и перебирала в голове события этого дня. Сон не шёл к ней. Слишком много всего — библиотека, видение, разговор с Мирославом. Слишком много вопросов без ответов.

Внизу послышалось движение. Потом — тихий топот по лестнице. Дверь в комнату осторожно приоткрылась, и на пороге показались две тени. Матвей и Савелий. Они задержались в библиотеке до поздней ночи.

Марфа приподнялась на локте.

— Ребят, вы чего так долго? — спросила она полушёпотом.

— Ты чего пугаешь? — вздрогнул Савелий, не ожидавший услышать кого-то так поздно.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Матвей, подходя ближе.

— Хорошо, — ответила Марфа. — Ну рассказывайте, чего узнали.

Ребята разделись и легли на свои кровати. Матвей начал полушёпотом, чтобы никого не разбудить:

— На самом деле о Китеже прямого текста нет. Всё разбросано в разных источниках. Как пазлы. Приходилось искать и собирать воедино.

— И, конечно, на это уходит много времени, — добавил Савелий, укладываясь на подушку.

— Но вот что нам удалось найти, — продолжил Матвей и достал Марфин блокнот с записями.

Он зажёг лмпадку и раскрыл его на странице, где мелким, аккуратным почерком Марфы были выписаны обрывки текстов, даты, имена, названия. Матвей провёл пальцем по строчкам и начал читать вслух — тихо, размеренно, как читают что-то важное, что нельзя забыть:

— «И был град, что стоял на берегу озера Светлояр. И был он велик и богат. И правил там князь Юрий Всеволодович. И пришёл враг, и не сдался град. И ушёл он под воду. И стал невидим для злых, но открыт для чистых сердцем».

Матвей посмотрел на Марфу.

— «Ушёл под воду и стал невидим», — повторил он медленно. — Ничего не напоминает, Марф?

Марфа смотрела на него, пытаясь вспомнить. В голове проносились образы: чёрная вода, полупрозрачные дома на сваях, огни, висящие в воздухе. Она замерла. Потом прошептала:

— Болото. Поселение на болоте. У Водяного.

— Именно, — кивнул Матвей, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который появлялся, когда он находил ответ. — Град ушёл в Межмирье. А озеро скрыли в лесах и болотах так, что никто не смог найти к нему дорогу.

— Водяной говорил, что их не видели, пока грань не истончилась, — продолжила Марфа, и голос её окреп. — Что они существуют на границе миров. Это же так похоже. То есть нам нужно искать ответы у Водяного?

— Я думаю, да, — ответил Матвей. — Он владыка воды. Он должен знать.

Савелий, лежавший на соседней кровати, приподнялся на локте.

— А вам не кажется странным, ребят, — сказал он, — что целый город ушёл под воду? Это же неспроста. О каких-то подобных случаях нигде не упоминается. Китеж — единственный. Как будто в нём было что-то, что делало его особенным.

Матвей подхватил:

— Как будто там что-то прятали.

В комнате повисла тишина. Густая, как смола. Свеча почти догорела, и её пламя бросало на стены длинные, дрожащие тени.

Марфа нарушила её первой.

— Печать? — сказала она вопросительно.

Все переглянулись.

— Что мы вообще про них знаем? — спросил Савелий.

Матвей сел на кровати, обхватил колени руками.

— Их три, — начал он. — И они спрятаны. Одна — в Белом Бору. Остальные — неизвестно где. Но если в Китеже печать... — он помедлил, — тогда его исчезновение после нападения выглядит логичным. Они не просто спасали город. Они спасали печать.

— Или прятали её, — тихо сказала Марфа.

— Это только наши догадки, правдунам ещё предстоит выяснить, — подытожил Матвей. — Завтра продолжим поиски, а сейчас — спать, — сказал Матвей, задувая свечу.

Но в темноте снова раздался голос Марфы:

— Ребят... вдруг сказала она.

— Сегодня вернулся папа Эли. И он рассказывал жуткие вещи.

Тишина стала напряжённой. Савелий, уже почти уснувший, открыл глаза.

— В княжествах неспокойно, — продолжила Марфа, и голос её звучал твёрдо, без тени сомнения. — Горят деревни. Ребят, это не закончилось на Ольховке. Оно продолжается. Нужно что-то с этим делать.

Матвей задумался. Он лежал, глядя в потолок, и в темноте было слышно, как он медленно дышит.

— Что мы сделаем? — сказал он наконец. — Из записей мы знаем, что навьих можно бить громовым оружием. Но для этого нужно добыть железо. А как мы это сделаем?

— Мирослав сказал, что завтра состоится вече, — продолжила Марфа. — На котором будут решать вопрос, связанный с этим. Мы можем рассказать им правду.

— Нам не поверят, — оборвал её Савелий.

— Ну хотя бы попробовать заручиться поддержкой Мирослава! — настаивала Марфа. — Матвей, пожалуйста. Люди гибнут. Деревни горят. Мы должны хоть что-то сделать. Мы ещё найдём Китеж и отца, но мы должны помочь людям сейчас.

Матвей смотрел на сестру. Долго. В темноте он не видел её лица, но чувствовал её взгляд.

— Савелий прав, — сказал он наконец. — Нам не поверят.

Марфа хотела возразить, но он продолжил:

— Но мы можем попробовать.

— Должны попробовать, — повторила Марфа.

— Завтра мы поговорим с Мирославом, — сказал Матвей. — И если получится попасть на вече — расскажем им правду. Всю правду. О Нави, о волколаках, о том, что мы видели. Они могут не поверить. Но они должны услышать.

— А если не поверят? — спросил Савелий.

— Тогда мы пойдём своим путём, — ответил Матвей. — Но мы хотя бы попробуем.

Он помолчал и добавил:

— А теперь давайте поспим. Завтра будет трудный день.

Никто больше не спорил. Тишина снова заполнила комнату. Марфа закрыла глаза.

Утро в доме Эли началось тихо. Солнце только поднялось над крышами Новгорода, и его свет пробивался сквозь слюдяные окна, ложась на пол тёплыми пятнами. В кухне пахло кашей, хлебом и травами — Эли уже успела развести огонь и поставить на стол нехитрый завтрак.

Марфа сидела за столом, обхватив кружку обеими руками. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, движения были медленными, будто она не спала всю ночь. Так оно и было. Видения возвращались. Сад, цветы, голос, зовущий её по имени. Она не говорила об этом Матвею и Савелию. Только Эли знала — по взгляду, по тому, как Марфа смотрела в одну точку, по тому, как вздрагивала от каждого шороха.

Матвей и Савелий уже сидели за столом. Матвей уже доедал, Савелий намазывал мёд на хлеб. Они переговаривались вполголоса — о вчерашнем дне, о том, что нашли в библиотеке, о том, что ещё предстоит найти.

В этот момент дверь в зал отворилась, и на пороге появился Мирослав. Он был уже не в дорожной одежде, а в простом домашнем кафтане, но всё равно выглядел внушительно — высокий, широкоплечий, с тёмной бородой и спокойным, внимательным взглядом.

Ребята поднялись.

— Доброе утро, — сказал Матвей.

— Доброе, — отозвался Мирослав, проходя к столу.

— Матвей, Савелий, — сказала Эли, кивнув на отца. — Это мой отец, Мирослав. А это мои друзья.

— Очень приятно, — сказал Мирослав, и в его голосе не было той суровости, которая слышалась вчера. — Мне тоже приятно. Дочь говорила, что ты хороший лучник, Матвей?

Матвей смутился, но в то же время ему было приятно.

— Она преувеличивает, — ответил он, опуская взгляд.

— Не скромничай, — усмехнулась Эли. — Я видела, как ты стреляешь.

Мирослав сел за стол, налил себе воды, взял ломоть хлеба. Некоторое время он молчал, глядя на ребят. Потом его взгляд скользнул по стене, где висела коллекция оружия — мечи, кинжалы, старый лук, пара щитов. Он кивнул в ту сторону.

— Матвей, как тебе коллекция оружия?

Матвей обернулся, посмотрел на стену. И впервые за всё утро в его глазах зажглась искра — не настороженность, а интерес.

— Я впечатлён, — сказал он честно. — И видом, и качеством стали. Особенно тот меч, что справа. У него баланс необычный. И заточка... — он помедлил, подбирая слова. — Она не просто острая. Она правильная.

Мирослав приподнял бровь.

— Ты разбираешься в стали?

— Немного, — ответил Матвей. — Я учился у кузнеца. В Ольховке. Его звали Кузьма. Он говорил, что сталь — это не просто металл. У неё есть характер. И если её неправильно заточить — она будет резать не так, как надо.

— И как же надо? — спросил Мирослав, и в его голосе послышался интерес.

— Смотря для чего, — ответил Матвей, и в его голосе появилась уверенность. — Для рубки — один угол. Для реза — другой. Для того, чтобы держать удар — третий. Если сделать одинаково — меч будет либо тупым, либо хрупким. Всё зависит от того, что ты хочешь от оружия.

Мирослав молчал. Потом улыбнулся — не широко, одними уголками губ.

— Хороший кузнец тебя учил, — сказал он. — И ты хороший ученик. Это видно.

Они позавтракали в тишине, но в этой тишине не было неловкости. Когда трапеза закончилась, он поднялся из-за стола и направился к двери.

— Элислава, — сказал он, оборачиваясь. — Я на вече. Буду поздно.

Он посмотрел на дочь с той самой улыбкой, которую редко кто видел, — тёплой, отеческой.

— Я был бы рад вкусному ужину.

— Хорошо, пап, будет сделано! — Эли улыбнулась в ответ, и в её голосе не было ни капли той дерзости, к которой привыкли ребята. Только тепло.

Мирослав уже открыл дверь, когда из-за стола прозвучало:

— Мы идём с вами.

Он обернулся. За столом стоял Матвей. Прямой, спокойный, но в глазах — решимость, которую невозможно не заметить.

— Позвольте идти с вами, — сказал он. — И выступить перед князем и дружиной.

Мирослав нахмурился.

— Что? О чём ты говоришь? Вече — не место для простого люда.

— У нас есть информация, которая может вам помочь, — твёрдо сказал Матвей.

— И что же это за информация, парень? — спросил Мирослав, и в его голосе послышалось не раздражение, а скорее усталое любопытство.

Матвей переглянулся с Марфой. Она едва заметно кивнула. И он сказал:

— Мы знаем, что происходит с деревнями в Новоземье.

Мирослав поменялся в лице. Улыбка исчезла, взгляд стал острым, как лезвие.

— Откуда?

— Наша деревня была сожжена, — ответил Матвей. — Мы чудом спаслись. Эта информация может быть полезна. Я должен рассказать об этом князю.

Мирослав молчал. Долго. Смотрел на Матвея так, будто взвешивал его — не на весах, а на чём-то более глубоком. Потом перевёл взгляд на Марфу, на Савелия, снова на Матвея.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Я не обещаю, что тебя выслушают. Но пойдёмте.

Ребята засобирались быстро. Марфа накинула платок, Савелий поправил топор на поясе, Матвей натянул жилет. Эли вышла их проводить. Она смотрела на брата и сестру, и в её глазах было что-то новое — не тревога, а что-то похожее на уважение. Они вышли на улицу. И в тот же миг над Новгородом поплыл гулкий, низкий звон. Колокол. Тот самый, что созывал знатных и влиятельных глав родов на вече. Он звонил размеренно, торжественно, и от этого звука воздух, казалось, дрожал.

Царские палаты встретили их гулом голосов и запахом воска, дубовых балок и старого камня. Зал, где проходило вече, был огромен — не меньше, чем библиотечный. Высокие своды поддерживали колонны из тёмного мрамора. Свет лился через узкие окна-бойницы и от множества свечей в кованых подсвечниках, и от этого казалось, что воздух в зале дрожит, как от зноя.

Перед массивной дубовой дверью, украшенной резьбой и железными полосами, стояли лавки. На них сидели те, кто не был допущен внутрь, но ждал решения. Савелий и Марфа устроились на краю, поближе к стене. Савелий сидел спокойно, сложив руки на коленях, но в его взгляде читалась настороженность. Марфа время от времени отвлекалась — мимо них по коридору то и дело проходили дамы в красивых кружевных платьях, и она невольно провожала их взглядом. Шёлк, бархат, ленты, жемчуг — всё это было так не похоже на её жизнь, что она смотрела, как на чудо.

А Матвей не мог найти себе места. Он ходил туда и сюда — от двери к окну, от окна к лавке, — и каждый раз, когда доносился очередной всплеск голосов из-за двери, он останавливался и прислушивался. Волнение его было заметно: пальцы сжимались в кулаки, челюсть напряжена, взгляд — как у охотника перед прыжком.

— Матвей, — окликнула его Марфа тихо. — Сядь. Ты уже всех перепугал.

— Я не могу сидеть, — ответил он, не останавливаясь. — Там решается всё. А мы здесь, как… — он не договорил.

— Как те, кто ждёт, — закончил Савелий. — Ничего, потерпи. Рано или поздно дверь откроется.

Матвей остановился, посмотрел на дверь. Она была огромной, тяжёлой, и за ней звучали голоса — приглушённые, но страстные. Кто-то спорил. Кто-то доказывал. Кто-то, возможно, уже смеялся над тем, что им расскажут.

— А если не откроется? — спросил Матвей тихо.

— Откроется, — сказала Марфа и, помолчав, добавила: — Ты сделал всё, что мог. Остальное — не в нашей власти.

Матвей ничего не ответил. Он снова принялся ходить, и его шаги эхом отдавались в длинном, гулком коридоре. Мимо проплыла ещё одна дама — в голубом платье с серебряной вышивкой. Она задержала на них взгляд, чуть дольше, чем следовало, и что-то прошептала своей спутнице. Марфа сделала вид, что не заметила.

А за дверью всё гудело. И время тянулось медленно, как смола.

После долгого ожидания дверь наконец открылась. Из-за неё показался паренёк в светлых одеждах — худой, быстрый, с пером за ухом. Многие в коридоре привстали. Парень оглядел собравшихся и произнёс:

— Матвей?

— Да, это я, — ответил Матвей, и голос его, вопреки волнению, прозвучал ровно.

— Проходи.

Матвей шагнул к двери. Марфа и Савелий поднялись следом, но паренёк тут же выставил руку:

— Проходит один.

Марфа замерла. Савелий сжал кулаки. Но спорить было не время.

— Удачи, — тихо сказала Марфа.

— Всё получится, — добавил Савелий.

Матвей оглянулся на них, коротко кивнул и шагнул в зал. Зал был огромен. Высокие своды терялись в полумраке, и только свет от сотен свечей в кованых подсвечниках разгонял тьму под потолком. Стены были обшиты тёмным дубом, и на них висели знамёна — не только гербы четырёх княжеств, но и родовые стяги великих семей Новоземья. Пол был выложен полированным камнем, и шаги Матвея гулко отдавались в этой торжественной тишине.

В центре зала, на возвышении, стоял трон. Не простой — вырезанный из цельного ствола векового дуба, с высокой спинкой, украшенной резьбой. На подлокотниках — изображения медведя и сокола. На троне сидел князь Мстислав Светозаров.

Ему было около пятидесяти. Седые волосы, длинная борода, спокойные, глубокие глаза. Он не выглядел грозным. Но в его осанке, в том, как он держал руки, в том, как смотрел, чувствовалась сила. Не та, что кричит и размахивает мечом. Та, что знает: слово, сказанное вовремя, сильнее удара.

Справа от трона стоял воевода — Мирослав. Он был спокоен, но его взгляд, устремлённый на Матвея, был внимательным, как у человека, который ждёт, что скажет тот, кого он привёл. Слева от трона стоял княжеский советник — сухой, высокий старик в тёмной рясе, с длинными седыми волосами и пронзительным взглядом. Он держал в руках свиток и, казалось, был готов в любой момент возразить или уточнить. По бокам зала, вдоль стен, стояли длинные дубовые столы. За ними сидели главы великих родов Новоземья. Справа — трое. Слева — четверо. Все они были в ярких одеждах: парча, бархат, вышивка золотом и серебром. На пальцах — перстни с самоцветами, на плечах — меховые накидки. Они смотрели на Матвея с разными выражениями: кто с любопытством, кто с насмешкой, кто с холодным безразличием. Но все — с ожиданием. Тишина в зале была такой, что слышно было, как потрескивают свечи. Матвей остановился перед возвышением по центру зала. Мстислав чуть наклонил голову, и в зале мгновенно стало тихо. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать.

— Это Матвей, — сказал князь, и его голос, негромкий, но властный, разнёсся по залу. — Он чудом спасся из деревни, которая была сожжена. Расскажи нам, Матвей, что ты видел. Кто сжёг твою деревню?

Все взгляды обратились на него. Матвей чувствовал это давление — тяжёлое, как камень на плечах. Но он взял себя в руки. Выдохнул. И начал.

— Моя деревня — Ольховка. И соседняя с ней Дубровка. Они были сожжены за одну ночь. Силами не из нашего Явного мира.

По залу прокатился шёпот. Кто-то переглянулся, кто-то нахмурился.

— Уважаемое вече! — продолжил Матвей, и голос его окреп. — То, что я скажу, сложно поверить. Но прошу — выслушайте до конца. Деревни уничтожают волколаки и существа из Нави.

— Что за бред? — послышалось сбоку. Матвей не обернулся.

— Грань между Навью и Явью стирается, — сказал он. — Они выходят в Явь, чтобы уничтожить нас. И добраться до Прави.

— Молодой человек! — раздался голос из-за стола слева. — Здесь решаются серьёзные вопросы, а вы рассказываете нам сказки!

В зале поднялся гул. Голоса становились громче, кто-то уже смеялся.

— К порядку, господа! — рявкнул Мирослав, и гул стих. Но напряжение осталось.

Воевода посмотрел на Матвея.

— Ты уверен в том, что ты говоришь?

— Уверен, — ответил Матвей, и в его голосе не было ни капли сомнения. — И я не отрекусь от своих слов. Я понимаю, сейчас вам кажется, что это сказки. Но то, что происходит, не прекратится. Оно будет лишь усугубляться, если не начать действовать сейчас!

— Молодой человек, — заговорил один из глав родов, сидевший за столом слева. Он был грузен, красен лицом, и в его голосе звучала снисходительная уверенность. — Вы явно переслушали сказок в своей деревне. Мирослав, я более чем уверен, что там действует просто банда разбойников. Нужно послать пару отрядов дружины — и разобраться с ними. А эти сказки — бред деревенщины!

В зале снова поднялся гул. Кто-то засмеялся, кто-то закивал.

— Молодой человек, вы, я смотрю, из деревни? Оно и видно. В городах дети в игрушки играют, а в деревнях — в леших да волколаков. Вот и вырастают с верой в сказки!

И тогда Матвей повысил голос. Так, что перекрыл гул.

— Вы можете посылать сколько угодно дружины! — сказал он, и его голос ударил по залу, как молот по наковальне. — Но вспомните мои слова, когда поймёте, что те, кого вы посылаете, — уже не вернутся!

В зале притихли. Улыбки исчезли. Матвей обвёл взглядом собравшихся.

— Их не берёт обычное оружие! Им не вредят заговоры и руны! Вы ничего не сможете с этим сделать! Люди будут пропадать, деревни — гореть. А потом пропадёте и вы!

— Что вы себе позволяете! — воскликнул кто-то.

— Мирослав, кого ты сюда привёл?! — раздались возмущённые голоса.

— Господа, прошу тишины! — воскликнул Мирослав, и в его голосе впервые зазвучала сталь.

Матвей стоял, не двигаясь. Он знал, что перешёл черту. Но отступать было некуда.

— Матвей, — сказал Мирослав, и в его голосе слышалась усталость. — Это всё, что ты хотел сказать?

— Нет, — ответил Матвей.

В зале снова послышались насмешки.

— Заканчивайте этот цирк, Мирослав!

— Да послушайте вы! — выкрикнул Матвей, и в его голосе была такая ярость, что даже насмешники замолчали. — Громовое железо! Единственное, что может им навредить!

Он выхватил Клык и протянул его перед собой. Лезвие блеснуло синеватым, холодным светом. По залу прокатился вздох.

— Громовое оружие! — сказал Матвей. — Нужно добыть металл и сделать как можно больше!

— Громовое железо? Простите, юноша, но это... как его... из бабушкиных сказок? Может, ещё и Жар-птицу прикажете искать?

Мирослав подошёл к Матвею, взял Клык, повертел в руках, поднёс к свету свечей. Лезвие отразило пламя, но не жёлтым, а синим — и от этого отблеска по лицу воеводы скользнула странная тень.

— Действительно, необычный сплав, — произнёс Мирослав, подходя ближе.

Он вернул Клык Матвею. Посмотрел на князя. Тот кивнул.

— Спасибо, Матвей, — сказал Мирослав. — За предоставленную информацию.

Он помолчал и добавил, так, чтобы слышали все:

— Мы обсудим это. А пока — ты свободен.

Матвей кивнул. Убрал Клык в ножны. Развернулся и пошёл к двери. Он чувствовал спиной взгляды — насмешливые, злые, любопытные. Но он не оборачивался. Он сделал то, что должен был.

Матвея не было долго. Слишком долго. Марфа и Савелий сидели на лавке у массивной двери, и время тянулось так медленно, что казалось, будто его кто-то нарочно растягивает, как тесто.

Савелий сидел, облокотившись на колени, и смотрел на дверь. Иногда он вставал, делал пару шагов, снова садился. Потом сказал, ни к кому не обращаясь:

— Всё получится. Матвей умеет говорить. Умеет убеждать. Даже если не поверят сразу — задумаются.

Марфа кивнула, но ничего не ответила. Она чувствовала, как стены зала давят на неё. Слишком высокие, слишком тёмные. Воздух был густым, пропитанным воском, потом и чем-то ещё — старым, тяжёлым. Ей стало душно. Словно её заперли в сундук.

— Я прогуляюсь, — сказала она, поднимаясь. — Поищу воды. Или просто пройдусь. Здесь... тяжело.

Савелий поднял на неё глаза.

— Только не заплутай, — усмехнулся он, но в голосе была тревога. — А то будешь потом бродить по палатам, как привидение. Князь увидит — и решит, что у нас в Ольховке не только волколаки, но и духи.

Марфа слабо улыбнулась.

— Я быстро.

Она пошла вдоль коридора. Шаги её гулко отдавались в тишине. Мимо проплывали всё те же дамы в кружевных платьях, всё те же стражники в блестящих доспехах. Марфа шла, не глядя по сторонам. Ей нужно было воздух. Хотя бы глоток. Коридор повернул. Потом ещё раз. Она вышла в небольшую галерею с узкими окнами. За ними был вечерний Новгород — тёмный, с редкими огнями. Она подошла к окну, приложила ладони к холодному стеклу. И вдохнула. Медленно, глубоко. Стало немного легче. Она стояла у окна, прижав ладони к холодному стеклу, и дышала. Медленно. Глубоко. И в этой тишине, в этом полусумраке галереи, до её ушей донеслись слабые нотки. Женский голос. Красивый, тонкий, как паутина на ветру. Он лился откуда-то из дальних палат, и в нём было столько тепла и света, что Марфа невольно прислушалась. Она пошла на голос. Ноги сами несли её по коридору, мимо колонн, мимо закрытых дверей. Песня становилась всё громче, всё яснее. И вот она повернула за угол. Ещё за один. И замерла.

Перед ней раскрылся зал. Не такой огромный, как тот, где проходило вече, но всё же просторный. Свет лился откуда-то сверху, мягкий, тёплый. В центре зала стояла девушка в длинном платье цвета весеннего неба, с распущенными светлыми волосами, и пела. Голос её был чистым, как родник, и в нём слышалась такая тоска и нежность, что у Марфы перехватило дыхание.

Вокруг девушки, на мягких скамьях и подушках, сидели другие леди — в кружевах, шёлке, с жемчужными поднизями. Они слушали. Молча. Не шевелясь. И в их глазах было что-то, похожее на умиротворение.

Марфа стояла в проходе. Она не могла двинуться. Песня заворожила её. Она давно не слышала ничего столь красивого и тонкого. Словно кто-то взял её собственную душу и превратил в звук. И она не заметила, как начала подпевать. Тихо. Едва слышно. Но её голос — низкий, тёплый — вплелся в мелодию, как вторая нить в узор. Девушка, что пела, на мгновение запнулась. Её глаза расширились. Она услышала. И её взгляд нашёл Марфу в полумраке прохода.

Песня не оборвалась. Она изменилась. Стала глубже. Словно к одному ручью присоединился второй. Леди на скамьях начали переглядываться. Кто-то обернулся. Кто-то ахнул.

А Марфа всё стояла в проходе, не в силах сделать шаг. Песня лилась. Два голоса — светлый и тёплый — сплетались в один. И в этом сплетении было что-то, что напоминало ей сад. Тот самый сад из видения. Тёплый. Цветущий. Домашний.

Песня прекратилась. Дамы захлопали — сначала друг другу, потом Марфе. Девушка, что пела, обернулась и посмотрела на неё вопросительно. В её глазах было не удивление, а скорее любопытство.

Марфа не растерялась. Она шагнула вперёд и чуть склонила голову.

— Прошу прощения, что прервала вас. Я совсем не хотела. Вы так прекрасно поёте.

— Благодарю, юная леди, — ответила девушка и сделала лёгкий, изящный поклон.

— Я просто проходила мимо. В поисках воды, — продолжила Марфа. — Не могли бы вы подсказать, где я могу её найти?

Со стула поднялась высокая дама с тёмными волосами, убранными в строгую причёску. Она была старше остальных — может, лет сорока, — и в её осанке, в том, как она держала голову, чувствовалась порода. Она взяла со стола графин и стакан, подошла к Марфе и налила воды.

— Не надо ничего искать, — сказала она, подавая стакан. — Вот.

Марфа поблагодарила и начала пить. Вода была холодной, чистой, и от неё стало легче. А дама всё смотрела на неё — пристально, с лёгкой улыбкой, которая не сходила с её губ.

— Я слышала, как ты подпевала, — сказала она, когда Марфа опустила стакан. — У тебя красивый голос. Где ты училась?

Марфа смутилась.

— В Ольховке. Я родом оттуда. Тётушка Прасковья обучала меня пению.

— Ольховке? — переспросила женщина, и в её голосе прозвучало что-то странное — не удивление, а узнавание. — Ольховка... Я знаю это место.

Марфа подняла на неё глаза.

— Я люблю народное творчество, — продолжила дама, не отводя взгляда. — И с удовольствием послушала бы тебя. Если бы ты согласилась спеть для меня... Скажи, ты не против?

Марфа растерялась.

— Прошу простить, но сейчас я не очень себя чувствую.

— Конечно, я понимаю, — кивнула женщина. — Впрочем, сейчас уже поздновато. Я могу послать за тобой завтра. Опять же — если ты не против.

— Завтра я, пожалуй, смогу, — ответила Марфа.

— Замечательно, — улыбнулась дама, и улыбка эта была не насмешливой, а скорее довольной. — А где ты остановилась?

— В доме воеводы. Его дочь — моя подруга.

— Прекрасно. Тогда до завтра. С нетерпением буду ждать встречи.

Марфа поблагодарила её и вышла из зала. Дама проводила её взглядом. Долгим. Задумчивым. И когда Марфа скрылась за поворотом, она чуть заметно улыбнулась — так, как улыбаются люди, которые только что нашли что-то важное.

В доме пахло тёплым хлебом и мясом — Эли постаралась на славу. Ребята сидели за столом, только что поев, и разговор шёл негромкий, но напряжённый.

Матвей сидел, облокотившись на стол, и смотрел в кружку с водой, будто искал в ней ответы.

— Они не поверили, — сказал он. — Я видел это по их лицам. Кто-то слушал, но большинство... большинство считает это сказками.

Савелий, сидевший напротив, вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Ну а ты чего хотел? Они в этих палатах сидят, как в клетке. Не видели ни Нави, ни волколаков. Для них это — байки у костра.

— Но Мирослав же слушал, — сказала Марфа, и в её голосе прозвучала надежда. — Он ведь не сказал «нет».

— Он не сказал «да», — возразил Матвей. — Он сказал «мы обсудим». Это значит, что ничего не решили.

Он поднял голову и посмотрел на сестру.

— Нам нужно решить, что делать дальше. Если вече не даст поддержки — мы не сможем добраться до Туры. Не сможем добыть громовое железо. А значит, не сможем бороться.

Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент дверь отворилась, и в комнату вошёл Мирослав. Уставший, в расстёгнутом кафтане, с тёмными кругами под глазами. Эли тут же вскочила.

— Пап! Ужин готов. Всё, как ты любишь.

Мирослав слабо улыбнулся.

— Спасибо, дочка. Я спущусь через минуту.

Он уже направился к лестнице, но на первой ступеньке остановился. Обернулся. И его взгляд нашёл Матвея.

— Матвей, — сказал он негромко, но так, что в комнате сразу стало тихо. — Ты не мог бы подняться ко мне?

Савелий и Марфа переглянулись. Эли смотрела на отца и брата с тревогой. А Мирослав уже поднимался по ступеням, не оборачиваясь.

— Скоро спущусь, — бросил он через плечо. — Эли, накрой пока на стол.

Матвей вошёл в комнату. Мирослав сидел за большим дубовым столом, на котором горела одна свеча. Он жестом указал на стул напротив.

Матвей сел.

— Значит, сказки рассказывать любишь, — бросил Мирослав, не глядя на него.

Матвей открыл рот, чтобы ответить, но воевода продолжил, не дав ему вставить ни слова:

— Ты знаешь, как я стал воеводой?

Он поднял глаза. В их взгляде не было ни насмешки, ни злобы. Только что-то тяжёлое, как камень на дне реки.

— Мне тоже рассказывали сказки. И былины. Но не о леших и волколаках. А о героях прошлых лет. О Садко, умном и хитром гусляре, который жил здесь, в Новгороде, и обладал небывалой смекалкой и гибким умом. О богатырях, которые не жалели себя, защищая родную землю от зла. Я слушал их и восхищался отвагой своих предков. Я мечтал быть похожим на них. Отправляться в походы. Бить зло во имя добра и свободы.

Он помолчал. Потом добавил тише:

— И я добился того, чего хотел. Я не знаю, как сложилась бы моя судьба, если бы я не слушал в детстве эти рассказы. Но я стал тем, кем стал, благодаря им. Понимаешь?

Матвей кивнул. Мирослав откинулся на спинку стула. Свеча затрещала, и тени на стенах дрогнули.

— Все эти главы родов, купцы, знать которых ты видел на вече, — они верят лишь в деньги и выгодные связи. Им не ведома другая жизнь. Сытно есть, вкусно пить, и чтобы карманы были полны, — вот их смыслы. Не им ходить в походы. Не им защищать родные стены. Не им проливать кровь.

Он подался вперёд, и его глаза блеснули в свете свечи.

— Это будем делать мы. Я и мои люди. Нам идти туда. Нам сражаться. И чем больше мы будем знать, тем больше мужчин вернутся к своим семьям. Поэтому я хочу, чтобы ты рассказал мне всё, что вы знаете. Всё. Без утайки.

Матвей молчал. Он смотрел на этого человека — уставшего, с тёмными кругами под глазами, с руками, покрытыми шрамами, — и видел в нём то, чего не было у знати Новгорода. Не силу власти. Не надменность. А ответственность. Тяжёлую, как камень.

Он выдохнул. И начал рассказывать. Он рассказал всё. О том, как родители ушли в Белый Бор и не вернулись. О том, как Леший превращал людей в волколаков. О том, как они закрыли печать. О том, что нашли в библиотеке — о трёх печатях, о Китеже, о громовом железе, о дивьих людях. И о том, что всё это — одно. Одна беда. Одна война. Одна угроза.

Мирослав слушал. Не перебивал. Не задавал вопросов. Только иногда кивал, и в его глазах что-то менялось — от недоверия к вниманию, от внимания к пониманию. Когда Матвей закончил, в комнате стало тихо. Только свеча потрескивала.

Мирослав долго молчал. Потом сказал:

— Я не знаю, правда это или нет. Но я знаю одно: ты веришь в то, что говоришь. И ты не похож на лжеца.

Он поднялся, подошёл к окну и сложил руки за спиной. Долго молчал, глядя на тёмный Новгород. Свеча за его спиной потрескивала, и тени от пламени плясали на стенах, но он не оборачивался.

Марфа и Савелий уже укладывались в кровати, когда в комнату вошёл Матвей. Он выглядел возбуждённым — не испуганным, не усталым, а именно возбуждённым, как перед чем-то важным.

— Ну что там?! О чём говорили? — тут же начали расспрашивать его ребята.

Матвей сел на край кровати и выдохнул:

— На днях мы уходим. В Туру. К Каменному Поясу.

Савелий приподнялся на локте.

— В Туру? К горам?

— Да, — кивнул Матвей. — Мирослав дал мне место в дружине. Официально я буду числиться его посыльным. Но по факту — пойду с отрядом, который отправляют к границе с горами. Марфа села на кровати, обхватив колени.

— В Туре неспокойно. На деревни у подножия гор нападают. Мирослав сказал, что Новгород отправляет туда отряд. Мы можем пойти с ними. Но это очень опасно.

Савелий фыркнул.

— А когда было не опасно? Мы через Навь прошли. Через разбойников прошли. Думаешь, горы нас испугают?

Матвей усмехнулся.

— Не испугают. Но убить могут.

— Ну так и в Ольховке могли, — ответил Савелий. — И что? Сидеть теперь и ждать, пока нас найдут?

— Он прав, — тихо сказала Марфа. — Если мы не пойдём — никто не пойдёт. А значит, не будет оружия против навьих.

Матвей посмотрел на сестру. В её глазах была та же решимость, что и у него.

— Завтра нам нужно подготовиться, — сказал он. — Собрать всё необходимое в дорогу. Тёплую одежду. Еду. Оружие. Мирослав обещал помочь.

Савелий откинулся на подушку.

— Ну наконец-то. А то я уже думал, что мы тут застрянем. В этом городе слишком много людей и слишком мало леса.

Марфа улыбнулась.

— Ты скучаешь по деревне?

— По лесу, — ответил Савелий. — По костру. По звёздам над головой. По тишине, которую не нарушают торговцы и стражники.

— Мы туда вернёмся, — сказал Матвей. — В Ольховку и в Дубровку.

Он лёг на кровать и задул свечу. В комнате стало темно. Только за окном шумел ночной Новгород.

— Спокойной ночи, — сказала Марфа.

— Спокойной, — ответили ребята.

И вскоре все трое уснули.

Марфа открыла глаза от чувства, что её кто-то зовёт. В голове звучал голос — тихий, напевающий лёгкую мелодию. Она огляделась. Та же комната, те же кровати, тот же полумрак. Но что-то было не так. Мелодия звучала за дверью. Будто кто-то стоял там и напевал её тонким женским голосом. Она поднялась и села на кровать. Мелодия не стихала. Она манила. Звала. Марфа встала — и ноги её коснулись не холодного дерева пола, а мягкой травы. Она подняла голову. И всё вокруг переменилось.

Комната исчезла. Стены растворились, как дым. Вокруг неё был сад. Прекрасный, бесконечный, залитый тёплым золотистым светом. Высокие деревья с пышными кронами, сквозь которые пробивались лучи солнца, стояли, как стражи. Под ногами стелилась мягкая трава, усыпанная цветами — белыми, жёлтыми, синими. Воздух был густым от ароматов — мёда, мяты, чего-то ещё, неуловимо родного. Мимо пролетали бабочки — яркие, как живые самоцветы. Где-то в вышине пели птицы. Не так, как в Новгороде — громко и суетливо. А тихо, мелодично, будто кто-то перебирал струны.

Марфа сделала шаг. Потом ещё один. Она шла по этому саду, и с каждым шагом ей становилось легче. Тепло окутывало её, как одеяло. Спокойствие разливалось по телу. Она не понимала, где находится, но чувствовала — здесь безопасно. Здесь её ждут. И тогда вокруг неё начали появляться люди. В белых одеждах, с венками из цветов на головах. Они выходили из-за деревьев, из-за кустов, из самого воздуха. Молча. Не касаясь её. Но они шли рядом — по обе стороны, чуть позади, чуть впереди. Будто вели её куда-то. От них веяло спокойствием. Тем самым теплом, которое бывает только дома, у печи, в детстве. Марфа шла. И чувствовала, как что-то в ней раскрывается. Что-то, что было закрыто долгие годы. Она не боялась. Не тревожилась. Просто шла. И впереди, в глубине сада, она увидела скамейку. На ней сидела женщина. Марфа узнала её сразу. Не глазами — сердцем.

Мама.

Марья была светла и красива. Такой, какой Марфа помнила её в детстве. С мягкой улыбкой, с тёплым взглядом. Она протянула к Марфе руку и жестом пригласила сесть рядом. Марфа подошла. Села. И в тот же миг её окружила такая нежность, такое тепло, такая любовь, что слёзы сами потекли по щекам. Это было сильнее, чем объятие. Сильнее, чем слова. Будто её обнимала сама природа. Сама мать-земля. Сама жизнь.

Марья ничего не сказала. Только улыбнулась. И в этой улыбке было всё: прощение, надежда, любовь, ожидание.

Марфа улыбнулась в ответ. И открыла глаза.

Она лежала в кровати. Ребят в комнате не было — кровати пусты. Утро давно наступило, и солнце уже заглядывало в окно. Марфа села. Чувство тепла медленно уходило, как вода сквозь пальцы. Но где-то глубоко, в самом сердце, оно осталось. Как уголёк. Как семя. Как обещание.

Она встала и спустилась вниз. В доме никого не было. Тихо, тепло, и только на столе — завтрак, накрытый заботливой рукой. Кто-то из ребят или сама Эли постаралась: каша ещё не остыла, хлеб нарезан, рядом — кружка с молоком. Марфа села. Взяла ложку. Но есть не хотелось. Мысли шли кругом. Сон. Сад. Люди в белых одеждах. Мама, тепло, которое осталось где-то внутри, как уголёк под пеплом. Всё это было связано. Она не понимала, как и почему, но чувствовала — связано.

Чем дольше она думала, тем яснее становилось: её зовут в другое место. Не в горы. Не к громовому железу. В лес. К тем, кто живёт там. К детям леса. Она не знала, кто они. Не знала, где их искать. Но чувствовала: это важно.

Она отгоняла эти мысли. Говорила себе: «Мы идём в Туру. Мы должны быть вместе». Но голос внутри неё — тихий, но настойчивый — не умолкал. Он звал. Он ждал и знал, что она придёт.

Она сидела, глядя в тарелку, и не замечала, как остывает каша. В голове мелькали образы: тропинки в лесу, высокие травы, шёпот листвы. И где-то там, в глубине, — люди. Не такие, как в Новгороде. Не такие, как в Ольховке. Другие. Те, кто живёт с землёй. Те, кто знает её язык.

Стук в дверь вырвал её из этих мыслей. Резкий. Негромкий, но настойчивый. Марфа вздрогнула, обернулась. Сердце забилось быстрее. Кто это может быть? Матвей и Савелий ушли — может, в библиотеку, может, к Мирославу. Эли тоже не было. А может, это она вернулась? Марфа поднялась и пошла к двери. Стук повторился. Чуть громче. Она положила руку на засов. Помедлила. И открыла.

На пороге стояла молодая девушка в красивом бирюзовом платье. Волосы её были аккуратно уложены, на шее — тонкая серебряная цепочка. Она улыбнулась — вежливо, но с той особенной сдержанностью, которая бывает у прислуги знатных домов.

— Извините, — сказала она. — Тут живёт девушка из Ольховки? С прекрасным голосом?

Марфа смутилась. Но тут же вспомнила: вчера, в палатах, дама с тёмными волосами пригласила её спеть. Она обещала. И вот — за ней пришли.

— Да, это я, — ответила Марфа.

— О, замечательно, — улыбнулась девушка. — Если вы готовы, прошу пройти в экипаж. Леди Власта ждёт вас. Она показала рукой на повозку, стоявшую у дома. Запряжённая парой вороных лошадей, с кучером на облучке, она выглядела нарядно и строго одновременно. Марфа посмотрела на неё, потом на девушку, потом — на дом. Ребят не было. Эли не было. Она оставалась одна.

— Конечно я готова, — сказала Марфа и подумала что вчера даже не представилась ей.

Она вышла, прикрыла за собой дверь и пошла к повозке. Девушка в бирюзовом платье — за ней. Кучер помог Марфе подняться. Она села на мягкое сиденье, обитое тёмной кожей. Девушка села напротив.

Лошади тронулись. Копыта застучали по мостовой. Дом воеводы остался позади. Повозка свернула на широкую улицу, ведущую вверх. К тем самым палатам, где вчера звучала песня.

Карета катилась по широкой улице, поднимаясь всё выше, туда, где дома становились больше, а улицы — тише. Здесь уже не было базарного шума, не сновали торговцы с корзинами, не бегали дети. Здесь жили те, кто мог позволить себе тишину.

Наконец кучер остановил лошадей. Марфа выглянула в окно и замерла. Перед ней стоял дом. Не просто дом а особняк. Трёхэтажный, сложенный из светлого камня, с высокими окнами, застеклёнными не слюдой, а настоящим стеклом. Над входом — кованый козырёк, увитый резьбой. Крыша — из тёмной черепицы, с двумя трубами и флюгером в виде птицы. Вокруг — небольшой сад в котором росли розы. Кусты, подстриженные ровно, с аккуратными бутонами, которые даже в осеннюю пору умудрялись цвести.

К дверям вела широкая лестница с перилами из кованого железа. У подножия стояли двое слуг — в тёмных кафтанах, с белыми перчатками на руках. Они не смотрели на Марфу. Смотрели сквозь неё. Как на что-то, что они привыкли видеть, но не привыкли замечать. Девушка в бирюзовом платье вышла первой и подала Марфе руку.

— Прошу, — сказала она. — Леди Власта ждёт вас на втором этаже.

Марфа поднялась по ступеням. Двери открылись сами — ещё один слуга, ещё один невидимый жест. Внутри дом был ещё красивее, чем снаружи. Мраморный пол, зеркала в золочёных рамах, люстры из хрусталя. Пахло розами и воском. И тишиной.

Она поднялась по широкой лестнице, устланной ковровой дорожкой. Второй этаж встретил её длинным коридором с высокими дверями. Девушка в бирюзовом остановилась у одной из них и постучала.

— Войдите, — раздался голос изнутри. Голос, который Марфа уже слышала.

Дверь открылась. Комната была просторной, светлой, с окнами на город. У окна стоял стол, за которым сидела женщина с тёмными волосами. Она была в том же тёмно-синем платье, что и вчера, с той же строгой причёской. Рядом с ней на столике лежала книга, а в руке она держала чашку с чаем. Увидев Марфу, она отставила чашку и улыбнулась — той самой улыбкой, которая не сходила с её губ вчера.

— А, вот и ты, — сказала она. — Проходи, садись.

Марфа шагнула в комнату. Дверь за ней закрылась.

— Прошу прощения, — начала Марфа, чувствуя, как смущение всё ещё сковывает её. — Вчера я даже не представилась вам. Как нехорошо с моей стороны! Меня зовут Марфа. Марфа Введенская.

Власта посмотрела на неё с мягкой, почти тёплой улыбкой. Хотя в глубине её глаз всё ещё таилось что-то, чего Марфа не могла разгадать.

— Не переживай, — сказала Власта. — Ведь я тоже тебе не представилась. Власта Мартынова.

Она сделала лёгкий жест в сторону столика.

— Будешь чаю?

— Не откажусь, — ответила Марфа.

Она села за стол. Власта налила в чашку чай — тёмный, ароматный, с лёгким запахом трав и чего-то ещё, неуловимо сладкого. Подала Марфе. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Рука Власты была холодной.

— Как ты себя сегодня чувствуешь? — спросила она, садясь напротив.

— Намного лучше, — ответила Марфа. — Спасибо.

Она отпила чай. Тёплый, вкусный.

— Расскажи от куда обладательница такого прекрасного голоса к нам приехала? — с улыбкой спросила Власта.

— Как уже говорила, я из Ольховки — Начала Марфа.

— Мы жили там с братом, мамой и папой. Это красивая деревня с прекрасными жителями. Лес и поля дают много пищи, в реке много рыбы.

Власта слушала, не перебивая. Её глаза, тёмные и глубокие, были устремлены на Марфу с той внимательностью, которая бывает у людей, привыкших читать между строк.

— Как интересно, — сказала она, когда Марфа замолчала. — А что же привело тебя в Новгород?

Марфа помедлила. Всего на мгновение. Но этого мгновения хватило, чтобы Власта заметила.

— Мы с братом... путешествуем.

— Как необычно, — удивилась Власта, и в её голосе прозвучала искренняя, почти детская нотка. — А как же родители отпустили вас так далеко?

Марфа помолчала. Искала, что сказать. Внутри всё сжалось. Она не хотела лгать. Но и правду говорить было нельзя — не этой женщине.

— А мы давно их не видели, — сказала она наконец. — Они... они тоже ушли путешествовать.

Она подняла глаза и поймала взгляд Власты. И в этом взгляде было что-то такое, от чего у Марфы по спине пробежал холодок. Тревога. Настоящая, глубокая тревога. Будто Власта знала больше, чем показывала. Или догадывалась.

Марфа тут же поспешила добавить, будто пытаясь успокоить не только Власту, но и себя:

— Да вы не подумайте плохо. В деревне за нами присматривали. Мы как одна большая семья. Бабушка Агафья и тётушка Прасковья. Она и научила меня петь.

Власта медленно кивнула. Но её взгляд не смягчился. Наоборот, стал ещё более острым. Ещё более проницательным. Она поставила чашку на стол и чуть подалась вперёд.

— Бабушка Агафья, — повторила она. — Тётушка Прасковья. И мама с папой, которые «ушли путешествовать».

Она помолчала. И потом спросила — тихо, но так, что каждое слово упало в тишину, как камень в воду:

— Марфа, а мама с папой вам что-нибудь рассказывали про вашу родню?

Марфа смутилась. Странные вопросы задаёт эта дама. Слишком странные. Слишком личные.

— Нет, ничего не говорили. Впрочем... когда-то давно мама рассказывала, что её бабушка служила у князя при дворе.

Власта встала и подошла к окну. Её силуэт чётко выделялся на фоне светлого неба. Она молчала долго. Так долго, что Марфа начала слышать собственное сердце — оно колотилось где-то в горле.

— Видишь ли, в чём дело, Марфа, — начала она наконец, не оборачиваясь. — Я пригласила тебя сюда отнюдь не для того, чтобы слушать песни.

Марфа почувствовала, как закололо всё тело. Тревога поднималась откуда-то изнутри, из самого живота, растекалась по рукам, по ногам, по спине. Она сидела, не в силах пошевельнуться. Не в силах вымолвить слово.

Власта повернулась. Медленно. И в её глазах — тёмных, глубоких — было что-то такое, от чего Марфе захотелось исчезнуть. Не злоба. Не ненависть. А боль. Старая, застарелая, как незаживающая рана.

— Раз уж твоя мама не удосужилась рассказать тебе о твоих близких, — продолжила Власта, и голос её дрогнул, — видимо, столь глубока была обида. О них расскажу тебе я.

Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. И остановилась прямо перед Марфой.

— Наша бабушка, Марфа, служила при дворе князя. Это правда. Поэтому у нас, маленьких детей, была возможность находиться в княжеских палатах, играть в игрушки, которые были недоступны другим детям. Редкая удача для детей того времени.

Власта томно взглянула в окно. Её взгляд стал отсутствующим, будто она смотрела не на улицы Новгорода, а куда-то в прошлое. Далеко. Туда, куда не было возврата.

— Мы жили в Слободе, — продолжила она, и голос её стал мягче, будто она сама не заметила этого. — Отец торговал, мать занималась рукодельем. Нам всего хватало. Но мы с твоей мамой всё чаще убегали в палаты — к бабушке. И к детям знатных вельмож. Сначала нас гоняли. Потом привыкли. Потом... стали своими.

Она улыбнулась. Тень улыбки. Едва заметная.

— Ты бы видела, как танцевала твоя мама. Её грация, её движения... Она ловила взгляды. Сводила с ума многих молодых людей. Но она не замечала их. Танцевала для себя. Для музыки. Для неба, которое было над нашими головами.

Власта тихо рассмеялась. Но смех этот был не весёлым, а скорее тёплым. Как будто она на мгновение вернулась туда — в те дни, когда мир был проще, а сёстры — вместе.

— Как мы любили балы, — сказала она. — Как мы любили эти вечера. Музыку. Свет свечей. Запах духов. Шёлк, который скользил под пальцами. Молодых людей, которые смотрели на нас с восхищением. Мы были молоды. Мы были счастливы. По-настоящему. Вдвоём.

Она замолчала. Налила чай в чашки. Протянула одну Марфе. Та слушала заворожённо. Она никогда не слышала этого от матери. Никогда.

— Мама никогда не говорила об этом, — сказала она тихо.

Власта подняла на неё глаза. И в них — тёмных, глубоких — мелькнула боль. Острая, как игла.

— Конечно, — сказала она, и голос её стал твёрже. — Она решила вычеркнуть это из своей жизни. Из вашей жизни. Всё это. Балы. Палаты. Меня.

Она поставила чашку на стол. Чуть громче, чем следовало.

— Потому что в её жизни появился он. Эта деревенщина. Я не знаю, что произошло между ними. Но Марья стала отдаляться. Всё реже посещала балы. Всё реже общалась с другими девушками. Пропадала то в лесу, то в библиотеке, то не пойми где. С этим книжным червём.

На её лице было видно явное отвращение. Не наигранное. Настоящее. Старое, как сама обида.

— Я пыталась говорить с ней. Пыталась направить её на верный путь. Но она не хотела слушать. Он словно околдовал её. Забрал из дома. Навсегда.

Власта замолчала. Взяла чашку. Но не отпила. Просто держала в руках. Как будто искала в ней опору.

— Закончилось тем, что мы сильно повздорили. И в пылу гнева я сказала ей слова, о которых жалею до сих пор.

Она подняла глаза на Марфу. И в этом взгляде была не только боль. Было раскаяние. Настоящее. Глубокое.

— Я сказала, что мне жаль быть её сестрой.

Она помолчала.

— Она ответила тем же.

Власта взяла паузу. Долгую. Слишком долгую. И Марфа видела, как что-то в этой женщине — сильной, надменной, холодной — дрогнуло. Как маска на мгновение сползла, обнажив под собой не злобу, а рану. Старую. Незаживающую.

— И уехала с ним. В деревню. Больше мы никогда не виделись.

Она поставила чашку. Медленно. Осторожно. Как будто боялась разбить не фарфор, а что-то внутри себя.

— Я не знаю, что с ней стало. Не знаю, жива ли она. Не знаю, где она. Я знаю только одно: она выбрала. Его. Деревню. Ту жизнь. И оставила меня здесь. С моей правотой. С моим одиночеством.

Власта посмотрела на Марфу. Прямо. Не отводя взгляда. И в этом взгляде не было больше ни холода, ни надменности. Была уверенность.

— Я поняла, кто ты, как только увидела. Те же глаза. Та же грация. Тот же голос. Ты — вылитая она. А когда ты сказала что из Ольховки, я убедилась окончательно.

Она помолчала. Чуть наклонила голову.

— Чего не скажешь о твоём брате. Он напоминает мне его. Но ты... ты можешь остаться. Жить тут. Со мной.

Марфа смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова.

— Больше никаких деревень, — продолжала Власта, и голос её стал мягче, почти певучим. — Никаких ночёвок у костра. Никаких коз и лесных волков. Я дам тебе то, чего твоя мать тебя решила. То, о чём мечтает каждая девушка.

Она встала и подошла к шкафу — высокому, тёмному, с резными дверцами. Открыла. И достала оттуда платье.

Марфа замерла. Это было не просто платье. Это было чудо. Тёмно-изумрудный шёлк, переливающийся на свету. Кружева по вороту и рукавам — тонкие, как паутина. Ленты, вышивка серебром, жемчужные пуговицы. Оно струилось в руках Власты, как вода. Как мечта.

— Подойди ко мне.

Марфа подошла. Медленно. Как во сне. Власта встала позади неё, у зеркала в золочёной раме. Прислонила платье к её фигуре.

— Посмотри на себя, — сказала она тихо. — Какая ты красивая.

Марфа подняла глаза. И увидела себя. Не ту девушку в походном сарафане, с пылью на щеках и усталостью в глазах. А другую. Ту, которой она никогда не была. И которой, может быть, могла бы стать.

— На балу все мальчики будут от тебя без ума, — прошептала Власта. — Ты станешь их царевной.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было что-то такое — тёплое, материнское, — чего Марфа не ожидала. И чему не могла не поддаться.

— Ну что скажешь? — спросила Власта.

Марфа смотрела на своё отражение. На платье. На незнакомку в зеркале, которая была ею — и не ею одновременно. Она думала. Долго. Дольше, чем следовало. Но в этом раздумье не было сомнения. Было любопытство.

— Я бы хотела попробовать, — сказала она наконец.

Она помедлила. И добавила, чуть тише, но ясно:

— Тётушка.

Слово прозвучало непривычно. Неловко. Как чужое платье, которое ещё не село по фигуре. Но оно было сказано. И Власта его услышала.

Её лицо осветилось. Не улыбкой — чем-то большим. Тем, что бывает у человека, который долго ждал и наконец дождался. Она шагнула к Марфе. Осторожно, будто боялась спугнуть. И коснулась её плеча — легко, почти невесомо.

— Замечательно, милая, — сказала она. — Тогда жду тебя на балу.

Она улыбнулась.

— Бал будет через два дня, — продолжала Власта, отходя к шкафу и убирая платье обратно. — Я пришлю за тобой. Платье будет ждать. И не только платье. Туфельки. Ленты. Всё, что нужно. Ты будешь самой красивой.

В казармах было суетно. Дружинники сновали между повозками, укладывали мешки с провизией, проверяли упряжь, пересчитывали стрелы и копья. Пахло дымом, кожей и лошадьми. Кто-то точил меч, кто-то чинил седло, кто-то громко отдавал команды.

Матвей и Савелий подошли к повозкам. Оглядели.

— Выглядит неплохо, — произнёс Матвей, проводя рукой по мешку с крупой. — Много еды. И тёплых вещей. Видно, что готовятся всерьёз.

— Ещё бы, — отозвался Савелий. — В горы идём, не на прогулку.

— Пойдём поищем Мирослава.

Они вошли в казарму. Внутри было темнее и прохладнее, чем на дворе. Каменные стены, узкие окна, длинные коридоры. Вдалек слышались голоса, звон металла, смех.

— Как думаешь, Марфа не сильно расстроится, что мы не разбудили её? — спросил Савелий, поднимаясь по лестнице.

— Даже если расстроится — Эли правильно сказала. Ей нужно отдохнуть перед долгой дорогой. И я с ней согласен. Марфа в последние пару дней не очень хорошо себя чувствует. И это меня настораживает.

Савелий кивнул, но ничего не сказал. Он тоже это заметил. Они поднялись на второй этаж и вошли в кабинет. Дверь была приоткрыта. Внутри, у большого стола, заваленного картами, стоял Мирослав. Рядом с ним — крепкий стражник в кожаном доспехе, с короткой бородой и внимательными глазами. Они что-то обсуждали, склонившись над картой. Услышав шаги, оба подняли головы.

— А, Матвей, Савелий, — сказал Мирослав. — Вовремя. Подойдите. Есть разговор.

Матвей переглянулся с Савелием и шагнул вперёд. Стражник — его звали Радим, как выяснилось позже, — окинул их быстрым, оценивающим взглядом и чуть кивнул, будто уже составил мнение. Но промолчал.

— Это Радим, — сказал Мирослав. — Он поведёт отряд к Каменному Поясу. Опытный. Надёжный. Ему можно доверять.

Радим снова кивнул. Коротко. Без улыбки.

— Значит, вы идёте с нами, — сказал он, и голос его был низким, спокойным. — Это хорошо. Чем больше людей, тем больше шансов. Но запомните: в горах свои правила. Там всё иначе. Там нельзя шуметь. Нельзя отставать. И нельзя терять друг друга из виду.

— Я думал, вы поведёте отряд? — спросил Матвей, глядя на Мирослава.

Воевода покачал головой.

— Нет. Я должен остаться здесь. Узнать, что происходит в деревнях княжества. Это не менее важно, чем поход в горы.

Он обвёл взглядом карты, разложенные на столе.

— Послушай, вы отправляетесь в Туру для разведки. У вас не боевая миссия. Ваша задача — узнать, кто и каким способом попадает из-за гор в Туру. Понять, что там происходит. И, если повезёт, найти громовое железо.

Он посмотрел на Радима, потом снова на Матвея.

— Я объяснил Радиму ваш интерес. Они помогут вам в поисках. Слушайте во всём его. Он опытный воин и верный товарищ.

Мирослав похлопал Радима по плечу. Тот не улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение.

— А теперь спускайтесь и помогите другим снарядить обозы.

— Да, мы поняли. Спасибо, — ответил Савелий.

Они уже повернулись к двери, когда Мирослав добавил:

— Да, и зайдите получите доспехи. Вы теперь как-никак в дружине князя.

Ребята переглянулись. И улыбнулись. Негромко, но искренне. Савелий толкнул Матвея плечом.

— Слышал? В дружине.

— Слышал, — ответил Матвей.

Они вышли из кабинета и спустились вниз. Там, в оружейной, им выдали доспехи — не тяжёлые, не парадные, а лёгкие, кожаные, с металлическими накладками на плечах и груди. Удобные. Надёжные. Такие, в которых можно идти, сражаться и не устать. Матвей надел свой. Привычно повёл плечами. Проверил, не жмёт ли. Не жмёт. Савелий сделал то же самое. И, глянув на себя в отражение щита, усмехнулся.

— Ну вот. Теперь мы точно графья.

— Не графья, — поправил Матвей. — Дружинники. Это лучше.

— Да-а, лучше, — протянул Савелий, оглядывая себя. — Видел бы меня сейчас брат... и мама. Никогда бы не поверили.

Он усмехнулся, но в этой усмешке была не только лёгкость. Было что-то ещё. Тёплое. Грустное. Как воспоминание о доме, которого больше нет. Матвей посмотрел на него. И сказал, негромко, но твёрдо:

— Мы наберёмся опыта. И, вернувшись, сможем построить школу. Обучать других. Защищать не только себя, но и тех, кто слабее.

— Знаешь, Матвей... я в это верю. Правда.

Он протянул руку. Матвей пожал её. Крепко. По-мужски. Как брат брату. Они вышли, Матвей оглядел двор. И почувствовал, как внутри что-то выпрямляется. Как будто всё, что было раньше — страх, бегство, потери, — осталось позади. Он подошёл к повозке, взял мешок, взвалил на плечо. Савелий — за ним.

Подойдя к повозке, Матвей заметил среди солдат знакомую фигуру. Парень был одет в лёгкие, потёртые доспехи, стоял чуть поодаль и убирал тёплые вещи по мешкам. Движения его были ловкими, привычными — видно, что не первый день в дружине.

— Не может быть. Артём, — прошептал Матвей, и улыбка сама появилась на его лице.

Он пошёл к нему, хлопнул по плечу:

— Артём!

Тот обернулся и чуть не выронил мешок.

— Матвей?! Ахах, Матвей!!

— Артём!

Они обнялись. Крепко, по-мужски, хлопая друг друга по спине.

— Ты как тут? — спросил Артём, отстраняясь и оглядывая его с ног до головы. — Вот так встреча! Не думал тебя увидеть тут! Ты в дружине?!

— Да, — ответил Матвей, улыбаясь. — Не ожидал?

— Не ожидал! — Артём расхохотался. — А я смотрю — идёт кто-то знакомый. Думаю, не может быть. Ольховский! В Новгороде! В доспехах!

Он хлопнул Матвея по плечу.

— Мы уходим в Туру, — сказал Матвей.

— Я тоже, — ответил Артём. — Похоже, идём вместе. Ты как сюда попал?

— Это долгая история, — усмехнулся Матвей.

— Впрочем, как и дорога, — махнул рукой Артём. — Успеешь рассказать. У нас впереди недели две, не меньше.

Он поднял мешок. И, уже отходя, добавил с привычной усмешкой:

— Ну, и расскажешь мне по дороге, как ты умудрился в дружину попасть. А то я смотрю — ты в доспехах, а я в потёртом. Как-то несправедливо.

Матвей усмехнулся.

— Может, тебе просто форму новую не выдали?

— Да я сам взял, что было, — махнул рукой Артём. — Подумал, в горах всё равно все одинаковые. Никто не смотрит, кто в чём.

Они вернулись к повозкам. И, пока укладывали мешки, Артём ещё несколько раз подшучивал над Матвеем — то про «ольховского графа», то про «доспехи, которые ему, наверное, Кузьма сковал». Матвей отшучивался в ответ. Савелий посматривал на них с удивлением, но не вмешивался.

Когда повозки были готовы, Радим позвал всех к костру — обсудить завтрашний выход. Все собрались вокруг огня, который шипел под начинающимся дождём. Радим стоял, опершись на копьё, и говорил негромко, но так, что слышали все.

— Четыре лошади, две повозки, двенадцать человек. Миссия у нас, ребята, хоть и разведывательная, но тяжела своим переходом. До Туры путь неблизкий. Дороги размыло, мосты кое-где сгнили. Пойдём через перевалы. Это займёт не меньше двух недель.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Советую всем сегодня побыть с семьями и выспаться. Завтра на рассвете выдвигаемся. И да помогут нам боги.

Он похлопал в ладоши. Все начали расходиться. Начинался мелкий дождь — холодный, осенний, он сеял с неба тонкой сеткой и заставлял людей поднимать воротники и натягивать капюшоны. Матвей оглянулся. Артём уже ушёл — его фигура мелькнула между домами и скрылась. Савелий стоял рядом, подняв плечи.

— Ну что, домой? — спросил он.

— Пойдём, — ответил Матвей.

Они вернулись в дом воеводы, когда за окном уже разошёлся дождь. Он барабанил по крыше, стучал в стёкла, и от этого в доме казалось ещё теплее и уютнее. Эли и Марфа были в комнате — сидели у стола, пили чай. Когда ребята появились на пороге, взгляд девушек нельзя было оторвать от них.

— Вот это мужчины! — воскликнула Эли, глядя на ребят в доспехах.

Марфа тоже открыла рот.

— Как вам идёт форма. Какие вы красивые.

Парни переглянулись и, не сговариваясь, выпрямились. Савелий даже чуть повернулся боком — показать, как сидит доспех. Матвей усмехнулся, но было видно, что ему приятно.

Он подошёл к Марфе, взял её за руку.

— Всё хорошо? Как ты себя чувствуешь?

— Всё хорошо, правда, — ответила Марфа и улыбнулась. — Мне лучше.

— Мы отправимся завтра на рассвете. Тебе нужно выспаться.

— Погода портится, — сказала Эли, выглянув в окно. — Это не на руку вам. Но я сегодня достала для вас тёплые вещи. Оденете их утром.

— Спасибо, Эли, — сказал Матвей. — Спасибо за всё.

— Да не надо, — отмахнулась она.

— Нет, надо, — продолжил Матвей. — Ты сделала очень много для нас. Мы всегда будем тебе благодарны и никогда не забу…

Эли его перебила.

— Не надо мне тут говорить так, будто мы больше не увидимся! Вы ещё вернётесь. И мы продолжим искать Китеж. Или что вы там ищете. — Она усмехнулась. — Так что не прощаемся, ясно вам?!

— Ясно, — ответил Матвей осторожно снимая доспех.

— Марф, ты не поверишь, кого мы встретили! — продолжил он садясь на лавку и стаскивая сапоги.

— Кого? — Марфа подняла на него глаза.

— Артёма!

— Артёма?! — Марфа удивилась. — Кузьминого сына?

— Да. Он служит в дружине. И завтра отправляется с нами.

— Как здорово! — Марфа улыбнулась. Искренне. — Он давно в Новгороде?

— Давно. Возмужал. Стал серьёзнее. Но шутить не разучился.

Матвей усмехнулся, вспоминая их разговор у повозок.

Марфа хотела что-то сказать. Хотела рассказать о Власте. О платье. О бале. Но что-то внутри остановило её. Словно холодная рука коснулась горла. Она закашлялась.

— Ты чего? — спросил Матвей.

— Ничего, — ответила Марфа, отдышавшись. — Просто... в горле пересохло.

Она поймала себя на мысли: Власта не очень хорошо отзывалась о Матвее. «Он напоминает мне его». Она говорила это с таким выражением, что Марфа поняла: ничего хорошего в этом нет. И если она сейчас расскажет брату о встрече — придётся объяснять. Придётся говорить о том, что Власта предлагала остаться. Что Марфа согласилась попробовать. А этого Матвей не поймёт. Или поймёт, но будет переживать. А забот и так хватало.

— Я просто очень рада, — сказала она в итоге.

Матвей кивнул. Усталость брала своё. Они посидели ещё немного за столом. Эли ушла к себе. Савелий растянулся на лавке и почти сразу засопел. Дождь за окном стих. В комнате стало тихо.

— Спокойной ночи, — сказал Матвей.

— Спокойной, — ответила Марфа.

Матвей лёг и почти сразу уснул. Марфа заснула позже всех. Она лежала, глядя в потолок, и слушала, как выравнивается дыхание брата. Потом и её глаза закрылись. Сон пришёл мягко, как тёплая волна. И в этом сне не было ни сада, ни цветов, ни голосов. Только покой. Глубокий. Тихий. Долгожданный.

Рассвет заполнил светом комнату, пробуждая их теплом и напоминанием о новой дороге. Матвей открыл глаза первым. Полежал мгновение, глядя в потолок, потом поднялся. Савелий уже сидел на лавке, потягиваясь и зевая. Сборы были недолгими — вещи собраны ещё с вечера, доспехи начищены, лица умыты. Они вышли из дома в серое, прохладное утро. Дождь стих, но воздух был влажным, и под ногами хлюпало.

Когда ребята подошли к обозам, всё было готово. Кони запряжены, телеги загружены, дружинники сидели на местах, проверяя последние приготовления. Радим стоял у передней повозки, оглядывая своё небольшое войско. Увидев Матвея и Савелия, он коротко кивнул.

Савелий залез в телегу первым, забросил

мешок с вещами. Матвей — за ним, и, обернувшись, протянул руку Марфе.

— Ну же, Марф, дай мне руку. Я помогу.

Марфа стояла внизу. Она смотрела на брата растерянными, слегка напуганными глазами. Руки её дрожали. Она хотела что-то сказать, но слова застревали в горле.

— Матвей. Савелий. Я не могу поехать с вами.

Слова прозвучали как гром. Савелий замер с открытым ртом.

— Что ты говоришь? Это же была твоя идея! — удивлённо спросил он.

— Что случилось? — Матвей спрыгнул с повозки, подошёл к ней, взял за плечи. — Марф, успокойся. Всё хорошо. Расскажи.

Она попыталась взять себя в руки. Слёзы текли по щекам, но голос дрожал.

— Я чувствую, что меня ведут другой дорогой, Матвей. Я сама до конца не понимаю. Но я должна остаться. И понять. Это важно.

Она заплакала. Матвей обнял её. Крепко. Как в детстве, когда она боялась грозы. И в этот миг внутри него всё разрывалось. Он не хотел её отпускать. Не хотел оставлять одну. В чужом городе. Среди чужих людей. Он хотел взять её за руку и заставить пойти с ними. Потому что так было бы спокойнее. Потому что он не знал, что её ждёт здесь. Потому что он боялся, но он знал и другое.

Он знал, что не может тащить её силой. Она не вещь. Не поклажа. И если её ведут, то этот зов — не каприз. Не страх, что-то большее.

Он посмотрел на неё. На её заплаканное лицо. И понял: она не сможет иначе. Как и он не сможет отказаться от похода, от миссии. От того, ради чего они шли всё это время.

— Тише, сестрёнка. Не нужно плакать. Раз так надо...

Он сказал это, но голос его дрогнул. Савелий посмотрел на него. И понял всё без слов.

— Послушай, — продолжил Матвей, и в его голосе появилась та самая твёрдость, которая всегда помогала ему принимать решения. — Я не хочу тебя оставлять. Слышишь? Не хочу. Но я не могу забрать тебя силой. И я не могу отказаться от похода. Ты понимаешь?

Марфа кивнула, вытирая слёзы.

— Понимаю.

— Делай то, что должна. А когда мы вернёмся ты всё нам расскажешь. Хорошо?

— Да, Матвей. Хорошо. Не переживай за меня. Иван будет со мной. Он защитит.

— Он защитит, — повторил Матвей. И в этом повторе было всё: и вера, и тревога, и любовь. И обещание вернуться.

— Ну что там?! Пора ехать! — раздался голос впереди.

Матвей отстранился. Посмотрел на сестру. Потом взял подвеску, которую подарил ей на Новолетие — ту самую, из громового железа, с рунами «Дом» и «Защита». Она висела на её шее, как и всё это время.

— Сколько бы времени ни прошло и где бы мы ни были — знай, что я всегда буду с тобой.

— А я с тобой, — ответила Марфа.

Савелий спрыгнул с повозки. Подошёл. Обнял Марфу. Крепко, по-братски.

— Берегите себя, — прошептала она, и слёзы снова потекли по щекам.

— А ты себя, подруга, — ответил Савелий.

Они залезли в повозку. Матвей ещё раз обернулся. Посмотрел на неё. Он хотел что-то сказать. Но только кивнул. И отвернулся. Радим махнул рукой. Обоз тронулся. Колёса заскрипели, копыта застучали по мокрой земле. Марфа стояла на месте, смотрела им вслед. И только когда последняя телега скрылась за лесом, она сделала шаг потом ещё один. И пошла обратно — в Новгород.