Read the book: «Найти и обезглавить! Том 1»

«Но даже идя верной дорогой через эту пустыню, не забывай: все равно однажды наступит момент, когда ты не сможешь развернуться и пойти обратно…»

Курсор Николиус, «Четвертый путь через Каменную Гарь»

Пролог

Они преградили ему путь ранним утром, на берегу какого-то ручья, когда он уже мог разглядеть в предрассветной дымке маячившие вдали, сторожевые башни Дорхейвена. Разбойников было что-то около десятка. Пятеро вышли перед ним на дорогу и еще примерно столько же засело среди придорожных скал, готовые наброситься на него сзади. Ветер как раз дул ему в спину, и он чуял этих грязных двуногих хищников по вони их нестиранных портянок и пропитанной застарелым потом, вшивой одежды.

Никаких приветствий или окриков: молчаливое окружение и дружная стремительная атака… Обычная тактика для тех, кто на дорожных грабежах собаку съел и не теряет бдительности, даже когда нападает на одну-единственную жертву.

– Вы обознались, ребята. Я не торговец, и при мне нет ни денег, ни товара, – оповестил он этих искателей легкой наживы. После чего поставил свою одноосную тележку, которую всегда таскал за собой сам, на откидывающуюся стойку и, отпустив оглобли, отшагнул назад. – Я – обычный странствующий монах, и вожу с собой лишь то, что необходимо мне в дороге. Вам не выручить за все мои вещи и одного кифера – возможно, полсотни цанов вместе с трухлявой тележкой, и то, если повезет. Неужели вы готовы отобрать у бедного монаха даже такую малость?

То, что они готовы выпустить ему кишки и за гораздо меньшую сумму, он смекнул практически сразу. Здесь, на границе с Каменной Гарью, грабежи не заканчивались убийством лишь в одном случае – если жертвы были пригодны для продажи в рабство. Но монаху преградили путь не работорговцы, это очевидно. Он видел в их руках обнаженные клинки, а не дубинки, сети и арканы, с помощью которых его можно было бы взять живым и не покалеченным. А клинки были даже не намеком, а прямым доказательством того, что ему вот-вот предстоит умереть. Скорее всего – очень быстро, ведь разбойникам нужен не он, а содержимое его тележки, – да разве только это утешало?

– Очень жаль, – обреченно вздохнув, произнес монах. – Старцы говорят, будто раньше люди были добрее и умели договариваться друг с другом… Впрочем, нынешние времена меня тоже пока устраивают.

Последние слова он произнес, когда пятерка вышедших на дорогу бандитов сорвалась с места и бросилась к нему с занесенными для ударов, мечами и саблями. Однако вместо того, чтобы попытаться спастись от них бегством, он схватил нечто, лежащее в тележке поверх поклажи, и изо всех сил метнул это навстречу нападавшим.

Ловчая сеть канафирских пастухов мреза – вот что такое это было. Чтобы обращаться с нею, требовались особое мастерство и сноровка, но у монаха имелось и то, и другое. Мгновенно раскрутив мрезу в руке, он отправил ее, гудящую и продолжающую вращаться, в короткий полет. Привязанные к ее краям грузила развернули ее в воздухе в подобие большой паутины диаметром примерно в полдюжины шагов. Этого хватало, чтобы изловить с ее помощью на скаку коня или быка. Или как сейчас – сразу четверых из пяти разбойников, которых мреза захлестнула и спутала вместе. И когда один из них при этом споткнулся и упал, он сразу потянул за собой на землю остальных.

Впрочем, меткое швыряние ловчей сети было не единственным талантом монаха, а лишь одним из многих. Причем далеко не главным. Гораздо лучше он умел обращаться с более простыми и менее гуманными вещами. Такими, которые не оставляли его врагов живыми, если только он сам не даровал им пощады. Что случалось на его веку отнюдь не часто. И уж точно не с теми его врагами, которые жаждали пустить ему кровь.

Не угодивший под мрезу бандит от неожиданности замешкался и остановился. И потому вообще не оказал сопротивления, когда подскочивший к нему монах обрушил ему на голову короткий эфимский меч и разбрызгал его мозги по дороге. Меч бродяга также выхватил из тележки, где тот лежал у него наготове. При себе же он держал лишь кинжал, который предпочитал носить своеобразным манером: в ножнах, закрепленных горизонтально у него за спиной на широком поясном ремне.

Доселе молчавшие, теперь опутанные мрезой бандиты взялись яростно браниться и метаться, стараясь разрезать ее тем оружием, что было у них в руках. Что им вскоре удалось бы, если бы монах им это позволил. Но он не дал врагу отыграть у себя преимущество. И, перепрыгнув через барахтавшихся на дороге разбойников, взялся безостановочно рубить и колоть их мечом, пока они не могли оказать ему сопротивление. Рубил и колол он их прямо через сеть, которая после этого, разумеется, должна была прийти в негодность. Но это ерунда. Если он переживет нынешнее кровавое утро, здесь, на границе с Канафиром, купить новую мрезу не составит для него труда.

Заскочив нападавшим в тыл, монах заодно укрылся за ними от стрел, что могли быть выпущены в него из-за скал. Предосторожность себя оправдала – ни одна стрела оттуда так и не прилетела. Зато, увидев, в какую передрягу угодили их приятели, из засады выскочили остальные разбойники. Но их подмога безнадежно запоздала, ибо все до единого удары монаха были смертоносными. А нанес он их столько, что умей его жертвы мгновенно воскресать, каждая из них умерла бы за это время раз по пять, если не больше.

Он не ошибся – перед нападением банда и впрямь разделилась напополам. Ну или почти напополам: прикончив пятерых, теперь монах столкнулся с шестью противниками. Вот только слаженности в их атаке уже не было. Они покинули свои укрытия не одновременно, а порознь. Отчего их группа растянулась по дороге так, что когда монах схватился с первым из них, последний еще только выбегал на обочину.

А поодиночке они могли противостоять ему совсем недолго.

Эфимский меч монаха был заметно короче их мечей и сабель, но в этой битве длина клинков абсолютно ничего не решала. Монах даже не тратил силы на блокирование встречных ударов и выпадов, а просто уклонялся от них. После чего неизменно оказывался со стороны незащищенного вражеского бока и либо разрубал противнику шею, либо с хрустом вонзал тому меч промеж ребер – в зависимости от того, как было сподручнее. Он дрался просто и без изысков, но с воистину звериным напором. И наносил удары с такой силой, что даже если разбойники предугадывали его действия – что было, в общем-то, несложно, – они ничего не могли противопоставить ему в ответ. Он сносил их со своего пути и кромсал, будто рассвирепелый вепрь – промахнувшихся и замешкавшихся охотников. И они гибли, хрипя и захлебываясь собственной кровью, а он шел вперед, переступая через агонизирующие тела, чтобы вскоре добавить к ним еще одно, павшее столь же жестокой смертью…

И все же кое-кому из них сегодня повезло.

Предпоследней на кровавом пути монаха оказалась женщина, судя по смуглой коже и всколоченной прическе – канафирка. А судя по повадкам – самая опасная из всех членов шайки. Она атаковала его с копьем в руках, но когда он увернулся от, надо заметить, мастерского выпада и попытался всадить клинок ей под мышку, она успела отскочить в сторону. Хотя отчасти его удар достиг-таки цели – кончик меча срезал застежку на ее легком нагруднике и рассек ей кожу почти до самых ребер.

Рана была легкой, но болезненной, однако канафирка издала не крик, а странный гортанный звук: что-то средне между шипением и верещанием. Звук был пронзительный и противный настолько, что у монаха зазвенело в ушах, а по коже побежали мурашки. Впрочем, он был привычен к этим и другим боевым трюкам канафирцев, призванным ввергать противника в оторопь. И потому нисколько не смутился, а, не останавливаясь, повторно набросился на эту стерву. Но она снова отпрыгнула от него, и уже на недосягаемое расстояние. И не просто отпрыгнула, а при этом ловко развернулась в полете и метнула в него копье.

Ее замах перед броском был столь же быстр, как и прочие выкрутасы. Но монах вовремя засек это ее движение и отпрыгнул за тележку. Копье ударилось в землю аккурат там, где он был за миг до этого, и, стукнув наконечником о камень, отлетело в сторону. А мягко приземлившаяся на дорогу канафирка сорвала с себя болтающийся на теле нагрудник, который без застежки стал ей мешать, и стремглав рванула к придорожным скалам. На которые вскарабкалась, несмотря на рану, с кошачьим проворством еще до того, как монах снова погнался за ней. После чего, задержавшись на миг, указала на него сверху оттопыренным мизинцем – известный во всем мире, оскорбительный канафирский жест, – и, спрыгнув по другую сторону скал, пропала из виду.

Она сверкала перед монахом оголенной грудью совсем недолго, но он успел заметить не только то, что грудь эта была маленькая и не в его вкусе, но и кое-что еще, куда более важное. Под левой ключицей канафирки красовалась белая татуировка, хорошо заметная на смуглой коже даже в сумерках. Когтистая птичья лапа, вцепившаяся сверху в треснутый граненый алмаз, а под ним на извивающейся геральдической ленте, начертанный на языке канаф девиз: «Мир смертен! Истина вечна!».

Эту надпись монах, конечно, прочесть не успел, но он знал, что она там имеется. Также, как знал, что клейменая этим символом особа не входит в высшее созвездие Плеяды Вездесущих, а находится, скорее всего, на низшей ступени посвящения, являясь обычным слугой, исполнителем чужой воли. Магистры из высшего созвездия сочли бы ниже своего достоинства якшаться с разбойничьим отребьем. А эта канафирка, по всем признакам, являлась полноценным членом банды, ведь иначе она не стала бы сама принимать участие в ее грязных делишках.

Этот не то поединок, не то акробатический танец с прислужницей Вездесущих отнял у монаха больше времени, чем он затратил на убийство каждого из четырех предыдущих врагов. Но последний разбойник – тот, что выбрался на дорогу позже всех, – не спешил вступать в бой. А спешил он совсем в другом направлении. Поняв, что остался в одиночестве, он сразу растерял весь боевой пыл. И, обежав тележку с другой стороны, проскакал вброд через ручей, а затем припустил во все лопатки к Дорхейвену. Или, возможно, не туда, но удирать в ту сторону, откуда пришла его несостоявшаяся жертва, он не захотел.

Монах подхватил с земли копье Вездесущей, собираясь метнуть его вслед беглецу и закончить на этом сегодняшнюю кровавую жатву. Оставлять у себя за спиной в незнакомом краю двух выживших врагов было неразумно – и одной спасшейся канафирки ему хватит, чтобы отныне ходить и оглядываться в два раза чаще, чем он привык…

Но монах опоздал. Его мишень успела скрыться за поворотом прежде, чем он всадил ей копье между лопаток. А гнаться за ней очертя голову он уже не решился. Мало ли, что ждет его за теми скалами, поэтому будет лучше остаться здесь и выждать. Все равно, далеко со своей тележкой он не убежит. А если бандит приведет сюда подмогу, пускай его приятели сначала узрят трупы, поймут, какая незавидная участь может постичь и их, и уже потом прикидывают свои шансы на удачу.

– Не бывает плохих времен – бывают плохие люди, – пробормотал монах, заканчивая свои прерванные дракой рассуждения. – А времена всегда одни и те же: дерьмовее, чем нам того хотелось бы, но куда лучше, чем те, которые наступят завтра.

И, хмуро оглядев валяющиеся повсюду мертвецов, отшвырнул копье в придорожные кусты. А затем сплюнул в растекшуюся перед ним, лужу перемешанной с грязью крови…

Глава 1

Доселе Громовержец покровительствовал легендарному разбойнику Хайнцу Кормильцу, позволяя ему раз за разом ловко ускользать от городской стражи Дорхейвена. Но сегодня бог почему-то отвернулся от своего любимчика. А иначе как объяснить то, что этим утром из всех путей для бегства Хайнц выбрал самый неудачный: прямо навстречу своему главному врагу – моему отцу?

Встреча выдалась неожиданной и для Кормильца, и для нас, выехавших на рассвете за город поохотиться на ланей. Бежавший сломя голову Хайнц заметил наш отряд слишком поздно, когда выскочил из-за скал, торчащих у поворота дороги и скрывших для него наше приближение. Заметил и остановился как вкопанный, вытаращившись на всадников испуганными глазами. В руке у него была кривая азуритская сабля, и можно было подумать, будто Хайнц мчался на нас в атаку. Хотя на самом деле это было явно не так, и он держал оружие наготове по какой-то иной причине.

По малости лет – а было мне, Шону Гилберту-младшему, в ту пору всего-навсего двенадцать, – я не узнал этого лохматого оборванца в засаленной стеганке. Но мой отец, гранд-канцлер Дорхейвена Шон Гилберт, и сопровождающий нас полковник Дункель вместе с двадцатью солдатами дворцовой стражи вмиг опознали преступника, за которым мой папаша безуспешно охотился уже второй год кряду. Не дожидаясь приказа, скачущие в авангарде всадники пришпорили коней и, выхватив мечи, устремились к оплошавшему Хайнцу. С которого быстро сошла оторопь, и он в отчаянии рванул было к придорожным скалам. Да только все напрасно – те оказались слишком круты, чтобы он сумел перебраться через них прежде, чем гвардейцы его настигнут.

– Живьем! Только живьем! – прорычал им вслед полковник Дункель.

Напоминание это было излишним. Солдаты отлично знали, что от них требуется. И обнажили клинки вовсе не затем чтобы снести Хайнцу голову на скаку, хотя такое искушение у них наверняка имелось. Настигший его первым, капрал Ордан треснул ему плашмя мечом по затылку и сбил его с ног. А скачущий за капралом, гвардеец Хесс осадил коня, проворно выпрыгнул из седла и набросился на беглеца, прижав его к земле до того, как он поднялся и возобновил бегство.

Когда не участвовавшие в скоротечной погоне члены нашего отряда вновь присоединилась к Ордану, Хессу и остальным, пленник был уже разоружен и поставлен на колени. Отныне бежать ему было некуда, а сопротивляться в надежде обрести быструю смерть от стрелы или меча – бессмысленно. Никто не сделает Кормильцу такое одолжение, а нарываться на побои ему раньше времени не хотелось, ведь уже завтра на нем и так живого места не останется.

– Глазам своим не верю! – воскликнул отец после того, как они с Дункелем окончательно убедились, какой щедрый дар преподнес им Громовержец. – Вот уж не знаю, чем умасливал сегодня бога наш курсор Илиандр, но лучше бы ему записать этот рецепт на будущее, когда у нас снова возникнет нужда в подобных чудесах!.. Кстати, а где все остальные ублюдки из твоей шайки? Где Хрим Кишкодер, где Эльб Троерукий, где Табот Висельник, где Гнойный Прыщ Маркес?… Где в конце концов эта проклятая Канафирская Бестия, которую вы пускаете по кругу в свободное от резни и грабежей время?

– Или, может быть, это она дрючит вас скопом, заставляя участвовать в своих нечестивых богохульных ритуалах? От которых все вы сгниете заживо, если только еще раньше не передохнете на плахе, – добавил полковник. Он служил гранд-канцлеру довольно долго, и сегодня отец считал его не только слугой, но и лучшим другом, которому дозволялось в неофициальной обстановке открывать рот без разрешения.

Вопрос отца насчет приятелей Кормильца был вовсе не праздный. Он верховодил кучкой столь же отпетых разбойников, у которых могло хватить дерзости попытаться отбить у нас своего вожака. Поэтому гвардейцы пребывали начеку, даром что это место не подходило для засады. Во время своего последнего нападения на одну из пригородных караванных стоянок Хайнц потерял троих подручных, и сейчас в его банде насчитывалось что-то около десятка человек. Не слишком много, но каждый из них был отпетым головорезом, а вместе они вполне могли дать нам бой, пусть даже это грозило им если не разгромом, то новыми серьезными потерями.

– Можешь радоваться! – проговорил уставшим сиплым голосом Кормилец, вытаращившись исподлобья на гранд-канцлера. – Все мои люди мертвы! Их только что перебили на берегу Вонючего ручья, в полутора выстрелах отсюда. Я – последний из нас, кто выжил.

– Да неужели?! И кого мне нужно за это благодарить? – удивился отец. Вряд ли он поверил бы разбойнику, будь тот схвачен после очередной облавы. Но доселе неуловимый Хайнц допустил сегодня настолько идиотскую ошибку, что становилось очевидно: он был чем-то панически напуган, из-за чего пустился наутек, забыв обо всякой осторожности. А что еще могло напугать этого легендарного народного героя, если не ужасная гибель его собратьев?

– Это сделал кригариец, – ответил пленник. И взволнованно оглянулся в ту сторону, откуда он сюда прибежал.

– Кригариец?! Самый настоящий?! – вырвалось у меня. Вздрогнув от столь неожиданного известия, я даже нечаянно уколол лошадь шпорами, и она возмущенно заржала и заходила на месте.

Солдаты после такой новости тоже стали удивленно переглядываться. Да и отец с Дункелем, надо полагать, были слегка ею ошарашены, хотя и не подали вида. Но наибольшее восхищение она, конечно же, вызвала у меня – юного, глупого и впечатлительного Шона Гилберта-младшего. Еще бы! Ведь, если пленник не солгал, всего в одном с половиной полете стрелы от нас находился самый настоящий кригариец – один из пяти выживших на сегодняшний день монахов, исповедующих культ богини войны Кригарии! Исповедующих втайне, поскольку культ этот был давно под запретом, а саму Кригарию объявили языческой богиней, поклонение которой сурово наказывалось. Впрочем, когда ее монахов стало можно пересчитать во всем мире по пальцам одной руки, курсоры Громовержца оставили их в покое, перестав преследовать их и вообще обращать на них внимание. Тем более, что кригарийцы сами к этому не стремились, отказавшись проповедовать свою веру и не возводя больше нигде свои капища и монастыри.

Разбредясь по свету, они занимались делом, которое у них лучше всего получалось: воевали на стороне тех, за чьи интересы им было не зазорно проливать кровь. Само собой, не бесплатно. Как раз наоборот, монахи-кригарийцы, коих обучали воинскому ремеслу с малолетства, знали истинную цену своим талантам и продавали их с наибольшей для себя выгодой. Что в итоге сделало их героями многочисленных легенд, которые я выслушивал в детстве с горящими глазами и развешенными ушами. Так что нетрудно представить, в какое я пришел возбуждение, узнав, что один из моих кумиров вдруг взял и объявился под стенами Дорхейвена – города купцов, лавочников и караванщиков, но уж точно не легендарных воинов и курсоров.

Рассерженный моей несдержанностью, отец обжег меня суровым взглядом, и я стыдливо потупил взор. Он мог бы снисходительно относиться к моей одержимости подобными историями, если бы для меня был от них хоть какой-то прок. Но, заслушиваясь и зачитываясь ими, я, однако, рос вовсе не боевитым, а замкнутым ребенком, и это отца безмерно огорчало. А меня – и того пуще, ведь отцовское огорчение мною всегда выливалось в издевки, ругательства и затрещины.

Конечно, будучи трезвым, он держал себя в руках и высказывал мне упреки с глазу на глаз. Проблема в том, что пьяным он тоже бывал частенько. И когда в такие моменты я попадался ему не под настроение, он отыгрывался на мне по полной, невзирая на то, в чьем присутствии это происходило. Причем страдал я не только за себя, но и за свою старшую сестру Каймину, которая, не выдержав мерзкого отцовского характера, удрала восемь лет назад из дома. И ладно бы просто удрала! Но нет, желая нарочно досадить папаше, она прибилась в один из борделей Тандерстада и постаралась, чтобы весть об этом непременно дошла до Дорхейвена. После чего я и стал отдуваться перед отцом за нас обоих, выслушивая его пьяную брань и снося пощечины. Не слишком частые, но от этого они не становились менее обидными. И заступиться за меня было некому – наша с Кайминой мать Левадия умерла еще при моем рождении, и я знал ее лишь по портрету в нашей гостиной. Которому и жаловался иногда на свои беды, пускай и знал, что нарисованная мать все равно ничем мне не поможет…

А Дункель тем временем задал Хайнцу новый вопрос, закономерно вытекающий из предыдущего:

– И на которого из пяти кригарийцев у вас, безмозглых идиотов, хватило ума напасть?

– Понятия не имею, – помотал головой Кормилец. – Но это точно был один из них. Не верите – езжайте и сами проверьте. Полагаю, монах все еще торчит на том берегу. А если и ушел, то недалеко. Он таскает за собой тележку с оружием, а лошади у него нет.

– Проверим, – пообещал гранд-канцлер. – Но сначала разберемся с тобой. Сегодня ты у нас главный почетный гость, а не какой-то там кригариец.

– Да уж не сомневаюсь, что разберетесь, – невесело усмехнулся разбойник. – Палач Дорхейвена, небось, давно наточил свои пыточные инструменты, дожидаясь, когда я встречусь с ним на главной площади и ступлю на его помост.

– А вот это вряд ли, – возразил отец. – Ишь чего захотел – войти в историю вторым великомучеником Орхидием! Даже не мечтай. Ты слишком долго кормил чернь ворованной жратвой, поил ее ворованным вином и рассыпал перед нею ворованные деньги, чтобы рассчитывать от меня на публичную казнь. Я не собираюсь дарить тебе посмертную участь народного героя-страдальца. Я даже не стану гноить тебя в Судейской башне, как бы мне ни хотелось растянуть твои страдания на годик-другой. Просто у ее стен слишком много ушей, слухи о твоей поимке сразу разлетятся по городу, и чернь начнет роптать. Но если ты вдруг бесследно сгинешь, уже через полгода никто о тебе и не вспомнит. Закон дешевого борделя: любовь, которую ты покупаешь за еду, кончается сразу же, как только кончается эта еда. И когда это случится, все подумают, будто ты залег на дно, как любой другой бандит, который вволю наворовал и решил завязать со своим преступным прошлым. А теперь скажи: сколько народных героев ты знаешь, которые закончили свои дни, живя под чужой личиной и транжиря втихую награбленное добро?… То-то и оно, что ни одного. Твоей истории, Кормилец, будет не хватать яркого, трагического финала. А без него пропадет и вся история целиком. Ведь в недописанном виде она не заинтересует ни одного барда, которые хотят, чтобы слушатели их баллад плакали от переизбытка чувств, а не зевали от скуки… Правильно я говорю, Шон?

Шон Гильберт-старший обратился с таким вопросом ко мне, видимо, потому, что из всех присутствующих здесь я казался ему самым большим поклонником балладного искусства.

– Да, сир, – только и оставалось согласиться мне. Собственно, любой другой ответ от меня и не ожидался.

– Что ж, замечательно! – подытожил он. Вот только, судя по его тону, это была не похвала, а предвещание чего-то крайне малоприятного для меня. Уж кто-кто, а я легко предугадывал такого рода отцовские выходки. – А теперь достань свой меч и докажи всем нам, что ты тоже готов называться героем и настоящим мужчиной.

– Э-э-э… в каком смысле, сир? – промямлил я. Внутри у меня все похолодело, поскольку я чуял, что ничем хорошим это для меня не закончится. Чуял, пусть даже еще ничего и не началось. Богатый жизненный опыт, знаете ли, даром, что мне было всего-навсего двенадцать лет.

– Что значит – «в смысле»? – вмиг посуровел гранд-канцлер. – Просто возьми меч и убей этого негодяя! Так, как должен поступить настоящий герой при встрече с гнусным врагом! Разве не этому учат тебя твои книжки?

Я хотел сказать, что в моих книжках все герои как правило уже взрослые и имеют немалый боевой опыт, да только разве отца устроили бы такие оправдания?

Поэтому, ни говоря ни слова, я спешился, вынул из ножен Аспида – хоть и детского размера, но вполне настоящий обоюдоострый меч из отличной эфимской стали, – и выступил в круг, который образовывали стерегущие пленника гвардейцы. На душе у меня было крайне паршиво, потому что прежде я еще никогда никого не убивал. Ни собак, ни кошек, ни свиней, ни коров, ни тем более людей. Весь мой опыт убийцы ограничивался несколькими подстреленными из лука птицами, чье предсмертное верещание тоже не доставило мне особой радости. И если бы отец предупредил меня о том, что он устроит мне свой коварный экзамен именно сегодня, я, вероятно, смог бы морально к нему подготовиться.

Не знаю, правда, был бы от этой моей подготовки толк, но без нее я и подавно ощущал себя тряпкой. Мне уже доводилось глядеть на трупы, в том числе на обезображенные – отец часто заставлял меня присутствовать на городских казнях. Я даже научился не отводить глаза при виде брызжущей крови, вываленных наружу внутренностей и расчлененных тел. Но мысль о том, что я могу сотворить подобное собственными руками, казалась мне совершенно дикой. Возможно, когда я подрасту, поднаберусь опыта и заматерею, чье-то убийство уже не будет повергать меня в паническую дрожь. Возможно, в будущем, но не сегодня. И тем более не сейчас, когда меня заставляли проделывать это на глазах такого количества свидетелей.

– Ну же, действуй! – сострожившись, повторил свой приказ Шон Гилберт-старший. – Вспомни, чему я тебя учил, и бей! Бей, кому говорят!

Вспомнить-то как раз было несложно – пьяные отцовские пощечины, которыми он закреплял те редкие уроки владения оружием, что порой мне давал сам, все еще горели у меня на лице. Но хоть я и отважился обнажить меч и встать перед Хайнцем, на большее моей отваги, увы, не хватило. Я уже точно знал, что, несмотря на понукание родителя, мне не хватит духу вонзить клинок в тело разбойника. И ни угрозы, ни новые пощечины, что я получу вечером по прибытию домой, не могли заставить меня переступить через эту, казалось бы, тонкую, но весьма нелегкую грань.

Между тем, пока я трусливо колебался, выражение лица Кормильца менялось из настороженно-озлобленного в такое, которое двенадцатилетнему подростку было пока еще трудно понять. Это по-прежнему была злоба, но вместе с нею в глазах Хайнца появился азартный блеск, который не предвещал мне ничего хорошего. К тому же я был целиком поглощен своими переживаниями, чтобы обращать внимание на чувства разбойника, коего мне было велено умертвить.

К счастью, не все свидетели моего позорного фиаско глядели только на меня. Полковник Дункель и гвардейцы не выпускали из виду коленопреклоненного пленника, пусть он вел себя покладисто, смирившись, казалось бы, с уготованной ему судьбой. И когда он неожиданно вскочил с колен и бросился на меня, лишь я, похоже, был ошарашен и испуган его выходкой. А солдаты отреагировали на нее с такой же быстротой, с какой устремился ко мне сам Хайнц. У меня за спиной тут же щелкнули арбалеты, и несколько пронесшихся надо мной стрел вонзились Кормильцу в живот и в грудь, отбросили его назад и снова уронили в дорожную пыль. Только на сей раз – не живого, а мертвого…

Что он хотел: взять меня в заложники, прикрыться мною и вырваться на свободу или просто разорвать мне горло, дабы в последние мгновения жизни еще раз хорошенько насолить гранд-канцлеру? Ответ на этот вопрос Хайнц Кормилец так и унес с собой в могилу. Которую он, несмотря ни на что, все-таки заслужит. Ведь брошенное на съедение падальщикам, его тело мог кто-нибудь найти. И даже обезглавленное, оно могло быть опознано по приметным татуировкам. Даже мертвый, Хайнц грозил доставить нам неприятности, угодив к своим почитателям, что не откажут себе в удовольствии устроить по нему громкую панихиду. Чего Гилберт-старший и Дункель никак не могли допустить. Благо, отправившись на охоту, кое-кто из солдат захватил с собой лопаты для разбивки лагеря, и погребение Кормильца обещало не отнять у нас много времени.

– Пошел прочь с моих глаз! – рявкнул на меня отец, гневным жестом велев мне вернуться на лошадь, которую в мое отсутствие придерживал за поводья капрал Ордан. И я, довольный тем, что трезвый родич не стал учинять мне публичный разнос, исполнил его распоряжение так быстро, как только мог. То ли еще ожидало меня вечером, когда он закатит по случаю удачной охоты пирушку (при том, что ни одну лань мы сегодня так и не убили), но пока гроза, можно сказать, миновала. И я вновь с волнительным трепетом вернулся к мыслям о кригарийце, которого нам теперь предстояло разыскать.

Вернее, нам был нужен не столько он, сколько останки других бандитов, что, по заверению их вожака – тоже отныне мертвого, – остывали сейчас на берегу Вонючего ручья. И все же я мысленно молил Громовержца, чтобы он не дал монаху от нас скрыться. Потому что встреча с живым героем моих любимых книг обещала стать, пожалуй, лучшим моим приключением с тех пор, как отец возил меня в столицу Эфима – Тандерстад, – а было это, по моим детским меркам, страсть как давно – аж два года назад…

Глава 2

Бог услышал мои молитвы: кригариец не только никуда не исчез, но и, похоже, решил ненадолго здесь задержаться.

По крайней мере, когда мы, зарыв труп Хайнца в придорожных кустах, доскакали до указанного им берега, тележка все еще стояла там, а рядом с нею горел костерок. Тот, кто разжег огонь, сидел возле него и с преспокойным видом обгладывал жареную заячью тушку. Наше появление нисколько его не встревожило. Очевидно, он еще издали заметил реющее над нашим отрядом, знамя гранд-канцлера, а также форменные накидки стражников, одетые поверх доспехов, и понял, кто мы такие. А поскольку причин убегать от нас у него не было, он как ни в чем не бывало продолжил свой завтрак, дожидаясь, когда мы доберемся до его стоянки.

Посмотрев на этого человека, я решил, что он всего лишь слуга или приятель монаха. Тогда как сам хозяин тележки, судя по всему, куда-то отлучился или отошел в кустики справить нужду. Это был невысокий, среднего возраста мужик с коротко стриженными, черными волосами, уже седеющими и прорезанными большими залысинами. Вдобавок ко всему он обладал брюшком, хорошо заметным на его обнаженной по пояс, кряжистой фигуре. Правда, брюшко то было не обвислое и дряблое, как у какого-нибудь чиновника или члена Торгового совета, а походило на живот нашего кузнеца Гастона: выпирающий вперед, но довольно крепкий, с еще различимой под слоем жирка мускулатурой. Или, нет, у Гастона, что мог за вечер опорожнить, наверное, целую пивную бочку, пузо было все-таки побольше. Но так или иначе, а этот неприглядный тип тоже явно любил вкусно поесть и хорошо выпить. И, судя по его плотному телосложению, он позволял себе такое удовольствие не раз в полгода, а гораздо чаще.

Пока мы переезжали ручей вброд, никто к сидящему у костра мужику так и не присоединился, хотя вряд ли кригариец стал бы прятаться в кустах, раз уж его спутник нас не боялся. Неужто это и был один из пяти монахов, что пережили пятнадцать лет назад гибель монастыря Фростагорн, обвалившегося однажды ночью в океан вместе с утесом, на котором он простоял доселе не одну сотню лет? А также – почти со всеми монахами, последними адептами культа Кригарии, нашедшими там свой приют и спавшими в своих кельях в ту трагическую ночь.

Я глядел на этого кряжистого человека, который больше походил на кузнеца, пахаря или землекопа, чем на тех статных богатырей, какими описывали кригарийцев в легендах, и ощущал себя вероломно обманутым. Вероятно, разгуливающие по свету и обходящие Дорхейвен стороной, монахи и правда являли собой писаных красавцев, а Хайнц ошибся, и его банда нарвалась вовсе не на кригарийца? Тогда кто он такой? Наемник или бывший наемник, ставший под старость лет мелким странствующим торговцем?

На бортах его одноосной тележки, которая была великовата для того, чтобы таскать ее самому, висела полудюжина разных щитов. А из нее самой торчали рукояти двуручных мечей, секир и прочего режущего и рубящего оружия, что не поместилось в нее целиком. Многовато для походного наемничьего арсенала. Но маловато для торговца, который, прежде чем отправиться в дальний путь, собрал бы товара побольше и прикупил бы все же ослика.

Я думал, что хозяин тележки так и встретит нас с кроличьей тушкой в зубах, словно невоспитанный дикарь, чьи племена живут в Гиремейских горах. Но он все-таки счел наш визит уважительным поводом, чтобы отложить недоеденный завтрак. После чего встал и поприветствовал нас подобающим образом.

– Примите мое глубочайшее почтение, уважаемый гранд-канцлер Гилберт, сир! Встретить вас здесь в это прекрасное утро – огромная честь для бедного странствующего монаха!

– Ты знаешь, кто я такой? – удивился отец. Он счел ниже своего достоинства тратить время на ответное приветствие какому-то полуголому бродяге. И все же, памятуя, что перед ним и впрямь может быть кригариец, он разговаривал с ним куда вежливее, чем с обычными захожими или заезжими незнакомцами.

– Не имел радости видеть вас раньше, сир, но мне знаком ваш герб, – пояснил странник. – Да и ваша стража выглядит очень серьезно. Такую отличную стражу в Дорхейвене престало иметь лишь одному гранд-канцлеру и никому больше.

– Ты назвался монахом, – заметил Шон Гилберт-старший. – Но ты не похож на слугу Громовержца. Правильно ли я понимаю, что ты служишь не ему, а древним богам? Или, точнее, одной древней богине?

– Если вы имеете в виду Кригарию, сир, то я и мои братья давно служим не ей, а людям, – не попался в эту простенькую курсорскую уловку монах. – Возможно, это неправильно, что мы все еще называем себя монахами. Но я вам обещаю: мы прекратим это делать сразу, как только люди придумают нам другое, более верное название. Но пока они именуют нас так, а не иначе, мы не смеем противиться их желанию.

– Это ваше право, – отмахнулся отец, которого и в самом деле не волновали подобные тонкости. – А как люди называют тебя самого?

– Прошу прощения, сир, меня так взволновала наша встреча, что я совершенно забыл представиться… – Несмотря на грубый внешний вид этого типа, язык у него был подвешен куда лучше, чем у кузнеца или пахаря. – Меня зовут Баррелий. Баррелий ван Бьер. Еще иногда меня кличут…

– …Пивной Бочонок! – вырвалось у меня. После чего мне вновь захотелось отшлепать себя по губам, потому что уж лучше бы это сделал я, чем отец. Правда, он ограничился сейчас лишь осуждающим взором, но я не сомневался: эта моя оплошность тоже будет занесена в список моих сегодняшних проступков. Короче говоря, вечерок у меня намечался веселенький и в ближайшую ночь спать мне вряд ли придется.

– Все верно, юный сир: Пивной Бочонок! – закивал Баррелий ван Бьер. – Я гляжу, гранд-канцлер, вашему сыну тоже доводилось обо мне слышать. Хотя, говоря начистоту, вряд ли эти досужие выдумки бардов идут детям впрок и чему-то их учат.

Конечно, это из-за моей невоздержанности на язык кригариец догадался о том, что я – отпрыск гранд-канцлера, а не его паж или писарь, которые не дерзнули бы подать голос без разрешения. Но в тот момент я был настолько поражен, что Пивной Бочонок знает о том, что я – Шон Гилберт-младший, – что у меня закружилась голова, и я едва не вывалился из седла. Но все-таки, к чести своей, не вывалился и не заставил отца лишний раз за меня краснеть.

– Мой сын Шон и правда знает о кригарийцах гораздо больше меня, – признался отец. – Собирает гуляющие по Дорхейвену всякие байки и легенды. Но, что еще хуже – начинает потом безоговорочно верить во все эти россказни… Впрочем, я приехал сюда, чтобы поговорить не о них, а о слухах, дошедших до меня этим утром. И они напрямую касаются тебя, кригариец. Это правда, что совсем недавно здесь произошла резня, в которой ты принимал участие?

– Истинная правда, сир! – не стал отрицать Баррелий. – И я только что намеревался известить вас об этом, если бы вы не спросили меня первым. Однако, уверяю вас: ни один добропорядочный человек в этой резне не пострадал. Да и недобропорядочные не пострадали бы, если бы мне удалось убедить их, что я – не продавец оружия, за которого они меня ошибочно приняли, а обычный небогатый путник. Во всем виновата моя проклятая тележка! Из-за нее меня часто путают с торговцем и пытаются ограбить! А когда я пытаюсь грабителей в этом разубедить, мне никто никогда не верит. Прямо напасть какая-то, честное слово, сир!

– И куда же подевались те, кто пытался ограбить тебя сегодня? – Отец демонстративно огляделся, но по-прежнему не увидел поблизости ни разбойничьих трупов, ни следов крови.

– Я упокоил их вон в той ложбинке, – простодушно ответил Бочонок. – Извольте, сир, покажу…

Ложбинка, о которой говорил монах, находилась совсем неподалеку. Я ожидал узреть в ней настоящее поле отгремевшей брани с разбросанными повсюду телами, но ничего подобного там уже не было. Оказалось, что ван Бьер – а кто бы еще кроме него? – успел здесь прибраться: стаскал все трупы в одно место и разложил их рядком на дне ложбинки. Зачем он так поступил, было ведомо лишь ему самому. Но этот Баррелий был явно человеком со странностями, а такие люди вправе совершать странные поступки.

Лица трупов были накрыты снятой с них же, окровавленной верхней одеждой, которую полковник Дункель приказал гвардейцам сорвать – для опознания жертв кригарийца. После чего выяснилось, что опознать всех мертвецов не получится. Головы двух из них были разрублены надвое и представляли собой кровавое месиво из обрывков кожи, ошметков мозга и осколков костей. Еще двух разбойников монах обезглавил, а после боя заботливо воссоединил тела с их головами, пристроив те им на грудь. Лица этих бедолаг почернели, перекосились и были вымазаны запекшейся кровью, так что разглядеть, кто из них кто, тоже являлось сложновато.

Зато узнать оставшихся пятерых покойников было уже можно, пусть и выглядели они немногим лучше. Если бы не четкая форма нанесенных им чудовищных ран, можно было подумать, что до банды Кормильца добрался крупный хищник. Или одна из тех тварей, что лезут из-под земли в Азурите – ныне разрушенном и заброшенном, а некогда самом крупном и густонаселенном городе Промонтории. Все отрубленные вражеские конечности кригариец также подобрал и вернул их хозяевам, кажется, ничего не перепутав. А разрубленного от плеча до поясницы коротышку – Дункель сказал, что это был Гнойный Прыщ Маркес, – ван Бьер аккуратно «собрал» воедино. После чего стянул ему грудь ремнем, дабы тело Маркеса не разваливалось и не выставляло напоказ свои внутренности.

Довершали всю эту отвратительную картину тучи жужжащих над трупами мух и вонь, похожая на ту, что никогда не выветривается из казематов Судейской башни или со скотобоен. А также – на вонь, которой смердят поля сражений. Но поскольку в таких местах я тогда еще не бывал, это сравнение мне в тот день на ум не пришло.

– Кажется, кого-то не хватает, – нахмурился отец после того, как пересчитал всех мертвецов. – Я прав?

– Нет лишь Канафирской Бестии, сир, – подтвердил Дункель. – А так кроме нее все в сборе.

– Если вы говорите о резвой канафирке, которая была среди этих людей, то она успела сбежать, – уточнил топчущийся в сторонке Баррелий. – Также, как их вожак. Но, сдается мне, мимо вас он не пробежал, ведь кто бы еще кроме него поведал вам об этом печальном недоразумении?

– Куда удрала канафирка и почему ты сам не удрал отсюда следом за ней? – осведомился у него гранд-канцлер.

– В последний раз, когда я видел эту самую Бестию, она убегала на север, – ответил монах. – Только вряд ли на самом деле она отправилась туда. Скорее всего, просто запутывала следы. У нее на груди выжжен знак Вездесущих, так что она вовсе не так проста, как можно было о ней подумать. Ну а я… А что я? Мне надо было здесь прибраться, ведь негоже было оставлять после себя такой бардак. Да и зачем мне от кого-то бегать? Разве я натворил что-то противозаконное, сир?

При упоминании канафирской Плеяды Вездесущих отец и полковник переглянулись – такую подробность о Бестии они слышали впервые, – но предпочли не обсуждать при кригарийце этот животрепещущий вопрос.

– Возможно, кое-что и натворил, – сказал Шон Гилберт-старший, отворачиваясь от мертвецов и устремляя на Бочонка хмурый взор. Я насторожился: отец не умел шутить. И если он выказывал недовольство, оно всегда было искренним. – Зависит от того, есть ли у тебя разрешение на охоту в угодьях Дорхейвена или нет!

– Разрешение? – переспросил ван Бьер. – Нет, сир, боюсь, такого разрешения у меня нет. Да и откуда бы ему взяться, ведь я уже сказал вам: меня впервые занесло в ваши края. Весьма чудесные края, смею заметить, сир.

– Ну тогда знай, что сегодня утром ты занимался браконьерством, когда убил, изжарил и съел того зайца, чьи кости валяются возле твоего костра, – объявил гранд-канцлер. – Охота в городе-республике Дорхейвене без лицензии строго запрещена. За это преступление у нас положен, самое малое, год тюрьмы. Именно так, как в твоем случае. Если, конечно, ты ограничился лишь зайцем и не настрелял в придачу к нему другой добычи.

У меня от страха волосы зашевелились на голове, когда я представил себя, отца, полковника и весь наш отряд, порубленный на куски и уложенный таким же аккуратным рядком возле банды Кормильца. Да и не мне одному, похоже, вообразилась сейчас подобная душераздирающая картина. Взоры всех солдат, половина из которых помогала Дункелю осматривать трупы, а вторая оставалась в седлах, обратились на Баррелия, а кое-кто из всадников даже развернул коней в его сторону. Полковник тоже не мог на это не отреагировать. Забыв о мертвецах, он подошел к гранд-канцлеру и ко мне и встал подле нас, положив руку на рукоять меча. Так, как и должен поступать телохранитель в случае, когда есть хоть малейшее подозрение, что господину и его сыну что-то угрожает.

– Вообще-то, сир, в смерти этого бедного животного я невиновен, – признался кригариец, сохраняя невозмутимость и словно бы даже не заметив охватившую гвардейцев тревогу. – Его тушку я обнаружил в вещах разбойников, вот и решил: чего зазря пропадать хорошему мясу, пойду и съем его, пока не протухло… Вот только жаль, что я никак не смогу вам это доказать. Очень жаль.

– И я надеюсь, ты не собираешься оспаривать мое обвинение и сопротивляться? – озвучил гранд-канцлер вопрос, который волновал нас сейчас больше всего.

– Ну что вы, сир! Как можно! Я еще не выжил из ума, чтобы кидаться в драку с такой серьезной стражей, как ваша, – покачал головой ван Бьер. – К тому же я всегда чту законы тех мест, в которых бываю. И Дорхейвен – не исключение.

Не знаю, как остальных, а меня ответ Пивного Бочонка здорово утешил. Пожелай он и в самом деле бросить нам вызов, то уже бросил бы – зачем ему тратить время на болтовню? А вообще, после выдвинутого ему обвинения на него уже следовало бы надеть кандалы. По крайней мере, с обычным браконьером именно так и поступили бы. Но как ни храбрился отец перед лицом кригарийца, этот приказ он до сих пор так и не объявил. Интересно, почему? Неужели верил монаху на слово? Очень сомневаюсь. Кто угодно, но только не Шон Гилберт-старший. Только не он.

– И что за нужда привела тебя в Дорхейвен? – полюбопытствовал отец вместо того, чтобы велеть гвардейцам заковать преступника в цепи. – Какие дела могут быть в моем мирном торговом городе у такого наемника, как ты?

– Я разыскиваю одного человека, – ответил Баррелий. – Не здесь, а западнее, в Канафире. Говорят, в последний раз его видели на Каменной Гари, в оазисе Иль-Гашир.

– Ты ищешь его, чтобы убить?

– Вовсе нет, сир! Просто хочу с ним кое о чем потолковать. До меня дошли слухи, что этот человек знает, что случилось в ту ночь на мысе Фростагорн, когда океан поглотил наш монастырь… Возможно, это и впрямь лишь слухи, но мне хотелось бы их проверить.

– Оазис Иль-Гашир… Хм… – Гранд-канцлер нахмурился. – Оттуда в последнее время приходят тревожные вести. Караванщики жалуются, будто это место захватили какие-то лихие люди, которые стали взимать с них дополнительную плату за воду и стоянку. И что этих людей подозрительно много для обычных вымогателей. И раз ты туда направляешься, значит, тебе наверняка об этом что-то известно, так?

– Нет, сир, неизвестно, клянусь! То, что вы сейчас сказали, для меня – новость. Нужный мне человек вроде бы просто работал в Иль-Гашире: ремонтировал акведуки, чистил канавы, ухаживал за посевами… Но теперь, похоже, наша с ним встреча состоится лишь в будущем году. Если вообще состоится… М-да… И дернул меня Гном польститься тем дохлым зайцем! А ведь я еще усомнился, надо ли мне вообще его брать… – Ван Бьер огорченно поморщился, почесал макушку, после чего неуверенно спросил: – Извините за настырность, сир, но могу я задать вам один вопрос? Просто хотелось бы кое-что у вас уточнить, пока у меня есть такая возможность.

Отец посмотрел на него свысока, как смотрел на всех, кто что-либо у него просил, но все же дал монаху свое великодушное разрешение.

– Вы сказали, сир, что мое преступление – самое малое из тех, что прописаны в вашем законе о браконьерах, – напомнил Бочонок. – Но законы Эфима, Вейсарии, Промонтории, островов Хойделанда и даже Канафира дают мелким преступникам вроде меня право выбора: или отправиться в тюрьму или заплатить штраф. Что, согласитесь, выгодно всем: и властям, чья казна получает в таком случае пополнение, и осужденному, который получает хороший урок, но при этом остается на свободе. Скажите, сир, а в ваших законах предусмотрена замена малого тюремного срока штрафом, или же они не допускают ничего подобного?

– Вообще-то, да, предусмотрена, – признался Шон Гилберт-старший. И, смерив Баррелия критическим взором, добавил: – Но раз ты знаешь законы восточных земель, стало быть, ты знаешь и то, что такого рода штрафы там очень высоки. Высоки они и у нас. И я сильно сомневаюсь, что у тебя найдется при себе сумма, которая позволит тебе избежать тюрьмы в Дорхейвене. Триста киферов – о таком штрафе я веду речь.

– Триста киферов? – Монах наморщил лоб и поцокал языком. – Ваша правда, сир: сегодня для меня это многовато. В дороге я сильно поиздержался, к тому же пришлось расплачиваться кое с кем за нужные мне сведения. А эта услуга, как оказалось, тоже не из дешевых… А нет ли в Дорхейвене каких-то других видов штрафов кроме денежных, сир? Какой-нибудь посильной мне работы во благо вашего славного города?

– Даже если бы мы вели с кем-то войну, я не стал бы нанимать нам в подмогу кригарийца, – заметил отец. – Как по мне, ваша слава слишком преувеличена и ваши подвиги на поле брани явно переоценивают. Вероятно, даже во много раз. За те деньги, что кригарийцы берут за свои услуги, я лучше найму обычную команду хороших наемников. На чем, уверен, еще и сэкономлю, поскольку команда в любом случае воюет гораздо эффективнее одиночки.

– С вашей стороны это будет очень практичным выбором, сир. – Наверняка осужденный браконьер думал иначе, но он не стал перечить своему судье. – Всякому зверю своя стрела и свой капкан. Так и есть – в своей жизни я слышал куда больше отказов, чем заключил соглашений. Если бы три месяца назад эфимцы не отклонили мою помощь в своем новом походе на их спорные с островами Хойделанда, пограничные побережья, меня бы сейчас здесь не было. А воевать за короля островитян Гвирра Рябого я не намерен. Вот за его отца Даррбока я всегда был готов сражаться. Но Даррбок три года, как мертв, а Гвирр – бесчестный и скупой ублюдок, который не годится ему даже в подметки… Почему вы улыбаетесь, сир, осмелюсь спросить? Я вас чем-то рассмешил?

На лице отца и впрямь сияла довольно неуместная, не сказать странная улыбка.

– Я намерен запереть тебя в тюрьму на целый год из-за пустякового проступка! – продолжая ухмыляться, ответил гранд-канцлер. – А ты стоишь передо мной и, вместо того, чтобы взывать к моему милосердию, жалуешься мне на каких-то северных королей, которых я даже ни разу в глаза не видел! Подумать только, какое потрясающее хладнокровие! Или это просто такое жизнелюбие? Или и то, и другое вместе?

– Трудно сказать, сир, но, признаться, меня самого все это отчасти забавляет. Однажды мне довелось побывать в тюрьме у самих курсоров Громовержца по очень серьезному обвинению, где меня не казнили лишь чудом. И мог ли я тогда представить, что в следующий раз меня упекут в тюрьму из-за какого-то дохлого зайца, которого я так некстати сожру на глазах самого гранд-канцлера Дорхейвена! Расскажи я кому теперь эту историю – вот потеха-то будет!

– Знаешь, кригариец, кажется, ты славный малый, и ты мне нравишься! – внезапно сменил суровость на добродушие отец. – Пожалуй, я все же дам тебе работу взамен тюрьмы и штрафа, который ты не в состоянии уплатить. Для такого, как ты, эта работенка покажется даже чересчур легкой и она явно не стоит трехсот киферов, ну да Гном с нею. Сделаешь ее, и мы будем в расчете, а ты вновь станешь чист перед законом… Ты – воин, и ты должен научить моего сына убивать. Четко, хладнокровно, без колебаний. И как только Шон докажет мне, что он полностью усвоил твой урок, ты можешь брать свою тележку и идти туда, куда шел.

– Вот как? – удивился Пивной Бочонок. После чего озадаченно посмотрел на меня, наверное, впервые за все это время уделив мне столь пристальное внимание.

Под его тяжелым взором я ощутил себя, однако, совсем иначе, нежели когда отец порой смотрел на меня так же. В глазах Баррелия отсутствовало ко мне всякое дружелюбие. Но от его суровости веяло таким спокойствием, что я сразу понял: этот человек никогда не залепит мне пощечину, даже если я приведу его в бешенство. И вовсе не потому что затрещина кригарийца, в отличие от затрещины моего хмельного папаши, оторвет мне голову. Ван Бьер не станет заниматься рукоприкладством, потому что он относился к окружающим людям совершенно иначе, чем градоправитель Дорхейвена. И не презирал их лишь за то, что они не оправдывали его ожиданий.

– При всем уважении к вам, сир, позволю с вами не согласиться, – заговорил Баррелий после непродолжительной паузы, во время которой он не сводил с меня своего испытующего взгляда. – Работа, которую вы желаете мне поручить, на самом деле гораздо сложнее, чем вам кажется.

– Почему ты так решил? – нахмурился Шон Гилберт-старший, возмутившись тем, что ван Бьер раскусил мою мягкотелую сущность с первого же взгляда.

– Если ребенок, даже выезжая на охоту, берет с собой книгу, такого ребенка трудно заставить кого-либо убить. А убить человека – тем более. С вашим сыном придется изрядно повозиться, сир. Сдается мне, что по этой части он будет для меня крепким орешком.

В который раз за утро я был вынужден покраснеть до самых кончиков ушей. Проклятый Бочонок! Я так старательно прятал от отца трактат курсора Николиуса «Четвертый путь через Каменную Гарь», планируя украдкой читать его на привалах, а монах все равно разглядел торчащий из моей седельной сумки, краешек книги. Настолько маленький краешек, что отец его никогда бы не заметил. Но кригариец меня разоблачил и выдал с потрохами. После чего и без того не оправдавший моих романтических ожиданий кумир поблек в моих глазах еще больше. Кто бы мог подумать, что он и отец вдруг возьмут и объединятся против меня! Да еще на том фронте моего воспитания, где я и так терплю сплошное унижение! Как будто мне издевок одного Гилберта-старшего было мало!

– Ну так повозись, упрямый кригариец, если без возни не получится! – вновь напустил на себя суровость гранд-канцлер. – Или забыл, что ждет тебя в случае твоего отказа?

– Разумеется, не забыл, сир. Как можно такое забыть!

– Значит, договорились? Я могу на тебя рассчитывать?

– Договорились, сир! Можете всецело рассчитывать на Баррелия ван Бьера! Только я попрошу вас не отбирать у меня мою тележку. В таком важном и непростом деле, каким мне предстоит заняться, мне не обойтись без моих инструментов…

Глава 3

– И что сказал отец про ваши вчерашние синяки, юный сир? Надеюсь, он не сильно на меня бранился? – поинтересовался Пивной Бочонок после того, как провел со мной утреннюю разминку и вылил на меня два ушата ледяной воды из колодца. Он работал моим наставником уже третью неделю, так что я успел свыкнуться и с ранними подъемами, и с ежеутренним закаливанием. Конечно, поначалу они вызывали у меня злость и раздражение, но вскоре это прошло. Особенно после того, как количество отцовских придирок ко мне заметно поубавилось. А в последние дни их и вовсе не было слышно, пусть даже я по-прежнему не добился никаких успехов на стезе малолетнего убийцы.

– Б-бранился?! – переспросил я, стуча зубами от холода и обтираясь докрасна грубым крестьянским полотенцем. – Ск-кажешь тоже! Да к-каждый мой синяк вызывает у отца столько радости, что ск-коро он начнет приплачивать тебе за них отдельно.

– Вообще-то было бы неплохо, – рассудил ван Бьер. – Потому что, чую, я застрял у вас надолго, а лишние деньги мне бы не помешали.

– Ну извини. Сам же ск-казал: не надо было тебе жрать того прок-клятого зайца на виду у гранд-канцлера, – заметил я в свое оправдание.

– Что случилось, то случилось, – вздохнул монах. – И зайца того мне не воскресить – на такие чудеса даже магистры Вездесущих неспособны, а я подавно. Поэтому давайте-ка, юный сир, сделаем так, как велит ваш отец. И чем быстрее мы это сделаем, тем быстрее все мы получим то, что хотим.

– Все, кроме меня, – проворчал я, понемногу уняв дрожь. Какими бы дурацкими ни казались эти холодные купания, они и впрямь хорошо меня бодрили, особенно поутру. – Честное слово, Баррелий, и рад бы я тебе помочь, да только все впустую. Не дорос я еще. И эти твои ведра с водой – ну чему они могут меня научить?

– Ведра с водой научат вас, юный сир, самодисциплине. Тот, кто способен дать самому себе слово обливаться каждый день холодной водой, и сдержать это слово, тот может пообещать себе же, что не дрогнет перед врагом. И не дрогнет, когда придет время. Все великое начинается с малого. В любом долгом путешествии приходится делать первые шаги.

– Да к воде-то я уже привык. А вот набраться смелости все никак не выходит. Даже чуть-чуть.

– Для начала наберитесь терпения, а остальное приложится. У вас есть характер, и это главное. А еще вы умеете терпеть боль, чем, признаться, немало меня удивили.

– Нечему тут удивляться, – проворчал я. – Не ты первый, кто бьет меня в стенах этого замка. Правда, палкой мне прежде по бокам не колотили. Только вот как-то интересно ты это делаешь. Когда ты меня лупишь, я готов убить тебя от злости, но когда прекращаешь лупить, я почему-то на тебя не обижаюсь. Почему?

– Палка – хороший наставник, если она бьет вас на тренировках, а не в наказание. Уж поверьте кригарийцу, о которого в детстве учителя сломали дюжину таких палок, – улыбнулся Пивной Бочонок. – И не злитесь на своего отца, юный сир, за те побои, которые он вам причинил. Если бы я отвечал за судьбу целого города, то от постоянного волнения тоже плохо контролировал бы свой гнев. Как бы то ни было, но ваш отец все равно вас любит. И желает вам только добра.

– Да я не злюсь, – ответил я, правда, не слишком уверенно. – Только зачем он напивается и бьет меня на глазах своих приятелей, слуг и… подружек?

Я уже знал, как называют тех противно хохочущих и еще противнее стонущих женщин, без которых не обходилась ни одна пьянка Шона Гилберта-старшего. Но вымолвить в присутствии монаха слово «шлюха» я почему-то постеснялся.

– Я тоже люблю выпить и частенько делаю это, – непонятно зачем признался он. – Думаете, за что меня нарекли Пивным Бочонком? Что бы ни говорили про кригарийцев, у всех у нас были и есть свои слабости. И когда мы – пятеро выживших во Фростагорне, – навсегда распрощались с монастырской жизнью, эти слабости начали одолевать нас с утроенной силой. Я, конечно, как мог сопротивлялся своей слабости, и по сей день борюсь с ней ни на жизнь, а насмерть. Но она – слишком сильный мой враг. Пожалуй, даже самый сильный из всех, потому что неотступно следует за мной, куда бы я ни отправился. Так что наша с ней война идет с переменным успехом, и частенько эта дрянь одерживает надо мной победу… Впрочем, вряд ли вам это интересно, юный сир. Извините, что-то я чересчур заболтался. Видимо, вы наступили не только на свою, но и на мою больную мозоль.

– Кухарки шептались, что ты уже не раз прикладывался к бутылке. – Я счел должным оповестить ван Бьера о касающихся его дворцовых пересудах. – Так что будь осторожен. Мой отец тоже большой любитель выпить. Но тебе он это вряд ли простит, если вдруг поймает тебя пьяным или ему на тебя донесут.

Кухарки шептались и кое о чем другом, но я предпочел об этом умолчать. Все-таки я был еще маловат, чтобы обсуждать с ван Бьером его любовные похождения в нашем замке.

– Ох уж эти болтливые поварихи! Никак не могут удержать свои шаловливые язычки за зубами, а ведь я чуть ли не на коленях упрашивал их помалкивать, – хитро подмигнув мне, улыбнулся в усы Баррелий. Чем подтвердил, что служанки не фантазировали, когда обсуждали между собой то «оружие» кригарийца, которое он не раз перед ними обнажал. – Ну да ладно, Гном с ними, с кухарками – с ними я вечерком потолкую. Пойдемте, юный сир. Пора нам с вами заняться работой – ее у нас сегодня намечается больше, чем вчера…

Чтобы научиться убивать врагов по-настоящему хладнокровно, надо было сначала познать боль самому – такого мнения придерживался Баррелий. Звучало поэтично, но на деле это выглядело как обычное избиение палкой. Не в полную силу, разумеется. И даже, подозреваю, не в четверть силы, ведь дубасить меня ван Бьеру приходилось крайне осторожно – как из-за моего возраста, так и из-за высокого положения. Но и особых поблажек он мне не давал. Боль, которую я испытывал, заставляла меня вскрикивать, охать, кряхтеть, скрипеть зубами и даже браниться. Последнее монаха весьма забавляло – те грязные ругательства, которых я нахватался на отцовских гулянках, звучали в устах ребенка очень уж комично.

Происходило это следующим образом. Дабы мое знакомство с болью выглядело более-менее пристойно, Бочонок не просто колотил меня палкой, словно провинившегося слугу. Нет, он заставлял меня нападать на него с такой же палкой в руках, а сам, уклоняясь, наносил мне в ответ легкие удары по разным частям тела. В том числе по голове – не до появления шишек, но тоже чувствительно. Иногда, чтобы мне было не так обидно, он поддавался и пропускал пару-тройку моих ударов. И даже понарошку морщился, хотя его исполосованной шрамами и выдубленной всеми ветрами мира коже моя палка причиняла не больше вреда, чем дружеское похлопывание по плечу.

От боли и от того, что я не мог угадать, куда стукнет меня наставник, я стервенел не на шутку. Но во сто крат обиднее мне было бы позорно сдаться, бросить палку и сбежать. Особенно – перед лицом кригарийца. Поэтому, чтобы не сломаться и притупить боль, я атаковал его со всей яростью, на какую был способен. А ван Бьер, чтобы подсластить мне это горькое, но полезное лекарство, поклялся, что преподает мне «палочную» науку по всем кригарийским правилам.

Так оно было в действительности или нет, я понятия не имел. Но хитрый монах знал, чем меня подбодрить. И когда после тренировки я потирал свои честно заработанные синяки, вместе с болью меня переполняла гордость. За то, что я снова вытерпел все мучения и не дрогнул. Почти как те самые легендарные кригарийцы, что проходили в своих монастырях такое же испытание, которое только что прошел и я.

Как Баррелий и обещал, сегодня в придачу к обычным испытаниям он приготовил для меня новое.

– А это еще для чего? – удивился я, наблюдая во время передышки, как слуги подвешивают к потолку тренировочного зала выпотрошенную и освежеванную говяжью тушу.

– Жесткое мясо и крепкие кости, – пояснил Пивной Бочонок. – Они – последнее, что разделяет убийцу и сердце его жертвы. Но именно на этой преграде спотыкается большинство тех, кто берется постигать это ремесло в юном возрасте. Чтобы ее преодолеть, придется сначала хорошенько набить руку. Затем чтобы она привыкла рубить и протыкать чью-то плоть также, как вы привыкли хлебать ложкой суп. И если вы отточите сей навык на мертвой корове, юный сир, поверьте, любое другое тело ваш меч пронзит с куда большей легкостью.

– А я-то решил, что ты заставишь меня убивать собак и кошек, – признался я.

– Вот как? Хм… – Ван Бьер недоуменно вскинул брови. – Вы полагаете, что я настолько кровожадный? Но разве здешние хвостатые твари в чем-то перед вами провинились и заслужили такое суровое наказание?

– Нет, ну… а как иначе? – Я недоуменно развел руками. – Ведь однажды мне придется пролить чью-то кровь, чтобы мой отец от меня отвязался. И раз ты сам велел мне начинать с малого, значит, до убийства человека мы с тобой дойдем не сразу, так?

– Не забивайте пока себе голову этими вещами, юный сир, – посоветовал кригариец. – Сосредоточьтесь на тех упражнениях, которыми мы с вами занимаемся. Расправьтесь перво-наперво с этой тушей своим мечом, а потом я дам вам опробовать на ней другое оружие.

– У моего меча, между прочим, есть имя – Аспид! – с гордостью признался я.

– Да неужели? И что, ваш меч откликается, когда вы его зовете? – ухмыльнулся Баррелий.

– Э-э-э… нет, – вновь растерялся я. – Это же… меч. Он и не должен откликаться.

– Тогда я не пойму, зачем вы нарекли именем обычный кусок остро заточенной стали, юный сир.

– Как зачем? А разве у твоего оружия нет имени? Все великие воины называли свои мечи и прочее оружие красивыми именами. Которые становились потом столь же известны, как их хозяева! Геленкур Сокрушитель и его меч Кристобаль! Тандерия Сегемская и ее лук Пронзатель Камня! Святой Армарий и его посох Тысяча Смертей! Неужели ты никогда о них не слышал?

– Ну… у легендарных воинов свои причуды, – продолжая посмеиваться, ответил на это Пивной Бочонок. – А мы, кригарийцы, люди скучные и лишены всякого воображения. Когда я вижу свой меч, я вижу просто меч и ничего больше. И если он вдруг сломается так, что его нельзя будет починить, я выброшу его и заменю на новый. А ведь у меня есть не только меч, но куча другого железного барахла. И что же теперь, юный сир, вы прикажете мне обозвать по имени каждую мою железяку? Да с моей дырявой памятью я не запомню, как зовут и половину из них! А в тех именах, которые запомню, стану все время путаться, будто старый пьянчуга на допросе у инквизиции, хе-хе!.. Хотя, нет, вру: был у меня один меч с именем! Только владел я им недолго и вскоре продал за несколько цанов какому-то крестьянину. Это был один из тех дурацких мечей, что куются на островах Хойделанда из дешевого мягкого металла. Просто вышло так, что в те дни у меня не оказалось иного оружия, и я был вынужден пользоваться тем, что подвернулось под руку. Так вот, до сих пор помню имя, которое я дал той железяке, которой даже спину было несподручно чесать, а не то, что ею драться – Дерьморуб! Или не Дерьморуб, а Дерьмокол?… А впрочем, невелика разница – такими именами можно обозвать почти все оружие, что куется к северу от Эфима. Все, кроме, пожалуй, молотов – в тупом и тяжелом оружии тупые и громадные островитяне, надо отдать им должное, знают толк…

Как ни досадно это признавать, но первый мой бой с коровьей тушей завершился в ее пользу.

Стараясь не ударить в грязь лицом, я атаковал мертвую корову с таким усердием, что повредил запястье, когда Аспид внезапно ткнулся острием в кость. Выронив меч, я схватился за больную руку и заохал, успев оставить в «противнике» не больше десятка неглубоких дыр. Тем не менее на сей раз ван Бьер не стал надо мной потешаться. Осмотрев смехотворный результат моего ратного труда, затем – мое распухшее запястье, он покивал головой и изрек:

– Что ж, примите мои поздравления, юный сир, с первой полученной вами, боевой травмой! Не расстраивайтесь – это всего лишь растяжение, хотя могло быть и хуже. Никто не застрахован в бою от подобных мелких неприятностей: ни вы, ни я, ни даже гвардейцы, что охраняют сира гранд-канцлера.

– Даже ты? – усомнился я, продолжая морщиться и кряхтеть от боли.

– Совершенно верно, – подтвердил Баррелий. – Год назад я точно также потянул руку, и целых три дня не мог удержать в ней ничего тяжелее ложки.

– Ты повредил ее, пробивая врагу мечом доспехи?

– Не угадали, юный сир! Это случилось не в бою, а на привале во время похода, когда я колол дрова, а топор невзначай вывернулся у меня из вспотевшей ладони. Может, он и не вывернулся бы, не будь я слегка навеселе по случаю… Не помню уже, почему. Возможно, просто по случаю появления у меня дармового вина – на войне такие праздники выпадают нередко… Ну, если, конечно, ваша армия одерживает победу за победой, а не тогда, когда враг гонит ее и в хвост и в гриву.

– Колол дрова?! Скажешь тоже! – Мне было больно, но я все равно не удержался и прыснул от смеха. Возникший перед глазами, образ кригарийца, рубящего не чьи-то головы, а поленья, да еще спьяну, показался мне весьма забавным.

– О, вы бы удивились, юный сир, когда узнали, какой только работой мне ни доводилось заниматься в жизни! Или, полагаете, в монастыре кто-то другой варил за нас еду, ухаживал за скотиной и чистил отхожие места? Нет, это делали мы сами, по очереди, в свободное от богослужений время.

– Ты чистил сральники?! Фу! – Я брезгливо сморщил нос.

– А что тут такого? Чистить сортиры – тоже хорошая наука. Она избавила меня от многих иллюзий молодости и не давала забыть о том, как выглядит реальный мир за стенами нашего монастыря. Да и не самое грязное это занятие в жизни, как вам, небось, кажется. Есть множество вещей, занимаясь которыми можно испачкаться гораздо сильнее. Причем так, что уже нипочем от той грязи и вони не отмоешься.

– А мы… мы эту науку тоже будем проходить? – с опаской поинтересовался я.

– В нашем с вами деле, полагаю, можно обойтись без нее, – ответил Баррелий, и я облегченно выдохнул. Хвала Громовержцу, нашлось-таки хоть одно кригарийское испытание, до которого я еще не дорос и от которого мог с чистой совестью отказаться. – Кстати, сегодня мне помимо всего прочего тоже предстоит кое-какая работенка. Мясник одолжил мне эту тушу при условии, что я верну ему ее, разделанную на части. И кабы не ваша больная рука, мы непременно отработали бы с вами сегодня удары не только мечом, но и секирой. Ну да ладно, отложим их на потом, когда вы снова будете держать оружие двумя руками. А сейчас позвольте мне заняться вашим запястьем, пока оно не слишком опухло…

Глава 4

– Вы не будете возражать, юный сир, если я снова кое о чем вас расспрошу? – полюбопытствовал Пивной Бочонок, туго бинтуя мне пострадавшую руку. Несмотря на эту неприятность, наша тренировка была еще не закончена. Теперь мне предстояло воевать с говяжьей тушей левой рукой, рискуя в итоге повредить и ее. Не сказать, что я был от этого в восторге. Но на что только ни отважишься, дабы тебя не счел трусом кригариец.

– Ты же знаешь, Баррелий, что можешь спрашивать меня о чем угодно, – ответил я. Еще в первый день нашего знакомства я дал понять монаху, что с радостью готов общаться с ним на любые темы. Наоборот, я даже слегка обижался на него за то, что он редко заводит со мной разговоры, не касающиеся отрабатываемой им повинности. Мне очень хотелось считать его своим другом – да и какому бы мальчишке не хотелось дружить с настоящим кригарийцем? Но ван Бьер четко давал понять: он не намерен уделять моему воспитанию больше времени, чем того требовали наши ежедневные уроки. Вот почему я так ценил те моменты, когда нам удавалось поболтать о чем-то еще кроме науки кровопускания.

– Спасибо, юный сир. Будьте уверены, этот разговор тоже останется между нами, – пообещал монах, после чего, понизив голос, осведомился: – Ваш отец и главный курсор Дорхейвена, этот самый Илиандр… В городе болтают, что в последние годы они между собой плохо ладят, это так?

– Илиандр плохо ладит не только с отцом, но и со всем Торговым советом, – ответил я. Ван Бьер задавал свой вопрос явно наугад, сомневаясь, что мне, ребенку, известны такие подробности. Но противостояние между правящим городом-республикой, Торговым советом и местным Капитулом Громовержца длилось чуть ли не со времен моего рождения, и у нас во дворце об этом шептались во всех углах. – Членам совета нравится мой отец. Поэтому они выбирают его гранд-канцлером уже очень давно. А Капитулу это не нравится, ведь при отце у курсоров в Дорхейвене стало меньше власти. Раньше они тоже входили в совет и даже имели там право вето. Но отец сказал, что негоже божьим служителям называть себя торговцами, и изгнал их оттуда. А потом заставил их платить налоги за те здания, которыми они владеют, и за землю, что принадлежит Капитулу в окрестностях города.

– Вот оно как, – кивнул Баррелий. – И правда, здешним курсорам есть за что обижаться на сира гранд-канцлера. Правители других земель на такое никогда бы не осмелились. В тех местах, где я бывал, Капитулы Громовержца имеют не меньшую власть, чем короли. А кое-где – даже большую.

– Еще гранд-канцлер хотел, чтобы курсоры платили налоги с прибыли, которую они получают, проводя свои церемонии и торгуя своими услугами, – добавил я. – Но на такой шаг совет уже не пошел. Это был единственный раз, когда члены совета не согласились с моим отцом. Он из-за этого долго на них злился.

«…А также пил с горя больше обычного», – хотел добавить я, но промолчал. И вместо этого непроизвольно потер левую щеку, которая помнила то тяжкое для меня время.

– Наверное, тут совет был все-таки прав. Ваши торговцы и без того насолили заклинателям молний. А этот закон вконец испортил бы между ними отношения, – рассудил ван Бьер. – Спасибо, юный сир, за вашу откровенность. Однако позволю себе спросить вас кое о чем еще: а что в Дорхейвене говорят насчет Плеяды Вездесущих? Не могут не говорить – это же пограничный город, в нем живет много канафирцев.

– Да, канафирцев у нас полно, – согласился я. – Они прибывают к нам с торговыми караванами из Вахидора, Этнинара и Талетара. И не только оттуда, но из других мест по ту сторону Каменной Гари. Канафирская община занимает у нас район Ихенер, и туда не каждый дорхейвенец рискнет сунуться. Особенно ночью. Но с Вездесущими Торговый совет поддерживает дипломатические отношения. И когда Плеяда отправляет к нам послов, их всегда принимают и выслушивают. Ну а когда вместо послов они присылают своих шпионов, тех, естественно, ловят, пытают и казнят. Также, как, наверное, с ними поступают и на востоке, да?

– И как много вы ловите у себя этих шпионов? Я почему интересуюсь, юный сир: просто когда я рассказал вашему отцу, что в банде Кормильца была прислужница Вездесущих, его это встревожило. Или я ошибаюсь?

– Сегодня отца тревожат не шпионы Плеяды, а то, что происходит в оазисе Иль-Гашир. Там, куда ты вроде бы направлялся.

– Все верно, юный сир – я шел именно туда. Ваш отец обмолвился, что там обосновалась целая армия каких-то мерзавцев, которые обирают караванщиков еще сильнее, чем прежние хозяева оазиса. И здесь тревога гранд-канцлера мне понятна. Армия – это не банда. Армия не может долго сидеть на месте и рано или поздно отправится в поход. И уж точно не с мирными целями. А поскольку Дорхейвен – ближайший к Иль-Гаширу город, вот ваш отец и опасается, как бы эта угроза не нагрянула сюда.

– Та армия слишком мала для штурма наших стен, – ответил я словами полковника Дункеля, что частенько обсуждал с отцом в моем присутствии этот вопрос. – Но если ею тайно командуют магистры Вездесущих, это для Дорхейвена уже плохо. А мы даже не можем выступить и ударить по Иль-Гаширу, чтобы навести там порядок, потому что он находится по ту сторону границы. Если гранд-канцлер так поступит, Канафир сочтет это объявлением войны и вышлет сюда свои армии.

– А что думают по этому поводу в местном посольстве Канафира?

– Говорят, что беспокоится не о чем. И что в Иль-Гашире хозяйничают обычные бандиты, которых вскоре выбьет оттуда посланная из Вахидора конница.

– Но Торговый совет этому не верит?

– Да разве можно хоть в чем-то верить канафирцам?

– Ну, кое в чем, конечно, можно. Но в подобных вопросах – точно нет. И каждый замеченный сегодня в Дорхейвене человек с клеймом Вездесущих будет вызывать утроенное подозрение, даже если он прибыл сюда открыто и ни от кого не прячется… Да, гранд-канцлер прав: я бы на его месте после таких канафирских отговорок тоже усилил бдительность.

– А о чем ты собирался толковать с тем человеком, которого хотел найти в Иль-Гашире? – Я решил, что настал мой черед задавать вопросы. – Явно о чем-то важном, раз ты прошагал ради этого со своей тележкой целых полмира, если не больше.

– Для своих юных лет, юный сир, вы на редкость проницательны, – ухмыльнулся в усы Баррелий. – Хотя я не уверен, что мои скучные личные дела будут вам интересны.

– Да ты что! О чем ты говоришь! Конечно, будут! – закивал я. И не преминул напомнить: – Эй, я же не отказывался отвечать на твои вопросы, поэтому не увиливай от моих!

– Что ж, справедливо. – Пивной Бочонок не нашел, чем на это возразить. – И правда, почему бы и нет. В конце концов, в этом нет решительно никакого секрета… Я шел в Иль-Гашир, юный сир, так как проведал, будто могу найти там одного человека. Того, который, возможно, знает о гибели Фростагорна нечто такое, о чем не знаем я и четверо моих выживших братьев. Имя этого человека – Вирам-из-Канжира, а прозвище – Чернее Ночи.

– Прямо как у кригарийца, – заметил я.

– Вы опять угадали, юный сир, – закивал ван Бьер. – Чернее Ночи и есть кригариец. Шестой кригариец, который уцелел в ту проклятую ночь, когда разразилась известная вам трагедия.

– Ух ты! Вот это да! – оживился я. Расскажи мне об этом кто-то другой, я бы вряд ли ему поверил. Но столь сногсшибательное известие из уст самого Баррелия заслуживало доверия. – Но как Вираму-из-Канжира удалось тогда уцелеть?

– О, об этом я спрошу его в первую очередь, если нам повезет встретиться.

– А о чем – во вторую?

– Почему он за столько лет ни разу не дал нам о себе знать. Ведь мы, в отличие от него, давно не прячемся, и курсоры Громовержца нас больше не преследуют.

– Вероятно, Чернее Ночи жил где-то на краю мира и не знал об этом.

– Или ему есть что от нас скрывать. Нечто такое, за что ему может быть перед нами очень стыдно.

– Подожди… – Я слегка опешил, с трудом переваривая услышанное. До сей поры в моем представлении кригарийцы не совершали предосудительных поступков. – Так ты считаешь, что Вирам-из-Канжира, он… мог вас предать?

– Нет, юный сир, я так не считаю, – возразил Пивной Бочонок. – Это всего лишь предположение, не более. Самое нехорошее предположение из всех, и потому оно не дает мне покоя больше остальных. Но я стараюсь не думать о худшем, пока сам не поговорю с Чернее Ночи и не выясню всю правду.

– А что, если утес Фростагорн был сброшен в море курсорами, которые обрушили на него силу Громовержца, и Чернее Ночи был к этому причастен? – спросил я. Зря монах заикнулся о терзающих его подозрениях. Теперь они полностью захватили мой впечатлительный разум, и я был готов засыпать Баррелия своими догадками одна невероятнее другой.

– Мне тоже доводилось слышать такую историю. И не однажды, – сказал он. – Кое-то даже утверждал, что это не курсоры ударили по нам своими молниями, а сам Громовержец спустился с небес и топнул ногой. После чего скала под монастырем раскололась и последние слуги Кригарии были низвержены в океан вместе со своей проклятой обителью на веки вечные… Но я скажу вам совершенно точно, что случилось в ту ночь, юный сир. Знаете, если у вас хватило ума построить крепость на нависающем над морем утесе, не удивляйтесь, если в один злосчастный день волны подмоют утес, и он обрушится в море вместе с вашей крепостью. То, что монастырь простоял там несколько веков, уже являлось чудом. Если бы вы только видели его и ту жуткую скалу под ним, от одной мысли, что вам придется туда войти, у вас по коже побежали бы мурашки. А нам приходилось годами жить над пропастью, и вот к чему это привело. Чье-то желание возвести величественную постройку в красивом месте обернулось в конце концов гибелью не только ее, но и без малого сотни человек. И досаднее всего то, что это было не какое-то отребье, а хорошие люди. Одни из лучших в мире, которые превосходили меня во всем. И среди которых я был самым негодным и недостойным монахом, в чем мне не стыдно признаться, юный сир. Но мир устроен так, что лучшие люди всегда гибнут первыми. А худшие вроде меня продолжают коптить небо своим существованием, хотя все должно быть совсем наоборот.

– А где именно ты находился, когда это произошло? – осведомился я.

– Там же, где остальные выжившие – нес сторожевую вахту на южной стене, у ворот Фростагорна. Она и часть западной стены рухнули в океан не сразу, а немного погодя. И мы, сообразив, что стряслось, успели приоткрыть ворота, выскочить наружу и отбежать на безопасное расстояние.

– А где в это время был Чернее Ночи? Он тоже стоял на страже?

– В том-то и дело, что он должен был находиться в своей келье и погибнуть вместе с остальными. Я помню всех братьев, кому поручили в ту ночь нести караул. Вирама-из-Канжира среди нас точно не было.

– И кто рассказал тебе о том, что он внезапно обнаружился в Каменной Гари?

– Один талетарец, что когда-то хорошо его знал и после стольких лет случайно наткнулся на него в Иль-Гашире. Вирам тоже канафирец, хотя в наших рядах насчитывалось немного выходцев с запада. Тому талетарцу можно доверять. Раз он уверен, что видел в том оазисе Чернее Ночи, значит, так оно и было. Однако сам Вирам его не признал. А талетарец побоялся с ним заговорить – подумал, что вдруг он все это время от кого-то скрывался и теперь готов перерезать глотку любому свидетелю, кто его опознает? Мудрое решение, надо заметить. Особенно для того, кого Чернее Ночи способен убить также легко, как прихлопнуть муху.

– Но ты все-таки намерен рискнуть и встретиться с ним в его тайном убежище? И не опасаешься, что он может попробовать убить и тебя?

– Опасаюсь, конечно. Тем более сегодня, когда в Иль-Гашире кишмя кишат лихие люди, а, может, даже Вездесущие. Но если Вирам-из-Канжира действительно жив, я должен в этом убедиться и сообщить остальным братьям. Это мой долг перед ними, а также, возможно, и перед самим Чернее Ночи. Ведь если он прячется, потому что угодил в большую беду, я обязан предложить ему помощь. Обязан, даже если он сам не желает попросить нас об этом из-за гордости или по какой-то иной причине. Вы же понимаете, юный сир: нас, кригарийцев, и так осталось наперечет. И то, что спустя пятнадцать лет нежданно-негаданно отыскался еще один наш брат, которого мы доселе считали погибшим – это для нас важное событие, о котором, вероятно, тоже сложат легенды.

– Вот только вместо того, чтобы спешить на помощь брату, ты теперь из-за дурацкого обвинения моего отца должен торчать здесь и нянчиться со мной! – После столь чистосердечного признания ван Бьера я ощутил перед ним еще большую неловкость. А также – бессильную злость из-за того, что не мог заставить отца изменить свое решение и освободить кригарийца от его кабальных обязательств.

– Ай, да будет вам, юный сир, терзаться из-за сущих пустяков, – отмахнулся Баррелий. – Право слово, не стоит беспокоиться. К тому же я слишком долго находился в дороге, и мне явно не помешает передышка. Поэтому я даже рад, что гранд-канцлер Гилберт позволил мне отдохнуть не на постоялом дворе или на караванной стоянке, а в самом настоящем дворце! И еще больше обрадуюсь, если мое пребывание здесь пойдет на пользу не только мне, но и вам, юный сир. А теперь, если вас не затруднит, берите своего Астрида…

– Аспида!

– Астрида, Аспида – неважно… Берите свой меч и давайте продолжим наше занятие. Итак, как вы только что убедились на собственном горьком опыте, точность удара при чьем-либо умерщвлении важна не менее, чем сила. А порой – даже более…

Глава 5

Мир, где я жил вплоть до той безумной, кровавой ночи, о которой пойдет речь дальше, был прост и понятен. Несмотря на то, что я часто терпел от отца побои и унижения, жизнь моя была спокойной, сытой и безмятежной. Я читал книги, постигал разные науки, которые мне преподавали заезжие наставники – их нанимал для меня Шон Гилберт-старший, – играл с детьми прислуги, что мне никогда не возбранялось, занимался другими делами, которыми занимаются дети богатых и наделенных властью родителей… Увы, но чтобы осознать до конца, насколько счастливыми были первые двенадцать лет моей жизни, мне надо было лишиться всего, чем я в те годы так глупо не дорожил. Всего, кроме самой жизни. Но и ею я стал владеть отныне на правах арендатора, потому что вдруг откуда ни возьмись нагрянула целая уйма желающих отобрать ее у меня.

Мое детство закончилось буквально в одночасье.

В тот вечер отец и его ближайшие друзья из Торгового совета отмечали принятие очередного налогового указа. Такого, который обещал сделать их – властителей Дорхейвена, – еще богаче. Разумеется, за счет городских лавочников, ремесленников и караванщиков, которым теперь предстояло стать беднее. Кому – чуть-чуть, а кому и заметно. Что, в общем-то, случалось после каждой налоговой реформы, а их Торговый совет проводил регулярно.

Однако по-другому в свободном городе-республике было нельзя. Сюда стягивались купцы со всего мира – и с запада, и с востока, – и этот безостановочный приток людей, товаров и капиталов требовалось постоянно упорядочивать. Порой – довольно жесткими методами и ограничениями. А иначе среди всей этой пестрой торгующей братии грозил начаться хаос, чреватый смутой и беспорядками.

Дорхейвен притягивал купцов не только своей торговой политикой. Куда более честной, чем торговая политика иных, не столь свободных земель. А еще он являл собой единственное место, где идущие из Канафира в Оринлэнд и из Оринлэнда в Канафир караваны могли пересечь Гиремейские горы, чья неприступная цепь протянулась от Северного океана до южного моря Боблибад. В возведенном на пологом горном перевале, Дорхейвене сходились три караванных пути запада. Те, что шли сюда через безжизненную Каменную Гарь от крупнейших городов Канафира – Вахидора, Этнинара и Талетара. Здесь же сходились все идущие на запад, главные дороги Оринлэнда. Благодаря чему не было в мире другого столь же крупного торгового города, как Дорхейвен. В нем отродясь не видали ни тронов, ни королей, потому что там, где собирается орда вольнолюбивых торговцев, монархам уже нет места. Ведь торговцы предпочитают язык сделок и договоров, а не приказов и силового принуждения, что при единоличной власти было бы неизбежно.

Прошу прощения, кажется, я отвлекся.

В этот вечер устроенный гранд-канцлером праздник был довольно бурным, хотя я видывал в этих стенах гулянки поразухабистей. Когда же веселье достигло своего апогея – то есть когда званые на пир труженицы лучших борделей начали отрабатывать свой хлеб в поте лица, – я уединился в своей комнате, пусть никто и не прогонял меня из-за стола. Но я ненавидел смотреть, как развалившегося в кресле прямо под портретом матери, пьяного отца ублажают сразу несколько шлюх. И всегда старался скрыться под шумок, тем более, что в такие моменты папаше было не до меня.

Я давным-давно привык засыпать под пьяные вопли, песни, гогот и сладострастные стоны. Но сегодня мне не хотелось ложиться в кровать прямо сейчас. И я, сняв с полки трактат курсора Николиуса «Четвертый путь через Каменную Гарь», решил осилить перед сном хотя бы несколько страниц. А то после тренировок Баррелия меня, уставшего и побитого, не тянуло садиться за книги. Отчего даже этот не слишком толстый бумажный труд я не мог дочитать вот уже второй месяц.

Шум, что вскоре прервал мое чтение, не походил ни на один из шумов, что я доселе слышал в нашем дворце.

Этот шум пришел на смену привычному гвалту пирушки настолько резко, что от неожиданности я подскочил со стула и уронил книгу на пол. После чего так и замер, растерянно хлопая глазами и не понимая, что происходит за дверью моей комнаты.

Впрочем, уже скоро моя растерянность превратилась в страх. Да такой сильный, что у меня задрожали коленки и отнялся язык. Я оцепенел, будучи не в силах сойти с того места, где стоял. Мне захотелось позвать на помощь кого-нибудь из слуг, но из моего горла вылетали лишь невразумительный скулеж да сипение.

Теперь во дворце кипела не пирушка, а драка. И очень свирепая драка – не потасовка, какие иногда случались между перепившими лишнего гостями. Нынешние звон клинков, грохот сокрушительных ударов и треск ломаемой мебели указывали на то, что во дворце разыгралось сражение не на жизнь, а насмерть. А хор истеричных воплей довершал эту звуковую картину, делая ее еще более душераздирающей.

Криков было много. Даже слишком много. Снаружи одновременно орали десятки человек, как мужчин, так и женщин. Порой одни вопли резко обрывались, но меньше их не становилось, потому что к ним тут же присоединялись другие. И какие только эмоции в них ни звучали! Бешеная ярость, безудержное злорадство, смертельный страх, неистовая мольба, дикая боль… И все это мне вовсе не грезилось, а происходило наяву.

Слышались в этом хаосе и спокойные – на фоне остальных, – крики. Это были военные команды: и знакомые мне, и незнакомые, и такие, что вообще звучали на другом языке.

Первые команды отдавали гвардейцы Дункеля, многих из которых я узнавал по голосам. Равно как и сами эти команды я не раз слышал, когда наблюдал за тренирующейся на плацу, дворцовой стражей.

Незнакомые команды я разбирал плохо, но их тоже отдавали на орине – едином языке Оринлэнда, на котором говорят в Дорхейвене, Эфиме, Вейсарии, на севере Промонтории, и на южных островах Хойделанда. Эти голоса я уже не узнавал. Они звучали слишком грубо, а большинство выкрикиваемых ими слов были ругательствами.

Команды на другом языке выкрикивали определенно канафирцы. И их воплей я боялся пуще всего. Потому что язык запада канаф был здесь чужд, и я никогда не слышал, чтобы он звучал в этом дворце. Зато теперь по нашим коридорам носилось так много канафирцев, как будто сюда ворвалась половина Ихенера – городского района, где проживала их местная община.

Понятия не имею, как долго я простоял, задыхаясь от страха, дрожа и издавая жалобные звуки, словно ведомая на бойню овечка. Что и впрямь было недалеко от истины – все, творилось сейчас за стенами моей комнаты, и было самой настоящей бойней. Которая и не думала утихать. Наоборот, судя по усиливающемуся шуму, вскоре она должна была разразиться прямо у меня под дверью! А потом…

Только сейчас меня осенило, что было бы неплохо подпереть дверь стулом. А еще лучше – тяжелым креслом, которое я, поднатужившись, мог сдвинуть с места. Почему не засовом? Да потому что засов на двери детской комнаты имелся только снаружи. Папаша не одобрял, когда я пытался от него отгородиться, зато любил иногда закрывать меня здесь на пару дней в качестве наказания. Мысль о том, что подпертая дверь может уберечь меня от злодеев, вывела меня из ступора. И я, подбежав к креслу, взялся толкать его в том направлении.

И все-таки я опоздал. Дверь распахнулась, когда я и кресло были еще на полпути к ней. В испуге бросив его, я с криком отскочил назад, не сомневаясь, что тот, кто вторгся ко мне с таким грохотом, не может быть моим другом…

Но я ошибся. Это был не просто друг. Это был мой отец, гранд-канцлер Дорхейвена Шон Гилберт-старший.

Вот только выглядел он так, что я едва его узнал.

Лицо отца пересекал не просто огромный, а чудовищный шрам. Настолько глубокий, что, кажется, я видел торчащие из него наружу, кости черепа. Шрам начинался на правой стороне лба, шел через правый глаз, вместо которого зияла кровоточащая дыра, и пересекал нос, нижняя половина коего полностью отсутствовала, так как была срублена. Заканчивалась эта багровая полоса шириной в два пальца у левого края нижней челюсти. Из отцовских ноздрей, которые походили теперь на ноздри самой старухи-Смерти с жутких курсорских гравюр, а также из дыры в левой щеке вырывались кровавые пузыри, ибо дышал Гилберт-старший словно загнанная лошадь. И все-таки он вышел живым из той передряги, в которой побывал, и это главное!

– Шон! – прохрипел отец, отыскав меня в комнате залитым кровью, единственным глазом. После чего закрыл дверь и, хромая и пошатываясь, направился ко мне.

Я же стоял, оцепенев и не сводя взора с его изуродованного лица и поперхнувшись собственным криком, который вдруг обратился в колючий ком и застрял у меня в горле.

– Шон, ты здесь! – вновь заговорил отец. – Ты жив!.. Слава богу!.. Подойди ко мне, сынок! Ну же, не бойся! Скорее, Шон, у нас мало времени!

Я сделал несколько робких шагов и остановился напротив истекающего кровью родителя. На его теле хватало других ран, и многие из них тоже выглядели серьезными. Но сейчас его, похоже, беспокоили не раны, а я. Или, вернее, не я, а нечто такое, о чем он хотел мне сказать.

Гранд-канцлер бросил окровавленный меч на ковер и, держась за подлокотник кресла, опустился передо мной на одно колено. А затем схватил меня за запястье и всунул мне в руку липкую от крови, круглую металлическую вещицу.

Она походила на амулет в виде цветка с небольшими лепестками. Он был соткан из множества толстых серебряных нитей, что переплетались между собой в тугой замысловатый узел. В центр узла был инкрустирован круглый изумруд величиной с вишню, а сама эта штуковина аккурат помещалась у меня в ладони. И была она на самом деле не амулетом, а ключом. Тем, что отпирал хранилище в вейсарском банке, где отец хранил наши семейные ценности.

– Слушай сюда, Шон! – Гилберт-старший вперил в меня свой мутный уцелевший глаз. – Слушай внимательно, сынок! Бери этот ключ, выбирайся через дымоход на крышу и спрячься там хорошенько! Там тебя никто не найдет, обещаю! Отсидись на крыше пару дней, а как только внизу все утихнет, спускайся вниз, проберись незаметно к выходу и беги к восточным воротам города! Помнишь Весельчака Эйбая, что работает на тамошней конюшне?… Помнишь или нет?

– Д-да!

– Так вот, скажи Эйбаю, чтобы он как можно скорее отвез тебя в Кернфорт, в банк Магнуса Штейрхоффа. В банке покажешь Штейрхоффу ключ и скажешь: «Бочка переполнена, сливай воду!». Запомни хорошенько: показать ключ и сказать «Бочка переполнена, сливай воду!». Понял, что тебе нужно делать?! Понял или нет?!

– Нет, папа! Нет! Я… я боюсь! – Я отчаянно замотал головой, а по щекам у меня потекли слезы.

– Не бойся, сынок! – ответил отец. – Я знаю – ты смелый и у тебя все получится!

– А где полковник Дункель? Где кригариец? Почему они нас не защищают?

– Полковник Дункель убит, а кригарийца нигде нет. Наверное, он просто не захотел нас защищать и сбежал. А, возможно, тоже мертв… Не знаю, сынок, клянусь. Так что забудь о кригарийце и спасайся сам! Главное, дождись, когда станет совсем тихо и выберись из дворца, чтобы никто тебя не заметил! А что ты потом скажешь банкиру Штейрхофу в Кернфорте?

– «Б-бочка переполнена! С-сливай воду!» И еще п-покажу ключ!

– Вот молодчина – все правильно! А сейчас живо дуй к камину и лезь в дымоход! Помнишь, ты спрашивал меня, почему тебе нельзя слазить по дымоходу на крышу? Так вот, забудь о том, что я тебе это запрещал! Теперь – можно! Лезь в камин и выбирайся на крышу, Шон! Давай же! Вперед, на крышу! Кому я сказал?!

Продолжая оглядываться на отца и всхлипывать, я поплелся на подкашивающихся ногах к камину. А Гилберт-старший подобрал меч и, поднявшись с пола, встал напротив двери, из-за которой уже доносились громкий топот и яростные вопли.

– Эй, Шон! – неожиданно окликнул он меня: – Прости меня, Шон! За все прости, ладно? А у твоей матери я сам попрошу прощения! Уже скоро!.. А теперь сгинь с моих глаз! Живо!

Последние слова отец произнес, ковыляя к шкафу. Который он, очевидно, хотел уронить поперек входа так, чтобы тот придавил закрытую дверь. Но со шкафом у отца также, как у меня с креслом, вышла промашка. Дверь с треском распахнулась раньше, чем он ее подпер, и на сей раз ее открыли не наши друзья.

Не успев их задержать, Гилберт-старший очутился лицом к лицу с тремя вооруженными до зубов, темнокожими канафирцами. Они тоже были с ног до головы забрызганы кровью, но, судя по их бодрому виду, эта кровь принадлежала не им, а их жертвам. На шее идущего первым головореза болталась толстая золотая цепь, которую он сорвал с одного из гостей, члена Торгового совета – вне всяких сомнений, уже мертвого. Идущий за новым хозяином цепи канафирец нахлобучил на голову расшитую драгоценными камнями шапку. Тоже явно трофейную, учитывая, что прочая его одежда представляла собой латанное-перелатанное рванье.

Издав яростный крик – такой, какой он на моей памяти еще не издавал, даже когда бранил меня за серьезные проступки, – гранд-канцлер выставил перед собой клинок и ринулся на врагов. Они были готовы к нападению, но сейчас в отца будто демон вселился. И он, как бежал, так и вонзил меч по самую рукоять в солнечное сплетение первого головореза. При этом острие его меча разрубило сначала золотую цепь и лишь потом вошло во вражеское тело.

Пронзенный насквозь канафирец заверещал, словно базарный торговец, у которого средь бела дня украли с прилавка ценный товар. Но почти тут же его голос сорвался на хрип, и он, выпучив глаза и изрыгая кровь, повалился прямо на отца.

А отцу надо было срочно выдергивать меч и атаковать второго противника, пока тот находился в дверях и тоже не мог ни уклониться, ни толком защититься. Но Гилберт-старший почему-то медлил. И продолжал молча стоять, шатаясь, напротив убитого им канафирца, что сначала уткнулся лбом ему в плечо, а затем осел на подкосившихся коленях на пол.

Я хотел крикнуть отцу, чтобы он не мешкал, а поскорее убил остальных злодеев. Но едва я открыл рот, как вдруг понял, почему отец отказался от борьбы. Причиной тому был изогнутый сабельный клинок, что торчал у него из спины. Издали окровавленная сталь была почти не заметна на фоне залитой кровью, отцовской одежды. Однако теперь, когда все прояснилось, взывать к Гилберту-старшему стало бесполезно. Он убил канафирца, но и сам налетел с разбегу на вражескую саблю, что также проткнула его насквозь. И хоть отец все еще держался на ногах, он был уже мертв и не мог оказать остальным противникам сопротивления.

Они тоже видели это. Но все равно принялись яростно рубить и колоть его саблями. И не остановились, даже когда он упал и превратился в искромсанный кусок кровоточащей плоти. На который продолжали сыпаться удар за ударом, как будто канафирцы соревновались, кто из них первым выдохнется и сдастся.

Мне еще не доводилось видеть столь исступленную жестокость даже несмотря на то, что я бывал на городских казнях. Включая те, где палач убивал своих жертв медленно, по нескольку часов кряду. И все это время они без умолку орали от боли, так как он не давал им лишиться сознания. Вот только наш палач делал свою работу без удовольствия, позевывая от рутинной скуки. А эти двое канафирцев испытывали сейчас неподдельный восторг, который повергал меня в неописуемый ужас. Особенно учитывая, что жертвой этого дичайшего насилия был не абы кто, а мой родной отец.

Уму непостижимо, как я, напуганный до полусмерти, вспомнил, что мне надо было лезть в камин и бежать на крышу. Мертвый отец уже не мог меня защитить. Зато он продолжал отвлекать на себя внимание канафирцев, чем я и воспользовался. Юркнув в камин, я ухватился за край открытой дымоходной заслонки и, подтянувшись, заскреб ногами по камням. В дымоходе хватало выступов, чтобы я мог опереться на них и вскарабкаться до самого верха. Просто мне надо было добраться до первых торчащих из стен камней, а затем дело пойдет легче. Это взрослому человеку здесь было не развернуться, а для ребенка – раз плюнуть.

Я почти влез в дымоход, когда мне в лодыжку впились чьи-то пальцы. Один сильный рывок вниз – и я уже лежу на остывших вчерашних углях и кашляю от набившейся в нос и в рот золы. А те, кто мне помешал, разумеется, не собирались оставлять меня в камине. Канафирец в богатой трофейной шапке ухватил меня за грудки и, вытащив обратно в комнату, швырнул меня на пол. Прямо под ноги второму головорезу, что вальяжно покручивал в руке перерубленную золотую цепь, снятую с мертвого приятеля, которому она была отныне не нужна.

– Карра ари ильрам да брахтар? – спросил у меня новый, уже третий за сегодня, хозяин цепи. – Карра-карра? Ильрам ари лахур?

– Н-не понимаю, – промямлил я, нисколько не соврав, ибо этому языку меня не обучали.

Не прекращая поигрывать цепью, канафирец ухватил меня другой рукой за шкирку и рывком поставил на ноги.

– Карра ари ильрам да брахтар? – повторил он, сверля меня немигающим полубезумным взглядом. На сей раз он говорил медленнее и четче, видимо, решив, что я плохо его расслышал.

– Н-не понимаю, – в свою очередь повторил я, ибо что еще мне оставалось?

– Гарралат! Аби багаз тагирам, бахор! – Судя по изменившемуся тону, это был не вопрос а ругательство. Головорез перевел взгляд с меня на приятеля, видимо, ища совета, как ему со мной поступить.

– Раххади, бахор! Амбур шогуррат ари брахтар! Цагир-цагир! – ответил оборванец в богатой шапке. Было совершенно неясно, что он имеет в виду. Вернее, неясно только мне, потому что допрашивающий меня канафирец все отлично понял.

А вскоре понял и я – сразу, как только его лицо перекосила злобная гримаса, и он врезал мне наотмашь кулаком в скулу. Да с такой силой, что я, пролетев через комнату, прокатился кубарем по кровати и грохнулся на пол по другую ее сторону…

Глава 6

Вот это был удар так удар!

Возможно, по меркам кулачных бойцов, что развлекают народ, колошматя друг друга на рынках и в трактирах, канафирец двинул мне совсем не сильно. Но для ребенка, который еще не нарывался на кулак взрослого человека, такой удар щадящим уж точно не показался.

Ну то есть как – не нарывался… Меня, конечно, били и прежде, в том числе по лицу. Но даже самые тяжелые отцовские пощечины не шли ни в какое сравнение с тем, что я пережил сейчас. Да и Баррелий, похоже, мне нагло врал. Те тычки кригарийской палки, которыми он награждал меня на тренировках, показались мне после канафирского удара пустячными, хоть они и оставляли у меня на теле взаправдашние синяки.

Что ни говори, а сегодняшний опыт стал для меня большим, горьким откровением. Оказалось, что до сих пор я еще ни разу не огребал люлей, что называется, «по-взрослому». И вот я лежу на полу между стеной и кроватью с гудящей от боли головой, звоном в ушах и пульсирующими оранжевыми кругами перед глазами, и не могу даже пошевелиться.

Желание жить советовало мне немедля встать и снова задать от канафирцев деру – а вдруг повезет? Но тело отказывалось подчиняться едва брезжащим проблескам разума. Зачем мне подниматься? Чтобы тут же нарваться на новые побои? И какой в этом смысл? Пусть лучше канафирцы сами приходят сюда и бьют меня, лежачего, нежели я буду тратить остатки своих сил на это жалкое трепыхание.

С той поры, как во дворце разразилась бойня, я потерял счет времени. Но сейчас я понимал, что убийцы моего отца не подходят ко мне подозрительно долго. Хотя оба они все еще были в комнате – я слышал, как они галдят и беснуются, круша мебель. Наверное, будучи уверенными, что я никуда не денусь, они решили перво-наперво поискать драгоценности, пока сюда не нагрянули их приятели, и им не пришлось делиться с ними добычей.

Да кто они вообще такие? И как прорвались во дворец мимо гвардейцев полковника Дункеля?

Нет, нельзя так просто лежать и ждать, когда меня тоже прирежут! Пока канафирцы отвлеклись, самое время рискнуть повторно от них скрыться. Только уже не в камин, а в дверь. А потом я рвану по знакомым коридорам с такой скоростью, на какую только меня хватит, и – будь что будет.

Поднимался я медленно и неуклюже, стараясь не думать о том, как вообще побегу, если у меня не получается даже ровно стоять. Однако, пока я вставал на четвереньки, крики и топот в комнате резко усилились. Затем раздались хрусткие удары, после чего столь же резко умолк сначала один головорез, а за ним – второй. Потом что-то тяжелое и мягкое дважды ударилось об пол, и во внезапно наступившей тишине вдруг раздалась… негромкая песня! И не на канафе, а на языке орин!

– Налей мне чарку полную, красавица Мари! – басовито пропел заплетающийся, но хорошо знакомый мне голос. – А после юбку длинную повыше задери!..

Услышав это, я не поверил своим ушам! И – откуда вдруг силы взялись? – вскочил на ноги, дабы удостовериться, что мне не почудилось.

И впрямь не почудилось! Посреди комнаты стоял не кто иной, как Баррелий ван Бьер собственной персоной! Из одежды на нем были одни лишь грубые монашеские штаны да широкий кожаный пояс, а в руке он держал короткий эфимский меч. С которого струями стекала свежая кровь, чьи брызги заляпали также голый торс кригарийца.

Чья именно это была кровь, не представляло загадки. Оба канафирца лежали теперь на полу, хрипели, бились в агонии и орошали ковер хлещущей из их разрубленных глоток кровью.

– Ну а под юбкой у Мари сокрыт шикарный зад!

И этой ночью пьяною ему я буду рад!

Хэйя-хоп, хэйя-хоп, задница что надо!

Подари-ка ты ее воину в награду!..

Продолжая негромко напевать себе под нос, монах подошел к тому канафирцу, что заехал мне по морде. Затем посмотрел на распростертое рядом тело Гилберта-старшего. Потом снова перевел взгляд на умирающего головореза. И, прекратив петь, поинтересовался у него:

– Эй, бахор, да ты хоть знаешь, что натворил?! Закопай тебя Гном! Ты же убил самого гранд-канцлера, ишачий ты сын! И что мне теперь с тобой делать, а?

Ответ на свой собственный вопрос он нашел тут же, не сходя с места. Нога Баррелия приподнялась и с силой опустилась канафирцу на голову. Затем еще и еще. И так – с десяток раз, пока та голова не расплескала мозги по ковру и не стала напоминать раздавленный арбуз.

Я подумал было, что та же участь ожидает и второго головореза. Но к моменту, когда ван Бьер завершил свою экзекуцию, тот прекратил дергаться. А мозжить черепушку мертвецу, видимо, уже не доставляло монаху удовольствия.

– Баррелий! Я здесь, Баррелий! – воскликнул я, задыхаясь от радости. Такой неуместной среди луж крови и растерзанных тел. Но такой понятной и простительной для ребенка, который уже и не чаял встретить здесь хоть одного выжившего друга.

Пивной Бочонок вздрогнул и уставился на меня так, будто понятия не имел, кто я такой. Впрочем, его недоумение продлилось недолго. После чего настал мой черед удивляться, потому что реакция узнавшего меня монаха была вовсе не той, на которую я рассчитывал.

– Гляди-ка, а щенок-то живой! – проговорил он, разглядев меня в темном углу комнаты. – А я, признаться, решил, что ты тоже мертв, болтливый надоедливый книгочей! Эти вшивые псы… – Он сплюнул на труп ближайшего канафирца. – Эти псы никогда никого не щадят. Особенно детей. Потому что выжившие дети вырастают и начинают искать мести, а бахорам этого совсем не нужно.

Я понимал, что сейчас было не время чему-либо удивляться. И тем более было не время обижаться на грубости кригарийца. Но, несмотря на это, они все же неприятно резанули мне слух.

Впрочем, на такие порезы, в отличие от порезов канафирских сабель, я был готов не обращать внимания. Все, что угодно, лишь бы только монах не развернулся и не ушел, бросив меня здесь, среди трупов и других беснующихся вокруг канафирцев!

– Баррелий, что происходит? – прохныкал я. – Кто все эти люди? За что они убили моего отца?

– Да Гном бы их знал! Не задавай мне глупых вопросов, соплежуй, на которые я все равно не отвечу. Я сидел, выпивал, никого не трогал, и когда уснул, повсюду были мир и благодать. А когда проснулся, во дворце шла война, и кругом кишмя кишели орущие бахоры. А вопли этих тварей разбудят даже мертвого! И там, где они раздаются, не остается ничего кроме смерти, уж поверь!

Мне сразу бросилось в глаза, что с ван Бьером что-то не так. И когда я подошел к нему поближе, то понял, что именно не так. Да он же был в стельку пьян, и от него разило перегаром, как от винной бочки! Разве что его не качало из стороны в сторону, но это, видимо, потому, что он успел малость проспаться. И на твердость его руки вино не влияло. По крайней мере, два красноречивых доказательства этому я только что получил.

– Давай скорее уйдем отсюда! – взмолился я. – Отец… Отец велел мне бежать из дворца, но я не успел!

– Бежать? – Пивной Бочонок икнул и поморщился. – Устами молокососа глаголет истина! Бежать я редко отказывался, пусть даже за бегство мне никогда ничего не платили. Скажу так: хорошее бегство, оно завсегда лучше дерьмовой смерти, ибо… Хотя позвольте! А что это у нас тут поблескивает? Ну-ка, ну-ка… Ух ты, какой длинный и жирный червяк!

Внимание монаха привлекла та самая злосчастная цепь, которая этой ночью меняла хозяев, словно лобковая вошь – участников групповой оргии. Наклонившись, ван Бьер вынул этот знак принадлежности к Торговому совету из руки мертвеца, потом взял цепь двумя пальцами за конец и, прищурив глаз, оценил ее с видом человека, знающего толк в драгоценностях. Коим он мог и правда являться, учитывая, сколько разграбленных городов было у него на счету.

Я смотрел на Баррелия жалобно умоляющими глазами и не знал, что ему сказать. А он, перехватив мой взор, вдруг нахмурился, поцокал языком, а затем собрал цепь в пригоршню и с немного смущенным видом протянул ее мне:

– Вот, держи!

– Зачем она мне? – удивился я.

– А разве она принадлежала не твоему отцу?

– Нет.

– Хм… правда? – Смущение вмиг исчезло с лица кригарийца. На меня опять смотрел нахальный пьяница, который заявился на чужой пир и, пока его не погнали взашей, пытался вкусить как можно больше наслаждений. – Ну тогда я лучше придержу эту вещицу у себя, потому что дохлому бахору она все равно ни к чему. Да и тебе – тоже… А теперь пошли отсюда, а то я слышу какой-то шум, и он мне не нравится…

Я родился в этом дворце, провел в нем все свое детство и мог бы ходить по нему с закрытыми глазами. Что мне и захотелось сделать после того, как мы с ван Бьером вышли в коридор. Мне хотелось зажмуриться так крепко, как не хотелось этого даже тогда, когда отец впервые привел меня на площадь смотреть казнь. Увы, но сейчас я не мог отгородиться от окружающего меня ужаса так легко. И не только потому что повсюду рыскали враги. Просто идя с закрытыми глазами, я бы запинался за разбросанные повсюду вещи, обломки мебели и человеческие тела. И в итоге отстал бы от Баррелия, который двигался с оглядкой, но быстро, а я боялся, что он передумает и бросит меня на растерзание канафирцам.

– Хватит скулить! – прорычал он мне, не успели мы пройти и двух десятков шагов. – Если невмоготу, возьми в рот какую-нибудь тряпку и прикуси ее! И шевели ногами, а то плетешься, будто в штаны нагадил!.. Или что, правда, нагадил?

– Н-нет, – ответил я, хотя и не шибко уверенно. Поди определи, чем на самом деле здесь воняло, если в коридоре и без моего дерьма хватало других источников смрада.

Я что, и правда скулил? Честно говоря, не замечал, что я издаю какие-то звуки – настолько ужаснуло меня разгромленное убранство дворца. И ладно, если бы я взирал на один лишь бардак. Куда больше меня пугали трупы. Они валялись повсюду, покрытые огромными кровоточащими ранами, в разорванной одежде, или же вовсе без нее. У многих трупов не хватало конечностей, а то и голов. Многие были изуродованы, ослеплены и таращились на меня дырами пустых глазниц. У многих были вскрыты глотки и животы. Их лоснящиеся в свете факелов внутренности валялись рядом, на роскошных этнинарских коврах и звериных шкурах. Многие мертвые женщины – и служанки, и шлюхи, – лежали в неприглядных позах с широко раздвинутыми ногами. Лица многих из них были изрезаны в кровавые лоскуты. И не только лица, но и груди, животы, бедра, а также то, что находилось промеж ног. Не иначе, у бахоров была страсть уродовать у насилуемых женщин те части тела, которым испокон веков поэты всего мира – в том числе Канафира, – посвящали стихи и баллады.

И повсюду была кровь. А также вонь. Так много крови и вони, что меня сразу затошнило, однако каким-то чудом не вывернуло наизнанку.

– Но я… я ведь знал этих людей! – вновь захныкал я. – За что их так?!.. За что?!

– Да ни за что, – огрызнулся Пивной Бочонок. – Волку в овчарне не нужна причина, чтобы убивать. Бахорам не нужна причина, чтобы убивать тех, на кого их науськали. Лучше не думай об этом, щенок! Думай о том, как выбраться отсюда. Потому что если ты грохнешься в обморок, я тебя на своем горбу не потащу…

– Гайларахарр!!! Амиргаддир!!! Илькурраш!!! Гайярим иль да бахор!

Раздавшиеся впереди вопли вылетали из одной глотки. Но возникший у нас на пути, дюжий канафирец орал так истошно, что у меня от страха едва не подкосились ноги.

– И тебе большой привет, шакалья отрыжка! – пророкотал ему в ответ монах, вмиг забыв обо мне и развернувшись лицом к врагу. – А ты, гляжу, обнюхался своего чудо-порошочка, раз тебя на подвиги потянуло.

Нюхательный порошок, о котором упомянул Баррелий, назывался фирам. И был он у канафирцев в гораздо большем почете, чем вино. Причем он не только дурманил голову, но и придавал человеку невиданную, порой даже самоубийственную храбрость. Немудрено, что бахоры тоже пользовались фирамом, ведь откуда бы еще взялась храбрость у тех, кто зверски насиловал и убивал женщин.

Продолжая орать, смуглый громила вскинул над головой огромный тесак и ринулся на кригарийца.

– Налей мне чарку полную, красавица Мари! – вновь запел разящий перегаром ван Бьер, выступая навстречу противнику. – А после юбку длинную повыше задери!..

Я глядел на них обоих вытаращенными глазами, трясся от страха и не верил, что у Баррелия хватит сил остановить чокнутого убийцу. Громила мчался к нам с такой скоростью, что грозил сшибить с ног и меня, и монаха, что уступал ему и в росте, и в ширине плеч. Но монах явно считал иначе. И я искренне надеялся, что им по-прежнему руководит рассудок, а не плещущееся у него в желудке вино.

Бахор и кригариец сшиблись друг с другом всего в трех шагах от меня.

Ну или как – сшиблись… За миг до столкновения ван Бьер все-таки отшагнул в сторону. Вот только чем-чем, а трусостью это точно не было.

Тогда, у Вонючего ручья, я успел насмотреться на жертв кригарийца. Но этот человек был первым, которого он зарубил прямо у меня на глазах. Он прикончил его двумя молниеносными ударами. Но для меня – зрителя, – эти два удара слились в один, поскольку между ними не было паузы. Уклонившись, монах одновременно с этим нанес врагу встречный удар в живот. Вернее, канафирец практически сам налетел на меч Баррелия, распоров себе брюхо от правого бока до левого. Это вынудило его резко остановиться, что, впрочем, не остановило его кишки. Они со смачным хлюпаньем вылетели из разверзнутой утробы и шмякнулись прямо к моим ногам. А в следующий миг поверх кишок грохнулась отрубленная голова бахора. Которую ван Бьер снес так быстро, что я этого даже не заметил.