Read the book: «Ателье вечных отправлений»

Пролог

Представьте себе место, где время утратило свою спешку и течет бесконечно ровно и монотонно. Где‑то там, за границей привычного, вне досягаемости земных законов и представлений, находится Загробный мир ‒ огромное учреждение, чьи масштабы и запутанность процессов превосходят любое известное человеку министерство. Это строго регламентированная система с бесконечными формами, инструкциями, внутренними нормативными актами.

Учреждение это лишено солнца и ветра. Там нет даже намёка на приятный живым хаос ‒ ни случайного порыва листьев, ни внезапного дождя, ни крика птицы. Вместо этого ‒ бесконечные коридоры, уходящие в никуда, словно лабиринты сознания человека, который навсегда забыл, куда же дел ключи от квартиры. Стены коридоров выкрашены в приглушённый серо‑бежевый цвет, будто пытались стереть саму идею яркости. Время от времени за поворотом слышится отдалённый стук пишущей машинки или приглушённый голос, произносящий: «Следующий!».

Воздух там ‒ густой микс двух запахов. Пыльный дух старой бумаги, ведь даже мимолётную мысль «ой, кажется, я умер» положено оформить в трёх экземплярах. И приторная лаванда ‒ её добавили, чтобы души спокойнее каялись в грехах. Получилось... неоднозначно.

Деньги там не в ходу. Их функцию успешно выполняют «очки благости» ‒ универсальная валюта души, накопленная за жизнь. Они начисляются автоматически, фиксируются в личном деле и определяют дальнейшую судьбу. Много очков ‒ можно рассчитывать на выгодную реинкарнацию, например, в теле известного художника или мудрого отшельника. Мало ‒ придётся принять менее привлекательную судьбу: стать насекомым, мелким служащим или даже элементом пейзажа.

Система начисления очков ‒ тема для отдельного исследования. Помощь бабушке на переходе приносит десять очков. Использование бумажного пакета вместо пластикового оценивается в пять очков ‒ экология всё‑таки! Зато случайно наступить на чужой хвост в метро карается потерей ста очков. Существует и ряд бонусных программ: год без сплетен добавляет пятьдесят очков, три месяца без соцсетей ‒ семьдесят пять. Даже за попытку помедитировать, прерванную на пятой минуте, положены два очка ‒ своего рода утешительный бонус.

Подать заявление на реинкарнацию в главный офис ‒ задача невыполнимая. Туда пускают только души с особым статусом ‒ тех, кто при жизни совершил нечто выдающееся: изобрёл вечный двигатель, написал бессмертный роман или вырастил кактус высотой с пятиэтажку. Да и очереди там такие, что можно простоять до следующей смерти ‒ а то и двух.

Для рядовых усопших существуют «порталы» ‒ филиалы Загробного мира, разбросанные по миру живых. Они тщательно замаскированы под привычные объекты, но, если знать, куда смотреть, можно обнаружить их в самых неожиданных местах. В заброшенной телефонной будке, где аппарат давно не работает, а на стене осталась выцветшая инструкция по вызову такси. За стеллажом с книгами о саморазвитии в публичной библиотеке ‒ если отодвинуть тома по тайм‑менеджменту, станет видна едва заметная дверца. Под скамейкой в парке, где вечно сидят голуби с видом штатных консультантов ‒ они невозмутимо наблюдают за прохожими, будто оценивая их «очки благости».

Один из таких порталов находится в старой часовне на Зареченском кладбище. Часовня построена из потемневшего от времени кирпича, её дверь едва держится на проржавевших петлях. Внутри ‒ полумрак, запах воска и сырости. Потайная дверь спрятана прямо возле покосившейся скамейки, где вечно дремлет старик‑смотритель. Он одет в потрёпанный сюртук, на носу ‒ старомодные очки, сползшие к кончику носа. Кажется, он и сам забыл, к какому из миров относится. Говорят, если его разбудить, он может выписать штраф за «несанкционированное нарушение покоя» ‒ и что удивительно, этот штраф потом действительно списывают с очков благости.

Прямо за потайной дверью, замаскированной под стеллаж с запасными свечами и упаковками ладана, и находится «Ателье вечных отправлений».

Заведует ателье Поликарп Матвеевич ‒ душа с 300‑летним стажем. У него лицо человека, который не только видел всё, но и аккуратно задокументировал увиденное. Его седые волосы всегда слегка растрёпаны, в глазах читается многовековая мудрость, смешанная с ироничным любопытством. Он носит старомодный жилет с множеством карманов, каждый из которых набит скрепками для документов и обрывками записок.

Рабочий стол Поликарпа Матвеевича ‒ многослойная творческая хроника. Между кипами анкет «О причине смерти» валяются образцы гробовой обивки ‒ кто‑то явно пытался сравнить фактуру бархата и атласа. Под пресс‑папье лежит незавершённая форма № 6‑Ж «Жалоба на преждевременную кончину» ‒ в ней не хватает подписи заявителя, который, видимо, передумал жаловаться. Где‑то под стопкой ветхих журналов учёта затерялась заварная чайница, набитая до отказа, но так и не использованная. Аромат чая смешивается с запахом бумаги и создаёт странное, но приятное ощущение ‒ будто ты находишься не в загробном учреждении, а в кабинете старого друга.

Но среди этого бюрократического безумия пробиваются робкие ростки уюта. В углу за грудой папок притаился старый торшер с потёртым абажуром из кремовой ткани. Когда он включён, его тёплый свет мягко озаряет пространство, превращая рабочее место в нечто почти домашнее. На одном из шкафов примостился миниатюрный кактус в глиняном горшочке ‒ единственное живое растение во всём помещении. Поликарп Матвеевич заботливо поливает его раз в неделю, несмотря на то что кактус упорно не желает расти. Между папками пристроилась жестяная коробка с засахаренным вареньем ‒ её крышка слегка приподнята, будто кто‑то недавно лакомился. С краю, на подоконнике, прислонённая к старой чернильнице, стоит серебряная рамка с потускневшей фотографией. На фотографии ‒ сам Поликарп Матвеевич, на три века моложе, с беззаботной улыбкой обнимает хрупкую темноволосую женщину с бездонными глазами. Её пальцы, тонкие и бледные, удерживают исписанный клочок бумаги, будто пойманную на лету бабочку.

На самой верхней стопке бумаг, словно начальник над всеми этими документами, восседает кот Дениска ‒ рыжий, с белыми лапками и зелёными глазами. Время от времени он вальяжно обмахивается собственным хвостом, будто дирижирует этим творческим беспорядком. Если кто‑то задерживается в ателье надолго, Дениска нередко перебирается на колени посетителя ‒ он обожает тепло рук, ещё не определившихся со своею судьбой.

В углу тикают старинные часы ‒ их стрелки движутся по спирали, напоминая, что здесь действуют иные законы. Стакан на столе наполнен перьевыми ручками разных размеров. Одна из них, особенно тяжёлая, лежит на самом краю, будто ждёт, когда её возьмут в руки.

Дверь в ателье скрипнула…

Глава 1

1

В тот самый момент, когда стрелка часов завершала свой очередной виток по спирали, дверь в ателье скрипнула, и внутрь пролезла душа в виде молодого человека в мятой футболке. Он выглядел так, будто только что проснулся.

‒ Здравствуйте.

‒ И Вам верной судьбы.

‒ Извините? А это куда я попал? То есть, я понимаю, что всё, но... это что, рай?

‒ Рай? О нет, молодой человек. Рай – это совершенно другая инстанция. А у нас, условно говоря, бюро перераспределения. Проходите, присаживайтесь. Как вас звали-величали?

‒ Ну, Игорь...

‒ Игорь. Прекрасное имя. Греческое. Означает «воинственный». Надеюсь, это не про ваше поведение в очередях. Так, Игорь, для начала ‒ вы котёнка с дерева когда-нибудь снимали?

‒ Ну, в детстве вроде бы… один раз.

‒ Отлично! Плюс десять очков, подтверждаю. А вот скажите честно: не вы ли оставляли в общей коробке пиццы одну лишь корочку, чтобы мусор не выбрасывать?

‒ Ну-у… было дело… один разок.

‒ Ага.

‒ … бывало, просто забывал.

‒ Да-да, конечно.

‒ Все же знают, если в коробке хоть корочка осталась, считай, что не доедено. Кто последний доедает, тот и выбрасывает.

‒ Понимаю. Стратегический подход к утилизации мусора. Минус пять. А теперь главный вопрос: кем вы видите себя в следующей жизни?

‒ Хочу быть знаменитым! Чтобы меня все узнавали! Можно, я буду... тиктокером-миллионером?

‒ Ш-ш-мяу!

‒ Увы, Игорь, судьба тиктокера-миллионера требует редкого сочетания харизмы, удачи и кармического долга. Видите? Даже Дениска против. Да и баланс ваш ‒ три тысячи четыреста очков.

‒ Ой. А на что тогда хватит?

‒ Посмотрим наш каталог доступных воплощений... Хомячок в доброй семье? Очень стабильная позиция. Бег в колесе, две порции корма в день.

‒ Нет, что-то поинтереснее.

‒ Понимаю. Тогда вот ‒ тестировщик надувных матрасов. Ответственная должность. Главное ‒ не заснуть.

‒ Может, что-то... с перспективой карьерного роста?

‒ А! Тогда вот наш хит ‒ пылинка в лучах утреннего солнца в библиотеке! Вы будете частью чего-то большого и светлого! Правда, вас будут постоянно вытирать тряпкой, но это уже мелочи.

‒ Это всё?

‒ Игорь, голубчик мой, а вы не хотите просто... быть счастливым? Без тиктоков, миллионов и карьерного роста? У нас есть вакансия владельца маленькой кофейни в тихом городке. Кофе, круассаны, улыбки постоянных клиентов. И кошка в ногах спит.

‒ А… а Wi-Fi там будет?

‒ Конечно. И даже розетка для заряда хорошего настроения. Ну что, заполняем анкету?

Душа взяла предложенную перьевую ручку. Ручка странно тяжела. Судьба выбрана.

Когда дверь за довольной душой закрылась, в ателье повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем спиральных часов. Поликарп Матвеевич отодвинул от себя стопку заполненных анкет и с наслаждением потянулся.

‒ Ну вот и ладненько, Дениска. Нынешняя партия ‒ все как на подбор с определившимся взглядом на вечность. Теперь можно и о будущем подумать.

Осторожно, чтобы не потревожить мурлыкающего Генерала, он поднялся и подошёл к массивному шкафу, доверху забитому папками. Сверху лежала тонкая папочка с сегодняшними «клиентами» ‒ её Поликарп Матвеевич аккуратно поместил в ящик стола с надписью «Отправлено». Затем его руки потянулись к толстому делу под названием «Ожидающие распределения. Партия № 74-Б».

‒ Посмотрим-посмотрим, какие души нам готовит завтрашний день, ‒ пробормотал он, расстёгивая шнуровку.

Дениска, проследив за действиями хозяина, грациозно спрыгнул на пол и направился к своему «рабочему месту» ‒ специальной корзинке с подушечкой, стоявшей так, чтобы он мог видеть и дверь, и стол одновременно. Устроившись поудобнее, он начал тщательно вылизывать лапу, приводя себя в порядок после трудового дня.

Поликарп Матвеевич между тем уже углубился в изучение досье. Он проникал взглядом внутрь ‒ вчитывался, иногда задерживаясь на какой-то странице, что-то помечая на полях карандашом. Его лицо то озарялось улыбкой, то хмурилось.

‒ А этот молодчина, ‒ вдруг вслух произнёс он, обращаясь, казалось, к самому себе. ‒ Всю жизнь проработал садовником, а мечтал дирижировать оркестром. Интересно, хватит ли у него очков на дирижёра... А может, его музыка ‒ это шум листвы и пение птиц в его собственном саду? Надо будет предложить оба варианта. А с очками как-нибудь разберёмся.

Он сделал пометку. Дениска, услышав заинтересованный тон, одобрительно заурчал.

Поликарп Матвеевич продолжал листать, изредка попивая остывший чай. Он выискивал не просто «подходящие» судьбы, а те самые, единственные, где душа обретёт покой. Иногда он откладывал папку в сторону ‒ это были «трудные случаи», требующие особого подхода и, возможно, дополнительной консультации с Дениской и его даром.

Пока шло изучение досье, в щель под дверью протиснулась маленькая тень.

‒ Опять ты? ‒ удивлённо спросил Поликарп Матвеевич и расплылся в улыбке.

Тень превратилась в мышку с блестящими глазками‑бусинками. Она присела на задние лапки и вежливо пискнула.

‒ Знаю, знаю, ‒ вздохнул он, доставая из ящика крошечную чашечку. ‒ Тебе положен чай после смены.

Мышка благодарно кивнула и устроилась на краю стола, осторожно прихлёбывая из чашечки. Это была Фёкла ‒ смотритель за порядком в архиве. Её задача ‒ следить, чтобы никакие важные документы не затерялись среди стопок бумаг.

‒ Видела что‑нибудь интересное сегодня?

Фёкла пискнула и показала лапкой на папку «Отправлено». Затем изобразила в воздухе нечто, напоминающее кофейную чашку.

Поликарп Матвеевич улыбнулся. Эта мышка когда-то была душой хронической паникёрши, вечно всё терявшей и переживавшей по каждому пустяку. Система, недолго думая, определила её в моль для шерстяных свитеров ‒ дескать, будешь вечно что-то портить и по этому поводу переживать. Но Поликарп Матвеевич разглядел в её вечной суете непомерную ответственность. Он взял её «на стажировку» и дал самую важную должность ‒ следить за порядком в архиве. И парадоксальным образом, обретя настоящую, огромную ответственность, Фёкла успокоилась.

‒ А, Игорь! ‒ улыбнулся он. ‒ Да, хороший выбор. Ты тоже так считаешь?

Мышка энергично закивала, допила чай и исчезла в щели между шкафами.

Поликарп Матвеевич покачал головой и снова погрузился в досье, время от времени делая пометки и бормоча: «Садовник‑дирижёр… интересно, интересно…»

Закрыв папку, Поликарп Матвеевич на мгновение замер, глядя на спиральные часы. Их маятник двигался по идеальной траектории, но сам механизм скрывал тысячи крошечных шестерёнок, каждая из которых могла повлиять на ход времени.

«Так и с судьбами, ‒ подумал он. ‒ Кажется, что выбор очевиден: вот талант, вот желание, вот кармический баланс. Но всегда есть невидимые шестерёнки… Они меняют траекторию сильнее, чем любые расчёты».

Он вспомнил Игоря ‒ его растерянность, наивное желание славы, мгновенный интерес к кофейне при упоминании кошки.

«Может, именно кошка и станет той самой шестерёнкой? Она научит его замечать мелочи: как пенится молоко, как играет свет на столешнице, как улыбается постоянный клиент, получая свой любимый капучино. А из этих мелочей и складывается настоящее счастье ‒ то, которое не требует миллионов подписчиков».

Пальцы Поликарпа Матвеевича уже коснулись прохладного стекла чернильницы, но замерли в нерешительности. И он откинулся на спинку кресла, позволив неоформленной мысли растаять, как дымка. Уступить свой ритм тиканью часов, вплестись в мурлыкающую нить сна Дениски и бесшумно уплыть в наступающую тишину грядущего дня.

Завтра будут новые души. И новые шестерёнки судьбы.

2

Лучи утреннего света, которых не было в бесконечных коридорах Загробного мира, проникали в ателье ‒ вероятно, потому что это место находилось на самой границе миров. Свет мягко ложился на стопки бумаг, придавая им золотистый оттенок.

Поликарп Матвеевич, приведя в порядок свой жилет и поправив очки, заваривал свежий чай. Аромат лаванды и полыни смешивался с привычным запахом старых фолиантов.

Он оглядел своё небольшое ателье и преданных мастеров распределения: Дениску, важно восседавшего на корзинке, и Фёклу, деловито устроившуюся у крошечной чашечки на краю стола.

‒ Ну, команда, ‒ обратился он к ним, поправляя манжету, ‒ готовьтесь. Партия № 74‑Б должна поступить с минуты на минуту. Дениска, ты у нас главный за первое впечатление ‒ иди встречай. Фёкла, проследи, чтобы ни одно досье не затерялось. И чтобы все бланки были под рукой ‒ сегодня, чувствую, будет непросто.

Рыжий кот лениво потянулся, спрыгнул с корзинки и неторопливой, полной достоинства походкой направился к входной двери. Этот кот был первым живым порогом между вечностью и смятенной душой. Его появление у двери, задолго до её скрипа, было давно отработанным ритуалом. Дениска садился у самого косяка, подбирал хвост и замирал, превращаясь в живую сканирующую систему. Его зрачки, узкие на утреннем свету, внимательно следили за щелью под дверью, улавливая малейшее движение с той стороны.

Прозвище «Генерал в штанах» закрепилось за ним не сразу и не просто так. Однажды, вскоре после своего появления в ателье, кот устроился на стуле, и луч света упал так, что его рыжая шерсть и белоснежный живот слились в подобие парадного мундира, а тень от спинки стула легла ровными полосами, словно генеральские лампасы. А его манера сидеть, поджав задние лапы и вытянув передние, напоминала важного чиновника, устроившегося в дорогих брюках. С тех пор Поликарп Матвеевич, глядя, как кот с невозмутимым и слегка надменным видом оценивает очередную растерянную душу, частенько бормотал себе под нос: «Ну что, Генерал, каков вердикт? Годен к перевоплощению?» Дениска в ответ лишь брезгливо морщил нос или, в случае одобрения, позволял себе ленивое «мяу». Он и правда был здесь главным по первому впечатлению, этим незримым, но самым важным генералом, встречающим новые души на пороге вечности.

И вот сейчас, сидя у двери, Генерал в штанах приготовился к приёму новой партии подопечных.

Ателье было готово к новому рабочему дню: на столе аккуратно разложены анкеты, чернильницы наполнены, часы тикали размеренно, а в воздухе витал дух упорядоченного ожидания.

Дверь скрипнула, впустив первую душу. Молодой человек в спортивном костюме озирался с деловым видом.

‒ Здравствуйте. Умер, что ли? Так, смотрю, у вас тут уютненько. Хочу обсудить условия. Пакет опционов, соцпакет, премии за перевыполнение плана по доброте.

Фекла, услышав это, лишь многозначительно постучала лапкой по стопке анкет, смотря на Дениску. Тот в ответ отвёл взгляд в сторону.

‒ И вам вечного здравия. Присаживайтесь. Деловой, значит?

‒ Меня зовут Артём. При жизни ‒ стартапер. Баланс. Сколько там у меня?

‒ Пять тысяч. Почётно, но не ослепительно.

‒ А я привык ослеплять! Хочу быть акулой. Большой белой. Уважение, харизма, на вершине пищевой цепи.

‒ Ш-ш-мяу!

‒ Коллега Дениска справедливо заметил, что акула ‒ существо консервативное. Никаких стартапов. Только плавать и есть. Год за годом. Столетие за столетием. Никакого карьерного роста, только горизонтальная ротация в толще воды.

‒ Скучно!

‒ Именно. А вот стать морским ежом... Это перспективно!

‒ Ёж? Это тот, кто колется?

‒ Не просто колется! Он ‒ символ устойчивости к внешним воздействиям. Миллионы лет без изменений. Идеальный бизнес-модель! И главное ‒ никакой суеты. Сидишь на дне и философствуешь. А иглы – это как ваша естественная система кибербезопасности.

‒ Нет, это не моё.

‒ Тогда, возможно, вас заинтересует вакансия облака над тропическим островом? Минимальная ответственность, вечная отпускная форма, осадки ‒ по желанию.

‒ И можно смотреть сводки погоды про себя?

‒ Ежедневно. И даже давать интервью ветру.

‒ Идёт! Заполняю.

Поликарп Матвеевич подвинул заявление.

‒ Постойте, а как же мои очки? Пять тысяч... это ведь немало, да? Я чувствую, что должен был получить больше. Где сдача?

‒ Голубчик мой, ваши очки никуда не теряются. Они ‒ потенциал. Энергия, которая ищет новую, более гармоничную форму. Не сейчас, так потом. Поверьте, бухгалтерия здесь безупречна.

Дверь едва приоткрылась, просунулась голова в очках.

‒ Извините... а это тут анкеты на реинкарнацию раздают? Можно я быстро...

Поликарп Матвеевич бросил взгляд на Феклу, которая, сложив лапки, выразительно покачала головой.

‒ Проходите, проходите. Не задерживайтесь.

‒ Меня Светлана зовут. Я, вообще-то, ещё не совсем... ну, вы поняли. Но я хочу заранее подать заявку. На удалёнку.

‒ На удалёнку?

‒ Ну да! Чтобы не стоять в этих ваших очередях. Чтоб сразу, по интернету, всё оформить. У вас тут есть онлайн-портал?

‒ Есть... но он находится в соседнем измерении. И работает по воле случая. Чаще ‒ не работает. Так что придётся лично.

‒ А я могу написать заявление о дистанционном рассмотрении моего дела?

‒ Можете. Оно будет рассмотрено в общем порядке. Через двести лет. Очередь электронных заявлений.

‒ Ой... Тогда ладно. Я потом.

‒ Как знаете. До скорой... надеюсь, не слишком скорой встречи. И не забудьте оформить подписку на наш «Загробный вестник». Пишем о спецпредложениях, о скидках на реинкарнацию в садовых вредителей.

Дениска неодобрительно покачал головой.

‒ Знаю-знаю. Не удержался. Ишь, без очереди она!

Вошел мужчина с уставшим видом, в руках ‒ портфель.

‒ Здравия желаю! Инженер-проектировщик Василий. Готов к распределению.

‒ Прекрасно. Люблю профессионалов. Баланс... Восемь тысяч. Прилично. Кем видите себя?

‒ Хочу отдохнуть от ответственности. Хочу быть котом. Лежать на диване, есть, спать, ничего не делать.

Услышав это, Дениска, не меняя позы, медленно повернул голову в сторону инженера и уставился на него неподвижным, бездонным взглядом, полным молчаливого укора. Фекла же в приступе неудержимого смеха, будто случайно, столкнула со стола перо, которое упало рядом с Василием.

‒ Заманчиво. Но... есть нюанс. Просматриваю ваше дело. Проект моста через речку Смородинку. Сдан с трёхкратным перерасходом цемента.

‒ Так это уж давно было! А я хочу забыть!

‒ Система ‒ не забывает. Она помнит каждый лишний мешок. Ответственность никуда не девается, Василий. Она лишь трансформируется. Карма, знаете ли, требует не отдыха, а… перепрофилирования.

‒ И во что?

‒ Позвольте предложить вам должность ответственного за разгрызание шишек в Лесном Хозяйстве. Должность белки. Усы будут. Хвост ‒ по желанию. Но шишки нужно сдавать в срок. И без перерасхода. Каждую шишку – по смете! Ни орехом больше!

‒ Опять ответственность...

‒ Зато свежий воздух и красивый пейзаж. Или предпочтёте стать тем самым мостом? Только с правом лично проверять каждый сантиметр своей конструкции?

‒ Нет, уж лучше белка... Хотя бы не цементом пахнуть будет.

‒ Отлично. Анкета на столе. Ручка тяжёлая, но вы привыкли к серьёзным вещам.

Появилась дама с гордой осанкой, в норковой шубке. Дениска фыркнул.

‒ Добрый день. Я хотела бы обсудить условия. Я при жизни ‒ искусствовед. Член союза. Хочу продолжать быть в центре восхищения. Бриллиантом. Крупным, безупречной огранки.

‒ Понимаю. Стремление к идеалу. Однако просматривая ваше досье... Вы были весьма критичны. «Слишком броско», «безвкусно», «вторично»...

‒ Я обладаю безупречным вкусом!

‒ Именно это меня и беспокоит. Став бриллиантом, вы будете постоянно недовольны собственной огранкой. Вечный внутренний конфликт. Это мучительно. Представляете? Угол преломления на 0.1 градуса не тот! Кошмар!

‒ А что вы предлагаете? Жемчужину?

‒ О нет! Жемчуг тоже подвержен критике ‒ форма неидеальна, блеск не тот... Я предлагаю нечто более... фундаментальное. Стать эталонной гирькой на весах справедливости.

‒ Гирькой?! Это какая-то шутка?! Я что, по-вашему, должна стать бездушным куском металла?

‒ Да. Зато будете вечно всё взвешивать, оценивать, находить дисбаланс. Ваш критический дар обретёт абсолютное применение. Вечные поиски идеальной меры. Это ли не высшая форма искусства для такой души, как ваша? Вы станете не просто предметом, вы станете Идеей! А что может быть вечнее Идеи?

Искусствовед замерла. Её лицо, прежде выражавшее лишь надменную уверенность, исказила внутренняя борьба. Она молчала так долго, что даже Дениска перестал вылизывать лапу и с любопытством уставился на неё.

‒ Бездушный кусок металла... ‒ медленно проговорила она, и в голосе ее впервые прозвучала неуверенность. ‒ Но... Идея... ‒ Она колебалась, ее взгляд метался по комнате, будто ища подтверждения или опровержения. ‒ А если моя огранка и впрямь окажется неидеальной? Вечность ‒ слишком долгий срок, чтобы провести ее в муках перфекционизма... А здесь... здесь есть строгость. Чистота линий... Ладно. Согласна. Только чтоб меня отполировали до зеркального блеска!

‒ Лично прослежу! Подписывайте здесь. И здесь. И здесь, мелким шрифтом, о согласии на вечную калибровку. И ещё вот тут, согласие на ежегодное протирание бархоткой от пыли. Без этого никак.

3

Когда дверь закрылась за последним утренним посетителем, Поликарп Матвеевич снял жилет, потянулся, разминая спину, и с удовлетворением оглядел своё ателье. Фекла, деловитая мышка‑архивариус, уже толкала носом папку к картотеке, а кот Дениска устроился на подоконнике ‒ глаза полуприкрыты, усы подрагивают в ожидании чуда.

‒ Ну что, друзья, ‒ произнёс Поликарп Матвеевич, потирая руки, ‒ время обеденного ритуала. Сегодня будет особенно вкусно!

Он достал из шкафа толстую, потрёпанную книгу рецептов ‒ её страницы пахли ванилью, корицей и десятками счастливых обедов. Поликарп Матвеевич бережно перевернул несколько листов, нашёл нужную страницу и задумчиво провёл пальцем по строчкам.

‒ Ага, вот оно! Пироги с паштетом для Дениски и сырные ‒ для Феклы. А для меня… ну, для меня всё остальное! ‒ он подмигнул мышке и коту, которые, казалось, поняли каждую ноту в его голосе.

Поликарп Матвеевич двинулся к печи с той особой грацией, какая бывает у человека, который творит не просто еду, а маленькое волшебство. Тесто уже ждало в большой миске ‒ пышное, дышащее, словно живое. Он разделил его на три части: две поменьше ‒ для особых гостей, одну побольше ‒ для себя.

Для Денискиных пирогов аккуратно раскатал тесто, выложил внутрь нежный паштет с лёгким ароматом валерьянки, совсем капельку, для настроения, и защипнул края так, чтобы начинка не сбежала. Получились аккуратные полумесяцы, будто маленькие лунные кораблики.

Для Феклы он поступил иначе: в центр каждой лепёшки положил кусочек швейцарского сыра с крупными дырочками, добавил несколько ягодок винограда для сладости и прикрыл вторым слоем теста. Края он защипнул не плотно, оставил чуть приоткрытыми ‒ чтобы сыр мог выглядывать, манить, дразнить ароматом.

Наконец, для себя слепил несколько пирогов с капустой и яйцом ‒ классика, которая никогда не подводит.

Печь уже разогрелась, источая уютное тепло. Поликарп Матвеевич расставил пироги на противне, смазал их взбитым яйцом, чтобы корочка получилась золотистой и хрустящей, и отправил в огонь.

Пока пироги пеклись, наполняя ателье головокружительными ароматами, Поликарп Матвеевич приготовил чай ‒ с мятой, лимоном и ложкой мёда. Он поставил три чашки на стол: большую ‒ для себя, поменьше ‒ для Дениски, хоть тот и любил лакать из блюдечка, и крошечную фарфоровую ‒ для Феклы.

Через двадцать минут он достал пироги, сияющие, как маленькие солнца: Денискины ‒ румяные и плотные, Феклины ‒ с расплавленным сыром, пробивающимся сквозь прорези, свои ‒ с аппетитной гофрированной кромкой.

Поликарп Матвеевич аккуратно переложил Денискины пироги на блюдце и поставил рядом с подоконником. Кот тут же приоткрыл один глаз, потянул носом воздух и, мурлыкая, приступил к трапезе.

Для Феклы он устроил целый пир: сырные пироги на фарфоровой тарелке, рядом ‒ виноград и листик салата для красоты. Мышка выглянула из‑за буфета, осторожно приблизилась и, убедившись, что это не сон, принялась за еду с тихим восторженным писком.

Сам же Поликарп Матвеевич уселся за стол, отрезал кусок пирога с капустой, налил чаю и закрыл глаза, вдыхая ароматы. В комнате было тихо, только потрескивали дрова в печи, мурлыкал Дениска и тихонько похрустывала Фекла.

‒ Вот оно, ‒ прошептал Поликарп Матвеевич, откусывая пирог. ‒ Настоящее счастье.

Его взгляд скользнул по Дениске, мирно мурлыкавшему у печи, и Фекле, похрустывавшей сырной корочкой. Две потерянные души, которых Система списала в утиль ‒ одну за излишнюю агрессию, другую за патологическую трусость. А теперь... теперь они были ядром его маленькой команды. Генерал и архивариус. Идеальные сотрудники. Верные друзья. Иногда ему казалось, что он создал не просто ателье, а заповедник для тех, чья музыка была слишком тихой или слишком резкой для вселенского оркестра.

И в этот момент ателье казалось самым уютным местом на свете.

4

Утренний поток душ схлынул. Простые случаи ‒ жаждущие стать облаками, морскими ежами и весовыми гирьками ‒ были благополучно обработаны, анкеты отправлены в архив. Поликарп Матвеевич вытер перо о специальную бархотку и глубоко вздохнул.

‒ Ну вот, друзья мои, с лёгкой кавалерией покончили. Теперь подходят случаи посложнее. Требующие тонкости. Дениска, Фекла, прошу внимания. Если что, не стесняйтесь с подсказками.

Рыжий Генерал в штанах, услышав это, лениво приоткрыл один глаз, словно давая понять, что и без напоминаний несёт свою вахту с надлежащей бдительностью. Фекла же, напротив, вся собралась, уселась на край стола, сложив лапки на груди, и уставилась на дверь с видом опытного профильного консультанта.

Именно в этот момент дверь скрипнула, пропуская в ателье нерешительную, чуть расплывчатую душу. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти, в руках он теребил простенькую кепку. Он выглядел так, будто и тут боялся наступить на воображаемую грядку.

‒ Прошу прощения… это тут… насчёт судьбы?

‒ Именно тут. Проходите, располагайтесь. Поликарп Матвеевич, к вашим услугам. А как Вас?

‒ Степан… Степан Петрович. Садовник я.

‒ Прекраснейшая профессия. Созидатель. Творец живых форм. Так, Степан Петрович, давайте посмотрим ваше дело… Баланс… четыре тысячи сто двадцать очков. Неплохо.

‒ Спасибо.

‒ Не за что. Это ваша заслуга. Итак, ключевой вопрос: кем вы видите себя в новой жизни?

‒ …

‒ Степан Петрович?

‒ Я… я всю жизнь мечтал дирижировать оркестром.

‒ Дирижировать?

‒ Да. Симфоническим. Чтобы все эти скрипки, виолончели… а ты стоишь перед ними, палочкой машешь… и рождается музыка. Громкая, красивая…

‒ Но вы же стали садовником.

‒ Родители говорили, это надёжнее. Земля всегда прокормит. А на музыканта… это ж несолидно, ветрено. И я… я их послушал.

‒ Жаль. Но быть может, вы всё же находили радость в своём деле? Взращивание живого ‒ это ведь тоже искусство.

‒ Радость? Да я… я каждую свою яблоньку по имени знал. Не в смысле, что назвал, а так, в душе. Вот «Краснощёкая» ‒ та, что у забора, румяная такая, соку в ней ‒ море. А «Тихоня» ‒ в самом углу, плоды мелковаты, но душистые, для варенья лучшие. Я к ним не просто так, по долгу… Я с ними разговаривал.

‒ Разговаривали?

‒ А как же? Подойдёшь утром, тронешь ветку, а с неё роса… «Здравствуй, ‒ говорю, ‒ выспалась? Солнышко сейчас тебя пригреет, ты только потерпи». Или видишь ‒ веточка повяла. «Что, ‒ спрашиваю, ‒ голубушка, нездоровится? Сейчас водичкой прохладной полью, взбодришься». Я их всех… я их всех любил.

‒ Каждую?

‒ Каждую! И розы те… «Капризулька» алая ‒ та без ухода сразу бутоны опускает, будто обижается. Её и подкормить вовремя, и подвязать нежно. А «Боевая» ‒ белая, неприхотливая, сквозь любую непогоду держится. Я за ними, как за малыми детьми. Каждый стебелёк окучишь, польешь из лейки, чтобы землю не размыло, подстрижёшь ненужное… не просто так, секатором махнул, а с заботой. Чтобы и красиво было, и растению легче дышалось. Это ж они живые. Они всё чувствуют.

‒ Да, чувствуют. Ваши очки благости… они не с неба упали. Они в каждом вашем движении, в каждой мысли о них.

‒ А пионы… ой, пионы-то какие были! Шапки! Бывало, подойдёшь к клумбе, а они навстречу тянутся, тяжёлые, в росе… и пахнут… И думаешь: «Вот моя музыка. Беззвучная». А так хотелось, чтобы её кто-то услышал… по-настоящему.

В этот момент Дениска, до этого неподвижный, тихо «Мррр-мяу?» и повернул голову к Поликарпу Матвеевичу. Фекла же, выслушав рассказ, утирала лапкой воображаемую слезу и одобрительно кивала.

‒ Понимаю. Что ж… формально, у нас есть вакансия. Стажёр в оркестре ветров.

‒ Правда?!

‒ Честно предупреждаю ‒ работа шумная. Вечные сквозняки, репертуар однообразный ‒ в основном завывания и свист. Контракт ‒ на пять столетий, без права на пересмотр. Карьерный рост практически отсутствует. Согласны?

‒ …

‒ Степан Петрович?

‒ А… а подирижировать-то там дадут? Палочкой?

‒ Нет. Вам будут выдавать флюгер. Ваша задача ‒ следить, чтобы он не заржавел.

‒ А… понятно.

Дениска фыркнул и демонстративно отвернулся. Фекла замахала лапкой, сигнализируя.

‒ Вы разочарованы?

‒ Нет, что вы… я просто… я так и думал. Не по мне это, видно. Спасибо, что рассмотрели.

‒ Подождите. Не спешите. Ваши очки… они, к сожалению, не дотягивают до дирижёра в земном понимании. Требуется минимум десять тысяч. Атрибуты, слава, слух абсолютный ‒ всё это очень дорого.

‒ Я понимаю. Тогда… тогда сделайте меня снова садовником. Только чтобы сад был большой. Очень большой.

‒ …

‒ Поликарп Матвеевич?

Поликарп Матвеевич смотрел то на грустного садовника, то на своих помощников. Дениска, поймав его взгляд, медленно и многозначительно провел лапой по воздуху, изображая плавную волну. Фекла в этот момент подбежала к крошечной этажерке с образцами и тыкала лапкой в кусочек замши с надписью «Шелковистый шелест».

‒ Степан Петрович, а что, если… совместить?

‒ Как это?

‒ Ваша музыка... Ваш оркестр ‒ это сад. Ваши музыканты ‒ это деревья.

‒ …?

‒ Я предлагаю вам стать Хранителем Шелеста в Старом Парке.

‒ Хранителем Шелеста?

‒ Ваша задача ‒ направлять потоки воздуха так, чтобы листья на тополях шелестели, как струнная секция. Чтобы тяжёлые ветви дубов раскачивались и гудели ‒ это ваши литавры и контрабасы. Чтобы клён отбивал лёгкий, сухой ритм, словно маракасы. А звонкая капель дождя по крыше оранжереи будет вашими оркестровыми колокольчиками. Вы будете дирижёром самой природы. Каждый день ‒ новая симфония. Без нот, но по законам гармонии.

‒ …

‒ Вы молчите.

‒ …

‒ Конечно, чуть не забыл. Вам полагается дирижёрская палочка из ивового прута. Она будет обновляться каждую весну.

‒ И… и очков моих хватит?

‒ Знаете, Степан Петрович, есть судьбы, которые не покупаются за очки. Они создаются. Для души. Я оформлю это как «Специалист по акустике зелёных насаждений». Ваш баланс… хм, идеально подходит. Буквально создан для этого.

‒ Я… я согласен.

‒ Прекрасно. Тогда подписывайте здесь. И здесь, где указано, что вы обязуетесь не устраивать ураганов в рабочее время.

‒ О нет, я тихий… Я буду с ними нежно. Как с теми розами.

‒ Я в этом не сомневаюсь. Вот ваша кепка. И… счастливого пути, маэстро.

‒ Спасибо вам! Огромное спасибо, Поликарп Матвеевич!

Дверь закрылась за сияющей душой садовника-дирижёра. В ателье воцарилась тишина, которую вскоре прервало довольное мурлыканье.

‒ Да, Дениска, я знаю. Оформил как «ландшафтного дизайнера» с доплатой за работу с ветром. Разницу в очках покрою из своего резервного фонда. Иногда, мой друг, бухгалтерия должна уступить место симфонии. Пусть его музыка теперь будет громкой. Во всяком случае, для него самого.

Фекла одобрительно пискнула и принялась наводить порядок в стопке бланков, явно гордясь хорошо выполненной работой.

Поликарп Матвеевич выдохнул.

‒ Следующий, пожалуйста!

5

Дверь скрипнула нерешительно, словно прося прощения за своё вторжение. В проёме стояла женщина. Не старая и не молодая. Не высокая и не низкая. В её глазах не было ни растерянности, как у Игоря, ни деловой хватки, как у Артёма, лишь ровная, серая пелена безразличия.

‒ Проходите.

Она вошла неслышными шагами и села на краешек стула, словно боялась занять его полностью.

‒ Как вас величать?

‒ Вера.

‒ Вера... ‒ Поликарп Матвеевич надел очки и раскрыл её дело. Его брови медленно поползли вверх. ‒ Так-так-так. Любопытно. Очень любопытно.

Дениска, дремавший на столе, приоткрыл один глаз и уставился на посетительницу своим бездонным взглядом.

‒ Баланс... минус двести очков, ‒ произнёс Поликарп Матвеевич, и в ателье на мгновение повисла тишина, нарушаемая лишь спиральным тиканьем часов. ‒ Поздравляю. Это рекорд за последние пятьдесят лет.

Вера молча опустила голову.

‒ Прокрастинация? ‒ переспросил Поликарп Матвеевич, листая тонкие страницы дела. ‒ Ах, нет, наш системный термин куда изящнее: «Добровольный отказ от реализации кармического потенциала». Звучит солиднее, не правда ли?

Вера лишь молча кивала.

‒ Вы не сделали ничего плохого, ‒ размышлял вслух Поликарп Матвеевич. ‒ Но вы и не сделали ничего... вообще. Ни одного смелого решения. Ни одного рискованного поступка. Даже грех у вас не сложился. Сплошное «потом», «может быть» и «как-нибудь в другой раз». Система с её прямолинейной логикой расценивает это как саботаж. Весьма изощрённый, надо сказать.

‒ Я никому не мешала.

‒ В этом-то и заключается основная соль! Мирозданию нужны помехи! Толчки! Хоть какое-то движение! Вы же... вы просто были. Как пылинка на столе. Её не замечают, пока не проведут по поверхности пальцем.

Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком.

‒ Итак, ключевой вопрос, Вера: кем вы видите себя в новой жизни? Желательно такой, где можно... продолжить не мешать?

‒ Мне всё равно.

‒ «Всё равно» ‒ не вариант. Тут форма №7-В «Признание собственной несостоятельности», и она требует восьми подписей и заверения у начальства. Что у нас есть по наказаниям для пассивных душ...

Он демонстративно порылся в стопке папок, достал одну, с чёрной обложкой.

‒ Вирус гриппа? Нет, это слишком активно. Вы будете мутировать, эволюционировать, искать новые носители... Суета. Батарейка в детской игрушке? Слишком социально. Вы будете разряжаться, вызывая разочарование у ребёнка. Это уже эмоция. Камень в ручье? Вас будут обтачивать вода и время ‒ это тоже изменение.

Он отложил папку.

‒ Не то! Всё не то! Даже наказание для вас должно быть... статичным.

Дениска тихо фыркнул, выражая солидарность со сложностью задачи. Фекла, выглянув из-за стопки бумаг, испуганно нырнула обратно, почуяв концептуальный тупик.

‒ Ладно. На сегодня ‒ свободны. Завтра продолжим. Ваше дело требует... Оно требует замариноваться.

Вера также бесшумно поднялась и вышла, не оставив в воздухе ни малейшего следа своего присутствия.

Ночь. В ателье горел лишь один торшер, отбрасывая тёплый круг света на стол. Поликарп Матвеевич пил остывший чай, глядя на спящего Дениску. Рыжий кот посапывал, свернувшись калачиком на подушке.

‒ В чём её идеал, а? ‒ тихо бормотал Поликарп Матвеевич, вращая в руках пустую чашку. ‒ Ей нужен покой как абсолютная, статичная вечность. Чтобы никаких перемен. Никаких решений. Вечность как один застывший миг.

Дениска, казалось, спал, но его хвост чуть заметно подрагивал, выдавая напряжённое внимание.

‒ Я знаю, о чём ты думаешь, Генерал, ‒ продолжил Поликарп Матвеевич, следя за спиральным ходом часов. ‒ Ты смотришь на неё и видишь ту самую трещину, что не видна в досье. Глухую боль, что привела к такому тотальному отказу. И у тебя чешется лапа... вмешаться, подтолкнуть, найти «исцеление».

Кот медленно открыл один изумрудный глаз и уставился на хозяина бездонным, знающим взглядом.

‒ Нет, мой друг. Этого нам не велено. Мы архивариусы, бухгалтеры и логисты душ, а не психотерапевты вечности. Наша задача ‒ подобрать новую форму, максимально соответствующую качествам, накопленным за жизнь. Или, в её случае, ‒ отсутствию оных.

Он взглянул на Дениску, и в памяти всплыл образ тощего, облезлого кота, принесенного в ателье душой-санитаром тридцать лет назад. «Душа-отказник, ‒ доложил санитар. ‒ При жизни ‒ уличный забияка, вечно в драках. Система приговорила к воплощению в пылевого клеща за неуживчивый характер». Поликарп Матвеевич тогда посмотрел в его глаза, в самую душу ‒ и разглядел за напускной злобой лишь гордую, оскорблённую боль вечного изгоя. Он оформил его как «сотрудника службы безопасности» и оставил у себя.

‒ Мы даём шанс. Только сама душа, уже в новой жизни, может им воспользоваться ‒ или снова им пренебречь.

Дениска тихо, но выразительно фыркнул, выпустив коготочки и вонзив их в подушку.

‒ Понимаю твоё несогласие. Я тоже это вижу. Проблема Веры не в лени. Она ‒ в страхе. В глубочайшей, всепоглощающей уверенности, что любое действие приведёт к ошибке. Любой выбор ‒ к боли. И мы не можем этот страх устранить. Мы можем лишь предложить ей судьбу, где этот страх станет... архитектурной особенностью. Потому что, если мы начнём «исправлять» души по своему разумению, мы станем не лучше той бездушной Системы, которую так любим корить за прямолинейность.

Он вздохнул и отпил чаю, уже совсем холодного.

‒ Мы даём инструмент. А играть на нём или молчать ‒ решает музыкант. Даже если его музыка ‒ это вечная тишина.

Его взгляд упал на старинную гравюру, висевшую на стене, ‒ изображение залов античного музея с белоснежными статуями.

‒ Как в музее... ‒ его глаза вдруг блеснули в полумраке. ‒ Да...

‒ Именно. Музей. Но не посетитель. Ни в коем случае. Посетитель ходит, смотрит, решает, что ему нравится, а что ‒ нет. Слишком много действий.

Дениска во сне подрагивал усом.

‒ Ты прав, Генерал. Она должна быть Экспонатом. Не картиной ‒ её могут перевешивать. Не вазой ‒ её могут передвинуть. Не скульптурой... стоп.

Он замер, его взгляд стал острым, цепким.

‒ Скульптура... но не простая. Не «Мыслитель» Родена ‒ он слишком напряжён. И не «Дискобол» ‒ он полон движения. Нужно нечто... фоновое. Идеально.

Он быстро подошёл к картотеке и начал листать каталог, бормоча себе под нос.

‒ Ангел... нет, у ангела есть миссия. Гарпия? Слишком эмоционально. А! Вот оно! «Статуя плачущего херувима в нише заброшенной часовни». Да. Каменный. Неподвижный. Веками на него капает одна и та же вода, оставляя тёмный след. Его никто не видит. Он никому не мешает. Он ‒ часть тишины. Он ‒ сама тишина, обретшая форму.

Он удовлетворённо хлопнул по странице ладонью.

‒ Завтра я предложу Вере стать памятником её собственному покою. И, думаю, она наконец-то согласится. Потому что это единственная судьба, где не нужно будет принимать никаких решений. Совсем. Никогда.

Он посмотрел на спящего кота и на спиральные часы, чей маятник мерно отсчитывал вечность.

‒ Иногда Дениска, чтобы обрести покой, нужно просто окончательно окаменеть. Завтра будет интересный день.

Утренний свет, бледный и равнодушный, уже скользил по стопкам бумаг, когда дверь в ателье впустила всё ту же бесшумную тень. Вера стояла, ожидая вердикта, с тем же отрешённым видом и пустотой.

Поликарп Матвеевич, попивая свой полынный чай, встретил её кивком. На его столе уже лежала открытая папка, а рядом стоял тот самый миниатюрный глиняный горшок, в котором томился его кактус.

‒ Вера, ‒ начал он, отставляя чашку. ‒ После ночного мозгового штурма и консультаций с высшими инстанциями ‒ он многозначительно покосился на Дениску, ‒ я нашёл для вас идеальную позицию. Ваша новая жизнь будет лишена суеты, выбора и какой-либо ответственности. Вы будете пребывать в состоянии перманентного, гарантированного покоя.

На её лице впервые мелькнула искра чего-то, отдалённо напоминающего интерес.

‒ Это... рай? ‒ робко спросила она.

‒ О нет! ‒ Поликарп Матвеевич поднял палец. ‒ Рай ‒ это вечное блаженство, а это, поверьте, весьма активное и требовательное состояние. Утомительно. Нет. То, что я предлагаю, куда фундаментальнее.

Он взял в руки глиняный горшок и поставил его между ними.

‒ Вы будете этим. Глиняным горшком для этого самого кактуса. Суть горшка ‒ в его пустоте. Он ценен тем НИЧЕМ, что он заключает внутри себя. Ваша душа и есть эта пустота, обретшая, наконец, свою совершенную форму.

Вера молча смотрела на горшок, и в её глазах читалось глубинное узнавание.

‒ Ваша миссия ‒ быть. Днём на вас будет падать ровный свет от торшера. Раз в неделю в вас будут наливать воду. Ровно столько, сколько требуется. Раз в год, во время большой уборки, вас будут протирать от пыли. Вы ‒ сосуд. Вместилище. Основа, которая позволяет жить другому. Пустая, безмолвная, прочная, вечная. Никаких решений. Только покой. Абсолютная статика.

Он сделал паузу, наблюдая за ней.

‒ Вам не нужно будет расти, как кактусу. Вам не нужно будет цвести. Вам не нужно будет даже думать о том, где стоять. Ваша форма предопределена. Ваша функция ‒ неизменна. Вы станете сосудом покоя ‒ тишиной, облечённой в глину.

На лице Веры не появилось улыбки. Вместо этого на нём застыло выражение глубочайшего, бездонного удовлетворения. Это была та самая тишина, которую она искала, обретшая форму. Её плечи, всегда чуть ссутуленные, расслабились. Она медленно кивнула.

‒ Да.

‒ Отлично! ‒ Поликарп Матвеевич достал анкету. ‒ Тогда заполняем. Форма № 3-Г «Воплощение в объект неодушевлённой природы с функцией базовой поддержки флоры».

Он протянул ей перо. Она вывела своё новое имя в графе «Наименование объекта»: «Горшок».

Когда последняя чернильная точка была поставлена, в воздухе повеяло теплом, и силуэт Веры растворился. На полке, где раньше стоял старый горшок, теперь красовался новый ‒ тот самый, но обновлённый, с едва уловимым отпечатком былой души. Пустота нашла свой сосуд.

Дениска, проходя мимо с видом верховного инспектора, одобрительно ткнулся носом в прохладную глину нового «тела» Веры и громко замурлыкал.

‒ Вот видишь, Дениска? Даже «НИЧТО» можно превратить в «НЕЧТО». И все довольны. ‒ Он внимательнее посмотрел на кактус. ‒ Даже наш колючий друг, кажется, распрямил иголки. Наконец‑то у него появился достойный сосуд. Пустота, которая служит опорой для жизни ‒ неплохая судьба.

Он погладил кота по голове.

‒ А теперь, Генерал, приготовься. Час пик на подходе. Чует моё сердце, сегодня нас ждёт душа, которая при жизни коллекционировала... ложки. Или чайники. В общем, что-то очень шумное.

6

Дверь в ателье скрипнула. Но не так, как обычно ‒ с той особой интонацией, что бывает у душ, робко входящих в новую вечность. Этот скрип прозвучал сухо, отчётливо и неприятно, будто сжалась ржавая пружина.

В проёме стоял юноша. Слишком правильный, слишком чистый. Его лицо напоминало отполированный мрамор, на котором не могла бы удержаться ни одна живая эмоция. Идеально сидящий серый костюм, галстук, завязанный с геометрической точностью, и пустой, остекленевший взгляд.

Поликарп Матвеевич медленно поднял голову от спиральных часов. В тот же миг Дениска, до этого мирно дремавший на стопке анкет, вскочил на все четыре лапы. Спина его выгнулась дугой, шерсть встала дыбом, а из горла вырвалось низкое, предупреждающее шипение. Из-за чернильницы тут же появилась испуганная мордочка Феклы. Она отчаянно пискнула и, поджав хвост, юркнула за спину Поликарпа Матвеевича, устроившись на плече у своего покровителя.

‒ Поликарп Матвеевич? ‒ голос пришельца был плоским, лишённым каких-либо вибраций, словно его переключали на другую частоту.

‒ Я вас слушаю, ‒ он отложил перо. Его голос прозвучал спокойно, но рука непроизвольно сжала ручку чуть крепче.

Юноша шагнул вперёд. Его безжизненный взгляд скользнул по Дениске, шипящему из-за стола, затем по Фекле, дрожащей на плече Поликарпа Матвеевича.

‒ И что это? ‒ его губы искривились в подобие улыбки, лишённой всякого тепла. ‒ Зоопарк устроили? Напоминаю, у нас загробное учреждение, а не приют для бродячих животных.

Дениска в ответ зашипел ещё громче, а Фекла совсем спряталась за воротник хозяина.

‒ Это мои штатные сотрудники, ‒ невозмутимо парировал Поликарп Матвеевич. ‒ Отвечают за первое впечатление и архивный учёт. Без них ‒ ни шагу.

‒ Сомнительные кадры, ‒ фыркнул курьер. ‒ Но это ваши проблемы.

Он произнёс это так, будто эти слова должны были вызвать священный трепет. Из внутреннего кармана он извлёк конверт из плотной, серой, безликой бумаги и положил его на стол. Конверт был запечатан сургучной печатью с аббревиатурой «ГУПР».

‒ Распишитесь в получении.

Он протянул накладную. Поликарп Матвеевич медленно, не торопясь, расписался, ни на миг не отводя взгляда от курьера.

‒ И приберите здесь. Слишком много... лишнего.

Развернувшись с казённой чёткостью, он вышел. Дверь закрылась с таким звуком, будто захлопнулась крышка гроба.

В ателье воцарилась тягостная тишина. Даже спиральные часы, казалось, затаились. Дениска, всё ещё вздыбленный, медленно вышел из-за стола и, подойдя к двери, обнюхал щель под ней. Потом, фыркнув, вернулся к Поликарпу Матвеевичу и уставился на зловещий конверт.

Фекла, дрожа, сползла с плеча и спряталась в самом тёмном и безопасном месте, какое только смогла найти, ‒ в нагрудном кармане жилета своего покровителя.

Поликарп Матвеевич взял в руки конверт. Он был холодным и необычайно тяжёлым, будто внутри был не документ, а кусок свинца.

‒ Ну что, друзья мои, ‒ тихо произнёс он, проводя пальцем по сургучной печати. ‒ Похоже, к нам пришла беда. Настоящая, казённая, бюрократическая беда. Но не переживайте, ‒ он ласково потрепал Дениску за ухом, ‒ наш «зоопарк» ещё покажет себя. Интересно, что они там такого нашли…

Поликарп Матвеевич не спеша сломал печать. Предчувствие подсказывало ему, что привычный уклад его Ателье вот-вот закончится.

Содержимое конверта с печатью ГУПРа гласило:

« УВАЖАЕМЫЙ ПОЛИКАРП МАТВЕЕВИЧ!

Настоящим уведомляем Вас, что по результатам планового аудита портала Зареченского кладбища «Ателье Вечных Отправлений», проведенного в соответствии с п. 7.14 «Устава о реинкарнационном обороте», на Вашем балансе был выявлен сверхнормативный складской остаток в количестве 3 (трех) нереализованных судебных пакетов, что признано актом нерационального использования реинкарнационных ресурсов.

На основании Приказа № 099-КРМ «О санации складских запасов и повышении эффективности реинкарнационного оборота», Вам предписывается в срок, не позднее 30 (тридцати) календарных дней с момента получения настоящего уведомления, обеспечить полную ликвидацию указанного складского остатка.

В случае неисполнения предписания в установленный срок с Вашего личного счета будет незамедлительно списано 10 000 (Десять тысяч) некомпенсируемых очков благости.

Кроме того, на срок до полной ликвидации складского остатка, но не менее чем на 50 (пятьдесят) лет, Ваше ателье будет переведено в режим автоматического функционирования. Портал Зареченского кладбища будет подключен к Системе Автоматического Распределения Реинкарнаций (САРР).

Напоминаем, что в соответствии с п. 11.3 «Регламента этических норм посмертного бытия», ГУПР не несет ответственности за возможные кармические диссонансы, экзистенциальные кризисы и прочие негативные последствия, возникшие у душ в результате работы САРР.

С уважением,

Главный инспектор по Соблюдению регламента вечных отправлений

Главного Управления Посмертного Распределения

Бессмертная Э. П.»

Поликарп Матвеевич опустил лист на стол и с горькой иронией посмотрел на спиральные часы.

‒ Автоматическое распределение... ‒ усмехнулся он. ‒ Великая Система, способная за пять минут приговорить душу поэта к воплощению в судьбе бухгалтера, а душу воина ‒ в судьбе комнатного растения. Всё по правилам, всё по формулам. И главное ‒ никаких этих «шестерёнок судьбы», никаких полутонов, никакой музыки... Одна лишь безупречная точность.

Его взгляд упал на размашистую подпись внизу документа.

‒ Бессмертная Э.П. Элеонора Пална, ‒ произнёс он. ‒ Та самая, что три столетия назад ловила слова на лету, как бабочек, и отпускала их в виде стихов. А теперь... подписывает приказы о «санации складских запасов».

Он тяжело вздохнул и погладил Дениску, который, почуяв тревогу хозяина, уткнулся мордой в его руку. Фекла притихла в кармане.

‒ Три судьбы... Три невостребованных судьбы. Всего три. Для них это ‒ статистическая погрешность. Для меня ‒ три вселенные, которые так и не обрели свою музыку.

Глава 2

1

Письмо из ГУПРа лежало на столе, как неразорвавшийся снаряд. Своим казённым видом оно портило весь уют творческого хаоса. Угрюмый шрифт, плотная бумага, сургучная печать – всё кричало о неминуемой проверке и грядущих предписаниях.

Поликарп Матвеевич, откинувшись на спинку кресла, созерцал это доказательство бюрократического идиотизма. Рыжий кот Дениска, словно разделяя его настроение, устроился на самой верхней стопке бумаг и, не мигая, смотрел на хозяина своими изумрудными омутами, будто спрашивая: «Ну, и что будем делать, шеф?»

В этот момент из‑за картотеки с тихим писком появилась Фекла. В передних лапках она бережно держала пожелтевший лист – архивную выписку с грифом «Нереализованные судебные пакеты». Мышка осторожно вскарабкалась на стол и положила документ перед Поликарпом Матвеевичем.

Тот взял лист, надел очки и начал читать вслух так, будто вел диалог с самим собой:

–  Судьба № Б‑42/а. Библиотекаря‑энтузиаста в провинциальном городе… Тишина, пыльные книги и вечное подозрение, что кто‑то положил том не на ту полку.

–  О, знакомо, – хмыкнул Поликарп Матвеевич, бросив взгляд на заваленный книгами угол.

–  Судьба № П‑18/в. Университетского профессора музыковедения… Вечная борьба за гранты, ворчание на студентов и бессмертная незавершённая диссертация.

–  Звучит как описание моего утра, – усмехнулся он.

–  И наконец, судьба № К‑05/ж. Литературного критика… Профессиональный цинизм, поиск жемчужин в море макулатуры и несбывшиеся мечты о писательской славе.

Поликарп Матвеевич отложил лист и задумчиво потёр переносицу.

–  Вот оно! Три судьбы, три вселенные – и все пока без хозяев. Для ГУПРа это просто цифры, а для нас – шанс доказать, что каждая душа заслуживает персонального подхода.

–  Что будем делать, Генерал? – обратился он к Дениске, который всё это время наблюдал за происходящим с выражением «я здесь только ради бесплатного корма». –  Будем действовать.

Он решительно хлопнул ладонями по подлокотникам, отчего Дениска вздрогнул и насторожил уши. Из‑за чернильницы тут же появилась испуганная мордочка Феклы. Мышка‑архивариус, почуяв бурные эмоции, готова была в любой момент нырнуть в спасительные недра картотеки.

–  Не бойся, Феклуша, – успокоил её Поликарп Матвеевич. –  Творческий мозговой штурм объявляю открытым! Врага, то есть бездушную систему, мы победим её же оружием – предприимчивостью и маркетингом! И помните, у нас всего 30 дней!

Дениска громко зевнул, демонстрируя весь свой скепсис относительно этой затеи. Его взгляд ясно говорил: «Опять ты за своё. Лучше бы чаю попили… с паштетиком».

–  Не зевай, а думай! – пристыдил его Поликарп Матвеевич, доставая из стола чистые листы бумаги и самую чёрную тушь. –  Нам нужно донести наше уникальное предложение до целевой аудитории. То есть до душ, которые бредут по тропе к нашему порталу. И донести на самом видном месте.

Он обмакнул перо и с размахом вывел: «АКЦИЯ!» Буква «А» получилась особенно внушительной – с завитушкой, будто знаменуя начало великой эпопеи.

–  Где самое видное место для усопшего? – риторически спросил он, глядя на Дениску. Тот в ответ принялся вылизывать лапу с видом полнейшего безразличия, будто говорил: «Мне‑то откуда знать? Я кот, а не маркетолог».

–  На его же памятнике! – сам себе ответил Поликарп Матвеевич, и глаза его загорелись вдохновением. –  Представьте: душа плетётся по кладбищу, погружённая в пучину посмертной неопределённости. И тут её взгляд цепляется за родную, знакомую плиту. А на ней, рядом с привычным «Здесь покоится…», лежит яркий флаер!

«Устал от вечности? Хочешь выгодного реинкарнационного пакета? Загляни в «Ателье Вечных Отправлений»!»

Фекла испуганно пискнула, представив, вероятно, осквернённые надгробия. Дениска перестал вылизываться и уставился на Поликарпа с немым укором.

– Успокойтесь, оба! – махнул рукой Поликарп Матвеевич. – Никакого вандализма. Мы будем использовать технологию «Мимолётного откровения». Брошюры будут проявляться лишь для тех, кто действительно в них нуждается. Для живых это будет выглядеть как игра света – буквы будут складываться из солнечных зайчиков, пробивающихся сквозь листву и из причудливых узоров, что плетут тени ветвей на каменной плите. Мистификация, но со смыслом! А для души – чёткий, ясный текст как спасательный круг!

Он принялся за работу, и вскоре стол покрылся черновиками. Перо скользило по бумаге, оставляя жирные чёрные строки, а Поликарп Матвеевич то и дело останавливался, чтобы перечитать написанное и одобрительно кивнуть.

–  Вот! Судьба библиотекаря‑энтузиаста. Акция «Тихий уголок»! – он зачитал с пафосом, будто объявлял о запуске нового сезона любимого сериала. – «Скидка 25% за умение расставлять книги по алфавиту, размеру и цвету одновременно! Подарочный набор: три пары белых перчаток, увеличительное стекло и фирменный багор для снятия с верхних полок! Бонус: право один раз в год сказать: «Ш‑ш‑ш!» так, чтобы услышали в соседнем районе!»

Дениска фыркнул, явно представляя, как какой‑нибудь усопший библиофил с восторгом хватается за багор.

–  Не нравится? Есть лучше! – Поликарп Матвеевич схватил другой лист. –  Для будущего профессора‑музыковеда – акция «Учёный с привилегиями»! «Бесплатная опция «Ворчание по умолчанию» – плюс десять процентов к уважению коллег! Подарочный набор «Атрибуты учёности» – три пары очков в разных оправах, термос на пять литров и бутербродница! Гарантия десять лет на чтение одних и тех же лекций!»

Фекла, заинтересовавшись, осторожно подобралась к краю стола и потянула носом к чернилам, будто пытаясь уловить аромат грядущих перемен.

–  И наконец, наш шедевр! – возликовал Поликарп Матвеевич, размахивая третьим листом. – «Критикуй – не зевай!» для литературного критика! Набор штампов «бездарно», «вторично», «нечитабельно» со скидкой 30%! Пожизненная подписка на все литературные журналы! Бонусный курс «Как говорить о книгах, которые вы не читали»! И, конечно, фирменные очки для умного вида! Ну как? Гениально?

Он с торжеством посмотрел на своих помощников. Дениска, кажется, даже не дышал, настолько он был потрясён услышанным. Затем он медленно поднял лапу, тщательно её облизнул и провёл ею по уху, демонстративно отводя взгляд.

–  Фи, Дениска, – покачал головой Поликарп Матвеевич. –  У тебя нет коммерческой жилки. Фекла, ты что скажешь?

Мышка секунду постояла на задних лапках, затем схватила крошечный обрывок бумаги, исписанный каракулями, и торжественно протянула его Поликарпу. Тот взял листок и прочёл: «А комбо‑предложения?»

–  Браво, Феклуша! – восхитился он. –  Гениально! «Возьми судьбу профессора и получи скидку на судьбу критика, чтобы было кого критиковать!» Настоящее кармическое комбо!

Решение было принято. Не обращая внимания на выраженно скептический вид Дениски, Поликарп Матвеевич собрал готовые макеты и направился к печатному станку, который мирно дремал в углу, прикрытый чехлом из паутины. Станок был древний, но надёжный – ещё прадед Поликарпа Матвеевича использовал его для печати первых анкет «О причине смерти».

–  За работу, команда! – провозгласил он. –  К утру Зареченское кладбище будет готово к нашему рекламному шоу!

Дениска, оставшись один, тяжело вздохнул, развернулся на своей стопке документов три раза и уткнулся носом в хвост, явно предчувствуя, что впереди череда забавных казусов. Где‑то в глубине души он уже знал: завтра придётся бегать между надгробий, проверяя, не отклеились ли флаеры, и отбиваться от возмущённых духов, которые будут кричать: «Я не хочу быть библиотекарем! Я мечтал о карьере финансовой акулы!».