Read the book: «Под синим солнцем»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Аглая Топорова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Анастасия Никульшина, Ольга Cмирнова

Верстка: Андрей Фоминов

Дизайн обложки: Андрей Бондаренко

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Р. Декабрев, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Посвящаю Е. Л.

1
aurora aurea

Вроде так не бывает,

Чтобы какой-то цвет называли

Цветом печали…

На горы, поросшие криптомериями,

Опустился осенний вечер.

Дзякурэн-хоси, японский монах и поэт

– Как вам удобно рассчитаться?

Молодой человек, не отрывая взора от поверхности стола, опустил руку в карман висящего на спинке стула пальто. На секунду он замер, представив, как вытащит слегка смятые купюры на свет и протянет их официантке.

– Что это? – та в свою очередь вынуждена будет, испугавшись, отпрянуть.

– Мне кажется, вы всё же неплохой человек, – ответит после некоторой паузы он.

– Спасибо…

– Зачем вы улыбаетесь?

– Простите?

– Даже тем, кто этого не заслуживает.

– Я вас не совсем понимаю.

– Мне. Вы абсолютно правы! Конечно, как и всегда, я имею в виду себя и никого другого.

– Спасибо, но не могу взять, здесь слишком много.

– Возьмите, пожалуйста, не опошляйте этот и без того пошлый момент. Здесь не так уж и много, вряд ли хватит, чтобы изменить жизнь. Мне они больше ни к чему, а вам пригодятся, – настоял бы он, небрежно кинув деньги на столик. Голос его при этом звучал бы сжато и неестественно. – И ничего, ровным счётом ничего я не хочу этим сказать.

Затем он накинет драповое пальто незамысловатого кроя, расправит воротник и уже соберётся выходить в пасмурный полумрак тверского утра, как вдруг (неожиданно даже для себя самого) совершит рывок, крепко схватив и без того озадаченную девушку за худощавое предплечье, и процедит сквозь зубы:

– Я лишь хочу задать вопрос, не обижайтесь, но как вам удаётся не ненавидеть себя? Как удаётся жить и не презирать каждую частичку себя?

– Отпустите, – единственное, что сумеет пролепетать она.

– Поймите, мне бы сейчас эта информация очень пригодилась.

– Уходите. – Девушка вырвалась и, не прекращая любезно улыбаться, попятилась к прилавку.

– С вашего позволения. – Он, сам испугавшись своего поступка, немедленно шагнул к выходу, для чего-то пародируя её улыбку. – Вы даже не представляете, во что ввязались.

Так они, не отрываясь, смотрели друг на друга, делая по одному шажку, пока их не разделила колонна с зеркалами: он увидел вдруг свою рожу, и улыбка сползла на нет; она увидела себя, и улыбка сползла.

Вот уж хлопнула дверь, звякнул китайский колокольчик учтиво, а она ещё пару минут потрясывалась в некоторой нерешительности – одна в пустом средней паршивости кафе. Посетители редко бывали в такую рань. Деньги, небрежно разбросанные на столе, она, конечно, не возьмёт: он ведь может в любой момент вернуться, а она будет всё так же беззащитна. Оцепенение сменилось слабостью, голова повисла в бессилии, и ноги подкосились; ей бы немного, хоть самую малость, побыть в тишине, а не давиться истошным воплем города, но люди ведь уже чистят зубы, разбивают о стену будильники, одеваются, проклиная неугодные штанины, колготы и первые выпуски новостей, чтобы через полчаса уже вовсю шаркать по улицам, переходить пешеходные переходы, пересекать реки. Они жить не могут без крепкого кофе, топчутся в очереди за место под солнцем, которое не греет, а она даже заплакать не состоянии: проматывает в голове последние четыре лицемерных года жизни и последнюю каплю взгляда безумца в её и без того переполненную бочку неудачных попыток приспособиться. Проникающий в голову скрежет метро (которого нет). Синяк на руке останется, больно… сегодня же она уволится… нет, просто уйдёт и не вернётся никогда в это паршивое заведение. Теперь уж поздно откладывать на потом… нужно собрать вещи, переодеться… или так бежать, прямо в дурацком джинсовом комбинезоне? А дверь за собой закрывать? Оставить записку или облить здесь всё бензином, чиркнуть спичкой, а затем, скользнув ягодицей по капоту, прыгнуть в свой «Корвет» пятьдесят восьмого года с откидной крышей (которого тоже нет) и умчаться навсегда в бескрайнюю пустыню… на на-на-на на-на-на – из радио. К чёрту всё, в конце концов, так и подохнуть можно в ожидании случая, нет больше удачи, есть только собственная воля, и ей здесь не место: пустые профили тащатся за сигаретами в круглосуточные супермаркеты, чтобы покурить, прежде чем забиться в общественный, чтобы успеть попить горячего, чтобы потом пойти и сесть на… нет, раздеваться немыслимо, надо быть готовой: он может вернуться, или даже не один – бежать… пошло оно все к чёрту… себя не ненавижу? Да откуда ты взял это?

Так и колебалась она, будто гаолян на ветру, пока следующий посетитель не показался на пороге. Девушка вздрогнула от испуга, но быстро взяла себя в руки и направилась к столу, даже не пытаясь выдавить из себя улыбку. Сейчас быстренько от него отделается и уже после…

– Доброе утро, – поприветствовал мужчина преклонного возраста и уставился на неё в ожидании какой-нибудь реакции.

Что угодно, только вот не…

– Доброе утро… – ответила она.

– Никого?

Девушка покачала головой отрицательно.

– Хорошо, значит, успел вовремя! Будьте любезны, милочка, чашечку одну капучино без пенки. Сегодня у нас какой день? Понедельник? А знаете, давайте ещё и без молока, – широким жестом старик трясущейся рукой отодвинул стул и уселся за столик.

– Может, вам ещё и без кружки?

– Нет, кружку, пожалуй, принесите.

– Что-нибудь к кофе?

– Свежая выпечка у вас есть?

– Все вчерашнее.

– Пойдёт! Тогда можно мне круассан попышнее… Надя, – добавил он, жеманно сощурившись, прочитанное на бирюзовом бейджике имя.

– Я посмотрю… – ответила та, звеня комом в горле, её внимание на мгновение заняла элегантная трость с массивной позолоченной (вдруг золотой?) рукоятью в форме рыбы.

На обратном пути Надя сделала небольшую петлю к столику в углу, где ещё час назад мирно сидел, уткнувшись в рукав, странный парень, самый обычный, внешности которого она почти не запомнила… кажется, с виду – произвольное число от двадцати до тридцати, свитер болотного цвета и взгляд – отрешённый.

– И не могли бы принести вазу, для моего букета?

На букет Надя внимания не обратила.

Старик показательно выгнулся из-за своего столика, чтобы проводить взглядом Надину фигуру. Деньги она взяла, кривя душой, пересчитает их потом, но сразу видно: значительная часть купюр по пятьсот и даже по сто, а значит, пачка лишь выглядит внушительно. Действительно, не так уж и много. Она бы в сто раз больше отдала, лишь бы всего этого не случилось. Но кто её будет спрашивать, а так хоть компенсация небольшая за моральный, так сказать, ущерб. Надя достала из холодильника вчерашний круассан с ванильным кремом и положила его в не идеально чистую микроволновку. Куда тут нажимать? Столько раз делала это на автомате, а теперь будто из головы вывалилось. С третьей попытки получилось. Таймер отсчитывает назад. По-хорошему, надо избавиться от денег как можно скорее… да, она обязательно избавится.

Но что в таком случае делать дальше? Нужно ли вообще что-то делать? Или просто притворяться, будто ничего не случилось? Не самый худший план. Вот снова это обманчивое чувство несправедливости и выжигающего внутренности стыда: можно ли было избежать этой ситуации? Вдруг она сама что-то не так сделала, как-то не так посмотрела? В конце концов, неужели она ничему не учится? Может, и правда спасибо ещё нужно сказать, что не убил, не покалечил? Дура, соберись – ударила себя по щекам. Рука горит в том месте, где он схватил. Чёрт. Сидел же нормально, что могло его спровоцировать? Думай, думай, думай! А вдруг снаружи ждёт?..

Не ждёт. По улочкам идёт, посвистывает.

888

Молодой же человек в это самое мгновение и впрямь не поджидал Надю, шёл, бережно придерживая небольшую шляпу и восстанавливая в памяти последние четыре часа своей жизни. Он бездарно пролежал их лицом на деревянном столике подле окна, за которым беззаботно покачивалось из стороны в сторону туманное море, и во что всё вылилось? Неужели он сделал это по-настоящему? Нехорошая сцена, ах, нехорошая. Почему он поступил именно так, а не иначе? Зачем напугал девушку? Разве она в чём-то виновата? Разве это похоже на его обыденность? То есть неужели есть хоть малейшая вероятность, что он так делал вчера или сделает завтра? Или, может быть, до этого инцидента ему слишком гладко дышалось? А теперь придётся расхлёбывать ещё и это. Сорвалось, да и всё, бывает – нахлынет и тут же отойдёт… да не тут-то было: клаксон бело-красной «газели» позади разбудил задремавшего перед светофором водителя легкового автомобиля, тот ответил раздражённым сигналом и лениво тронулся с места. Очень кстати. Молодой человек обогнул искорёженные каркасы автомобилей, которые с чудовищной силой впечатались друг в друга когда-то давным-давно, под ногами зашуршала стеклянная крошка.

Зря. Зря. Зря.

Должно быть, имели в виду Renaissance, но получился Renessans. В каждом городе есть забегаловка с подобным именем: пельменная Estétik, рюмочная Cammil Fo. В мире нет силы, способной запретить их владельцам в вопросах коммерческой геральдики доходить до эсхатологического экстаза. Если бы не ошибка в названии, я бы, может, никогда не зашёл внутрь, но это наплевательское отношение к элементарным словарным догмам не смогло оставить меня равнодушным. Я ощутил кожей и волосами знакомое потрёпанное помещение, в основном даже волосами: посредственная атмосфера. Что за воля заставляет меня приходить сюда снова и снова?

Зря, зря, зря.

Сижу себе за столом, зарывшись лицом в руки, пытаюсь спастись в своём жизнедарующем оазисе темноты, где только изредка проносятся цветные пятна – что-то по недоразумению оставшееся от восприятия остального. Хотелось бы и от этого последнего избавиться; утро брало своё, о чём я догадывался по косвенным признакам. Каким? Забавно… но любопытство периодически подталкивает глаза рыскать в поисках неизбежных просветов в несовершенном убежище, противиться этому не так уж и просто. Да и незачем. Со стороны служебного помещения доносилось слабое позвякивание посуды. Кто здесь? Не натворить бы лишнего. Вот глаза наконец наткнулись на щель – и опять ничего особенного: какие-то мертвенно-скучные разводы на невнятной шахматке пола; не помню, зачем поднял голову, наверное, чтобы убедиться, что тусклый свет лампочки и правда отдаёт какой-то тощей сухожелтизной; надо поскорей уйти отсюда, но выползать из угла не хочется – не потому, что здесь уютней, чем где-то, или меня никто не ждёт дома (есть ли у меня вообще дом?). Зашёл в уборную, умылся холодной, а когда опустил руки в сушилку, она не сработала.

Пахло точно уж не renaissance, вперемешку с арабикой угадывается какая-то пережжённая кислятина – перегар не выветрился после небольшого инцидента с проводкой прошлой осенью. К резким запахам быстро привыкаешь, тогда сквозь несвежее дыхание монументальных стен слышится тонкая нотка фосфорорганического инсектицида – последствия симптоматического лечения хронической болезни столетних зданий. Каждый последний понедельник месяца – санитарный день. Этот купаж всевозможных ароматов не знаком с понятием времени, в нём содержится одновременно и послойно вся насущность начиная с закладки фундамента, и никакой хлоркой – хоть литрами лей её в углы – его не вытравить, и никакими сандаловыми диффузорами его не замаскировать.

Заставить себя сразу же выйти на улицу не смог: окружающая обстановка способствовала, чтобы я снова спрятался в складках рукавов серо-зелёного шерстяного от сухожёлтого света лампочки, подвешенной без абажура (косметический ремонт вследствие всё того же инцидента) прямо под потолком, от тусклых багровых разводов сомнительного происхождения на полу, от этих заляпанных обоев под шёлк, криво наклеенных, от одинокой полуофициантки-полукухарки. Девушка, кажется, не рада появлению столь раннего посетителя, и правда, с чего бы? Наверняка предпочитает дремать за стойкой; время от времени заглядывает в мой угол, таращась на меня отливом турецкой голубой краски любезно и немного вопросительно.

Новенькая. Но как это возможно? Я молчу и почти не смотрю на неё, и она уходит. Гордо подёрнутая головка на хрупкой шее в такт раскачивает собранными в хвост волосами. Под глазами, ускользающими то и дело от прямого контакта, стойкие мешки от скопившегося недосыпа; из косметики только тушь, застывшие в фарфоре губы слегка напряжены и как бы подтянуты, что сообщает об избыточной мыслительной активности – каждый свой шаг она будто пытается просчитать наперёд, оценить возможные последствия от действия и, кажется, тут же жалеет о подуманном. Выражение такое серьёзное, будто это невозможно – добиться он неё настоящей улыбки, лишь брови, слегка удивлённые и добродушные, препятствуют цельности сурового образа. И всё же она заставляет себя расплываться в, каждый раз, когда подливает мне фильтрованный кофе. У неё совсем не получается по-настоящему выражать удовольствие от процесса, либо же она не пытается скрыть свою неприязнь. Теряется, находится и снова теряется. Что она здесь забыла? Она же совершенно случайный человек. Так быть не должно – надо её спасти. Но как?

В мельчайших подробностях с этого ракурса мир начинает казаться слоёным тестом, и хоть наплыва особо положительных чувств это не вызывает, зато знатно красит моё времяпрепровождение. В таком состоянии я могу сконцентрироваться на исследовании стола, за которым сижу, полностью погрузиться в созерцание хлебных крошек и брызг кетчупа, оставшихся ещё со вчерашнего вечера: вряд ли здесь кто-то побывал до меня сегодня. От безысходности я принимаюсь восстанавливать причинно-следственную связь, примечаю на поверхности стола несколько колотых ран, превращающих кетчуп в кровь.

– По карточке или наличными?

– По карте, – сказал, сделав акцент на телефоне в руке.

С улицы веяло прохладной сыростью; насколько бы точно эта отчётливая жжёная примесь в кофейном духе ни вписывалась в моё состояние, самое время было бежать – набросил пальто, напоследок оставил чаевые (через приложение), раскланялся, и всё, точка, ничего такого, не кусал Надежду за незакрытые бледные ноги, не швырял деньги. Домой, побыстрее оказаться дома.

2
the gridiron

И здесь человек отступил и убежал. И звери съели его. Это не было насилием, Он годился в пищу для омерзительного пира.

Антонен Арто. Покончить с божьим судом

Сковывающий страх не покидал девушку, не давал вздохнуть полной грудью: зачем взяла деньги? Теперь внутри всё застыло, будто в предвкушении приближающейся катастрофы; от рук не отвязывается дрожь; попыталась наметить принадлежность предметов по отношению к себе и себя по отношению к предметам: кружки разных мастей, шкафчики, кофейный рожок, кассовый аппарат, джиггер – всё это она видела будто впервые, вдруг звякнула микроволновка… чёрт… забыла совсем о круассане для престарелого мудака, надо же, и такое бывает, что с возрастом прибавляешь не мудрости, а пороков, и сразу налицо все мерзости, ай, обожглась, круассан совсем плох, надо бы погреть новый, да хрен с ним, заслужил, пусть подавится.

А тот парень: у неё не получалось восстановить его внешность; как бы она ни старалась мысленно свести отдельные детали в одно, попытки были обречены на провал. Неочевидная асимметрия лица: один глаз был печальным и никак не подходил другому – нерасторопному, с лёгким налётом гордыни; ни вместе, ни по отдельности они не желали накладываться на каркас скул, тут же болтался абсолютно посторонний нос, отвлечёшься на секунду – и всё рассыпалось. И в то же время до происшествия она заключала о привлекательности: «С таким бы сходила попить кофе», да вот незадача – для этого ей не нужно никуда идти, она ведь сама варит кофе – столько, сколько душе угодно, лишь этим и занимается…

Вообще-то, лица Надя обычно фиксировала очень даже неплохо, здесь сказывалось её кратковременное (очередное) увлечение техникой фотокомбинированных портретов. Похожее на теперешнее чувство она испытывала, когда тренировки ради придумывала внешность на ходу: тысячи вариантов надбровных дуг, носов, подбородков под разными углами в разном свете роились под остриём карандаша, рука, не следуя за мысленным прототипом, решала сама в последнее мгновение, какую линию провести, – чаще всего в итоге рождалась комбинация, не поддающаяся анатомической логике.

По виду и не скажешь, что именно с ним не так, совершенно безобидный, даже немного располагал своей стеснительностью; от этого ещё страшнее – когда снаружи пустота, нерешительность и ещё эта принципиальная несводимость к целому. Ни следа топорной самоуверенности или же, напротив, обидчивой зажатости, допускающей в своей кульминационной стадии даже и насилие, – это довольно легко распознать и соскользнуть. Здесь другое: чистой воды безумие. Лишь в момент нападения (могу ли я называть это «нападением»?) до этого бесцветные глаза его озарились вспышкой презрения и какого-то измождённого ужаса, и тут же за ними последовал затаённый стыд… (что это? мне показалось или ты уже близка к тому, чтобы простить его и пожалеть?) Непростая задача залезть такому человеку в голову и дальше – проникнуть в его мир, выстроить историю, понять, какие причины могли подтолкнуть к агрессии. Какой он в семье? Среди друзей? Есть ли у него вообще друзья, семья? Даже не пытайся в этом разобраться (в конце концов, всё равно окажется какая-нибудь местечковая чушь, пустая трата времени (очередная)), только попробуй; себя не ненавижу… подонок, знает, куда и как бить.

Посмотрела на круассан, на вафельное полотенце, которым держала раскалённую тарелку, да как швырнёт с размаху в потолок – круассан прилип к решётке вентиляции, тарелка вдребезги, сыплются осколки со звоном… импотент престарелый глаза вылупил, не знает, что и сказать, а сказать надо, девушка улыбнулась со всей злобой и, на ходу сбивая стулья, перечницы, салфетки, которые полночи поправляла, швырнула деньги на стойку, за моральный ущерб, так сказать, и направилась прямо как есть, в фирменном комбинезоне и фартуке, к выходу, напоследок сорвав ненавистные колокольчики… и плевать ей на того психа, что поджидает её, она не боится, напротив, хорошо бы встретить его да высказать как есть, надо же, себя не ненавидит! Всей душой! Ненавидеть себя – это самое ценное, что есть в её жизни, и это она не собирается отдавать без боя!

888

Не поджидает.

888

А что делать-то? Ну правда. В памяти всплыли многочисленные посты (в том числе и свои): в полицию не обратиться за отсутствием состава преступления, в итоге себе ещё окажешь медвежью. В подтверждение приводятся статистические данные, примеры из «личного» опыта, резонансные случаи, и не остаётся места сомнению – никто не воспримет тебя всерьёз.

Было дело…

Сидела скорее даже возмущённая, а напротив – с круглым носом и кривым ртом сержант (наверное) пялился, посмеивался и пожимал плечами: а чего ты, мол, сама-то хотела в таком-то наряде? «Визуально, может быть, и похоже на оригинальные бренды, но это разве Balenciaga? Подделкой пахнет за километр. Не смешите…» – а у самого рожа преисполнена довольством. При чём здесь какие-то бренды – недоумевала. При чём тут чёртовы бренды! Нет уж, чем сталкиваться с этим театром абсурда, куда проще подниматься и спускаться по лестнице, оглядываясь и ни на кого не рассчитывая, плюс очевидная польза для икроножных мышц.

Вдруг ждёт снаружи…

888

Нет, не ждёт.

888

Следом вспоминается шипение тех двоих из лифта, что насильно вытянули её из художественной (не)действительности: сами прилизанные до невозможности, с химзавивочкой, с мелированными кончиками, «кхе-кхе, вам бы стилиста нанять, девушка» – лезут, проверяют бирки, лапают грудь, «да ладно, чего препираешься, недоступная такая… а это что на тебе? Французский лифчик, да, конечно… шлюха, брыкается…» – тошнит, каждый будто по полфлакона парфюма на себя вылил, зажимают рот, в глаза бросается безупречность кутикул, а она думает: почему это происходит с ней?.. Нет, ну правда, почему? «Мы тебя сразу узнали, ты ж местная знаменитость…» И сил никаких нет сопротивляться, и лифт, как назло, едет целую вечность, отчего типичные подростковые непотребства на стенах превращаются в замысловатых скарабеев, ибисов, змей и уаджеты, невольно ищешь что-то важное, но натыкаешься лишь на горсть дохлых мух в матовом потолочном светильнике.

Можно ли было предвидеть, пресечь? Наде столько-то лет, она возвращается из художественного училища и не замечает ничего вокруг себя, вдохновлённая объёмом человеческого тела, ограниченного эфирными полосками тени от складок невесомого тюля на окнах зала, подобно изогипсам, констатирующим рельеф местности на топологических картах: дыхание оживляет каждую ложбинку, наделяя их неповторимой проницаемостью по отношению к свету, и хочется верить, что и Земля сама тоже жива и дышит в недоступном для нашего восприятия масштабе. Схватить графитом эту иллюзорную статику видится Наде высшей целью существования; заворачивая в переулок, она безмятежно повторяет в воздухе движения кистью. Как ни в чём не бывало замечтавшаяся Надя заходит в подъезд, один из тех придерживает дверь, пропускает вперёд… думала, убьют или изнасилуют, но вместо этого лишь пригласили любезно пройти с ними, Надя любезно отказалась, затем предложили ещё более любезно доехать до её квартиры и провести ревизию гардероба «бесплатно» (!), снова отказалась, и, к её удивлению, они как ни в чём не бывало вышли раньше (на этаж раньше), осмеяв напоследок юбку из корейского льна; бросили в тесном, оплёванном лифте – со всей её нетронутой невинностью и смыслом существования. Сколько раз придётся теперь помыть руки, сцарапать кожу мочалкой, почистить зубы? Каждое утро по десять раз, каждый вечер по двадцать.

А дальше морда сержанта (наверное) маячит в воздухе, как навязчивая муха: «А откуда взяться составу… они ж, получается, ничего такого не сделали, так, пару шуток, пару комплиментов, что ж теперь, каждого второго джентльмена в тюрьму упекать, по-вашему? С одной стороны, конечно, надо бы, но места на всех не хватит, понимаете? Вы, девушка, не волнуйтесь и благодарите случай, что кавалеры такими галантными оказались и на вас не написали заявление, выпейте валерьяночки да спать ложитесь, потом с улыбкой будете вспоминать. Единственное, я бы посоветовал вам, так сказать, завести надёжного мужчину, чтоб лён был итальянским, бренды оригинальными, да и впредь одной в лифтах не ездить». – Смотрит как на ливер, мерзкое отродье, ещё хуже тех двоих, обидно до тянущей боли в животе… поскорее бы уйти домой… нет, теперь она точно никому ничего не расскажет.

Точка.

Отправить.

Запись опубликована.

888

В неправильном многоугольнике кафе «Ренесанс», как в темнице, заперта девушка в фартуке, смотрит печально на свои белые руки, на круассан и полотенце, думает заранее, как будет извиняться, подбирать осколки, вешать на место треклятые колокольчики, сомнения берут верх, неисправима… спрашивает себя искренне: насколько хватит сил? Ни насколько? Ну уж нет, от бубенцов она точно избавится, ничто не сможет помешать этому.

– Девушка, извините, вы не могли бы поторопиться с вазой, – хриплым голосом прервал Надину мысль мужчина преклонного возраста с обширной проседью в волосах.

– Да, конечно, простите за ожидание, вот ваза, ваш круассан… – говорит, а у самой руки уняться не могут, – сейчас принесу напиток…

– Будьте так любезны. – Из большого кармана своего пиджака он вытянул газету.

Обычный дядька к восьмидесяти, с газетой и в очках с довольно сильным увеличением, таким, что рыбьи глаза расползаются чуть ли не до серых зарослей бровей, упёрся в газету и читает себе, немного откинувшись назад, чтобы строчки попали ровно в фокус. На лбу красуются пятна, кожа просвечивает, словно бумага столетней давности, а белоснежные пряди аккуратно прилизаны набок.

– Ваш кофе, – поставила, немного задержалась в ожидании чего-то, поправила фартук.

– Благодарю. Вы себя нехорошо чувствуете? Может быть, вам присесть? – предложил посетитель.

– Простите?

– Да вы не стесняйтесь, поберегли бы себя, Надежда. Никто не вменит вам в вину, если вы отдохнёте минутку-другую. Знаете, ваше прекрасное имя всегда казалось загадкой: семантическая ли это игра или просто сарказм? – Если присмотреться, можно заметить, как туловище старика сотрясает лёгкий тремор и он каждую секунду борется с ним. – Ах, не воспринимайте дряхлого человека всерьёз, мы без оглядки можем позволить себе витать в облаках. Я лишь хочу сказать: стоит ли так убиваться ради чего бы то ни было?

– Не знаю.

– Вы, наверное, ещё учитесь?

– Нет, бросила… – сказала, и впрямь присаживаясь за соседний столик, Надя.

– И давно?

– Две недели назад.

– Вы в этом уверены? Иногда время бежит быстрее, чем кажется. Какой, по-вашему, месяц на дворе?

– Июнь.

– Что ж, может, и июнь, я не против, – усмехнулся.

– Что вы хотите сказать?

– Шучу, милая.

В образовавшейся тишине, которую девушка смогла найти почти неловкой, мужчина не отрываясь смотрел ей в глаза сквозь свои окуляры, похожие на иллюминаторы субмарины капитана Немо, и даже как будто проникал сквозь радужную оболочку куда-то вглубь Нади. Она же присмотрелась повнимательней к его внешности: безупречная ткань, названия которой Надя с ходу вспомнить не смогла, сидит идеально – сразу видно вещи, сшитые на заказ, не массмаркет; оправа очков старинная, как будто золотая; на большом пальце необычное кольцо в форме короны с полумесяцем.

– Какие необычные цветы, – сказала, чтобы как-то оправдать своё безделье.

– Букет собран на основе бледно-сиреневого клематиса и мордовника, в центре композиции – синеголовник.

– Красиво и пугающе.

– Да, верно. Я знал официантку, которая здесь работала до вас много-много лет, она была удивительным человеком, она обожала клематисы, – как-то мечтательно вздохнув, произнёс он. – Красиво и пугающе – точно так же и говорила.

– Бариста.

– Простите?

– Не официантка, а бариста.

– Как вам будет угодно, – поднял он ладоши, будто защищаясь. – Это место буквально держалось на ней: подчас мне казалось, что стоит ей выйти за порог, и старое здание тут же рухнет. А я вас точно нигде не мог видеть раньше?

– Возможно. У нас маленький город.

– И то верно. Закурю, вы не против? – не дождавшись ответа, старик церемонно достал из-за пазухи резную трубку, плотно забитую табаком. Определив направление Надиного взгляда, упавшего на пожарную сигнализацию, он опередил её закономерное замечание. – Датчики выключены, по крайней мере в данный момент.

Он щёлкнул пальцами, и красненькая точка – индикатор работы датчика – погасла. Прокашлявшись, он протянул трубку Наде. Лицо его при этом растянулось в неестественной блаженной улыбке до ушей. Надя не задумываясь затянулась земляной густотой с оттенками сушёного чернослива и тоже закашлялась так, что слёзы проступили снова.

– Вы что, никогда не курили?

– Никогда.

– И всё же очень-очень необычно видеть вас здесь. Вы даже представить себе не можете насколько!

– Почему же?

– Я вас не помню.

– И что в этом странного?

– Пока точно не знаю. Позволите задать вопрос?

– Конечно.

– Может быть, вам известно, где она теперь – ваша предшественница? – при этом он сделался до жути серьёзным.

– Поэтому вы здесь? Из-за неё?

– Отчасти.

– Я не знаю.

– Жаль. Ваша щека, она красная. Вы ушиблись?

– Да.

– Хорошо, Надя, если мне кто-нибудь что-то передаст, впрочем, я не знаю, когда и кто именно, пообещайте дождаться меня, цветы оставьте себе, – сказал старик и, прежде выбив содержимое трубки прямо в кружку, из которой так ни разу и не отхлебнул, встал из-за стола и вышел в распадающиеся предрассветные сумерки.

– Не заплатил… – спустя пару минут заметила Надя. – Что за странное видение…

Газету оставил, к круассану не притронулся. Большими буквами на развороте заголовок: «Пожар в крупной холдинговой компании начался на семнадцатом этаже и быстро охватил большую часть здания…» В помойку. И чего она на него так взъелась поначалу? Нормальный вроде дед, в смысле не совсем нормальный (вообще ненормальный), конечно, но… это всё из-за того парня… невольно хочется связать эти два события в одно. Но данных для этого вывода недостаточно: старик слеплен совершенно из другого теста – одет с иголочки, осанка, манеры, надменная простота, будто персонаж исторической постановки, но вот взгляд… вроде бы и такой же пустой, как у первого, но холодный и взвешивающий; пустота здесь лишь для прикрытия глубинных мотивов – такое аффективное голодание. С другой стороны, зачем он спросил, был ли здесь кто-нибудь до него? Он что, заранее знал ответ и, выходит, искал молодого? А сама Надя? Да уж. Как ни отвлекай себя глупыми размышлениями, а всё ещё страшно, вдруг ждёт…

888

Не ждёт.

888

Множество мыслей скопом проносились в её голове, каждую секунду они, повинуясь законам скорее космическим, нежели человеческим, складывались то в одну картину происходящего, то в другую и в тот же миг рассыпались. Эти нежданные проблески порядка вроде бы и пробуждали в недрах её души забытый детский энтузиазм, но параллельно обостряли бессилие, которое навязывалось откуда-то извне.

По инерции схватилась за телефон: сеть слабая, но есть, страницы не обновляются. Много ли она упускает из виду, отвлекаясь на инфантильные мечты? Надя подошла к окну в надежде получить какой-нибудь знак ну или хотя бы убедиться, что туман редеет, но ничего. Лишь какая-то лазурная птичка бесшумно вспорхнула с подоконника и растворилась в сумерках.

Сколько же времени прошло на самом деле? Две недели или два года? Сколько она уже здесь прозябает? Чувство такое, будто подобных ночных смен в совершенно пустом помещении она провела уже тысячу или даже десять тысяч. А посетителей (каких бы то ни было) она встретила здесь впервые.

Что её разбудило? Вдруг в поле зрения с приглушённым цоканьем острых каблуков влетела девушка, активно толкая перед собой детскую коляску на больших узеньких колёсах с многочисленными спицами. Надя удивлённо проводила её взглядом: растрёпанный хвост, вчерашний макияж, чуть поплывший, длинная сигаретка дымится в пальцах.

Что она почувствовала? Резонирующее волнение охватило Надю, с этим подобием страха внутри она подкралась к столику, за которым ранее сидел молодой человек. Только теперь ей бросился в глаза символ, грубо выцарапанный на деревянной лакированной поверхности. Возможно, он был здесь и до.

Что было дальше? Надя уже готова была присесть, чтобы получше изучить рисунок, как вдруг замерла: на стуле покоился толстый конверт формата А4, ранее от испуга не замеченный ею.

– Конверт! – Надя сорвалась как с цепи, выбежала в туманный полумрак, крикнула, но звук её голоса удавился в непроницаемой вате. Несколько раз она обернулась вокруг своей оси: фасады старинных домов напротив разглядеть было невозможно, дрожащими очертаниями их образ беспомощно болтался в памяти, укутанный в полупрозрачный саван. Слева от (только не) её кафешки под зелёным крестом сияла вывеска аптеки, украшенная кадуцеем, а справа – неоном очерченная дверь в магазин маскарадных костюмов. (Пожалуйста, не) её пристанище, утопленное на пару ступеней относительно уровня тротуара, сообщало о себе размытым близорукостью золотистым свечением в манящей глубине печи, а узкие створки окон напоминали обожжённую чугунную решётку. Еле заметно печная пасть вместе с тлеющими в недрах углями будто бы качнулась с характерным треском. И с чего это в июне такой туман? Вся жизнь уплывает куда-то прочь, к тому же сыро, солнцу уж пора бы начать пробиваться сквозь жемчужную мглу, но пока та повелевала пространством, не разобрать даже, где восток. – Чёрт!

Успевшая озябнуть Надя сделала пару шагов по направлению к. Ах, рука так и чешется перевернуть приглашающую табличку «Открыто», исправив тем самым лицемерное недоразумение: она-то явно никого не желает видеть. «Coffee to go». Сдержалась в болезненной нерешительности, зашла, побежала скорее на кухню, да вот незадача – по пути задела мизинцем ножку стола и чуть было вместе с ним же не полетела на пол. Выругалась на чём свет стоит, резко поднялась и перевернула-таки поганую вывеску – и только после этого разревелась.

888

Конверт был запечатан сургучной печатью – знак привлёк её внимание: обведённая восьмиконечная звезда с кружком посередине – такой же был выцарапан и на столе. Вероятно, конверт предназначался старику. Что там может быть? Открывать? Не открывать? Компромат? Сибирская язва? Какие-то древние тайны? Увесистый: под сотню листов. И кем они друг другу приходятся? Это, в общем-то, не столь важно. Почему он решился на этот театральный жест? Зачем он схватил меня за руку? Открывать? Не открывать? Он забыл конверт или специально оставил, чтобы я его нашла? По-другому и быть не может. Старик, помнится, упоминал предыдущую бариста, намеренно сместил акцент на неё? Какую роль она может играть в этой истории? Открывать? Не открывать? С ней что-то случилось? Возможно, ответы здесь…

Надя, от волнения зажмурив глаза, надорвала конверт. Внутри, как она и предполагала, обнаружилась не сибирская язва и не гексоген, а приличная стопка бумаг различного формата; часть листов была сильно смята, какие-то даже опалены, разорваны на части и склеены скотчем. На титульнике – литографическая печать – солнце и луна в витиеватом обрамлении. Надя судорожным жестом надела очки и бегло пробежалась глазами по первым попавшимся страницам. Какие-то схемы, вырезки из статей, чеки, рисунки (часть их на нотном стане), заметки с датами, четверостишия на неопределимом языке. Что это, отчёты или дневник? Или репортажи? Схемы, графики, реплики как в пьесах, иероглифы. Стенограммы допросов? Так с ходу и не поймёшь. Почерк корявенький, но глазу приятный. Интересно, сам ли он написал это? Или, может, он лишь посредник, курьер? Остановилась на одной:

ВДГИ

От

Стужина

СЛУЖЕБНЫЙ ОТЧЁТ

Мои глаза переехали брикеты вагонов, потом скользнули за спиной или за угол – я не так хорошо разбираюсь в евклидовой геометрии и, кажется, только выигрываю от этого. Приду домой, распакую коробку и, обнаружив смятый головной убор, в бешенстве начну названивать случайным людям: верните мою шляпу, сукины дети, забудем о содержании, верните хотя бы форму, шляпа тут ни при чём, она лишь случайный зритель моих эгоистичных стремлений, меня зовут так-то и так-то… где я её взял? Я получил её от шарманщика, одного из тех, что торгуют безделушками на набережных, мощённых крупным красным булыжником. Я вовсе в ней не нуждался, но по стечению обстоятельств она пошла в счёт его многомиллионного долга перед Вами. Шарманщика, само собой, больше нет в живых, я не помню, как именно это случилось, мне почему-то кажется, будто он утонул.

Стоял чудесный южный день, и облака не до конца схватившимися цинковыми белилами сияли на густой лазури неба. Он так хохотал, что не удержал равновесия и свалился за борт. Но, конечно, такого не бывает в жизни: смеясь, люди не выпадают за борт, особенно в такую прекрасную погоду. По солнцепёку я шагал себе по дощатой палубе туда-сюда с коробкой в руках – такой презентабельной и красивой, а он, булькая, даже не пытался позвать на помощь, к тому же на палубе, к несчастью для него, был только я. В сиесту никто не решался высунуть носа из бара, предпочитая аперитивы морским пейзажам.

Затем, как и полагается, я потопил пароход. Лично наблюдал за тем, как он складывался карточным домиком и отправлялся ко дну. На всякий случай я закопал море, присыпал его хвоей и прошлогодними листьями. Не скажу, что это мне даётся просто.

Никогда половинчатость не доводила до добра. Чтобы соответствовать шляпе, придётся раскошелиться на пальто из верблюжьей шерсти в магазинчике, одном из миллионов на берегу, звавшемся когда-то Лазурным. Я кое-что уже присмотрел. Одна беда: здесь слишком жарко, постоянно что-то тлеет. На что мне, спрашивается, пальто в разрушенном мире? Перед кем щеголять среди руин, полчищ крыс и одичавших собак?

Сподручнее верблюду пройти сквозь игольные уши…

Я хочу кофе. Это не помутнение рассудка, это простое честное желание попить кофе. Но как бы я ни отвлекал себя разной чепухой, я прекрасно знаю, что впереди меня ждёт лишь пепел.

– Ага, понятно, – разочарованно выдохнула Надя. – Ни тебе тайн, ни тебе карты сокровищ…

Им рассказывали про подобные случаи на лекциях: типичное компульсивное творчество; в отличие от косной речи, мысли шизофреников щедро растекаются в безумии на письме, в качестве примера одержимости на парах им приводили аналогичные записи, которые с распространением интернета в большинстве своём перекочевали в соцсети. И таких листов добрая сотня. Значит, Стужин… порождение воспалённого воображения. Это отчасти объясняет психопатическое поведение и отрешённый взгляд.

На следующей странице Надя обнаружила завещание, в котором сообщалось, что он – Стужин – отрекается от всякого движимого и недвижимого имущества «в пользу Других» – и размашистая подпись. На обратной стороне листа – пустая форма для завещания. Сверху едва заметно карандашиком, кажется очень-очень твёрдым и тонким, подписано: «Надежда».

– Чушь, – откинула бумажку.

Надя хоть и удивилась, но виду не подала – такими манипуляциями её не пронять. Он мог написать это прямо здесь, увидев бейджик с именем, а затем вложить в конверт и запечатать его… сургучной печатью (наверное, она бы почувствовала запах (но ведь могла и не почувствовать)). Времени, чтобы это провернуть, у него было предостаточно. Вдруг из пачки на стол выпали несколько карт. Две из них лицевой стороной – Жрица и Паж пентаклей.

– Эпатажно.

Ну, допустим, Стужин не запечатывал конверт здесь, в таком случае имеется в виду совсем другая Надя, да сколько угодно есть на свете Надь – совпадение имени (далеко не самого редкого) – это не причина приобщать себя не пойми к чему. Рука потянулась было к цыплячьим спинам оставшихся карт, но в последний момент брезгливо отдёрнулась. Эзотерик бимбо + Кали юга + триста двадцать седьмая сота. Натальные карты, гороскопы и прочая «херомантия» – не больше чем эффект Барнума, наивное стремление человека обнаружить хотя бы жалкую тень порядка в хаосе событий. Она сорвала бейджик и швырнула его за барную стойку. Перед глазами мигом прошмыгнули все приятельницы-тарологи-ноготочки, их обсуждения за сауэром в высоких плоских бокалах с засахаренными краями, весь объём занимающей их мысли дребедени представила – и по телу пробежала дрожь.

– Что ещё за «ВДГИ»? Гуглится только какая-то сварочная аппаратура.

3
bīnāh

И ежесекундно

стенания комкают сердце, как будто

оно из бумаги, а вены, что тело

моё пронизают, – картонные трубки.

Сергей Сирин. Меланхолия

Ещё одно доброе дело вырисовывается! Четыреста тридцать четыре тысячи четыреста рублей: шестьдесят по пять, восемьдесят четыре по тысяче, семьдесят две пятисотки и сто сорок четыре сотки. Выйдя из кафе, он посвистывал себе в воротник и в целом пребывал в необычнейшем расположении духа, на краешек его шляпы незаметно приземлился ясеневый вертолётик. В лихом прыжке молодой человек хлопнул пятками.

Предопределённость. Как хочется, чтобы на проспект из-за угла лениво подтянулись поливалки одна за другой, рассекли лезвиями фар молочную пелену, живым примером продемонстрировав изобилие пресной воды, – и плевать, что часом ранее прошёл дождь. Но что-то тянут, вязнут. Ну, давайте же!

Тишина.

Куда идти? Он огляделся; глухой туман; от необходимости предпочесть что-то чему-то заурчало в животе. Побыстрее проснуться, а там уже можно будет кормить своих рыбок. Красный свет (он лишь предполагается), стоп, с улыбкой задумался снова: как же жалок его вид!.. Зелёный: семенит неуклюжим шагом по протёртой зебре. Ах, сколько простора открывалось на заре человечества и каким хрупким всё оказалось на деле! Музейные воспоминания нахлынули: взглянуть бы сейчас хоть секундочку на унылые лица водителей, скучающих в утренней пробке, чтобы кто-то матернулся и посигналил – да уж, напрашивается липучий, как битум на подошве, вывод.

Какой? Мямлило, тянулось невнятно, отовсюду шипело мёртвым голосом – дальше просыпаться некуда, дружище; и тем не менее проснуться хочется больше всего на свете.

Он спустился в подземный переход и зачем-то ускорился. Скользкая лестница, низкий потолок, сухожёлтый холодный мигающий свет его преследовал, под ногами хлюпала приятная сжиженная грязь, совсем чуть-чуть оледеневшая, на потолке слой инея, достаточно прохладно шее и ушам. Внимание привлекли волнообразные следы от пальцев на потолке: кто-то до него здесь шёл и, подняв руку, касался потолка всей пятернёй, оставляя след. Вот и он теперь шагает прямо под, но его руки в карманах, только взгляд продолжает двигаться, перебирая мягкие изгибы. Может быть, когда он придёт, Тамара будет ещё в постели, и тогда он что-нибудь приготовит. Матовое тело Тамары угадывалось в контурах под чёрным атласным одеялом. Официантка Надя невольно напомнила о ней, это отчасти объясняет и поступок, и нынешнее настроение.

Да, нужно приготовить ей завтрак: омлет из двух не слишком взбитых яиц, свежевыжатый сок цитрона сорта «пальцы будды», едва схваченный на гриле хлеб, и всё это накрыть полированной полусферой крышки, чтобы в нужный момент эффектно вскинуть руку и засмеяться, чтобы и ты засмеялась.

Отличная приманка. Хотя, честно говоря, странно требовать от тебя этого, ведь Тамара никогда не бывала у меня дома, да и не побывает уже никогда, потому что окна выбиты, а стены – те, что уцелели, – раскрашены кровью и копотью, к тому же лето, даже ночью тепло и сухо, какой иней?.. какие переходы – подземных тут отродясь не было! И тем не менее – свитер, пальто драповое по колено, лестница вниз, лестница вверх… не я убил её, не я превратил в руины полгорода.

Купить спелый авокадо, купить спелый авокадо, купить спелый авокадо, купить спелый авокадо.

Да, в этом будет польза, затем он ляжет рядом, вытаращив глаза в потолок, а пока идёт, а вокруг невероятный оттенок утреннего асфальта, кажется, что не темнело и не светало никогда, у входа в круглосуточный, не слышавший никогда о пандусах, стоит детская коляска в такую-то обесцвеченную рань.

Человек в сером пальто со шляпой в руке остановился перед входом и улыбнулся крохе, укрытой салатово-оливковой простынкой, а над коляской нимбом освещённый плакат с огурцами короткоплодными по *** девять девяносто. Ребёнок подозрительно рассматривает, будто думает: «За что?!!»

888

– А всё же презабавная несуразица! – девушка, расположившись на барной стойке, задорно болтала ногами, отбрасывая одну страницу за другой.

В данный момент она, опуская бессмыслицу текста, сосредоточилась на картинках будто из алхимических трактатов: пылающая башня, тонущий корабль, ракеты в небе, пони, кометы и мороженое, упавшее на пол. Мороженое? Даже состав приведён: «ртуть и сера в равных пропорциях». И тут же вспомнилось: клянусь, мам, градусник сам взял и лопнул, я ничего с ним не делала, мне уже гораздо лучше, я и не думала пропускать школу, тем более погода отличная! Будто мама не разрешила бы прогулять занятия без какой-либо веской причины: хочешь иди, хочешь не иди… так нет же, Наде кровь из носу требовалось легализовать прогул в своих собственных глазах.

Так-так. Может, тогда и старика никакого не было и конверта тоже, и всё это, получается, от скуки – градусник над конфоркой – лишь последствия привычки всякий образ превращать в слово, а затем оживлять слово, быть его верным последователем и зрителем, всё равно единственным или одним из многих?

Может, и так. Но с другой стороны: конверт-то у неё в руках, и листы разбросаны по полу – об этом сказано в первом абзаце. И пусть верно то, что историй, аналогичных «случаю в лифте», она сочинила никак не меньше сотни – по одной на каждый свой страх – и с терапевтической целью хранила их в блоге, – это никоим образом не может исключить вероятность происшествия.

Но всё же не меняем тему: какая внутренняя упёртость не позволяет Наде уйти? Дело в тумане? Или в том, что может скрываться за ним?

Кажется, я и сама задавалась этими вопросами, но тем не менее вместо поиска ответов и конкретных действий предпочитала относиться к происходящему как к тренировке.

Надино тотемное животное – пёс в горящем баре. Как обладательнице живого воображения, ей и собственной выдумки достаточно, чтобы впоследствии чаще оглядываться перед тем, как зайти в подъезд, крепче сжимать в кулаке самый большой из связки ключ и быть готовой без промедления ткнуть в глаз потенциального злодея (представляю, как тёплая мерзкая и почему-то зелёная жижа стекает с моей кисти под оглушающие вопли, и это вызывает некоторое даже довольство моего внутреннего мстителя, не прекращающего безжалостно наносить удар за ударом, пока враг не дойдёт до кондиции паскудной перловки).

На одном лишь опыте своих творческо-терапевтических экспериментов Надя усвоила: безусловная безопасность – это блажь, пыль в глаза, чтобы сбить жертву с толку, внушить ей утопическую мечту, вместо того чтобы эволюционным путём – пропитанная страхом – она обрела шипы, обострила интуицию, ускорила реакцию. Опасность, риск – это факты жизни, спокойствие же достижимо разве что в могиле или в плену под ежечасным надзором. В то же время вместо того, чтобы самостоятельно запираться в клетке от жестокого мира, можно себя подготовить, стать сильнее, предусмотрительнее, быстрее; безобидный ключ от замка заменить на двадцатисемисантиметровый тесак, похожий скорее на небольшой гладиус, – удачное решение для борьбы в тесном пространстве. Бить в слабые места, которые не прикрыты бронёй: подмышки, шею, шляпу. Пан или пропал. Было бы в кафе чуть больше места, и тогда бы они выхватили из ножен рапиры и устроили честный поединок не на жизнь, а на смерть (два или три месяца она брала уроки фехтования). Или даже рыцарский турнир на лошадях. Пусть себе ждёт, она готовится.

888

И всё же не ждёт. Пропал из виду.

– Саша, рад знакомству, – с улыбкой произнёс человек в шляпе.

Прежде сняв белую перчатку, которую выкинул в ближайшую урну, он протянул палец владельцу крохотной розовой ладошки, на что тот никак не отреагировал.

– На свободу тянет, подышать сыростью ночного? Что-то в этом есть. Мне тоже именно сегодня, именно в этот час приспичило, так что, можно сказать, совпадение. Что? Тебя не спрашивали? Да и меня, в принципе, тоже. Мы во многом похожи, разница минимальна: я знаю, что бежать некуда, а ты ещё нет, и я неслучайно опускаю аргументы. Не хочется лишать тебя интриги, ведь вскоре ты и сам всё поймёшь, а чем больше мы понимаем, тем меньше выходит и тем меньше хочется. Всё исчерпывающе умещается и упирается в закономерности, которые слишком бледны, а отдельные примеры, напротив, бросают чересчур много пыли в глаза. Сколько ни мни лицо перед витриной, а сути это всё равно не изменит; надо бы как-то проще быть (просто – это сложно; сложно – это просто), меланхолия – шутка ли (лучше уж шутка) – всё это не приносит здоровья, грязно, к тому же мелькающие перед камерой вычурные силуэты (чья-то болезненная субъективность) лишь сильнее убеждают нас в наших опасениях. Человек среди камней и деревьев создан априори несчастным, ему жизненно необходимо видеть за предметами нечто большее. Уверенность в обратном – и та лишь для виду и успокоения; на деле всех нас можно усреднить, округлить и, в конце концов, нами можно гуманно пренебречь. Скрупулёзное созерцание формы необходимо для того, чтобы отвлечь самих себя от заслуженной участи: мы – изгнанные из рая – оторванные от диалога реплики чёрно-белого кино и прозябание в радиусе двух-трёх кварталов – таков макет существования целых поколений: скука, спазмы, рвота желчью и ничего больше… предложение не является официальной офертой, никогда и нигде. Лжецы твердят, лжецы внимают: дни коротаются серыми тучами и туманом, бликами с набережной мрачной реки; закрыв наглухо шторы, в кинотеатрах крутят только «Парень встречает девушку», пока бокалы вина томительно краснеют, и в декабре словно в августе, а телефонные гудки стараются приблизить мечты к повседневности, и все чего-то ждут, и в ожидании начинается погоня за необычными именами, титулами, многозначительными взглядами и телодвижениями, за бессонными ночами, прокуренными тоннами сигарет, и беседами на кухне, от которых тяжелеют конечности, от усталости появляются синяки под окнами – там циркулирует исключительно затхлый воздух, дышать им не-вы-но-си-мо – слишком много он весит впустую. Каждая новая фигура на доске суть новая строчка, комбинация ударных и безударных, плевок в дофаминовую пропасть; мы не гонимся за случаем, мы считаем, что должны гнаться за нами; ознакомление с каталогом мнений затрачивает годы, а критика усиленно черпает самые сливки, выжимая при этом из себя самого себя. И вот сидишь себе вечером, опёршись на кухонный гарнитур, смотришь в окно, не видя окна, и внутри что-то взывает: «Срочно, срочно на волю и дышать!»

888

– Запущенный случай. – Очередной листок упал к ногам девушки. – Всё хуже, чем я думала.

В голосе её слышалось не столько разочарование, сколько интерес. А может быть, это шифр? Надя поднесла лист к лампочке накаливания. Всё в каких-то символах, будто кому-то есть дело до чего бы то ни было. Но никаких указаний на то, что конверт предназначен именно старику, нет. Какова вероятность, что это совпадение, а записи адресованы в пустоту? Что тут…

I. В протоколе осмотра места происшествия указано: «…обнажённый труп женщины лежит на обгоревшем полу, на задней поверхности тела. Руки согнуты в локтевых суставах под острым углом, кисти сомкнуты на груди. Тело подвержено значительному термическому воздействию, нижние конечности частично обуглены, передавлены обрушившимися перекрытиями. На волосистой части головы, на лице сохранились мягкие ткани. Ткани нижних конечностей до середины икр значительно обуглены, при надавливании крошатся. Нижние конечности на уровне средней трети бедра и до середины икр передавлены фрагментами деревянных перекрытий. Имеется ожоговая ампутация дистальных отделов пальцев ног, на отдельных участках кости обнажены…»

II. Из заключения эксперта: «…в морг доставлен труп молодой женщины с обугленными фрагментами костей нижних конечностей. Предположительная длина тела около 170 см. Состояние зубов на черепе позволяет судить, что возраст женщины составлял 20–25 лет. На мягких тканях, на лице и на глазах присутствуют точечные кровоизлияния. Язык опухший, синего цвета. На кожных покровах шеи имеются характерные следы удушения. При исследовании щитовидного хряща и подъязычной кости обнаружен косопоперечный непрямой (конструкционный) перелом правого большого рога подъязычной кости, возникший вследствие деформации с приложением силы в области шеи. На мягких тканях левого предплечья имеются потенциальные следы борьбы в виде подкожных кровоподтёков. Ткани нижних конечностей обуглены, плотные, чёрного цвета с частичным обнажением костей. Коленные кости представлены фрагментами, извлеченными из-под завала…»

СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКИЙ ДИАГНОЗ: «Смерть наступила в результате необратимого поражения мозга вследствие синдрома острой дыхательной недостаточности. Конструкционный перелом правого большого рога подъязычной кости указывает на насильственный характер смерти при сдавливании шеи. Кровоизлияния в головной мозг. Посмертные дефекты нижних конечностей. Наркотические вещества и алкоголь в крови трупа не обнаружены. Давность наступления смерти, с учётом выраженности трупных явлений, в пределах четырёх суток до начала экспертизы…»

Печати, подписи, обследование проводил доктор медицинских наук такой-то такой-то. Миленько. Девушка прикоснулась к левой руке. Твою-то мать. Совпадение жутковатое, но всё ещё может быть чистой выдумкой. Может же? Хотя это уже сложнее объяснить.

Помещение вдруг сделалось для Нади чрезвычайно тесным, даже давящим, сняв очки, она локтем чуть не снесла гриндер, дёрнулась, но тут же коленом упёрлась во входную дверь. Свет от лампочки хлестал ей по глазам, затем со свистом рикошетил в помноженные на два ряды различных сиропов, замаскированных под элитные сорта скотча и бренди, – десятки бутылок причудливых форм были до самого потолка выставлены на полках барного шкафа, задняя стенка которого была зеркальной, – будто россыпь автомобильных фар в ночной пробке на эстакаде. И именно в это зеркало упёрлась её задница (получается, зеркало заднего вида:3), каким-то чудом разбитыми на полу оказались лишь пара бутылок и ваза с цветами. Волосы запутались в хитросплетённых коммуникациях на чёрном потолке, а ненавистный круассан соскочил с вентиляционной решётки и прилип ровно к мочке Надиного уха. Все прочие запахи уменьшились в размере и утонули в её неподъёмном дыхании, ей срочно нужен был воздух. Слева от бара виднелся размытый проход в так называемую кухню – там по локоть застряла левая рука, – комната являла собой ещё более тесный прямоугольник трупного синего оттенка с крошечным мрачным оконцем, сейчас туда не без труда поместился бы лишь Надин указательный палец, но, как назло, ей никак не удавалось его нащупать.

Раз, два, три, четыре…

Она держится из последних сил, ещё чуть-чуть, и утратит свою единственную суперспособность – мыслить предметно. Выпить бы чего покрепче не помешало, но девушку тут же дёрнуло при мысли о липком карамельном комке в горле, который физически невозможно проглотить. Раз, два, три, четыре – вдох, нужно вернуть себя на место, счёт на четыре – символ устойчивости, пять, шесть, семь, восемь – выдох.

Похоже, это у меня крыша едет – поверила в дешёвую мистификацию. Этому Стужину (если, конечно, он – Стужин) ничто не мешало спланировать провокацию заранее. Всё сводится к печати, неужели я не почувствовала запах палёного сургуча? Задремала? (Будто мне известно, как пахнет сургуч, я и название этой красноватой матовой кляксы едва вспомнила.) В любом случае бумаги могут стать вещественными доказательствами. С этим же больше шансов, что мне поверят? Всё же не помешает обратиться в полицию (нельзя же основывать вывод на собственной выдумке, бытовых предрассудках и образах массовой культуры, пусть даже и тепло принимаемых аудиторией). Оставаться здесь – опасно.

Допустим. Но что мне ответят? Это по факту просто бумажки. Исписанные вдоль и поперёк сумасшедшим. Бумажки, которые я и сама могла подделать, чтобы привлечь внимание. У вас же есть блог, Надежда? Блог, в котором вы пишете свои несуразные обвинительные памфлеты. Ответьте, что они вам дают? Кроме того что вам теперь никто не верит? Да что уж там: даже вы себе не верите! Да? Нет! А как же синяк на руке? Откуда он взялся, скажите на милость? Ушиблась. Сама? Сама…

Специально?

Не знаю.

И снова не вздохнуть, теперь уже от обиды. Лёгкие сжимаются, артерии разносят заразную уверенность, будто во всём виноват жёлтый свет, отражающийся в каждой обманчивой бутылке, и зеркало позади, синеватый проход на кухню, мрачный намёк оконца в никуда… клематис и мордовник среди осколков на шахматке. Красиво и пугающе. Что там ещё сияет на верхней полке? Бутылка в форме человеческого черепа – она всегда тут была? Надя прищурилась и, не удовлетворённая результатом, пододвинула стул, чтобы подобраться к черепу поближе. Какой натуралистичный муляж, инкрустированный стразами, – очередная претенциозная ложь.

Сейчас, ещё чуть-чуть, пару строчек, и я поставлю точку, нажму «Отправить» и откину телефон в сторону.

Я в это верю.

4
окно

Словом Господа сотворены небеса, и духом уст Его – всё воинство их.

Пс. 32:6

А он-то – он и не думает возвращаться!

– Славно!.. Ах… – сказал он, хотя обстоятельства к этому не располагали.

Площадь Капошвара, персиковая башня – та, что ближе к парку, – четвёртый этаж. Между поездками эти стены не успевали надоесть, неделя здесь, через неделю снова в путь, а может, раньше или чуть позже, не суть; радушная, на три четверти обжитая обстановка, которой единственно не хватало постоянного человеческого присутствия, не хватало женщины, делала своё дело: она отстраняла, и вроде бы это неплохо – после стольких лиц, прикосновений походить кругами с закрытыми шторами, ничего не задевая, или сесть вот так на балкон и вздохнуть сыростью. А затем снова закрываешь глаза и шаг за шагом отправляешься в путь, может быть, даже более долгий, чем путешествие с одного края Солнечной системы на другой.

Никакой её нет – это раз. Остановим эту игру в зародыше. Осознаёшь это, и слышится всё по-другому, не так звучно… то ли оттого, что снизу горланят мимо половины нот, то ли не отошёл ещё от поездки – недостатки разом грянули; обои есть, ламинат постелен какой-никакой, но будто голые стены и бетон пола. Он встаёт и шагает вглубь, фактически через прихожую на кухню, с кухни через прихожую в комнату. В темноте и тишине легче возвращаться к прошлому, и только угрюмый холодильник изредка и где-то вдали издаёт тихие звуки, сливающиеся с шёпотом вековых сосен:

«Ш-ш-ш-ш».

«Очередная ложь».

«Ш-ш-ш-ш».

«Не пытайся запутать нас».

«Этим ты только усугубишь своё положение».

«Зачем на самом деле ты заявился в тот ресторан?»

«И опиши ресторан детальней, избегая общих фраз».

«И при чём здесь официантка?»

– Эй, холодильник. Надеюсь, ты шутишь насчёт «ресторана»?

А бумага снова надорвётся шершавым карандашом твёрдостью 7H, который он предпочитает ручке.

888

Синеватое, болезненное, припухлое – проступает сквозь здоровые бледные ткани, уходит корнями в мовеиновую мутную глубь. И правда синяк. Пусть только попробует заявиться снова. Надя будет во всеоружии: отправилась на поиски чего-нибудь увесистого, чтобы мочь, размахнувшись, проломить обидчику голову.

Условность категорий «хорошо» и «плохо» она усвоила ещё в раннем детстве. По вечерам, лёжа на коленках у папы, маленькая Надя живо сопереживала антилопам, чью экстремальную жизнь в африканских саваннах в красках описывала передача по National Geographic, она закрывала глаза ладошками в момент, когда коварные львы настигали отбившегося от стаи жеребёнка. На следующий день, расположившись уже на материнских коленях, она пристально следила за взрослением детёнышей гепарда, один к одному похожих на флегматичного проказника Саймона с малахитовыми глазами, и на сей раз негодование завладевало ею всякий раз, когда кошачьей маме не удавалось дотянуться до изворотливой газели, сил у кошки оставалось всё меньше, как и шансов на добычу, а значит, и котят ожидала голодная смерть. Надя не желала мириться с этим диссонансом: в голове раскачивался раздражающий маятник мнений; неспособная окончательно и бесповоротно принять ту или другую позицию, она была вынуждена разместить на границе этических сред ларец с надписью «Не открывать», в котором хранила моменты неосуществимого выбора.

Впрочем, проламывать голову не стоит, в идеале ударить так, чтобы не убить, лишь обездвижить и сделать более сговорчивым. Плюс можно связать для надёжности. И это отлично вписывается в «хорошо» при данных обстоятельствах.

888

Вечер накануне, откровенно говоря, у Саши не задался. Изначально у него и мысли не было тащиться в злополучное кафе, он лежал на балконе, глядя через отверстие на звёздное полотно, придерживаемое с запада костлявой кистью кисейных облаков, никого не трогал. Лежал и размышлял о первооснове событий и судеб и ещё о том, что заставляет предметы обнаруживать в себе тягу скатываться к состоянию минимальной потенциальной энергии. Чьё лёгкое дыхание раскачивает штору? Приподнялся на локтях. Заманчивое отверстие: переверни коробку на другое ребро, и вывалиться можно в колодец чёрный звёзд. В полночь мужики во дворе заорали «Сколько лет я спорил с судьбой». И это был первый знак.

Дыхание.

Подошва шаркает по шершавости, как игла по винилу. Так жизнь и проходит, возраст, что ли, такой – начинаешь замечать время. Куда ни посмотри, всюду виднеются продетые нити на лацканах мундиров и платьев, вот бы их пообрезать, думал, крутя в кармане ножницы… и правда, почему обязательно нужно куда-то лететь – он остановился прямо посреди зебры, – когда можно всё обставить иначе, одно вытекает из другого: заурядный вечер заурядного дома, хлопнула за спиной очередная дверь, пройдя несколько десятков кругов по комнате или даже несколько сотен, выдохнул так, будто осознал на мгновение истинную з а у р я д н о с т ь вечера, того и гляди набежит тысяча комната-кругов, закрой глаза, и за шагом – шаг в необъятность, ни разу не задев ни одного предмета на пути, ибо туловище знает досконально их расположение, можно довести себя до такого состояния, что не станет вокруг квартиры, дома, города и бесконечное движение по кругу раскрутится в тропу, что ни карта никакая, ни компас не помогут найти обратной дороги. Заурядная квартира, заурядный кот, и никого никто не ждёт, никто ни по кому не скучает, бытовка и дворец в одном теле, днище Священного сенота, где, будто в отчасти лишь осознанном сне, барахтаясь, на ощупь находишь нефритовые статуэтки и девичьи кости. А порой спрашивается в пустоту: как же это, братцы, я докатился до того? Темнота, одиночество, какой-то абсурд и ряженые маски, вечное повторение пройденного, панический страх перед неизбежным… пустота отвечает холодильником:

«Вот как-то так».

Впрочем, да, люди живут. Открываешь глаза и забываешь, что нужно было взять что-то с кухни, берёшь штопор и откладываешь его в сторону, вина всё равно нет, ни красного, ни белого, да и не хочется, чёрный мотылёк с двухрублёвую монету бьётся о стекло, Саша – тот, что взял от жизни ровным счётом ничего, – подтолкнул имаго на волю, в сыроватую серую сумракь, откуда даже при всех открытых форточках прохлада не желала влезать в днём нагретое солнцем обиталище, и улыбка тут же натянулась на сером в полутени лице. С улыбкой же берёшься за штопор, тыкаешь им в столешницу, подражающую мрамору, оставив на ней ещё сколько-то внушительных царапин, складывающихся в восьмиугольную звезду.

– Славно… – заключил он. – Весьма!..

Целую неделю ходить кругами в пальто в сферическом вакууме – идеальный вариант, жаль, неисполнимый по причине скучных потребностей, хочешь не хочешь, а приходится есть, пусть даже максимально тривиальную еду, пить только воду, думать только о математике или даже ни о чем, ещё нужно точить свои ножницы, чтобы они всегда были идеально острыми, стричь ногти, бриться, чистить зубы, чтобы не развалились, и т. д. главное – не сдаваться, сделал остановку – начинай сначала, однажды искомое непременно найдётся. Вдруг едва заметно чей-то голос прозвучал сквозь естественные шорохи и потрескивания предметов, пришлось откалибровать слух, чтобы изолироваться от пьяных выкриков:

«Зачем ты пришёл в "Ренесанс"»?

Саша остановился, прислушался снова – всё тот же набор домашних звуков – показалось, может, соседи. Вернулся в комнату, горит лишь нижний свет, заливает канифолью края предметов: торшер, кофейный столик и комод. Снова, что ли, холодильник? И тут снова – вскользь, откуда-то с пыльности шкафа:

«Зачем ты напал на девчонку?»

Встрепенулся. На кого напал? Чей это голос? Прошёлся ладонью по обоям, затем приложился ухом. Сердце бьётся, сколько я уже не сплю? Первым делом – к выключателю, затем нервным шагом – к окну, из-за шторы – во двор: ничего. Совсем ничего. Понятно. Взглянул на часы, подошёл к рабочему столу, включил настольную лампу и твёрдым карандашом принялся строчить на незамаранных листах.

Вдруг грифелем шаркнуло по бумаге: деньги!

Деньги… ни секунды не колеблясь, он собрал все материалы в конверт, заклеил сургучной печатью, накинул плащ, прихватил шляпу, горсть купюр пихнул в карман и только после этого спустился вниз на лифте. По-хорошему, не помешало бы поторопиться. «Ренесанс», значит? Значит, «Ренесанс». Сколько времени он не выходил из дома?

«Да, сколько лет ты не выходил из дома?» – скрипнули петли подъездной двери.

Вопрос застаёт его врасплох. Нужно смириться с непривычной близостью к земле и хорошенько всё обмозговать. Маленький шажок, не совсем туда, куда нужно, аккуратно, почти на носочках – осторожно побрёл по синефонарной тишине улицы. Шорк-шорк. Значит, «Ренесанс». Так и не скажешь, что это та же дорога, что и при свете дня: чуть глубже в сторону – нефть ночная, листья в свету погрузились в статику, будто дагеротипы или трафарет.

Это было в начале или в середине июня, когда небо триумфально отливает перламутром и непривычно лицезреть полусвет полуобнаженной луны и пьяных, блюющих в кустах, и шляпой прикрываться, бочком переступая по асфальтовой тропинке, словно над пропастью по нервно натянутой нитке, шаг за шагом, снова нагибаться ниже пола за оброненными минутами сна, который не идёт ну никак. Из окна – всё иначе.

Начало второго, ещё не поздно развернуться; в парке на столике для пинг-понга трахались подростки-романтики прямо под открытым небом. Человек, а человек он приличный, приподнял шляпу, девушка, приметив его, попритихла, схватила парня за рукав, но тот не обратил внимания, мусоля во рту пальцы её ног; дальше на пути Саши к кафе, как в сказке, – фанатьё, человека три из тех, что отрочество своё встречали после развала, они попивали пивко и щёлкали друг друга по ширинкам.

«Ты нарочно оставил конверт? Нарочно! Нарочно!» – орут друг на друга.

К такому он не привык, он чувствовал, будто и впрямь в последний раз выходил из дому давным-давно, десять тысяч лет назад, когда ночь ещё можно было отличить ото дня и время с лёгкостью отделялось от сути. Но теперь всё по-другому, всё смешалось в один сплошной вишнёвый кисель с крахмальными комочками: и дни, и времена года, и улицы городов, разбросанных по всему свету.

Ещё дальше по тропе – на поколение постарше мужики напивались вусмерть, чествуя уважение – вопреки неопровержимости радикального релятивизма – каждый к своей роже; на этой зыбкой почве они дрались под окнами, вследствие чего периодически грели полки в местном обезьяннике, они-то в данный момент и распевали вовсю.

– Уважаемый, прикурить не обнаружится?

– Не курю.

– И ещё: что означает символ на конверте?

Это был их мир, их время, а Саша здесь просто случайный зритель, как и везде, впрочем. Но он продолжает идти. Порождённые ночью реплики словно хлебные крошки в чаще леса. Откуда взялась в нём ни с того ни с сего эта мания? Сердце – путеводная звезда, что ищет разрешения в чашке дымящегося кофе.

Наконец он добрался до выхода из парка, прошмыгнул через дворовую темень, и дальше – бескрайняя стеклённая улица. В отличие от парка, улица была совершенно стерильна, вопреки ожиданиям, это не внушало успокоения его душе, даже, наоборот, раздражало, ибо настойчиво приковывало внимание к собственной персоне – всюду отражения. Из-за этого хотелось поправить кирпичом каждую витрину. Фонарь сменялся фонарём, год сменялся годом. Так брёл он, пока не наткнулся на спасительно знакомый силуэт кафе возле лавки маскарадных принадлежностей.

«Ментальное чистилище, – подумалось ему. – Где состояние всегда отчасти вешное».

888

Зазвенели дверные колокольчики. Саша с конвертом за пазухой по инерции забился в угол. Он сразу же отметил улыбчивость молоденькой официантки – новенькая, «Надежда» – написано на жёлтого цвета бейджике с улыбчивым синим солнцем в уголке.

– Хм.

По-хорошему, отсюда и стоило начать повествование: этот незначительный, кажется, факт откровенно ввёл Сашу в ступор, ведь до Нади там работала всегда одна и та же хладнокровная дама неопределённого возраста, ростом она была под два метра, со строгой причёской и графитом вместо глаз. Бывшая хозяйка даже не пыталась улыбаться забредшим посетителям вроде меня, нещадно громя потенциальную прибыль. А Надю он видел впервые.

«Зачем же ты напал на неё?» – прозвучало эхом в голове.

И тут же он смекнул, что ответный конверт с дальнейшими указаниями и деньгами ждать бессмысленно. Наличный конверт со штампом «До востребования» он не сразу решился оставить Наде. В инструкции по этому поводу никаких комментариев не было. Всё вроде бы как и прежде, как было неделю назад, месяц, эпоху, с той лишь разницей, что…

– Здравствуйте, – говорит та, розовея.

– Прощайте, – отвечает Саша и второпях покидает помещение.

Это был третий условный знак: косметический ремонт в процессе, хозяйки нет. Неужели от неё избавились? Или это ловушка? Есть Надя, но дело даже не в этом – не в пропаже хозяйки, и даже не в том, что уже давно отлаженная ритмичность моего быта висела на волоске. Просто кофе превратился в говно.

5
deus meumque jus

Что тебе до того, ежели все кругом тебя свищут, когда сам ты себе рукоплещешь?

Эразм Роттердамский. Похвала глупости

Он с первой секунды расположил к себе тем, что не пытался завязать разговор и каждый его брошенный взгляд по большей части был случаен и ничего не выражал. Ему ничего не нужно было от меня, кроме кофе. По крайней мере, я убедила себя в этом, и, вопреки здравому смыслу, меня понесло исправлять это недоразумение.

Надо бороться с социофобией. Разговаривать с людьми – нормально. Это полезный навык. (Видишь знакомого – переходишь на противоположную сторону, дабы избежать неприятной встречи.) Надо бороться с социофобией. Разговаривать с людьми – нормально. Это полезный навык. (Кого ты обманываешь, знакомый наверняка сделает вид, что не помнит тебя.) Надо бороться с социофобией. Разговаривать с людьми – нормально. Это полезный навык. (И вообще, ты обозналась, ты видишь его/её впервые, ты всех людей в мире видишь как будто впервые.) Надо бороться с социофобией. Разговаривать с людьми – нормально. Это полезный навык. Никогда не бывает лишним, развивает эмоциональный интеллект и просто не даёт сойти с ума. Главное, улыбайся. А кто тут сходит с ума? Я – нет. Ты? Вы? Ты? Вы? Ты? Вы?

– Что ты пишешь? – вопрос повисает в воздухе, позволяя оценить мою нелепость со всех ракурсов, но всё же становится легче.

– Черновик, – ответил он, резко захлопнув записную книжку, и слегка зарумянился; засомневался, наверное, должен ли был вот так просто отвечать на вопрос постороннего, и теперь очевидно жалел о том, что дал застать себя врасплох.

– Ты что, писатель? – пошутила я (оригинально (отлично (дура))).

– Можно и так сказать.

– И тут я должна развернуться и суровым голосом самодовольно произнести: «В своём углу он и не слышал, что все писатели умерли». – Ого, Надя, ты переплюнула саму себя, теперь и концерты устраиваешь. А у него лицо каменное (видимо, тут ты его переоценила), надо бы как-то выкарабкиваться.

– А я, наверное, должен ответить «будьте так добры»?

– Не обращай внимания. И в каком жанре ты пишешь? – спросила (зачем продолжаешь? (перебор)). – Так же ведь спрашивают? Можешь не отвечать.

– Жанр? Не знаю, в комедийном, судя по всему.

– Комедийном?

– Неожиданно?

– Прости, просто… – Надо эмпатично, эмпатично (как-то) закончить мысль и ретироваться.

– По мне и не скажешь.

– Именно.

– Все так говорят. – Почему он так серьёзен при этом (когда будет смешно), не понимаю.

– Очень интересно. – Идиотина, интересно ей.

– Но вынужден попросить прощения, – для убедительности он развернул ко мне блокнот, будто я могу что-то разглядеть без очков. – Никакой я не писатель, а всего лишь следователь.

– Ух ты, это же намного круче! – опростоволосилась.

– Лишь кажется, на деле – тоска смертная.

– Разве?

– Ну а что я по факту собой представляю? Жизнь проходит мимо, а я как арматура в речном потоке: что-то зацепится, и уже рад. Из интересного: разве что карась какой хвостом заденет, но не больше.

– И что ты сейчас расследуешь? Если, конечно, тебе можно это обсуждать, – растеклась в улыбке (это уже открытое заигрывание (одумайся, дорогая, что-то не так)).

– Нельзя, но мне, если честно, всё равно. Правда, не уверен, что тебе захочется тратить на это время.

– Тратить время бариста в пустом кафе ночью? Пожалуй, не откажусь. – Вы посмотрите на неё, а ведь считает себя социофобкой, гордится этим амплуа.

– Ладно, я предупреждал.

– Неужто в нашем городе всё так плохо? – наигранно брови домиком (сегодня я в ударе (о-ой)).

– Потом не жалуйся. Готова?

– Так точно! – забыла добавить «капитан» (демонстрируешь высокий интеллект референсами на «Губку Боба», умница).

– Ну ладно, – неуверенно выдохнул и перелистнул блокнот на пару страниц назад. – В данный момент я работаю над делом о безумном преследователе, в смысле не буквально сумасшедшем, а, скорее, чрезмерно целеустремлённом, но это вообще-то не важно. Зовётся он… а я не придумал ещё, как его зовут. Он тщательно выбирает жертв, слабых, отбившихся от стаи, и подолгу следит за ними в соцсетях. Это может длиться годами, понимаешь? Пока он не заполучит всё, по ниточке не распустит жизнь с твоего же, так сказать, одобрения.

Молчу, тем временем парень, кажется, вошёл во вкус, жестикуляция – пусть и сдержанная – постепенно брала своё и выдавала азарт, он очевидно горел своей работой.

– Так вот, по нашим сведениям, он и сам как бы собран из частей своих жертв – он постоянно что-то копирует с каждой страницы, цепляет на крючок: то из описания мелочь, то песню какую или фотографию – в итоге получается огромная бесформенная куча случайных деталей…

– Сборный человек, – влезла (самая умная).

– Что?

– Сборный…

– Да, точно! Сборный человек – отлично! – он записал это в блокнот и, показательно прокашлявшись, продолжил: – И эта куча всей своей инертной массой предпочтений, мнений и страхов переваливается по городу, с одной улицы на другую, смотрит на тебя через окно, открытое твоей же рукой, и в самый неподходящий момент – вторгается в твою обыденность, как в свою собственную. Он прекрасно знает, из чего она соткана. Он знает, где ты работаешь, где ты училась, как зовут твою собачку и где ты её выгуливаешь, записывая безыдейные сторисы, кто твои друзья, точнее, кто притворяется ими (на самом-то деле ты догадываешься, что они – никакие не друзья, а такие же случайные прохожие). Он знает, что составляет твой досуг, какую музыку ты слушаешь во время бесцельных вечерних блужданий по набережной. Он думает о тебе больше, чем ты думаешь о себе. Ничто не скроется от Сборного человека – в этом самоцель его существования. Допустим, у тебя в профиле в графе «День рождения» указано 28 апреля, а год скрыт. Запоминаем что есть. Неприятно, но это его не остановит: пусть ты и не такая социально активная, но ведь того же нельзя сказать о твоих бывших одноклассниках, кто-нибудь из них непременно окажется более сговорчивым. Давно удалены из списка друзей и подписчиков? Не беда: хоть где-то да засветятся – сердечком под твоим фото или комментарием. Что-нибудь ты да упустишь. А дальше, пффф, проще пареной репы: по снимкам с последнего звонка можно сделать вывод, что ты родилась в таком-то году. Тут можно воскликнуть: им что, уже по столько-то лет! Поразительно! Но не отвлекаемся: школа окончена, прошла пара лет, что же дальше? Ты не поступила в вуз? Ты же вроде мечтала постичь клиническую психологию или психиатрию? Пост четырёхлетней давности, по крайней мере, гласит именно это. «Мечтаю быть мостом от человека к челвоеку». А что? Думала, Сборный человек не разыщет твой заброшенный анонимный блог? Напрасно. Гляди, тут прямым текстом сказано: «На настоящую медицинскую специальность – смайлик с крестиками вместо глаз – готова к восьми годам сложнейшего обучения, общей практики и прозекторской». Что же случилось? К прозекторской всё же не готова? Или банально не прошла вступительные экзамены? Одного желания мало, даже с ежедневными визуализациями. Или… или ты всё же поступила на платку, но тебя выперли за плохую успеваемость, а ты убеждаешь себя в том, что разочаровалась в направлении и сама забрала документы? А может, ещё интересней: в университете распространились порочащие твою честь материалы и ты просто не смогла там больше находиться? И потому ты решила забиться в эту дыру? Ладно, можешь убеждать себя в чём угодно, – молодой человек отвлёкся на глоток кофе, затем, не поднимая глаз на недоумевающую девушку, продолжил читать с листа: – Не стесняйся, Сборный человек умеет хранить секреты, в отличие от. от… Вот скажи, тебе никогда не казалось, будто где-то далеко-далеко у Нади есть сестра-близнец, у которой всё получается, ну, знаешь, учёба там, отношения, путешествия твоей мечты, в то время как ты… всё, что происходит с Надей, – нелепая пародия на жизнь? Да? Да. Надя очевидно потеряна, а Сборный человек… хоп, и нашёл тебя! Наверное, уже жалеешь, что затеяла эту беседу? А он только этого и ждал! Он жил, чтобы озвучить вопрос, который не решаешься озвучить ты: существовала ли Я когда-нибудь? Ну что, хорош языком молоть? Настало время отрезать от твоей жизни кусочек. Сборный человек явился в твою вот эту вот действительность с этими самыми стенами, в которых ты пресмыкаешься, которые сжимают тебя тисками, он вываливает всё это на тебя! И ты стоишь и смотришь на Сборного человека, пребывая в наигранном шоке, понятия не имеешь, как реагировать, а реагировать нужно. И тогда она отвечает…

Надя молчит.

– Она отвечает! – повторяет он.

Надя молчит, будто онемела.

– Она отвечает! – повышает голос он.

Надя вздрагивает, но молчит.

– Она отвечает!!! – орёт он во всё горло, но при этом не двигается с места.

– Уходите, прошу, – всё, что смогла из себя выдавить напуганная до смерти девушка.

– Беги?

– Что?

– Пообещай, что сбежишь.

– …

– Обещай!!!

– Обещаю.

– Отлично, а теперь рассчитайте меня, – как ни в чём не бывало произносит он и только тогда отрывается от записей. – Ну как?

От-от-отправить?

888

«Накануне?»

Окинул взглядом лежащий на барельефе город, будто покидал его навсегда: солнце находилось в таком волшебном положении между пятью и шестью часами вечера, с родительской нежностью укутывало каждое панельное здание бархатным светом, придающим обыденности чарующую меру объёма, и воздух казался прозрачнее, чем обычно, будто в реакторе подкрутили цветовую контрастность.

«Вы хотели сказать "в редакторе"?»

Допустим. Очнёшься, и опять нужно идти. Быстрее, быстрее, будто что-то хтоническое/хроническое прячется за удлиняющимися тенями фонарных столбов и, но каждую секунду смелеет и вот уже тянется костлявостью рук к. Если посмотреть на юг, ещё можно успеть завладеть краешком солнца, притаившимся за высокими абрисами деревьев, а слева на сиреневом горизонте маячит молчаливо луна. Я нехотя спустился с неба на нуар-тротуар, крапленный коротким дождём, и вприпрыжку направился к цели. Желания смотреть вверх больше не возникало, ибо невозможность потратить на небо лишнюю минутку нагоняла тоску, поэтому я преследовал взглядом узоры из трещин на асфальте и лужи, полностью уверенный в том, что взял от жизни ровно столько, сколько мог взять.

Бывает такое: шесть лет топчешься мимо каждый божий день, но вывески не замечаешь, а без вывески и самого места как бы нет. И вдруг какой-то абсолютно случайный уличный жест – может, голубь вспорхнул из-под ног или ещё что – заставляет упереться взглядом в надпись. Ещё эта досадная орфографическая ошибка!

Когда, будучи старшеклассником с рассеянным вниманием и амбициями следователя, я впервые заглянул в «Ренисанс» в поисках чего-нибудь тёплого, на дворе стояла ранняя весна со всеми вытекающими последствиями в виде авитаминоза, слякоти и простуд. На двери маркером исправленная табличка «никогда не Открытовать» – вперёд!

Меня сразу насторожило, что все те немногие прячущиеся в полутьме помещения лица вдруг заговорщицки притихли, хотя всего секунду назад, очевидно, участвовали в бурном обсуждении.

Подозрительные угли глаз женщины за прилавком безраздельно распоряжались полусферической проекцией замысловатого помещения с зеркальной колонной ровно посредине. Ни приветствия, ни улыбки – будто презрением окатили из таза. Подумалось: она словно персонаж из видеоигр, раздающий награды за квесты.

– Фильтр с собой, покислее, если можно. Без сахара.

Никто не проронил ни слова, пока за мной со ржавым скрипом не захлопнулась дверь. Уязвлённый непониманием пусть безобидного, но всё же подозрительного стечения обстоятельств, с тех пор я периодически наведывался туда и каждый раз сталкивался с одной и той же реакцией: гомон сразу затихал, стоило мне переступить порог, и это притом, что состав посетителей в точности не повторялся.

888

«Страшно мне? Пусть. Но почему так принципиально отказываться от страха? Страх очерчивает контур меня: там, где страх перетекает в жестокость, там заканчиваюсь я, поэтому я выбираю лелеять страх, культивировать, сдувать с него пылинки.

Страх лифтов. Страх тёмных подъездов. Страх незакрытой двери. Страх перед мужчинами. Страх перед людьми. Страх перед матерью. Страх находиться здесь одной. Я – одна. Страх ошибиться. Страх ответственности. Страх счастья. Страх конфликтов. Страх довериться кому-то или чему-то. Страх оказаться ненужной, равно как и страх оказаться нужной. Страх ржавчины. Страх зависимости. Страх независимости. Страх бессонницы, точнее, перед тем, что ржавой бесформенной массой придавливает грудь посреди ночи. Откуда им взяться? Проще ночью не спать, стоять за барной стойкой и выжидать.

Ещё капельку искренности, и возникает вопрос: а такие уж ли это страхи, как рисуются в воображении? Приглядишься: скорее, нормальные, естественные реакции, они даже не принадлежат мне, они общие. А я – лично я – чего боюсь?

Первое. Страшно быть выражением чего бы то ни было, что не является мной, – учили родители с пелёнок, а затем и психологи, и менторы, и ещё не пойми кто, за что всем им я должна быть, по-видимому, очень благодарна. Как будто можно быть чем-то иным, кроме как зазором в других.

Второе (и самое главное). Страшно лишиться однажды презрения к самой себе!

А то, что за руку дёрнули, – пфф, это прихоти погоды…»

Палец завис над кнопкой «Отправить»… рискованно, не поймут…

– Ай! – больно щиплю себя каждый раз, когда вшитая в подкорку программа пытается беспочвенно обвинить случайного прохожего в моём (лишь моём!) страхе. – Ну хорошо! Хорошо: или… не дёрнули. Я уже не в состоянии отличить вымышленные истории для блога от настоящего. Но так дальше продолжаться не может.

Когда родители уехали, стало проще бороться со вспышками навязчивого кверулянтства. С ними же и шагу невозможно было ступить: куда ни глянь, всюду нарушение прав, оскорбительные слова, насильственные действия, беспробудный мрак, и перед носом указательный палец – метроном – так и машет.

Пересматриваю записи в блоге с чувством внутреннего дискомфорта. Почти всё описанное там не имеет оснований, гиперутрированно и, если быть честной, не несёт даже капли того терапевтического эффекта, который туда якобы заложен, лишь ищет одобрения у такой же паранойяльно-закомплексованной среды. Страх ради одобрения.

Кто-то заходит за мной в подъезд. Кто-то заходит со мной в лифт и выходит. В конце концов, на каком-то этаже искренности начертано: страх – это банальный «факт» из той же коробки с надписью «Не кантовать». Можно спорить, но толку от этого как от грабель в борьбе с приливом.

А утро всё никак не наступает. Мысль исчерпывает себя, сползает сонливой тенью по волосам. Лицо за мыслями вдогонку скользит по раскрытой ладони, призванной удерживать голову от падения. Дурацкие – лезут обратно в голову. Тебе-то какое дело? А вот какое: безопасности – нет, потому как нет возможности полноценно заглянуть в будущее; истины – нет, потому что истинность – это категория несовершенства нашего разума; свободы – нет, потому как нет несвободы, мы просто не можем не быть свободными, человек вынужден делать выбор, это его наказание, обратное – спекуляции.

«А свобода здесь при чём? Я что-то пропустила?»

Борьба с действительностью – это же палкой стучать по резиновой шине и злиться на то, что прилетает в ответ. Раз уж мы откровенничаем, то к «фактам» нужно бы отнести скромное наблюдение: ни официантов, ни поваров, ни администраторов в кофейне под названием «Ренисанс» отродясь не было. Надя здесь одна. Надя здесь одна. Да и зачем бы понадобился ещё кто-то, когда в тесной комнатке неправильной формы с двумя нелепыми зеркальными колоннами с трудом умещалось целых четыре столика, а в меню были представлены только кофе, чай и семь видов заветренных десертов (вышеупомянутый круассан с ванильным кремом, эклер, ромовая баба, чернослив в шоколаде и ещё какая-то фигня (то и дело взгляд её останавливался на ромовой бабе)). Но для чего это? Никто не заходит сюда, никто не снуёт по улицам и не стоит в очередях за кофе.