Read the book: «Совершенство по заказу»

1. Заказ

Консультационная комната клиники «Геномики» совсем не походила на торговый зал. Здесь не было ни витрин с образцами, ни глянцевых буклетов, ни менеджеров с планшетами наготове. Низкий стол, мягкие кресла, в углу бесшумно работал кофейный синтезатор. Большое окно давало ровный дневной свет: когда из-за облаков выглядывало солнце, стекло само чуть темнело, словно щурилось за гостей.

Елена присела на край кресла и так и не откинулась на спинку. На коленях она держала бумажную фотографию, из тех, что давно никто не печатает. Женщина лет пятидесяти смеётся, прикрывая глаза ладонью от солнца. Мать Елены. Она умерла в пятьдесят два года от болезни сердца, которая передавалась в их семье по женской линии, как цвет глаз или форма пальцев.

Андрей сидел иначе, по-хозяйски, подавшись к столу. Над столешницей висел перечень допустимых вмешательств: прозрачные строки, которые он вытягивал пальцем и поворачивал к себе. Андрей двадцать лет рассчитывал надёжность инженерных сетей и привык, что у любой системы есть спецификация, а у любой неисправности есть причина, которую можно найти и устранить. Сейчас он читал перечень с тем же выражением лица, с каким читал техзадания.

Консультанта звали Марина. Ей было около сорока, и держалась она так спокойно, словно сама давно решила все вопросы, которые обычно приводят людей в такие комнаты.

— Сразу скажу то, что мы говорим каждой семье, — начала она. — Закон допускает не всё. Только то, что лежит в пределах человеческой нормы. Мы не создаём сверхлюдей. Мы убираем то, что причиняет страдание, и усиливаем то, что у человека и так есть.

— А если очень хорошо заплатить? — спросил Андрей, не поднимая головы.

— Тогда мы вежливо проводим вас до двери. Это не политика компании, это закон. Весь перечень перед вами, и за его пределы мы не выходим. Ни за какие деньги.

Андрей кивнул. Ответ ему понравился.

— Давайте по порядку, — сказала Марина.

Она не расхваливала программу. Она просто разворачивала пункт за пунктом, и каждый занимал своё место в воздухе над столом, аккуратный, как строка в отчёте.

Отсутствие известных наследственных патологий. Елена чуть заметно сжала фотографию, но промолчала.

Высокая устойчивость к инфекциям. «Ваш сын не будет болеть так, как болели вы в детстве. Простуды останутся, но детские инфекции перестанут быть событием».

Оптимизированная работа нервной системы: меньше тревожности, быстрее восстановление после стресса.

Повышенные показатели интеллекта. Практически безошибочная долговременная память.

— Нам не нужен гений, — сказал Андрей, подняв глаза. — Я хочу, чтобы это было понятно.

— Понятно, — улыбнулась Марина. — Таких слов мы слышим больше, чем вы думаете. Родители редко приходят за гением. Чаще они приходят, чтобы ребёнок просто мог не бояться за собственную голову.

— Нам нужно, чтобы ему было легче жить, — тихо сказала Елена. — Чтобы он не болел. Чтобы потом, когда ему будет страшно или трудно, он не расплачивался за то, чего не выбирал.

Марина посмотрела на неё внимательнее.

— Это хорошая формулировка. Если хотите, мы запишем её в карточку программы.

— Не надо, — сказала Елена. — Просто пусть так и будет.

Последним пунктом шло зрение и слух: улучшенные показатели в пределах нормы. Строка вспыхнула и развернулась в пять подпунктов.

— Зрительный модуль — самая тонкая часть программы, — пояснила Марина. — Его собирают отдельно и дольше остальных.

— Почему? — спросил Андрей.

— Глаз — это не просто камера. Это выход мозга наружу. Он всё время разговаривает с корой. Ошибиться здесь можно в мелочи, а получится большая разница.

— И как вы проверяете?

— Каждый заказанный параметр проверяется отдельно, после рождения. Независимая экспертиза выдаёт заключение о соответствии. Вы получаете документ, где напротив каждой строки написано: «соответствует» или «не соответствует».

— И много «не соответствует»?

— За десять лет у нас не было ни одного серьёзного нарушения, — сказала Марина. — Мы этим гордимся, но не хвастаемся. В нашем деле хвастаться нельзя.

Андрей снова кивнул. Спецификация, проверка, заключение. Ему хватало этого, чтобы чувствовать твёрдую землю под ногами.

Елена хотела спросить что-то ещё, но не нашла слов.

* * *

Договор оказался длинным. Он развернулся над столом, страница за страницей, как ленточная диаграмма. Андрей пролистал половину, привычно задерживаясь на цифрах и приложениях.

— Прочитай, — сказала Елена.

— Я читаю.

— Ты смотришь на таблицы.

— В таблицах и написано всё важное.

Марина терпеливо ждала.

— Обратите внимание на раздел шестой, — сказала она. — Всех это сначала удивляет.

Андрей остановился. В разделе стояло: «Стороны признают, что результатом оказания услуги не является товар. Будущий ребёнок сохраняет все права личности, предусмотренные законом, и не рассматривается как предмет договора».

— Это формальность? — спросил он.

— Это принцип, — ответила Марина. — Вы покупаете не ребёнка. Вы заказываете медицинскую помощь для него, пока он ещё не может заказать её сам.

Андрей хмыкнул, подумал и пошёл дальше. В его мире такие пункты назывались «защитой от дурака»: без неё подписать можно, а с ней спокойнее.

А Елена задержала взгляд на последних словах.

— Подождите, — сказала она. — «Сохраняет все права личности». Это значит… он потом сможет сказать, что мы за него решили?

Марина не отвела глаз.

— Сможет. Закон так и предполагает. Вы принимаете решение за него, но не вместо него. И когда он вырастет, это решение можно будет обсуждать, оспаривать и даже осуждать. Мы не прячем этого от родителей.

— Хорошо, — сказала Елена. — Мне нужно было это услышать.

Андрей посмотрел на неё удивлённо. Но спорить не стал.

Они подписали договор биометрией: Андрей приложил ладонь к панели на столе, Елена задержала взгляд на считывателе чуть дольше, чем нужно. Над столом, где только что висел текст, на миг вспыхнула золотистая печать. Потом погасла.

— Поздравляю, — сказала Марина. — Теперь начинается самое долгое. Ожидание.

* * *

Домой они ехали в беспилотном такси. Андрей считал сроки: этапы подготовки, окна по датам, контрольные точки. Елена смотрела в окно. Стекло само регулировало прозрачность, и город то проступал в полную силу, то затягивался мягкой дымкой.

— Ты довольна? — спросил Андрей.

— Не знаю, — честно ответила она. — Мне страшно.

— Чего?

— Того, что мы всё выбрали правильно, а он окажется не таким, как мы думали.

Андрей усмехнулся и накрыл её руку своей.

— Лена, мы выбрали здоровье. Тут не может быть сюрпризов.

Она ничего не ответила. Фотография лежала в сумке, и Елена чувствовала её сквозь ткань, как маленькое тёплое пятно.

Дом встретил их голосом:

— Добрый вечер. На кухне ужин, температура в гостиной двадцать два градуса, освещение — вечерний режим.

Кухня выглядела как всегда: на стене мерцали ряды зелени, их «садовая стена». Базилик, мята, кинза, мелисса росли в вертикальных кассетах под лампами, и от ламп по кухне разливался едва заметный сиреневый отсвет. Елена любила это свечение. Оно напоминало ей вечер в деревне, когда день уже закончился, а ночь ещё не началась.

Она провела ладонью по листьям базилика.

— Будет мальчик, — сказала она.

— Мы же знали, — улыбнулся Андрей.

— Знать — одно. Сказать вслух — другое.

Она вынула из кассеты веточку мяты и вдохнула запах.

— Максим, — произнесла она. — Хорошее имя?

— Хорошее, — сказал Андрей. — Только пока его не проверили на устойчивость к перегрузкам.

Она засмеялась. Это был первый её смех за весь день.

Поздно вечером, когда Андрей ушёл в кабинет считать графики, она осталась на кухне одна. Достала из сумки фотографию и поставила её, прислонив к кассете с базиликом. Лиловатый свет лёг на смеющееся лицо матери и сделал его живее.

— Мама просила меня не рожать, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь. — Говорила: зачем тебе это. Ты же знаешь, что передастся.

Дом услышал голос и вежливо уточнил:

— Елена, я не расслышал команду. Повторить?

— Нет, — ответила она. — Это не тебе.

Дом замолчал, и Елена была ему благодарна. Она долго смотрела на снимок, потом тихо добавила:

— А я всё-таки рожу. И он будет здоров. Слышишь?

Мать, разумеется, не ответила. Она продолжала смеяться, щурясь от солнца, которое давно закатилось.

* * *

Весь срок Елена носила ребёнка сама. Клиника предлагала искусственную утробу: дешевле, спокойнее, полностью контролируемо, с ежедневной картой развития и тревожным оповещением на любое отклонение. Многие семьи выбирали именно её, и никто не считал это чем-то сомнительным.

— Я хочу сама, — сказала Елена.

Андрей не стал спорить. Он видел, что за этим решением стоит не страх и не принцип, а что-то более простое и сильное. Ей нужно было быть первой, кто почувствует, как он шевельнётся.

Роды прошли в той же клинике, спокойно, почти буднично, как проходят дела, к которым долго готовились. Мальчик закричал громко и сердито. Елена засмеялась и заплакала одновременно.

— Здравствуй, Максим, — сказала она.

Через три дня Андрей получил заключение. Независимая экспертиза уместила его на одной странице: шесть строк, шесть значков. Напротив каждой строки стояло слово «соответствует».

Андрей перечитал таблицу дважды. Потом достал из ящика стола старый бумажный блокнот, в котором он когда-то записывал расчёты, и аккуратно вписал дату. Он, человек спецификаций, держал в руках документ, в котором всё сошлось. Ему захотелось позвонить кому-нибудь и сказать, что всё получилось. Но звонить было некому, и он просто сидел, улыбаясь самому себе.

Елена в таблицу не смотрела. Она смотрела на сына.

Первые годы Максима ничем не отличались от жизни других детей. Он ел, спал, ползал, падал, ревел из-за пустяков и смеялся из-за других пустяков. Умный дом подстраивал под него температуру и влажность, вечером смягчал свет, ночью включал неяркий тёплый ночник. Кухня-синтезатор печатала ему кашу с правильным составом и неправильной улыбкой на тарелке. Елена иногда вместо этого варила суп сама, и тогда дом деликатно мигал: «Рекомендация: профиль питания. Хотите продолжить?» — «Хочу», — отвечала она и ставила кастрюлю на плиту.

Единственное, что Елена отметила про себя, но не сочла важным: ещё не научившись ходить, Максим мог часами лежать на ковре и смотреть на садовую стену. Он тянул к листьям руки и смеялся, а когда его уносили, начинал сердито кряхтеть.

— Любит зелёное, — решил Андрей.

На плановом осмотре педиатр развела руками: зрительные реакции отличные, лучше возрастной нормы.

— Как и заказывали, — добавила она с улыбкой.

Елена улыбнулась в ответ. Ей и в голову не пришло спросить, на что именно так подолгу смотрит её сын.

Однажды вечером, когда Максиму не было ещё и года, Андрей остановился у дверей детской. Ребёнок спал, раскинув руки, ресницы лежали на щеках тёмными полукружиями. Ночник мягко светил у стены, больше ничего.

— Всё получилось, — сказал Андрей тихо.

— Не говори так, — шёпотом ответила Елена. — Ещё рано.

— Почему?

— Потому что мы ещё не знаем, каким он вырастет.

Андрей хотел возразить, но промолчал. Он смотрел на сына и думал о том, что на этот раз спецификация сработала.

В доме было тихо, и ничто в нём не светилось сверх положенного.

2. Узоры

Первый раз он сказал это в три года.

Елена стояла у кухонной стены и срезала мяту к чаю, а Максим сидел на высоком стульчике и болтал ногами. Вдруг он замолчал, вытянул руку и серьёзно сказал:

— Светится.

— Что светится, зайка?

— Листики.

— Это лампочки, — объяснила Елена, не оборачиваясь. — Они светят, чтобы травка росла.

Максим подумал над ответом. Потом помотал головой, как человек, которого не убедили, но который решил не спорить.

— Не лампочки. Листики.

Елена рассмеялась и поцеловала его в макушку. Вечером она рассказала об этом Андрею, и тот тоже засмеялся: у сына богатая фантазия, это нормально, в этом возрасте они видят львов в шкафу и разговаривают с чашками. Фразу записали в тетрадь, куда Елена заносила все смешные детские слова. Между «папа-зайка» и «дождь выключили» появилась строчка: «листики светятся».

Через год она перечитала эту тетрадь и удивилась, как много подобных записей накопилось. Но тогда, на кухне, она ничего не заметила.

* * *

В пять лет Максим перестал любить солнце.

Началось незаметно. Он стал неохотно выходить на площадку в ясную погоду, цеплялся за мамину руку и прятал лицо в её куртку. Он просил надеть шапку даже летом. В детском саду воспитательница, Анна Борисовна, пожаловалась, что мальчик отказывается играть во дворе, если светит солнце, и садится на скамейку под навесом, зажмурившись.

— Он здоров? — спросила она осторожно. — Просто обычно дети рвутся на улицу.

— Здоров, — ответила Елена. — Он у нас под наблюдением.

Эти слова звучали как заклинание, и она сама в них верила.

Потом появились головные боли. Максим жаловался на них странно, будто объяснял иностранцу: «Здесь много». Что много, он не уточнял. Часто просил выключить свет в комнате, но когда свет выключали, лежал в темноте с открытыми глазами и не спал.

Умный дом старался помочь. Он фиксировал освещённость, подбирал нормативный тёплый спектр, плавно гасил лампы к вечеру. Каждый раз, когда Максим плакал в детской, дом вежливо сообщал на панели у кровати: «Освещение скорректировано до нормы. Дискомфорт не зафиксирован». Андрей, читая эти строки на планшете, говорил: «Система показывает, что всё в порядке». Елена смотрела на сына, который сжимал виски ладошками, и молчала.

Было ещё кое-что, о чём она не сказала бы вслух. Максим не любил кухню по вечерам. Входил, постоял на пороге, пятился назад. «Там слишком много», — говорил он. Андрей решил, что мальчика раздражают запахи, синтезатор иногда шумел при печати, и такое бывает. Лампы над садовой стеной включались в положенный час, как всегда, и никому не пришло в голову подумать о них.

Единственным способом, которым Максим умел объяснить, что с ним происходит, были рисунки. Он рисовал по вечерам, сидя на полу в гостиной: листья, цветы, траву. Только листья у него были странные: с тонкими светлыми полосками вдоль жилок, с крошечными точками по краям. Однажды Елена спросила, что это.

— Узоры, — сказал он.

— Какие?

— Которые на самом деле.

Елена приколола рисунок магнитом к холодильнику, рядом с остальными. Она подумала: какой серьёзный ребёнок. Какой странный и милый.

* * *

Это случилось в апреле, в воскресенье. Они гуляли в парке недалеко от дома, день выдался солнечный, и Максим шёл медленно, глядя себе под ноги, в большой панаме, которую Елена надела на него силой.

Они дошли до старой липы у пруда. Максим остановился, поднял голову и надолго замолчал.

— Мам.

— Что, милый?

— Почему листья на деревьях разные?

Елена огляделась. Липа как липа, молодая листва, зелёная и чуть влажная от весны.

— В каком смысле, Максим?

— Ну, разные. Вот этот, — он показал на ветку над головой, — с полосками. А этот с точками. А вон тот совсем гладкий и даже не светится.

— Все листья одинаковые, — мягко сказала Елена. — Они просто на солнце по-разному блестят.

Максим посмотрел на неё долгим взглядом. В этом взгляде было что-то, чего Елена не могла понять и что потом ещё много раз видела во сне: не обида и не упрёк, а удивление. Так смотрят на человека, который не видит очевидного.

— Но они не блестят, — сказал он. — Они светятся.

Елена хотела ответить что-то привычное, но слова застряли. Она вспомнила кухню. Тетрадь. «Листики светятся». Холодок прошёл по спине.

— Покажи мне, — сказала она. — Где?

Максим поднял руку. Потом опустил.

— Ты всё равно не увидишь, — сказал он без грусти, просто как факт.

Она присела перед ним на корточки и взяла его за плечи.

— Максим, — сказала она. — Ты давно это видишь?

— Всегда, — ответил он.

* * *

Врачей в их жизни стало слишком много, и сначала Елена пыталась вести счёт, а потом перестала.

Педиатр. Невролог. Детский психолог, которая час играла с Максимом в кубики и сказала, что ребёнок нормальный, просто чуткий. Офтальмолог, проверивший зрение на всех возможных таблицах и выдавший заключение, что оно «значительно превышает возрастную норму». Нейрофизиолог, прикрепивший к голове Максима паутину датчиков и записавший его реакции на световые вспышки. Томограф, шумный, как гром, и Максим в нём, сжавший зубы и не заплакавший ни разу.

Все они говорили одно и то же, разными словами: с ребёнком всё в порядке. Андрей слушал, кивал, получал отчёты и складывал их в папку. Каждый новый документ говорил, что отклонений нет. В какой-то момент он перестал это выдерживать.

— Если всё в порядке, — сказал он однажды вечером, — почему он плачет по ночам?

Ответа у Елены не было.

Была ночь в конце мая.

Елена проснулась от звука, которого не могла сразу определить: тихий, тонкий, похожий на скулёж. Она встала, босая, прошла по коридору. В детской было темно. Максим сидел на кровати, обхватив колени, и плакал, не громко, а так, как плачут люди, у которых давно закончились силы.

— Зайка, что случилось?

— Не могу выключить.

— Что выключить?

— Свет, — он поднял на неё мокрое лицо. — Я его не могу выключить. Даже когда закрываю глаза.

Елена села рядом и обняла его. Он дрожал.

— Дом, — сказала она тихо. — Выключи всё.

— Освещение отсутствует, — ответил дом ровным голосом. — Уровень освещённости в комнате: ноль целых одна сотая люкса. Дискомфорт не зафиксирован.

— Мама, — прошептал Максим, уткнувшись ей в плечо, — оно внутри.

Она укачивала его, как маленького, долго, пока дыхание не выровнялось. В дверях появился Андрей, без слов, в тёмной футболке. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на них. По его лицу было видно, что он не понимает.

— Я слышала, — сказала Елена тихо, когда Максим уснул. — Когда ему было три года. Он говорил. Я записала в тетрадь, как смешное.

— Лена…

— Я слышала и не услышала.

Андрей сел на пол рядом с кроватью. Он ничего не ответил. Положил ладонь на её колено, и они просидели так до рассвета, в комнате, где не было света, кроме того, которого они не видели.

* * *

Расширенную диагностику назначил нейроофтальмолог, пожилой, неторопливый человек с тяжёлыми руками и фамилией, которую Елена так и не запомнила. Он провёл с Максимом три часа. Показывал ему разные карточки, включал разные лампы, спрашивал: «А так? А вот так?» Лампы были тёмные, почти чёрные, из тех, что называют «чёрным светом».

Максим отвечал сначала осторожно, потом всё смелее. Когда доктор повернул переключатель, мальчик вскрикнул и закрыл лицо ладонями.

— Слишком ярко?

— Слишком, — выдохнул Максим. — А у вас там ничего нет. Почему?

Доктор молча выключил лампу. Потом долго смотрел на мальчика, не как на пациента, а скорее так, как смотрят на редкое явление природы.

Через неделю он пригласил родителей.

— Я скажу сразу, — начал он, когда они сели, — что ничего страшного у вашего сына нет. Я не нашёл ни воспаления, ни дегенерации, ни опухоли. Зрение у него превосходное. Но я думаю, что вам стоит связаться с теми, кто занимался его проектированием.

— Зачем? — спросил Андрей.

— Потому что я полагаю, что мальчик воспринимает диапазон, которого у нормального человека нет. Ближний ультрафиолет. Хрусталик его не отсекает, а в сетчатке, судя по реакциям, есть дополнительный механизм. Мне нужен генетический анализ, и я не вправе делать его сам.

— Это болезнь? — спросила Елена.

— Нет.

— Это можно вылечить?

— Это не болезнь, — повторил он мягко, но твёрдо. — Это дополнительная способность. Организм ребёнка просто не успевает с ней справляться.

Андрей откинулся на спинку стула.

— То есть он здоров.

— Он здоров, — кивнул врач. — И ему плохо. Я понимаю, что это звучит нелогично.

Елена опустила глаза на сумку, где лежала папка с отчётами. Все эти листы говорили одно: отклонений нет. Все эти листы были правдой. Ей вдруг захотелось, чтобы там нашлась хоть одна строка, хоть какой-нибудь диагноз, за который можно было бы ухватиться, хоть одно слово, которому можно было бы сказать: «Вот с этим мы будем бороться».

Слова не было. Была только странная, нечеловеческая формула: здоров и страдает.

Андрей достал планшет и, не дожидаясь, пока они выйдут из кабинета, набрал номер клиники. Ответили сразу, голосом вежливым и ровным, как у домашней системы:

— Клиника «Геномики», слушаю вас.

Он глубоко вздохнул.

— Мне нужен главный врач. Или тот, кто отвечает за программу Воронцовых. Это срочно. Скажите ему: с нашим сыном что-то не так, и вы это знаете.

Он нажал отбой. В кабинете было тихо. Доктор смотрел в окно, где лежал яркий летний день. Он не включал ни штор, ни стекла: просто стоял, зажмурившись от солнца, как человек, который вдруг понял, как мало значат его собственные глаза.