Read the book: «Белый пепел»

Глава 1. Там, где кончаются дороги

1942 год.

Андрей отошёл от подвала на три шага и остановился.

Ноги не слушались. Он слышал, как там, внутри, всё ещё пахнет смертью — той самой, которую он принёс.

— Я положил ему фотографию, — сказал он в пустоту. — На грудь. Чтобы с ней... чтобы не один.

Ворон сидел на его плече. Тяжёлый, чёрный, молчаливый.

— Он её не видел. Он уже ничего не видел.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Андрей посмотрел на свои руки. Прозрачные, чужие, холодные.

— Чтобы я видел.

Пауза. Длинная, как вечность.

Ворон каркнул. Коротко, сухо, почти равнодушно.

— Ты усложняешь. Там, — он мотнул головой куда-то в сторону востока, — есть одна. Проще. Чище. Она даже не знает, что её уже выбрали.

— Кого?

— Девочку. Маша. Ей девять. Она умрёт через два года. От голода. И будет улыбаться.

— Почему от голода? — Андрей нахмурился. — В Ленинграде уже кончилась блокада.

Ворон каркнул — на этот раз длиннее, с хрипотцой, похожей на смешок.

— Блокада кончилась. А она — нет. Она будет таять. Своими руками. Своим ртом, который она закроет. Она перестанет есть, Андрей. Не потому, что нечего — потому что решит. Она узнает, что умирает, и ускорит это. Ради сестры. Чтобы той досталось больше хлеба.

Андрей молчал. Смотрел на свои прозрачные руки.

— Ты хочешь, чтобы я её забрал?

— Нет. Я хочу, чтобы ты посмотрел. Как она сама идёт к смерти. Как улыбается, когда в последний раз отдаёт сахар. Как ползёт прощаться, когда уже не видит и не слышит. Вот это, Андрей, — игрушка. Не та, что ломается от удара. А та, что ломает себя сама.

Ворон взлетел и закружил над руинами.

Андрей остался стоять. Один. Холодный. Мёртвый.

Где-то далеко, в 1944 году, девочка Маша в этот момент проснулась и улыбнулась маме.

Она ещё не знала, что её уже ждут.

И что она сама решит уйти.

---

Глава 2. Утро

Наступило утро, и Маша, проснувшись, ощутила запах пепла и хлеба.

Хлеба было так мало, что на целый кусок даже не пахло — просто память о нём, тонкая, как нитка. Но она не расстроилась. Она уже давно не ждала, что будет много.

Она повернулась к Кате.

Та лежала, свернувшись клубочком под старым пальто, и дышала так тихо, что Маша каждый раз замирала — вдруг не дышит?

— Катенька...

Она тронула сестру за плечо и тут же отдёрнула руку.

Катя была холодная. Не как живой человек, который просто замёрз, — а как та вода в ведре, что покрывается льдом за ночь.

— Катя!

Веки дрогнули. Медленно, тяжело, как ставни у заброшенного дома, Катя открыла глаза.

— Маш... я лето видела... — голос был тонкий, как тот хлебный запах. — Там трава зелёная...

— Погоди с летом. Смотри.

Маша разжала кулак. На ладони, на серой тряпице, лежал ломтик хлеба. Маленький, почти прозрачный, но настоящий. Его запах ударил в нос, и у обеих закружилась голова.

— Откуда?..

— Мама оставила.

Катя не спросила, где мама. Она уже знала, что мама не встаёт вторые сутки. Она просто смотрела на хлеб.

— Ешь, — сказала Маша. — Только медленно. Крошки не потеряй.

Катя взяла хлеб дрожащими пальцами. Поднесла к губам. Вдохнула. И вдруг замерла.

— А ты?

Маша уже убрала руки за спину. Сжала их так, что ногти впились в ладони. Улыбнулась.

— Я ела. Утром. Ешь, Катюш. Ты расти должна.

Катя посмотрела на неё долгим, взрослым взглядом. Слишком взрослым для пяти лет.

А потом отломила крошку и положила в рот.

За окном выл ветер. Иней на стенах поблёскивал в тусклом свете коптилки.

Маша смотрела, как сестра жуёт, и считала про себя: раз, два, три, четыре...

Она не знала, сколько ещё продержится.

Но знала, что Катя должна жить.

И уже тогда, в глубине, где-то там, где ещё не было ран, не было осколка в глазу и сломанной ноги, — уже тогда в ней жила эта странная, страшная правда: если придётся выбирать, я выберу не себя.

---

Глава 3. Мать

Маша сидела на табуретке у кровати матери.

Табуретка была старая, рассохшаяся, и каждый раз, когда Маша двигалась, она жалобно скрипела. Маша старалась не двигаться.

Мать лежала под грудой тряпья — старых пальто, рваных одеял, всего, что могло греть. Но она всё равно дрожала. Мелко, непрерывно, будто внутри у неё работал какой-то сломанный механизм.

— Мам, — позвала Маша тихо, чтобы не разбудить Катю в углу. — Мам, ты слышишь меня?

Мать открыла глаза. Они были мутные, как вода в луже перед замерзанием. Но когда она увидела Машу, в них что-то мелькнуло. Узнавание. Любовь. Боль.

— Машенька... — голос был сухой, как прошлогодняя трава. — Ты ела сегодня?

— Ела, мам.

— Не ври.

Маша промолчала. Она не умела врать матери. Мать всегда видела насквозь.

— Поди сюда.

Маша наклонилась ближе. Мать подняла руку — медленно, с трудом, будто та была чугунной. Пальцы коснулись Машиной щеки. Холодные, шершавые, почти неживые.

— Худая-то какая, — прошептала мать. — Кожа да кости. А я... я тут лежу, как бревно. Ни встать, ни помочь.

— Ты помогаешь, мам. Ты просто лежи. Я сама.

Мать закрыла глаза. По щеке у неё потекла слеза — редкая, потому что воды в теле уже почти не было. Маша вытерла её пальцем.

— Я воды согрела, — сказала она. — Немножко. Ты попьёшь?

Мать не ответила. Она, кажется, опять провалилась в тот страшный сон без сновидений, который был хуже голода.

Маша встала. Ноги затекли, пришлось постоять, пережидая, пока колени перестанут дрожать.

Она подошла к печурке, где в закопчённом чайнике томилась вода. Налила в кружку — до половины, больше нельзя, дров почти нет.

Вода была тёплая. Не горячая, нет — на горячую не хватило бы сил. Но тёплая.

Она вернулась к кровати.

— Мам. Мамочка. Попей. Легче станет.

Мать не открывала глаз. Маша приподняла ей голову, подсунула руку под затылок. Голова была лёгкая, как у птицы. Маша поднесла кружку к губам.

— Пей, мамуль. Я здесь. Я рядом.

Мать сделала глоток. Потом ещё один. Вода текла по подбородку, Маша вытирала её тряпицей.

— Хватит, — прошептала мать. — Сама выпей.

— Я попозже.

— Сейчас.

— Мам...

— Сейчас, Маша. Я сказала.

Голос вдруг стал твёрдым. Мать открыла глаза и посмотрела на неё тем взглядом, каким смотрела когда-то, когда Маша была маленькой и не слушалась.

Маша поднесла кружку к своим губам. Сделала маленький глоток. Вода обожгла рот — не теплом, а самим вкусом жизни. Она с трудом проглотила, чувствуя, как внутри что-то сжимается от голода.

— Ещё, — сказала мать.

— Я больше не хочу.

— Врёшь.

Маша допила. До дна. Каждая капля отдавалась в пустом желудке болью и благодарностью.

— Молодец, — мать закрыла глаза. — А теперь иди к Кате. Поспи. Я пока полежу.

— Я не уйду.

— Маша...

— Я здесь буду. Я тихо.

Она села на пол, прислонившись спиной к кровати, чтобы чувствовать материнское тепло — то немногое, что ещё оставалось. Обхватила колени руками, уткнулась в них лицом.

За окном уже темнело. Или светало? Маша давно перестала различать. Было просто: темно — значит, ночь. Светло — значит, надо вставать и искать, чем кормить Катю и маму.

Она задремала. Ненадолго, на несколько минут. Ей приснилось лето, трава по пояс, и мама молодая, без седины, смеётся и зовёт её купаться на речку.

А потом что-то заставило её открыть глаза.

Она не знала, что именно. Может, скрип. Может, ветер. Может, просто чувство — то самое, которое бывает, когда на тебя смотрят.

Она подняла голову и посмотрела в окно.

Там, на голой ветке старого тополя, сидел ворон.

Чёрный. Большой. Он не шевелился, только смотрел прямо на неё красными глазами.

Маша замерла.

Ворон мигнул. Медленно, будто нехотя. И вдруг каркнул — один раз, коротко и громко. Звук разорвал тишину, как выстрел.

Маша вскочила, прижалась к кровати.

— Мам... — прошептала она.

Но мать не слышала. Она дышала — еле-еле, но дышала.

Маша снова посмотрела в окно.

Ветка была пуста.

---

Глава 4. Тропа смерти

Немного посидев, Маша поднялась.

Тело слушалось плохо — будто не своё, будто одолженное у кого-то на время и уже почти просроченное. Колени дрожали, когда она нагнулась за ведром. Пустое, оно всё равно казалось тяжёлым — костяным, чугунным, неподъёмным.

Она поставила его на санки, примотала верёвкой. Руки не гнулись от холода, пальцы распухли и потеряли чувствительность, но она затянула узел зубами, как учила мать прошлой зимой.