Read the book: «Одиночество смелых»

Roberto Saviano

Solo è il coraggio. Giovanni Falcone il romanzo

* * *

Copyright © 2022, Roberto Saviano

© Наталья Рашковская, перевод, 2025

© Андрей Бондаренко, оформление, макет, 2025

© «Фантом Пресс», издание, 2025

* * *

Пролитой крови, что никогда не засохнет

В этом романе рассказывается реальная история. По ряду эпизодов существуют разные версии и гипотезы, я всякий раз выбирал ту, что казалась мне наиболее правдоподобной и убедительной. Соединяя факты, заполняя лакуны, реконструируя диалоги, воображая короткие сцены или воплощая эмоции и мысли, я действовал не по собственному произволу, но всякий раз основывался на исторических свидетельствах или конкретных указаниях. В нескольких случаях я приспосабливал хронологию событий к нуждам повествования, чтобы придать более линейный характер этой масштабной, сложной, часто запутанной истории. Эти страницы – образ, выстроенный благодаря литературным приемам, которые жанр романа предоставляет в распоряжение писателя, каждая сцена рисует драму всей страны, где искажения правды превосходят самую буйную фантазию. Все персонажи реально существовали, все факты реальны. Все это было.

Роберто Савиано

1. Пламя
Корлеоне, 1943 год

Земля трясется от грохота. Дальше только камни. Камни, обрывки ткани и сломанные кости.

Казалось, что было, то прошло, дьявол уже не бьет в свой барабан, и свист, взрывы и разрушения войны ушли с небесной дороги. По крайней мере, металл уже не хлещет с неба дождем. К середине лета и бомбардировки прекратились. Тогда что же случилось? Почему покосились кресты на стенах?

На виа Руа дель Рьяно разверзся ад. Дома Джованни и его семьи больше нет. Кто-то стоит, оцепенев, перед развалинами и пламенем, глядя поверх облака серой пыли.

Среди развалин остался только юный Сальваторе, он еще жив. Жив и Гаэтано, его брат. Он, весь в крови, корчится на земле. Остальные мужчины в семье погибли.

До сих пор казалось, что ад от Корлеоне далеко. Здесь работают, молятся и заводят семьи.

Так тих сон этих деревень, что чужаки, если им почему-то приведется оказаться здесь, ступают по земле легкими шагами, опасаясь, что она вдруг проснется, что комья почвы вдруг раздвинутся и, пока на поля дует горячий бестолковый ветер, из недр земли со злобной издевкой прогремит вопрос: Несчастные идиоты, вы и правда верили, что эта земля спит?

В здешних местах земля просыпается куда раньше солнца. Она начинает дышать, пока еще темно. Потягивается, разминает члены. Кажется даже, что она зевает, что ее горячее дыхание лениво поднимается над фруктовыми садами.

Вместе с землей просыпаются и люди.

Сегодня утром Джованни погрузил трех сыновей на телегу, когда солнце было еще еле теплым. Мул нехотя побрел по виа Руа-дель-Пьяно, и под цоканье его копыт они, три мальчика, то и дело засыпали, но Джованни уже видел перед собой новый день и смотрел вперед, держа вожжи. Низкие серые строения постепенно оставались позади, и по обе стороны от дороги за невидимой границей, окружающей Корлеоне, открывались широкие поля. Состоит эта граница из церквей: Святого Михаила Архангела, Святого Бернарда, Святого Николая, дальше – Святого Луки, Богоматери, Святой Марии Магдалины, Благовещения Пресвятой Богородицы, Святого Иоанна Евангелиста и снова Святого Михаила Архангела. Если соединить их друг с другом, образовалась бы крепостная стена. И это не считая церквей внутри городка. Если на продавленных кроватях в этих старых домишках, где часто живет вся семья плюс собаки, свиньи и курицы, порой не хватает места для христиан, то для святых место всегда найдется. Они свисают с изголовий, цепляются к стенам, отражаются в дверцах шкафов и стеклах буфетов.

У Джованни три гектара земли в контрадах¹ Марабино, Фраттина, Сан-Кристофоро и Маццадиана. Мало, но ему хватает. Все земля вокруг когда-то принадлежала невежам-баронам, которые хвалились, что могут доехать до Палермо, не покидая пределов своего поместья. Так оно и было. И ничего удивительного, что сегодня в сельской местности, полной овец, рожковых и оливковых деревьев да виноградников, – причем все это принадлежит одному человеку и раньше принадлежало одному, и так далее на протяжении веков – в краю несчастных батраков и крестьян, арендующих землю у хозяина, в краю собак, пожирающих других собак, чтобы не умереть с голоду, владеть тремя гектарами земли и хотя бы раз в день есть досыта уже считается удачей.

Джованни по-своему человек удачливый. Среди морщин его лица, сожженного солнцем за сорок шесть лет, и в самом деле скрывается кроха благодарности. Каждый день он гнул спину в поле, каждый вечер у него болели руки, но чего-то он за свою жизнь добился. На его памяти не было ни дня, когда бы он не рвал жилы, и когда он не рвал жилы себе, случалось, что он рвал их кому-то другому – королевские карабинеры Корлеоне отметили в его личном деле, что он «субъект, склонный наносить ущерб людям и чужому имуществу».

Но сегодня Джованни и его три сына, Сальваторе, Гаэтано и Франческо, поехали искать среди кустов не чужое имущество. Искали они, так сказать, дары неба. Американские бомбы. Железо, порох, металл, который можно использовать, продать или обменять. Бомбардировщики роились и жужжали в сицилийском небе, оставляя среди комьев почвы выводки драконьих яиц. А теперь кто хочет, тот увидит, как они блестят на солнце, полупогребенные под землей.

Прочесав поля вокруг Корлеоне, они кое-что нашли: взрывное устройство made in USA и снаряд.

Двенадцатилетнего Сальваторе все зовут Тото. Он старший и самый крепкий, хотя даже не дорос до ста шестидесяти сантиметров. Его сила пригодилась, чтобы погрузить бомбу и снаряд на телегу.

– Тихонько! Тихооонько! А то как рванет.

– Давай! – закричал Тото Гаэтано, стоя на коленях в кузове. – Тяни…

Гаэтано и Франческо завернули бомбу и снаряд в холщовый мешок, а Джованни смотрел на них, кусая пальцы.

– Все вместе взлетим, осторожнее… С грохотом и огнями…

Снаряд выпал из мешка и прокатился до дальней стенки кузова.

– А! – Джованни укусил кулак. – Давай!

Мальчишки смотрели на него с ужасом, его тяжелая мозолистая рука – того и гляди ударит – страшила их больше, чем опасность взлететь на воздух.

– Праздник огней Святого Луки уже прошел, попробуем вернуться домой целыми, ехаем.

И так, разместив снаряд и бомбу на соломенном тюфяке, чтобы они не шибко подпрыгивали по дороге, все мужчины семьи уже к вечеру двинулись домой. Мул шел не торопясь, и только через час они снова увидели груду серых крестьянских домишек, покрытых покоцанной черепицей и полных святых, распятий и молитв, на которые святые никогда не отвечали.

Гаэтано смотрел на дорогу и говорил с отцом о том, что завтра надо бы распахать участок Маццадиана. Только Франческо удалось вздремнуть по дороге домой, с двумя снарядами между ног. Тото не проронил ни слова. Он смотрел в небо, грыз ногти. Отвесил подзатыльник младшему брату, когда они приехали в Корлеоне.

Они спрыгнули с телеги на углу виа Руа-дель-Пьяно и виа Равенна, Джованни растянул полотно на земле, взял бомбу и положил ее на ткань. Он хотел обезвредить ее здесь, на улице, у двери в свой дом.

Он склонился над взрывным устройством. Две старухи, которые шли по виа Равенна, увидели, что его спина прикрывает что-то вроде торпеды. Он не раз стоял так, когда чинил оси телеги, доил овец, собирал бобы. Только сейчас он играл с семьюдесятью килограммами взрывчатки под окнами тысячи христиан, которым и так уже перепало немало несчастий. Старухи бросили взгляд на трех бедолаг, которые притулились к стене и глядели, как трудится их отец. Тото злобно усмехнулся в ответ, он гордился отцом, который дерзко приручал смерть, отдирал от нее кусок за куском и превращал их в деньги.

Джованни быстро обезвредил бомбу. Он ее, пожалуй, продаст. Неважно кому. Несите ваши денежки, а дальше уже не его дело. Металл, запчасти, порох – эти американские бомбы что твои свиньи. Все идет в дело. Лучше трюфелей, да и найти их куда легче. Только вот они иногда взрываются.

Но Джованни прекрасно знал, как обращаться с такими стальными трюфелями. За несколько секунд он расправился с носовым и хвостовым взрывателями – он даже не знал, для чего они нужны, но знал, как их открепить. Теперь бомба обезврежена.

А снаряд и так не представлял опасности. На кончике он треснул, и пороха внутри не было. Джованни с ребятами его по-всякому вертели, точно не было. Пустой внутри. Но железо пригодится.

Такой он был безвредный, что Джованни сказал ребятам отнести его в дом, дом-полустойло и полуцерковь, где никогда не замолкали животные.

Женщин дома не было. Мария-Кончетта ушла по делам со старшей дочерью, Катериной, и младшей из детей, Арканджелой. Они брели по одной из улочек городка медленно, устало – Мария-Кончетта была на восьмом месяце, живот большой, точно три арбуза. Они не видели, как Джованни взял камень, переступил через порог и резко, решительно ударил по кончику снаряда. А вот мальчики видели. Они стояли за спиной отца, когда снаряд взорвался с оглушительным грохотом и пламя охватило дом.

Теперь Тото никак не может узнать своего отца. Всего мгновение назад тот стоял, что-то бубня и, словно мельница, размахивая сильными руками, шишковатые пальцы сжимали камень, а теперь части его тела повсюду, на стенах и на полу вспоротого дома. И маленького Франческо постигла та же судьба. Гаэтано лежит, свернувшись клубком. Осколки железа вошли ему в правую ногу, поранили лицо и шею.

Только Тото стоит в аду огня и отчаяния без единой царапины. Отныне он глава семьи – единственный мужчина из семьи Риина, оставшийся невредимым.

Пламя танцует вокруг Тото, не трогая его.

Среди плача и отчаянных воплей кто-то из людей, собравшихся на дороге, кричит: «Чудо! Чудо!»

2. Весь праздник испортил
Палермо, 1982 год

И кому нужно, чтобы сегодняшний день отличался от вчерашнего?

Вот какой вопрос задает себе директор сберегательной кассы, заходя в бар деи Мираколи, расположенный прямо напротив банка. Владелец бара кивает и улыбается, приветствуя его. Человек за стойкой тоже его приветствует:

– Директор.

Он снимает шляпу, кладет ее на стойку и ждет привычного кофе с привычной бриошью, которые появляются в рекордные сроки в сопровождении стакана воды с газом. Директор, наклонив голову, внимательно их рассматривает. Оценивает.

Кофе приличный. Бриошь тоже. Вроде нет в этой булке ничего особенного, но она только из печи, еще горячая, а значит, баланс определенно положительный. Он всегда чувствует благодарность, глядя на положительный баланс как у вкладчиков банка, так и на собственном счете.

Поэтому, кусая бриошь и чувствуя, как сахар тает у него на языке, директор уже знает ответ на свой вопрос. Перемены никому не нужны.

Директор надевает шляпу и выходит из бара. Пересекает площадь, опустив взгляд, в правой руке болтается кожаный портфель.

Подойдя к западной части площади, где арки Сицилийской сберегательной кассы придают несколько претенциозный вид зданию, построенному в начале девятнадцатого века, директор начинает игру, которую практически без изменений повторяет каждое утро. Он считает разницу в сантиметрах между сегодняшними и вчерашними шагами до входа в здание. Кто знает, может быть, однажды он сможет достичь совершенства и полностью повторить вчерашние шаги. Но, насколько ему известно, игры хороши, пока никто на самом деле не выигрывает.

И все же сегодня что-то изменилось. Переступив порог и не поднимая глаз, он чувствует на себе пристальные взгляды. Чувствует, что за ним наблюдают. На расстоянии нескольких метров от его кабинета двое мужчин в форме разговаривают с секретаршей. Один из них, тот, что пониже, улыбается ей, опершись локтем о письменный стол. Но, едва заметив директора, оба принимают официальный вид. Мужчина – не тот, что опирался о стол, а другой, – не говоря ни слова, протягивает ему конверт.

– Директор, – вступает секретарша, – агенты принесли…

– Судебный запрос, – перебивает ее низенький, вдруг меняясь в лице.

Директор берет конверт. Переводит взгляд с секретарши на сотрудников финансовой полиции. Пытается улыбнуться, но на лице его появляется лишь кривая ухмылка.

– Могу я узнать, в чем дело?

– Э, – говорит женщина, – я тоже спросила, но…

– Ни в чем, директор. Это письмо из Следственного отдела.

– Ах вот как… И о чем же? – снова спрашивает он.

Но он уже прекрасно знает, что это за письмо. Он знал, что рано или поздно оно придет, пусть в нем и жила слабая, но все же надежда, что этого не произойдет. Сегодня эта надежда разбилась.

– Прочитайте, директор. Мы должны только уведомить вас. Подпишите здесь, пожалуйста.

Директор подписывает. Двое полицейских из финансовой гвардии (у обоих текущий счет в Сицилийской сберкассе) пожимают ему руку и чуть ли не снимают в знак уважения свои береты, а потом уходят по коридору. Стук их каблуков отскакивает от стены к стене, пока директор с секретаршей с сомнением смотрят друг на друга.

Зайдя в кабинет, директор снимает шляпу и вешает ее за дверью. Садится за письменный стол и ножом для бумаг открывает конверт. Рассматривает сложенный лист бумаги, вертит его в руках, точно игрок в покер. Он будто ухаживает за этим письмом, пробует задобрить его легкими движениями пальцев, зная, что оно определит будущее его руки и, может быть, тех, кто выше него.

Руки директора слегка дрожат.

Наконец он решается.

Письмо весьма краткое. Тем не менее он читает и перечитывает его в течение нескольких минут. Некоторым образом директора даже успокаивает то, что это случилось и с ним. Как говорят, угроза страшнее исполнения. С этой минуты угрозы больше нет, есть только проблема.

Настоящим письмом Следственный отдел города Палермо в интересах ведущегося следствия просит в кратчайшие сроки предоставить нижеподписавшемуся следователю Джованни Фальконе справки обо всех операциях по обмену валюты с января 1975 года по настоящее время, совершенных кредитной организацией, директором которой Вы являетесь.

Директор кладет письмо на прочный столик красного дерева и поворачивается к окну. И сегодня утреннее солнце, как всегда, освещает большую комнату, окна которой выходят на площадь. Он поднимает трубку телефона, стоящего справа от него, – еще один стоит слева – и нажимает на кнопку.

– Соедини меня с директором Банка Сицилии.

Он несколько минут трет подбородок, глядя в пустоту, потом звонит телефон. Секретарша переключает его на директора банка.

– Мне тоже пришло.

– Добро пожаловать в клуб, – отвечает коллега.

Он вешает трубку, не сказав больше ни слова, и снова принимается смотреть в пустоту. Так он сидит один больше четверти часа. Никто не заходит в кабинет, сотрудники знают, что утром директора можно беспокоить только по самым срочным вопросам, потому что в это время он листает газеты.

Потом, когда он чувствует, что по крайней мере на пару часов может отложить это дело, звонит телефон.

– Директор Сельскохозяйственного и ремесленного банка просит…

– Хорошо, хорошо, соедини меня с ним. Тебе тоже пришло? – сразу спрашивает он.

Тому тоже пришло. Видимо, прокуратура Палермо разослала серию писем. Теперь, наверное, весь список банков охвачен. Голос коллеги такой же напряженный, как и у него самого, не то что по четвергам вечером, когда они собираются поиграть в карты.

Похоже, что сегодня, к сожалению, все будет не как вчера.

На следующее утро перед «притоном» наблюдается странное бурление. «Притоном» в прекрасной Италии пренебрежительно называют здание суда. В особенности в Палермо, где суд – настоящий лабиринт из мрамора и бетона со строгим фасадом, простыми интерьерами и тяжелыми колоннами. Если к этому добавить, что никому не хочется оказаться в суде, наименование более чем заслуженное.

Бурление странное не столько из-за того, что почти все собравшиеся одинаково одеты – темные костюмы, галстуки, портфели, – но из-за того, кто они: это не обычные адвокаты, судьи, секретари и помощники.

Перед входом в суд припаркованы несколько дорогих автомобилей. Водители прислонились к своим машинам в ожидании больших шишек, которых они привезли в суд.

Внимание прохожих привлекает внезапный звук шлепка, сопровождаемый недовольным бормотанием. Шоферы собрались возле автомобиля с темными стеклами и играют в карты на капоте. Один из них, к большому неудовольствию коллег, только что выкинул трефового туза.

Придется еще немного подождать, прежде чем вернутся начальники. Шоферы не знают, в чем дело и сколько им еще здесь торчать, но тот факт, что они оказались здесь все вместе, ничего хорошего не предвещает. По крайней мере, ничего быстрого.

Их начальники по большей части – директора банков, но есть и более или менее видные местные политики. Никто, кроме завсегдатаев «притона», увидев их в коридоре, не заметил бы разницы.

Привычный ход дел в здании суда нарушает сдержанная, но безумная энергия. Обычно только молодые торопятся из одного кабинета в другой, а пожилые берегут силы и стараются с кресла не вставать. Но сегодня заторопились седые. И заметьте, они не судьи. И даже не адвокаты.

– Без повестки следователь вас не примет, – говорит секретарша мужчине в двубортном пиджаке, которого, вероятно, сопровождает шофер или, так сказать, мальчик на побегушках, он стоит позади и держит портфель.

– Так у меня повестка. Я получил письмо от Фальконе, если уж это не повестка…

– Это не повестка, а официальный запрос. Если вы хотите поговорить с синьором Фальконе, запишитесь…

– Никуда я записываться не буду. Так вот, пожалуйста, сообщите его превосходительству Пиццилло, который, насколько мне известно, все еще руководит этим… заведением, что я здесь и хочу его увидеть. Возьмите мой документ. Анто', портфель, – говорит мужчина своему верному слуге.

Тот ставит портфель на подоконник и роется в нем.

– К синьору Пиццилло нужно подняться по лестнице… Извините, но вам назначено?

– Назначено? – с отвращением спрашивает мужчина в двубортном пиджаке.

– Да. Если не назначено, к нему нельзя.

Мужчина несколько секунд смотрит на нее не дыша.

Потом выдыхает. Поворачивается к слуге.

– Ну, пошли, – говорит он, удаляясь по коридору. В эту минуту телефон на столе секретарши снова принимается звонить, как он звонил без перерыва до появления парочки.

– Следственный отдел. Нет, синьор Фальконе не… Да, я поняла, но я не могу соединить вас. Нет, не только вас, он вообще не может ответить на звонок…

Секретарша возводит взгляд к небу.

Человек шесть ждут приема под дверью генпрокурора Пиццилло. Охранник, который сидит за деревянной стойкой, время от времени шикает, чтобы они не шумели, и возвращается к своей газете. Из кабинета доносятся два возбужденных голоса. Говорят громко, но о чем речь, не разберешь. Иногда, однако, ожидающие улавливают какие-то обрывки. Все они готовы повторить эти слова: «мы погибли», «следствие», «Сицилия» и многократное «блядь». Кто-то кивает, кто-то выписывает нервные круги. Когда в сопровождении своего верного слуги появляется еще один посетитель, все с ним здороваются.

– Вот видишь, – говорит этот мужчина, такой худой, будто умирает с голоду, которого он, судя по золотым запонкам и наручным часам, никогда не испытывал, – только нас недоставало. Теперь синьору Фальконе есть что отметить, он вычеркнул все имена из своего списка. Наверное, не хватает только…

Но вот еще один подошел.

– Напророчил! – говорит коллега и хлопает его по плечу. Они смеются. Тут как раз открывается дверь.

– Ваше превосходительство, – говорит один.

– Джованни, – приветствует его другой.

– Синьор председатель, – вступает третий.

Пиццилло обводит их взглядом, пожимает плечами и говорит:

– Входите.

В кабинете генерального прокурора руки ныряют в карманы элегантных пиджаков, одна за другой щелкают зажигалки. В несколько мгновений кабинет наполняется дымом.

– Джованни, Джованни… – начинает один, потирая руки. На нем светлый костюм и голубой галстук с морскими коньками. Мужчина маленький, щупленький, поэтому толстая сигара в его руках (он только что затянулся) кажется еще толще. – Сам знаешь, сколько лет мы уже знакомы. Разве я когда-нибудь позволял себе перечить? Говорить, что нам подходит, а что полная херня? Разве мы себе такое позволяли?

Он обводит взглядом аудиторию. Все качают головой.

Другой визитер вторит ему, вздымая руки к небу:

– Мы и теперь себе такого не позволяем.

– Никак нет, – соглашается синьор в светлом костюме.

– Но один вопрос я тебе должен задать, и я тебе его задам от имени всех присутствующих. Можно?

Пиццилло высокомерно кивает и жестом показывает, что можно продолжать.

– Очень хорошо. Я бы хотел узнать, мы бы хотели узнать, нам что, работу менять… я не знаю… подыскивать место на почте?

– Я уже старый человек, синьор председатель, – говорит другой, прислонившись к книжной полке. – Мне только на пенсию дорога.

Пиццилло не обращает на него внимания.

– Что же нам… я не знаю… что же нам делать? Вы столько документов запросили, столько у вас вопросов, – жалуется мужчина в светлом, жестикулируя и выдыхая новое облако дыма, – да у нас вся работа встанет. Вся работа встанет.

– Нам эти документы много дней искать не переискать, – вторит ему прислонившийся к полке. – Синьор председатель, вы так из нас следователей сделаете. Но кто же тогда работать будет?

– Все встанет, – подает голос еще один.

Пиццилло массирует лоб. Он молчит, а остальные вглядываются в него из-за завесы дыма. Несколько мгновений спустя он прерывает свои размышления.

– А я что могу сделать? Не закрывать же Следственный отдел.

– Нееет. – Низенький с толстой сигарой тотчас ухватывает мысль. – Да что ты, Джованни. Как можем мы тебя просить кого-нибудь уволить? Как тебе такое в голову пришло? Извини, если мы тебе плохо объяснили, мы хотим только, чтобы нам дали возможность… дышать. – Он театрально ослабляет узел галстука и повторяет, выдыхая дым: – Дышать.

Потом смотрит на собравшихся, они кивают и наконец улыбаются, всеми легкими вбирая никотин.

– Нам бы только вздохнуть.

– Только вздохнуть, – отзывается эхом его коллега, прислонившийся к книжной полке.

Пиццилло выходит из кабинета час спустя, на пороге прощается с посетителями и, пока их голоса удаляются, несколько мгновений стоит, опершись на дверной косяк и глядя в пустоту. Когда последний заворачивает за угол, он спокойно закрывает дверь и садится. Но не успевает он откинуться на спинку кресла, как кто-то стучит в дверь.

– Председатель.

Это Рокко Кинничи, начальник Следственного отдела. Кинничи пользуется большим уважением во Дворце правосудия, он очень крупный мужчина с большим профессиональным опытом, да и должность у него важная. Задача его отдела – уголовное расследование, сотрудники собирают доказательства и организуют собранные материалы – собственно, собирая дело, которое потом будет представлено в суде против обвиняемых. Работа Следственного отдела требует неустанного внимания. Чрезвычайно важно правильно предъявить обвинения и собрать доказательства. Особенно в таком городе, как Палермо, где не счесть процессов против мафии, которые закончились оправдательными приговорами из-за отсутствия доказательств. Больше одного раза судить за одно преступление нельзя и исправить ошибку уже невозможно.

Пиццилло кивает и показывает на кресло перед столом.

– Я бы сам к тебе пришел, – говорит он.

Кинничи входит и закрывает дверь.

– По вопросу мирового судьи? Нужно менять Ла Коммаре, Высший совет магистратуры принял решение, что это вопрос в компетенции председателя суда, и если мы этого не сделаем…

– Нет, нет, садись. Нам сначала надо другой вопрос обсудить.

– Синьор председатель, но это дело срочное.

– Есть дело поважнее. Ты сядешь или нет?

– Сажусь-сажусь.

Кинничи садится. Принимается разглаживать галстук указательным и средним пальцами, вопросительно глядя на Пиццилло.

– В общем, ты мне объясни, что ты творишь со своими… как ты их называешь? Печеньки?

Кинничи, улыбаясь, бьет себя рукой по бедру:

– Да, я им дал такое прозвище. Знаешь рекламу печенья? «Сильные и суперактивные»! – Кинничи чуть краснеет. – Они меня моложе, и таким образом я хотел…

– Ладно, ладно. Зови их как твоей душеньке угодно.

Кинничи пропускает галстук между мизинцем и остальными четырьмя пальцами, будто гладит его. Это привычка вроде нервного тика, хорошо знакомая его коллегам. В спокойном состоянии он трогает галстук только двумя пальцами, а всеми – когда волнуется.

– Проблема не в том, как вы друг друга зовете, а в том, как вы работаете.

– В смысле?

– В смысле, что вы устроили какой-то дурдом и всех запутали. Мне доложили, что вы творите.

– Он вправе это делать. Это его долг.

– Спасибо, что напомнил.

Пиццилло встает и смотрит на висящий на стене портрет Сандро Пертини², повернувшись спиной к молчащему Кинничи. Пиццилло тоже молчит несколько секунд.

Потом он вдруг поворачивается и кладет руки на письменный стол.

– Я всегда давал вам свободу, потому что мне нравится, что вы глубоко копаете, в общем, ведете расследование, хотите, чтобы был порядок. Но так нельзя. Вам, может, неясно, что вы разрушаете экономику Палермо.

– Мы? – не веря своим ушам, спрашивает начальник Следственного отдела.

– А кто, я? Тебе кажется нормальным, что финансовая гвардия каждый божий день наведывается в отделения банков? Что им приходится тратить все время на сбор справок об обмене валюты? Сколько рабочих дней коту под хвост, – спрашивает председатель суда, взволнованно жестикулируя, – потому что Джованни Фальконе пришло в голову поиграть в шерифа?

Кинничи морщит лоб.

– Он просто делает свою работу.

– Плохо он делает свою работу. А раз ты его начальник, значит, и ты плохо делаешь свою работу.

Кинничи снова тянется к галстуку. Пиццилло поднимает руки, будто хочет что-то сказать, но ничего не говорит. Опять поворачивается к стене и поглаживает себя по подбородку.

– Знаешь, что тебе надо сделать?

– Нет.

– Заставь его работать по-настоящему.

– Фальконе? Но, мне кажется, он и так уже…

– Загрузи его делами. Но только легкими, повседневными процессами. – Пиццилло возвращается в свое кресло. – Тогда, может, ему лучше делать то, что привыкли делать следователи?

– То есть?

– Ничего! – отвечает Пиццилло, пристукнув кулаком по столу.

– Не хочу с вами спорить, но это мы обнаружили каналы поставки наркотиков из Палермо в США, а мы следователи.

Пиццилло, опершись локтями на стол, внимательно смотрит на Кинничи. Сжимает зубы. В таком положении он остается несколько секунд. Ожидание кажется бесконечным, наконец он решает откинуться на спинку кресла. Кладет ногу на ногу, покашливает. Пробует скрыть злость, но это у него не выходит.

– Рокко, так нельзя. Я к вам с проверкой приду.

– Ваше право.

– Разговор окончен.

Пиццилло указывает рукой на дверь. Кинничи встает, придвигает кресло к столу и выходит из кабинета.

Паломничество банкиров продолжается все утро. После двух секретарша удаляется в комнатку, выходящую в коридор, прямо перед дверью в кабинет судьи Фальконе. Она убирает контейнер с обедом, когда в кабинет магистрата³ резвыми шагами направляется нахмурившийся мужчина с широкими плечами и большой головой. Завидев носки его ботинок, она инстинктивно открывает рот. Но потом понимает, что это Рокко Кинничи.

За его лапищей даже не видно дверную ручку. Уже наполовину оказавшись в кабинете, Кинничи вспоминает, что надо было постучать.

– Рокко, – говорит человек, сидящий за письменным столом в черном стеганом кресле.

В кабинете, кроме длинного деревянного стола и застекленного шкафа, – сейф, куча папок, разложенных там и сям, и пишущая машинка «Оливетти Линия 98». И еще два пустых письменных стола с какими-то механизмами, на стенах несколько календарей вооруженных сил. На полу нагромождение коробок.

– Можно войти?

– Куда тебе еще входить?

Кинничи закрывает дверь и садится у стола. Стул скрипит. Он вырос профессионально – и не только профессионально – за двенадцать лет карьеры в Трапани и Партанне, а потом уже вернулся в Палермо. Можно сказать, вернулся домой. Родился Кинничи в 1925 году в деревушке Мисильмери недалеко от Палермо и прекрасно знает дорогу, соединяющую деревню с Палермо: после бомбардировок союзников железной дороге пришел капут, и Кинничи, чтобы закончить классический лицей имени Умберто I, вынужден был ходить в город пешком. Больше пятнадцати километров, около трех часов пути. Два раза в день.

– Джованни, ты знаешь, что происходит, да?

– Скудетто у «Юве»? А, да, но придется с этим смириться…

– Я с тобой серьезно разговариваю. Эта история с письмами, которые ты рассылаешь банкам, выходит из-под контроля.

– Это ты мне говоришь? – спрашивает Фальконе, указывая на коробки.

Кинничи опирается локтями на стол:

– Я только что был в кабинете Пиццилло.

– Его превосходительства.

– Вот именно.

– Он тебя вызвал?

– Я сам к нему пришел.

– Ты, как истинный католик, решил подвергнуть себя бичеванию?

– Я хотел ему напомнить, что нам нужно сменить Ла Коммаре, после решения Высшего совета магистратуры нам нужен новый мировой судья. Но он мне и слова вымолвить не дал. Сказал, что наш Следственный отдел губит экономику Палермо.

– А, так, значит, теперь это называется «экономика»?

– Сказал, чтобы я загрузил тебя пустяковыми процессами, потому что тебе следует заниматься тем же, чем и всем следователям.

– То есть?

– Ничем.

Кинничи разглаживает галстук двумя пальцами – значит, чувствует он себя более или менее в своей тарелке. Фальконе морщит лоб, проводит рукой по заросшему подбородку, выдерживает взгляд собеседника. Человеку, плохо знающему Кинничи, этот взгляд наверняка показался бы полным угрозы, а кабинет Кинничи обычно наводит на посетителей ужас.

Фальконе спокоен. Ему хочется улыбнуться, но он не уверен, что может себе это позволить. Субординация есть субординация, в это верит и он, и Кинничи, и оба они ее соблюдают.

– И ты бы на это пошел?

Рокко Кинничи глубоко вдыхает, медленно выдыхает через нос и молчит.

– Иди за мной, – говорит он, жестом показывая, чтобы Фальконе встал.

Фальконе отодвигает кресло и направляется за Кинничи. Тот останавливается перед своим кабинетом и открывает дверь, пропуская Фальконе вперед.

– Что, правда? – спрашивает Фальконе. – Мы уже до этого дошли?

Всем известно, что в суде полно завистников и более-менее тайных врагов, и также известно, что с приходом Фальконе обстановка тут сделалась совсем уж напряженной, но подозревать, что в кабинетах спрятаны жучки…

– Нет, что это тебе в голову пришло?

– Ну откуда мне знать, ты ничего не говоришь, ведешь меня в другой кабинет, я подумал, что…

– Это не другой кабинет, это не просто кабинет. Это кабинет советника, начальника Следственного отдела. А это знаешь что такое? – говорит он, указывая на свое кресло.

– Кресло начальника Следственного отдела?

– Кресло Чезаре Террановы. Сейчас он должен был бы сидеть здесь. Как прежде.

3. Записка
Палермо, 1979 год

В Палермо странное сентябрьское утро. Жарко, но не слишком. Небо серое, но не слишком. С минуты на минуту пойдет дождь, а может, облака, прикрывшие голубое небо влажным налетом, расступятся перед солнцем. Пока еще ничего не решено.

Джованна открывает глаза. Видит, что Чезаре уже не спит, лежит, опершись спиной на изголовье. Она кладет голову ему на грудь. Слушает, как равномерно бьется его сердце. Удивляется, как он может быть таким спокойным.

– Тебе страшно? – спрашивает она в полузабытьи.

– Нет, – отвечает он, и Джованна окончательно просыпается. Она раздражена.

Почему ей страшно, а ему нет? Мафия высказалась однозначно. «Пентито»⁴ Джузеппе Ди Кристина официально заявил, что босс Лучано Леджо, он же Лиджо, приговорил следователя Чезаре Терранову к смерти, а Чезаре тем не менее стремится возглавить Следственный отдел в Палермо. Хочет собрать вместе всех нужных людей и все нужные доказательства, чтобы отправить в тюрьму этих сволочей. И ведь Чезаре не притворяется, искренне говорит, что ему не страшно. Ровный ритм сердца тому свидетельство. Несколько дней назад он сказал Джованне, чтобы она не беспокоилась: «Мафия судей не убивает. Судьи делают свою работу, а мафия – свою, так оно всегда и было». Только вот сегодня – наверное, потому что и солнце никак не выйдет, и дождь никак не решится полить, – Джованна больше ни в чем не уверена. И то, что муж не испытывает сомнений, ее не успокаивает, а выводит из равновесия.

– Мне сон приснился, – вдруг говорит Чезаре.

Он невидяще смотрит перед собой. Темные глаза у него, как у ребенка. Нисколько не изменились с тех пор, как он родился пятьдесят восемь лет назад в Петралие Соттане, деревушке, карабкающейся на горный хребет Мадоние, где зимой жители проваливаются в снег, а летом, спасаясь от жаркого солнца, ныряют в фонтаны.

– Паоло Борселлино, совсем молоденький. Он попал ко мне в суд за драку, которую он и другие правые студенты устроили с коммунистами.

– Но все ведь так и было.

– Да, конечно. (Они с Борселлино уже много раз смеялись над этой старой историей.)

Чезаре берет с тумбочки свои очки с толстыми стеклами и надевает. Теперь он больше не похож на ребенка.

– Только во сне Паоло протягивал мне записку.

Чезаре смеется. Голова Джованны подпрыгивает у него на груди.

– То есть он пытался положить листочек бумаги мне на стол, но полицейские ему не давали. Он настаивал, повторял «Записка! Записка!», а его уводили прочь.

– И что это была за записка?

– Не знаю.

Чезаре почти никогда не врет своей жене. Но сейчас один из таких случаев. Уже второй за несколько дней.

С некоторым усилием он встает с кровати, надевает тапочки и шаркает в ванную. Он чувствует себя уставшим. В пятьдесят восемь лет у него на это, наверное, есть право. Во время Второй мировой войны он попал в плен в Африке, а после, едва вернувшись, начал другую войну, на сей раз без оружия, – уже в 1946-м работал в магистратуре, занимал должность мирового судьи в Мессине, потом стал судебным адъюнктом в Патти, следователем в Палермо и, наконец, прокурором в Марсале. Чего он только не повидал на своем веку. Практически в одиночку педантично и терпеливо вел дела против палермской мафии и излил потоки слов против «Анонимных убийц», шестидесяти четырех злодеев под предводительством Лучанедду. Этот самый Лучанедду, Лучано Лиджо, и подписал год назад его смертный приговор. А Чезаре так испугался, что тут же заявил журналисту: «Я часто забываю револьвер дома, но мне не страшно. Я видел, как мафиози становятся на колени и плачут, Лиджо в том числе. Я играю в бридж. Я люблю карты и всегда играю на выигрыш. Лучано Лиджо… он тоже проиграет. Наша партия не закончилась, но мне не страшно».

Чезаре так испугался, что повесил у себя в кабинете рисунок, подаренный ему другом, художником Бруно Карузо. На первом плане – Чезаре в галстуке и солнечных очках. За ним, точно его тень, – босс мафии. Каждый божий день Джованна спрашивает, не пора ли этот рисунок снять. Но Чезаре не считает его проявлением плохого вкуса. Напротив, ему нравится этот портрет, на котором за его спиной маячит тупая физиономия босса из Корлеоне – с пустыми рыбьими глазами.

А еще, исключительно с перепугу, он вставил фотографию Лиджо с надписью «С любовью, твой друг Лучанедду» в серебряную рамку, которую ему подарили коллеги. Всякий раз, бросив взгляд на эту фотографию, он смеется. Но это тяжелый смех, темным покровом он ложится на него, и так день за днем, покров за покровом, и он придавливает Чезаре. Но Чезаре не считает это страхом, это нечто другое. С тех пор как начался этот его флирт со смертью, ему кажется, что зима приходит раньше, а лето, наоборот, торопится ускользнуть, только поприветствует его – и пока-пока, и снова холод и темень.

Понятно, почему он шаркает, точно старик.

Чезаре выходит из ванной, Джованна разливает кофе по чашкам. На кухне обманчивый, будто подвешенный между зарей и сумерками, свет.

– Сегодня снова в бой? – спрашивает она мужа. В ее голосе сарказм.

Чезаре разводит руками. Он знает, что ему следовало бы довольствоваться своим положением: его назначили советником апелляционного суда, чтобы он смог вернуться к судебной деятельности, ведь он много лет не облачался в тогу. Поначалу он, честно говоря, особо по мантии не скучал. Все из-за неудачного процесса против «Анонимных убийц»: из 64 обвиняемых ровно 64 были оправданы, в том числе Лиджо и Риина. Впрочем, нет, Тото Риину осудили – за подделку водительских прав. В заключении суда было указано: «Приравнивание мафии к преступной группировке, на чем так долго настаивали дознаватели и что следственный судья доказывал, пустив в ход все свои способности к диалектическому мышлению, не имеет весомого значения для вынесения решения». Только насмешек ему не хватало. Но Чезаре упрямо повторял, что не считает себя проигравшим. «Я их сфотографировал, – сказал он Джованне, вернувшись тогда домой с понурой головой. – В тюрьму они не отправятся, но я их сфотографировал. Раньше у них не было лиц, а теперь есть групповое фото. Кому-то другому оно пригодится».

Тогда он избавил суд от своего присутствия и стал депутатом от Коммунистической партии. Войдя в комитет по борьбе с мафией, он не отказал себе в удовольствии в соавторстве с Пио Ла Торре⁵ написать отчет, в котором представители Христианско-демократической партии, в том числе сенатор Джованни Джойя, бывший мэр Палермо Вито Чанчимино и депутат Сальво Лима, обвинялись в связях с мафией.

Но теперь ему не хватает мантии. Его упрямство цепляется за что-то, чего никто не понимает. Может, и он сам. Он хочет вернуться на фронт и снова расследовать дела.

Чезаре допивает кофе. Пока он завязывает шнурки, перед его глазами снова встает молодой Борселлино, протягивающий записку.

Он надевает пиджак и прислушивается к происходящему на кухне. Джованна открыла кран и моет чашки. Чезаре разувается и тихонько прокрадывается к шкафчику в гостиной. Открывает его ключом. Роется в папках с документами. Вот она, записка. О которой он соврал жене. Он закрывает дверь. Джованна теперь в спальне – полежит еще пятнадцать минуточек.

– Ты что, ботинки найти не можешь?

– Да, ну нет… Вот они.

Он улыбается, целует ее в лоб и выходит из комнаты. Открывает входную дверь и спускается по лестнице с четвертого этажа.

Старшина полиции Ленин Манкузо курит, поджидая его у подъезда. Да, так его и зовут – Ленин. Этот полицейский с резкими чертами лица, напоминающий актеров вестернов, сын отца, который точно знал, за кого голосовать, – его охранник. Был бы и водителем, только судья Терранова предпочитает рулить сам.

Чезаре приветственно похлопывает его по плечу. Они идут к синему «фиату 131 супермирафьори», принадлежащему судье, садятся в машину, Чезаре включает заднюю передачу.

– Ну что, – спрашивает Манкузо, потирая руки, – сколько еще ждать, синьор судья?

Они знакомы больше двадцати лет, но Манкузо по-прежнему обращается к нему «синьор судья» и на «вы».

– Как думаешь, мы им там, в Следственном отделе, вправим мозги?

– Э… Если Богу будет угодно.

– Я готов.

– Я знаю.

Ленин Манкузо – не просто его охранник. Он еще и отличный детектив, его чутье сыграло решающую роль осенью 1971-го, когда они с Террановой охотились на преступника, похитившего и убившего трех девочек. Знакомя Джованну с Ленином, Чезаре сказал, что это его ангел-хранитель. Так она и представляет их, лежа в постели с полуприкрытыми глазами, – судью и его ангела-хранителя в «фиате 131». Во рту у нее еще чувствуется вкус первой за день чашки кофе.

– Но чего они ждут? Ведь приказ о назначении уже подписан?

– Да, конечно, – говорит Терранова, который между тем задним ходом уже почти доехал до угла с виа де Амичис.

– И чего?

– Э, это что за…

Чезаре жмет на тормоз, старшина вцепляется в сиденье. Дорогу «фиату 131» резко преграждают два автомобиля. Из них выскакивают трое – с пистолетами, у одного еще и винтовка. Думать тут не о чем, нет времени даже пальцем шевельнуть. Манкузо успевает выхватить из-за пояса служебную «беретту» и броситься всем телом на судью. Но пули повсюду. Чезаре чувствует на лице горячее дыхание своего ангела-хранителя, его тело трясется от пуль, словно ковер выбивают. Чезаре еще слышит, как старшина открывает окно и несколько раз стреляет, но все бесполезно. Невозможно защититься пистолетом от винтовки, особенно если ты попал в засаду.

Так вот она, смерть. Чезаре видит ее приближение. Правильно он над ней смеялся: смерть не страшная. Просто она чертовски глупа. У нее пустой взгляд деревенского дурачка. Как на портрете его друга-художника. Не вложи ей в руки винтовку, она, смерть, так бы и сидела днем и ночью у деревенского бара, жалуясь на жару и старческие хвори. Но винтовку ей вручили, и вот она стреляет и стреляет, не зная даже зачем, пока не заканчиваются пули.

Чезаре вспоминает, как он первый раз соврал Джованне, сказав, что мафия не убивает судей и каждый занимается своим делом. А может, и не соврал, ведь уже несколько лет дело мафии в том числе – убивать судей и полицейских. Но что касается записки, которая приснилась ему сегодня, это точно ложь. Он прекрасно знает, что там написано. Записка закрыта на ключ в книжном шкафу.

Недвижимого имущества у меня нет.

Что же до движимого имущества, я желаю, чтобы оно все полностью осталось в собственности Джованны. Я прошу Джованну заботиться о нашей маленькой библиотеке и сохранять в целостности литературные и исторические сочинения, имеющие определенную ценность, которые мы вместе собрали.

Я также хотел бы, чтобы Джованна по собственному усмотрению сделала пожертвование организациям по защите животных и природы.

Наконец, я желаю, чтобы Джованна, прежде всего, в память обо мне позаботилась о моей матери, – я желаю ей долгой, долгой жизни, – о моей матери, о которой я постоянно думаю, с нежностью и ностальгией вспоминая годы безмятежного детства и юности.

Вот о чем думает Чезаре – о своей прекрасной матери, которая его переживет, о безмятежной юности и о деревушке, карабкающейся на горный хребет Мадоние, где зимой жители проваливаются в снег, а летом, спасаясь от жаркого солнца, ныряют в фонтаны. Теперь, когда он лежит лицом вниз и очки соскользнули на кончик носа, глаза у него снова как у ребенка. Ребенка, заснувшего в объятиях ангела-хранителя.

Смерть, тупая и старательная, прощается с ним через окно автомобиля, стреляя в последний раз, а солнце теперь уже окончательно скрывается за облаками. И тут же начинается ливень.

4. Длинная эстафета
Палермо, 1982 год

– В общем, отвечая на твой вопрос, сделаю я это или нет, попрошу ли я тебя сбавить обороты в расследовании деятельности банков, семей Спатола, Гамбино, корлеонцев, – да, надо бы. Меня об этом попросил начальник, человек, с которым я должен считаться каждый день до захода солнца, а часто и вечером. Но человек, с которым я должен считаться после захода солнца, а часто и поздней ночью, должен был бы сидеть в этом кресле вместо меня. Он так сильно к этому стремился, что его убили.

Вдруг дверь открывается. В кабинет просовывает голову усатый Паоло Борселлино.

– Мы что, сегодня не встречаемся?

– Конечно, встречаемся. Минуточку.

– Ребята тоже…

– Да, да, я понял. Можешь подождать минуточку? – Он жестом просит закрыть дверь.

– Слушаюсь.

Голова Борселлино исчезает, дверь закрывается. Из коридора доносятся громкие голоса других коллег, Ди Лелло и Гварнотты, они тоже ждут встречи. Эту традицию еженедельных встреч завел Кинничи. До его появления практика была такова, что каждый вел свое расследование, редко когда судьи обменивались информацией по различным делам – вернее, практически никогда. Впрочем, в этом не было никакой необходимости, учитывая, что, по мнению большинства, мафия не имела определенных рамок и рассматривалась как ряд совершенно не связанных между собой криминальных явлений без какой-либо иерархии, в то время как Кинничи уже несколько лет настаивал, что мафия имеет четкую структуру. Четверо крестьян, легкомысленно обращающихся с оружием, и несколько похитителей-рецидивистов – вот как воспринимали мафию. Но теперь…

Из коридора доносится смех.

– Нифига себе! Вы что, все время работаете? – слышится голос Айялы, и его шаги удаляются по коридору.

Стоя в кабинете, Фальконе и Кинничи внимательно смотрят друг на друга. Рокко оперся на письменный стол. За ними с портрета на стене наблюдает Сандро Пертини в квадратных очках..

– Я тебе это объясняю, потому что… – говорит Кинничи, разглаживая галстук, – я тебе это объясняю по двум причинам. Во-первых, – он поднимает большой палец, – я не хочу, чтобы ты думал, будто здесь все делают что им угодно или что я не уважаю вышестоящих. Я всей душой верю в иерархию и порядок. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Джованни кивает, но смотрит с некоторым сомнением. Он пытается понять, куда гнет Рокко.

– Но я прежде всего отвечаю не перед властью, а перед своей совестью. Пиццилло не коррупционер, просто он немного… засиделся. Он консервативный, вот точное слово, немного слишком консервативный.

Джованни поднимает брови. Он не убежден.

– Во-вторых, ты понимаешь, почему я вас заставляю работать в команде? Почему мы встречаемся по крайней мере раз в неделю, передаем друг другу папки? Ты это знаешь?

– Потому что все эти дела связаны между собой, постоянно попадаются те же имена, есть четкая система…

– Да, конечно, – говорит Рокко, махнув рукой, – но есть и другая причина, более тайная.

Он подмигивает Фальконе, указывая на кресло. Фальконе садится, и Рокко тоже, опершись локтями на письменный стол.

– Мафия изменилась, Джованни. Их больше не смущает… мы же это знаем, да?

Кинничи сжимает ручки кресла. На миг у Фальконе холодеет кровь в жилах при виде этих вцепившихся в мягкую кожу пальцев. Он видит перед собой человека, которого живым положили в гроб. И правда, это кресло – словно тщательно выбранный гроб. Цвет, дерево, отделка…

Джованни пытается изгнать этот образ.

– Я много, много недель объяснял жене и детям, что для меня важна эта должность, – говорит Кинничи, снова сжимая черные кожаные ручки кресла, – что я к ней всю жизнь стремился и не могу отказаться. Они прекрасно знают, что случилось с… Они всё знают. Но я им сказал, что волноваться не о чем. Что теперь следователи ездят с полицейским эскортом, я езжу с эскортом. И волноваться особо не о чем. Но нам ведь нужно быть реалистами. Я об этом много думал после смерти Чезаре. Важно, чтобы в случае, если кто-нибудь из нас падет, если кого-нибудь из нас…

– Да, да, я понял, – прерывает его Фальконе.

Сегодня лицо Рокко бледнее обычного, под глазами синяки. Джованни больше не может выносить образ, который впечатался ему в мозг.

– Так вот. В таком случае информация, которую каждый из нас собрал, не должна потеряться. Если погибнет один из нас, расследование не погибнет. Если погибнет один из нас, мы будем знать, что он оставил свидетелей.

Свет, падающий из окна, отражается в глазах Рокко, которые словно покрылись блестящей глазурью. Он откидывается на спинку кресла, погружается в мягкую черную обивку, будто в гроб ложится, и снова принимается разглаживать галстук.

– Значит, ты не только можешь, но должен продолжать расследование. А потом рассказывать остальным – Паоло, Джузеппе, Леонардо – то, что ты…

– Да, Рокко, все понятно.

Джованни резко встает. Ему не хватает воздуха. Он едва ли не бегом выходит из кабинета, его зовут коллеги, собравшиеся в коридоре. Но он ничего не слышит, лишь чувствует нож у горла. Холодное, хорошо наточенное лезвие у сонной артерии.

5. Заложник
Фавиньяна, 1976 год

– Вы меня надуть хотите… Я его убью! Убью!

Джованни Фальконе привязан к стулу в комнате для свиданий в тюрьме Фавиньяна, к его горлу приставлен нож. За спиной у него стоит Винченцо Олива, во взгляде его безумие, ему двадцать девять лет, и он приговорен к тридцати годам заключения за убийство. Огромная татуировка покрывает всю его шею и плечи.

– Я его убью!

Директор тюрьмы держится у порога. Он не сомневается, что заключенный – в этой тюрьме его хорошо знают, его переводили в другую, а потом вернули сюда после драки с сокамерниками – говорит серьезно. Олива, заявляющий, что он входит в ячейку вооруженных пролетариев, сидит в тюрьме за убийство работника автозаправки Оттавио Перроне, произошедшее 9 мая 1964 года в Сан-Ремо в ходе ограбления, которое принесло Оливе тридцать тысяч лир. Столько, по его мнению, стоит человеческая жизнь.

Дело настолько серьезное, что рядом с директором исправительного заведения стоят прокурор Республики Джузеппе Люмия, прибывший на место, едва ему сообщили о произошедшем, и Кристофоро Дженна, председатель суда Трапани. Но Олива отказывается вести с ними переговоры. Он потребовал, чтобы в комнату никто не входил, иначе он убьет инспектора. Он предпочитает разговаривать с двумя заключенными, которые выполняют роль посредников, – сардским бандитом Пеппино Песом и Санте Нотарниколой из Апулии, тот правая рука Пьетро Каваллеро, босса банды грабителей, которые девять лет назад держали в страхе Пьемонт и Ломбардию.

– Где телевидение? А? Вы меня за мудака держите? – орет Олива.

У Джованни Фальконе волосы прилипли ко лбу. Он потеет, хотя уже конец октября, но непохоже, что он напуган. Напряжен, это да. Да и кто бы не напрягся, если бы ему сжимали горло, касаясь сонной артерии кончиком ножа?

– Где газеты? Радио? Вы меня наебать хотите?

– Нет, нет, – пытается успокоить его директор тюрьмы, – скоро они будут.

Он поворачивается к прокурору, тот кивает:

– Они скоро будут, они уже на корабле.

Отчасти это правда. Несколько человек находятся на катере, который причалит к острову Фавиньяна, где карабинеры и полиция организовали блокпосты. Пока еще неясно, правда ли журналисты попадут в тюрьму, но они в пути. Ситуация меняется каждую минуту и может выйти из-под контроля.

Пес и Нотарникола тоже возбуждены. Из камер доносятся голоса других заключенных, которые подстрекают Оливу, понося начальников. Вот-вот начнется бунт.

Тюремный инспектор Джованни Фальконе прибыл в тюрьму около полудня с еженедельным визитом. Олива вместе с другими заключенными ждал в коридоре у комнаты свиданий. Как только Фальконе вошел в комнату, Олива напал на него, приставив нож к горлу, привязал к стулу и забаррикадировался, требуя, чтобы его перевели в тюрьму Турина вместе с сестрой, потому что, по его словам, в тюрьме Фавиньяна его хотят прикончить. И такое действительно не исключено, учитывая, что в прошлом он постоянно затевал драки. Он требует также, чтобы ему предоставили возможность зачитать на радио и телевидении политическое заявление, которое заканчивается просьбой перевести его в туринскую тюрьму.

Вдруг двое карабинеров подводят к комнате свиданий запыхавшегося мужчину в темном костюме. Это адвокат Сальваторе Чаравино, известный тем, что, совместно с организацией крайне левых «Красная помощь», защищал некоторых террористов. Взгляд у него обнадеживающий. Он сразу просовывает голову в дверь. Олива сжимает рукой горло Фальконе, и тот кашляет.

– Спокойно, спокойно, – говорит адвокат. – Я Сальваторе Чаравино, я здесь ради вас. Я уже…

– Да, да, – бубнит Олива, – я знаю, кто ты.

– Хорошо. Тогда можем мы на минуточку успокоиться? Все хорошо.

Фальконе озадаченно смотрит на него.

– Все будет хорошо, – поправляется Чаравино.

– Где телевидение?

Чаравино очень осторожно делает полшага в комнату.

– Скоро будут журналисты с радио. С телевидением сложнее, нужно больше времени.

– Вы меня наебываете!

– Нет, нет… В это время никто не смотрит телевизор, а радио в прямом эфире услышат все, даже те, кто за рулем.

Хоть адвокат и врет, в его словах есть доля правды. Олива забаррикадировался в комнате больше четырех часов назад. Все уже измотаны. Фальконе медленно поднимает руку и вытирает лоб.

Проходит еще час бесплодных переговоров с криками и угрозами перерезать горло заложнику. Потом адвокат Чаравино возвращается в комнату свиданий с телефоном, подсоединенным к розетке в коридоре, за ним тянется длинный провод.

– Можете поговорить с редактором АНСА⁶.

– Но что это, блядь… – Олива выпучивает глаза. – Что это, блядь, значит? Я просил радио и телевидение. Что вы тут затеяли?

– АНСА – это информационное агентство, которое готовит новости для всех газет, телевидения и радио. Это лучшее, что мы можем сделать.

– Но я не этого просил! – взрывается заключенный. – Я хочу РАИ⁷. Вы поняли?

– Это невозможно, – отвечает Чаравино. – Послушайте меня, Олива. Можно? – Он прижимает телефонную трубку к груди и подходит к нему маленькими шажками, демонстрируя другую руку. – Вот лучшие условия, на которые мы можем надеяться. Уже подписанный приказ на перевод в тюрьму Турина, и ваше обращение передадут по радио.

Олива не убежден.

– А откуда я узнаю, что его зачитают по радио?

– Вы сами послушаете передачу.

Заключенный несколько мгновений колеблется, а потом хватает трубку.

– Кто говорит? У меня нет… Да, хорошо. Можно начинать?

Только тут он понимает, что не сможет зачитывать свое обращение, сжимая одной рукой шею инспектора, а другой держа трубку.

– Закрой дверь, – приказывает Олива адвокату. – Выйди!

Чаравино выходит и закрывает за собой дверь. Олива убирает руку от горла Фальконе, но продолжает держать нож. Зажимает телефонную трубку между плечом и подбородком. Левой рукой достает из кармана листок бумаги, разворачивает и начинает читать.

– Сегодня боевой анархо-индивидуалист… – он прокашливается, – сегодня боевой анархо-индивидуалист, входящий в ячейку вооруженных пролетариев, отвечая на жестокие репрессии со стороны государства, направленные на физическое устранение бойца в буржуазной тюрьме, намерен по-революционному ответить на данные тяжелейшие провокации, похитив инспектора тюрьмы Фавиньяна…

Заложник терпеливо слушает его минут десять, время от времени закрывая глаза или поднимая их к потолку.

– …На малейшие репрессии он ответит по-революционному…

Тольку через пару часов Олива считает, что ему предоставили достаточные гарантии. А конкретно, когда приходит приказ о переводе в тюрьму Турина. Тогда Олива передает нож адвокату Чаравино. Джованни Фальконе может облегченно вздохнуть и встать со стула.

– Как ты? – подходит к нему судья Дженна. – Все в порядке?

– Бывало и лучше, но жаловаться не на что.

Дженна кладет ему руку на плечо.

– И кто расскажет Рите, если с тобой что-нибудь случится?

Когда Фальконе перевелся в Трапани из Лентини, где он был мировым судьей, у них сложились хорошие отношения. Председатель суда часто бывает дома у Фальконе, где Рита демонстрирует свои кулинарные способности. В доме Фальконе всегда шумно. Рита любит приглашать лучших людей Трапани, у которых множество тем для разговора и столько же мнений, и Джованни тоже не прочь преодолеть свою сдержанность, проделать брешь в щите, которым он, отчасти потому что у него такой характер, отчасти по необходимости, закрывается от мира.

Туда-то, в Трапани, Фальконе и должен сейчас вернуться. Так что он направляется к выходу из тюрьмы. Дойдет до пристани и потом наконец-то катер отвезет его домой, где он встретится с Ритой. Она, конечно, очень переживает, учитывая, что новость о его похищении за несколько минут облетела остров. Ей попробовали позвонить домой, сообщить, что все хорошо закончилось, но трубку никто не брал.

На пристани Джованни понимает почему. Его ждет куча друзей, и среди них Рита, которая сразу бежит обнять его. Сегодня дома у Фальконе будет праздник.

6. Суд мертвых
Палермо, 1982 год

Странно снова, шесть лет спустя, чувствовать холод лезвия, прижатого к горлу. На этот раз никто ему ножом не угрожает. Но ощущения почти не отличаются. Фальконе откидывается на спинку кресла, поднимает глаза к потолку. От начальника «притона» его отделяет немного бетона и несколько досок. Может быть, если прислушаться, он даже различит его шаги.

Почему Пиццилло решил возвысить голос именно сейчас? Эта история продолжается уже как минимум пару лет – ведется финансовая проверка счетов и сберегательных книжек, у директоров банков постоянно запрашивают документацию. Очень часто от этих запросов не то чтобы уклоняются, но игнорируют их, отписываются при помощи адвокатов, затягивают дело до тех пор, пока следователи лично не идут в отделения банков, и такое уже не раз бывало, чтобы освежить память слишком занятым директорам.

Единственное объяснение – он выбрал правильный путь. Расследование дошло до точки, и эта точка белым воротничкам не нравится. Они в этой точке оказываются под давлением. Поэтому реагируют быстро и конкретно, пытаясь перенести хотя бы часть этого давления на генпрокурора. А он, в свою очередь, отыгрывается на подчиненных.

Документы по делу братьев Розарио и Винченцо Спатола попали в руки Фальконе два года назад, и он сразу же понял, как – в особенности первый из них – важен для местной экономики. Розарио, с семидесятых годов один из крупнейших сицилийских налогоплательщиков. И подумать только, что свою предпринимательскую карьеру он начал после войны, еще парнишкой, когда стал разносчиком молока в Удиторе, своем квартале. Тогда-то и возникли первые трения с законом: Розарио Спатола разбавил водой партию молока, предназначавшуюся для продажи на черном рынке. Так сказать, многообещающий молодой человек. Сегодня Розарио Спатола – один из самых влиятельных застройщиков во всей Сицилии: в его компании работают четыреста человек, а он сам постоянно перемещается между Палермо и Соединенными Штатами.

Кроме того, Спатола (носит парик, темный пиджак, элегантные галстуки) – постоянный посетитель прокуратуры Палермо, уже с конца семидесятых следователи пытаются пролить свет на его деятельность, добыть хоть крупицу правды, получить от него хоть малейшее признание. Его родственники и деловые партнеры прекрасно известны по обе стороны океана. Их зовут Гамбино, Ди Маджо, Индзерилло, Бонтате, Мангано, у них итало-американские имена, такие как Джон Иджитто, Джеральд Кастальдо, Ричард Чефалу, и прозвища – например, Фрэнки-бой. Всего несколько месяцев назад Спатола организовал прием по случаю выборов в честь министра обороны Аттилио Руффини от Христианско-демократической партии, призывая всех присутствующих «голосовать и заставлять голосовать за нашего друга на европейских выборах».

Но сейчас эта история рискует отойти на второй план. Имя Розарио Спатолы прочно связано с именем банкира Микеле Синдоны. Журнал «Тайм» назвал его «самым успешным итальянцем после Муссолини», председатель Совета министров Джулио Андреотти – «спасителем лиры», а американский посол Джон Вольпе – «человеком года», при этом его имя встречается в том же деле, что и имя Спатолы. Это если не считать лжеограбления, которое он, кажется, инсценировал после того, как его «Фрэнклин Бэнк» признали неплатежеспособным из-за преднамеренного банкротства. Благодаря Синдоне, хорошему знакомому Папы Пия VI и владельцу частного банка, с которым в 1969-м вступил в ассоциацию Банк Ватикана, семейства Бонтате, Спатола и Индзерилло вложили «грязные» деньги в компании по финансам и недвижимости путем цепочки операций во Флориде и на острове Аруба.

Процесс братьев Спатола – настоящая банка с червяками, это запутаннейшая сеть имен, мафиозных кланов и масонских лож, которые берут начало на Сицилии, но простираются очень далеко, и одно ясно сразу: кто туда влезет – погибнет. Это случилось с Джорджо Амбросоли, уполномоченным по ликвидации компании, который расследовал финансовую деятельность Синдоны, и с прокурором Гаэтано Костой. На креслах в суде Палермо можно крестики ставить, отмечая тех, кто погиб, едва успев занять их. Есть суд живых, которые пытаются – сбиваясь и путаясь, в кругу виртуозных, все забывающих волокитчиков – вершить правосудие. И есть суд мертвых, которые этого правосудия еще не добились.

7. Американский коп
Палермо, 1979 год

Ты точно уверен, что находишься в Италии? Может быть, ты остался в Ливии и все это сон? Может быть, через секунду отец, уже в своей красивой форме моряка, выглаженной и приятно пахнущей, вдруг разбудит тебя, а в это время мама на кухне будет подогревать хлеб и на столе уже будет стоять открытая банка с вареньем…

Но нет, нет. Какой там сон – он в Палермо. Это итальянский город, пока не предъявлены доказательства обратного. Только вот доказательства обратного Бóрис видит повсюду. Рядом с работящим городом – правда, трудятся здесь расслабленно, не то что в некоторых северных городах, где люди – настоящие фанатики и как безумные каждый день бегут, чтобы побольше заработать, – есть и другой, вечно дремлющий в старых дворцах с осыпающейся штукатуркой и совершенно не намеренный просыпаться.

Это и твоя вина. Тебе платят, чтобы это место становилось лучше. Может быть, ты недостаточно делаешь, может быть…

Он нажимает ногой на тормоз, и машина, заглохнув, останавливается посреди дороги. Борис скрежещет зубами, едва не выругавшись вслух. Двое голых по пояс мальчишек устроили посреди дороги слалом на велике, скрепленном изолентой. Один в седле, второй стоит на задней вилке.

– Эй! Что вы, б… – орет он, высунувшись из окошка.

– Пидор! – вопит в ответ тот, что стоит, и парочка продолжает выписывать зигзаги по дороге.

Может, выйти из автомобиля, надрать этим двоим уши и отвести их домой? Но его дом и так уже стал своего рода коммуной, центром размещения беспризорников. Таких детей обычно тащат в полицейский участок, и, по правилам, забрать их оттуда могут только родители, вот только, как правило, они из неблагополучных семей и родители у них безработные, алкоголики и наркоманы. Потому он каждый раз отводит их к себе домой. Усаживает за стол, чтобы они поели вместе с его семьей. Его дети, Алессандро, Селима и Эмануэла, уже привыкли заводить новых друзей на полдня, а жена Инес – ставить дополнительные тарелки.

Борис заводит машину, качая головой.

Видишь? Это и твоя вина, что ничего никогда не меняется.

Он смотрит в зеркало заднего вида, приглаживает усы мизинцем. Потом поправляет волосы, причесанные и напомаженные, с аккуратным пробором чуть выше левого уха. Вот до чего доходит его стремление к порядку и сдержанности – до всегда идеального внешнего вида, тщательно ухоженных усов и прически, до спортивных, но элегантных пиджаков, безупречно выглаженных рубашек, галстуков из тонкой ткани.

Может быть, ты недостаточно делаешь…

Господи, хватит. Что он должен делать? Полицейский, отец, соцработник. Он выбрал бы и эту роль, если бы мог выбирать. Если бы в сутках было не двадцать четыре часа. И потом, не все же делать самому. Даже то, что он собирается сделать сейчас, паркуясь перед центральным отделением Центральной сберегательной кассы сицилийских провинций, сразу за рынком Вуччирия, – вообще-то не его дело. И здесь, при виде старых развалин с заколоченными окнами и снесенными внутренними перегородками, которые чудом еще держатся благодаря гипсовым заплаткам и инъекциям серого цемента, Борис снова спрашивает себя, в самом ли деле он находится в Италии? Правда ли величественное здание, внушающее благоговение и так сильно отличающееся от строений за ним, принадлежит крупному банку, а не безжалостному диктатору, который действует в интересах немногих за счет благосостояния многих? А может быть, верно и то и другое?

Он в последний раз смотрится в зеркальце. Приглаживает усы, которые и так в порядке, убирает пару волосков с пробора. Вылитый американский агент. Будто вышел из сериала «Старски и Хатч». А значит, выглядит он идеально. Как всегда.

Он мог бы направить в банк одного из своих подчиненных, но решил сам заняться этим делом. Чтобы директор банка понял: начальник отряда быстрого реагирования потрудился прийти лично. И забеспокоился.

Он переступает порог, сунув руки в карманы брюк. Обратив внимание на высокий потолок, обводит взглядом отделанное мрамором помещение и останавливается на лицах служащих в окошечках. Так он ждет на пороге несколько секунд, и ничего не происходит. Он достает сигарету из пачки и зажигает ее, защищая пламя рукой, хотя необходимости в этом нет. Снова подняв взгляд, видит на расстоянии полуметра охранника, который внимательно его разглядывает.

– Полиция, – говорит он, выдыхая сигаретный дым и предупреждая вопрос охранника, почему у него под пиджаком пистолет.

Он спокойно расстегивает пиджак и показывает пистолет, потом вынимает его из кобуры под мышкой и передает охраннику, это пятизарядный кольт. Показывает удостоверение.

– Здравствуйте, чего вам угодно?

– Мне нужно кое с кем поговорить.

– Видите, сколько народу, – показывает охранник на очередь у окошечек. – Но для вас, знаете… Сейчас я позову сотрудника. – Охранник подмигивает.

– Да нет, не надо. Я здесь по службе.

– По службе? – Во взгляде охранника вопрос.

– Да, по службе. Как полицейский.

– А…

– Мне нужно поговорить с Ло Коко.

– Ясно… Тогда подождите минутку, я узнаю, свободен ли он. Как вас представить?

– Доктор Джулиано, командир отряда быстрого реагирования. Я здесь подожду.

Борис снова принимается разглядывать потолок банка. В этом просторном зале вместились бы два-три этажа разрушающихся строений Вуччирии. Какие же высокие потолки. И как здесь все торжественно и чисто. Если хочешь найти в Палермо что-нибудь работающее, иди в банк. Помещение напоминает ему фабрику «Манин», где он работал до того, как выиграл конкурс в полицию. Но фабрика была куда более оживленной. Рабочие постоянно перемещались туда-сюда. А здесь все замерло. Перемещаются только деньги. И, похоже, весьма активно.

Охранник возвращается минут через десять, и выражение лица у него теперь совсем другое, чем когда он думал, что Борис пришел заполнить платежное поручение или обналичить чек.

– Директор сказал, что сможет вас принять.

– Очень любезно с его стороны.

– Прошу вас, следуйте за мной.

Они направляются в восточное крыло здания, где расположены кабинеты сотрудников. Охранник идет медленно. Он совсем не торопится отвести нового гостя в кабинет директора. Он прекрасно знает, что директор не очень-то рад визиту. Полицейских и банкиров разделяет тонкая и весьма податливая стена банковской тайны – древняя, но живучая традиция. Эту кастрюльку точно никто не хочет открывать. Борис поправляет усы и приглаживает волосы.

– Приятно познакомиться. Ло Коко. – Директор, ждущий его в дверях кабинета, протягивает руку.

Это низенький человечек с пышной седой шевелюрой, из-за которой он кажется старше, чем на самом деле. Борис доволен, что директор, по крайней мере, потрудился встретить его на пороге. На галстуке Ло Коко вышиты ласточки.

– Джулиано, отряд быстрого реагирования.

Они энергично пожимают друг другу руки, потом директор жестом приглашает его сесть в красное кресло у письменного стола. В кабинете стоят еще два стола, низкие и неформальные, окруженные черными диванчиками. Но ни тот ни другой явно не стремятся к неформальному разговору. Дружба между начальником отряда быстрого реагирования и директором Сберегательной кассы почти невозможна. Почти.

– Вы же американский полицейский, правда?

Вот оно. Неслучайно Борис Джулиано будто вышел из эпизода «Старски и Хатч». Он учился в школе ФБР в Куантико, штат Вирджиния. Там-то он и научился полицейским приемам. Там-то и научился стрелять – говорят, он может всадить пулю в лоб на расстоянии пятидесяти метров из своего кольта. Там-то он и научился слежке. Там-то он и научился важности выражения follow the money, «следи за деньгами», – если охотишься за кем-то. Естественно, когда он вернулся на родину, некоторые начали звать его «американским копом». На самом деле коллеги из отряда быстрого реагирования знают, что «американский коп» – это не он. Настоящего американского копа зовут Том Триподи, он агент ФБР и приехал в Италию вместе с Борисом, потому что и он теперь расследует мафиозные группировки, но со стороны «плохих». В данный конкретный момент, пока Борис находится в кабинете Ло Коко, Том Триподи сидит в закрытом гараже в Кальсе⁸ за столом, уставленным бутылками пива, с тремя мужчинами, причем у двоих из них фамилии Бонтате и Индзерилло. Том Синг-Синг – пока что они верят в эту историю – бывший наркодилер из Детройта, который решил объединиться с семьей Гамбино, а значит, и с ними. В полицейском участке Том и Борис словно сладкая парочка. Некоторые называют их «близнецами».

– Я смотрю, вы хорошо информированы, – говорит Борис.

– Знаете, Палермо – большая деревня. Мы все как одна семья! – посмеивается банкир. – Слухи быстро расходятся… Но скажите, чем я могу вам помочь?

Борис достает из внутреннего кармана пиджака сложенный листок, разворачивает его и кладет на стол, повернув к Ло Коко, чтобы тот смог его прочитать. Это ксерокопия чека. Директор рассматривает его с большим интересом.

– Ничего себе, – говорит он. – Вот это да.

Сумма, указанная в чеке, составляет триста тысяч долларов США.

– Вы его помните?

– Этот чек? Да если бы я помнил все суммы, которые вносят в этот банк, я бы забыл, как моих детей зовут.

– И правда, сумма была внесена в этот банк. Хорошая у вас интуиция.

– Я догадался, потому что вы принесли чек именно сюда.

– Но вообще-то я имел в виду не чек, а человека, который его подписал, синьора Франческо Джильо.

– Первый раз слышу.

– Вы уверены?

– На сто процентов.

– Я не хочу настаивать, вы так любезно приняли меня без предупреждения…

– Это мой долг.

– Но я вынужден напомнить вам, что если потом выяснится, что этот Джильо вам знаком, что он постоянный клиент…

– Это я исключаю, – прерывает Ло Коко.

– Очень странно, никто не вносит триста тысяч долларов в незнакомый банк. Кроме того, по нашим данным, этот Джильо производил различные операции.

– Что, правда? – Ло Коко смотрит озадаченно. Ковыряется в зубах ногтем указательного пальца. – Синьор Джулиано, хотите сигарету?

Ло Коко зажигает сигарету и протягивает пачку Борису.

– Спасибо, у меня свои.

– Я и правда не знаю… Мне сейчас, наверное, надо бы…

– По нашим данным, всего он внес двадцать три ордерных чека, а потом разделил деньги по двум сберегательным книжкам на предъявителя.

Ло Коко, прищурившись, склоняется над ксерокопией чека.

– В общем, странно, что человек, который проводит столько операций…

– Подождите, – вдруг говорит директор, – но это же чек из иностранного банка.

– Да.

– Точно… Американского банка…

– Вот именно. Вы что-то припоминаете?

– Возможно.

– Отлично. И что же вы припоминаете?

– По-моему, синьора с сильным американским акцентом.

– Аааа, то-то же. Видите, вы все-таки его помните. И как же он выглядит, этот синьор? Можете мне его описать?

– Я его видел от силы пару раз.

– И этого достаточно, чтобы описать его?

– Конечно, конечно.

Ло Коко достает белый платок из кармана пиджака и вытирает лоб. В июле палермское солнце демонстрирует мускулы, и хотя в здании банка свежее, чем на улице, однако жара чувствуется и здесь. По крайней мере, кажется, что директор от нее очень страдает.

– По-моему, это синьор с седыми волосами, но не совсем седыми… Скажем…

– С проседью?

– Вот именно, с проседью. Среднего роста…

– Отлично, отлично.

Борис улыбается и кивает, будто разговаривает с ребенком. С глупым ребенком, потому что те дети, которых он приводит домой из полицейского участка, на расстоянии километра поняли бы, что его улыбка ничего хорошего не предвещает.

– Я передумал, угощусь вашей сигареткой.

– Конечно! – восклицает Ло Коко.

Поняв, что он едва ли не прокричал это слово, директор смущенно опускает глаза и протягивает пачку:

– Держите. Но он преступник? Могу ли я узнать… Как к вам попал этот чек?

– Поймите меня правильно, директор, это конфиденциальная информация.

– А, хорошо, хорошо. Нет проблем. – Ло Коко и шею вытирает платочком. – Сегодня жара как в печке, – улыбается он. – Дышать нечем.

Эту ксерокопию Борису дали люди из Управления по борьбе с наркотиками США, которые год назад перехватили в аэропорту имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке центнер чистейшего героина из Палермо. В руки Управления по борьбе с наркотиками попала целая серия чеков и переводов, классифицируемых как «переводы для мигрантов», которые путешествовали в обратном направлении, из Нью-Джерси до Сберегательной кассы провинций Сицилии, где и застревали в хитросплетениях финансовых маневров.

Борис вдруг вспоминает о своем коллеге Томе, который играет роль мафиозо в гараже в Кальсе, – наверное, уже шестую кружку пива пьет. Возможно, из них двоих ему приходится тяжелее. Но у Тома хотя бы есть пиво. А здесь только одеколон, черные траурные костюмы и дешевая ложь.

– Директор, тогда я должен попросить вас дать дополнительную информацию по этому Джильо.

– Но я понятия не имею, что это за синьор, знаю только, что у него волосы с проседью и американский акцент.

– То есть вы принимаете чеки на триста тысяч долларов от незнакомых «американцев»? Я такой прихожу сюда, говорю «Good morning. How are you?» – и обналичиваю чек на полмиллиона долларов? Так?

– Э, ну вы знаете, сейчас у всех времена сложные, у банков в том числе…

– Мне так не показалось.

– Не искать же нам блох у тех, кто нам капиталы приносит. Мы же не полицейские! – снова смеется директор.

– Но я-то полицейский.

Борис тушит в пепельнице на письменном столе выкуренную только наполовину сигарету.

– Директор, так что же…

– Знаю, знаю. Вы проводите расследование, и правильно делаете. Я знаю, что вы много работаете, что вы сотрудничаете с американцами, так? А я вам даже выпить не предложил, извините.

– Я на службе. В каком смысле «сотрудничаем с американцами»? Что вы хотите сказать?

Ло Коко встает, открывает шкафчик, стоящий у стены, и достает бутылку «Чиваса».

– Да ничего, ничего… Давайте выпьем по бокальчику, – говорит он, откручивая пробку.

– Не могу, благодарю вас. Считайте, что я с вами выпил.

Несмотря на жару, по спине Бориса пробегает холодок.

– Вот увидите, виски приведет вас в доброе расположение духа, – говорит Ло Коко, – и, может быть, мы сможем договориться. К чему нам воевать, синьор…

– Джулиано.

– Да, но как вас по имени?

– Синьор Джулиано.

Ло Коко мрачно качает головой:

– Извините, я просто хотел проявить вежливость.

– Вежливость совершенно необязательна. – Борис встает. Поправляет прическу, берет копию чека со стола, складывает ее и убирает в карман. – Важно, чтобы вы мне сообщили, если этот синьор вернется. Договорились?

– Разумеется. Непременно. Джильо, так?

– У вас хорошая память.

Том Синг-Синг с виду добродушный толстяк. Никто бы и не сказал, что он мафиозо, – а он и в самом деле не мафиозо, а агент ФБР под прикрытием, и то, что он не соответствует типажу, парадоксальным образом внушает к нему доверие. Ему дали прозвище Синг-Синг, потому что он, по всей видимости, провел пару лет в этой тюрьме в Оссининге. Документы о его тюремном заключении в порядке. Если бы кому-то из «плохих» удалось заполучить их – а это более чем вероятно, – он бы узнал, что Том провел в тюрьме строгого режима двадцать шесть месяцев, а его единственный сокамерник, наркоторговец, умер от передозировки, едва освободившись.

Когда Борис входит в кабинет отряда быстрого реагирования, Том сидит, развалившись в кресле, положив ноги на стол и зажав сигарету с ментолом в губах.

– А тебе, смотрю, нравится твоя роль.

– Я рожден для нее, – отвечает Том на корявом итальянском со странным сицилийским акцентом.

Борис усаживается в соседнее кресло. Стены в кабинете пожелтели и кое-где потрескались, а в углу скопилась осыпавшаяся штукатурка. Среди гербов и календарей встречаются кресты. Борис ослабляет галстук и тоже закуривает сигарету, а потом поворачивается к коллеге, ожидая, что он заговорит.

– Я все разузнал, my friend, – говорит Синг-Синг. – Все путем.

Борис улыбается с некоторым беспокойством.

– Одну партию они производят на складе ГСМ за… – он достает смятую бумажку из заднего кармана джинсов, – за баром Baby Luna. Другую – в конюшне Розарио Спатолы в… – он снова читает по бумажке, – Байде. И у них есть еще одна лаборатория для очистки героина, там электронасос набирает воду прямо из реки.

Борис посмеивается.

– И где эта лаборатория?

Том читает нижнюю строчку своей помятой бумажки:

– В Алька'мо.

– Может, в А'лькамо?

– А'лькамо, sorry. Там этот химик, Чиччо Маннойя… У него получается обрабатывать по восемьдесят кило в неделю, четыре с половиной тонны в год.

– Фью-ю-ю.

– Он зарабатывает по пять миллионов лир за кило.

– Блин, не ту профессию мы выбрали, – говорит Борис, глядя на осыпающийся потолок и выдувая сигаретный дым.

– Бонтате и Индзерилло продают героин Гамбино, пятьдесят тысяч долларов за кило. Гамбино перепродает его американским семьям, сто тридцать тысяч долларов за кило.

Борис свистит.

– Ты гений, Синг-Синг.

Том убирает ноги со столика и вдавливает окурок в пепельницу.

– What's up, my friend?⁹

– В каком смысле?

– Что случилось? Ты немного…

Он обрывает фразу и выразительно взмахивает руками.

Борис смотрит на него несколько секунд и ничего не говорит. Они хорошо друг друга знают, и Том догадывается: что-то не так.

– Что произошло? Что-то с сыном?

– Да нет, что ты, Алессандро – настоящий феномен, он прекрасно учится в школе. Не сомневаюсь, тоже станет полицейским.

– Poor guy¹⁰.

– Точно.

– Так в чем тогда дело? Какие проблемы?

Борис встает и закрывает дверь в кабинет, потом снова садится в кресло, опершись локтями на колени и повернувшись к коллеге.

– Послушай, Том, – говорит он тихо, чуть ли не шепотом, – тебе надо уехать.

– Что? Что ты такое говоришь?

Борис знаком показывает ему, чтобы понизил голос. Том, натянутый как струна, цедит слова:

– Почему я должен уехать? Я собираю материал-бомбу.

– Да-да, я знаю, результаты у тебя просто фантастические, но тебе надо уехать. Вернуться домой, здесь ты больше не в безопасности.

– Что ты имеешь в виду?

– В этом городе слишком много разговаривают. Слишком. И здесь, – он разводит руками, имея в виду отделение полиции, – где можно было бы ожидать… Здесь разговаривают еще больше.

Том встает, идет к окну и закуривает еще одну сигарету с ментолом.

– Хочешь сказать, что в полиции есть крот?

– Не знаю, – удрученно качает головой Борис. – Но думаю, что тебя раскрыли. Они в курсе, кто ты, Том. Видимо, кто-то проговорился.

Том чешет подбородок. Он не трус, но он только что вышел из гаража, где сидел с большими шишками палермской мафии, вооруженными и готовыми решать, кому стрелять, резать и душить, подбросив монетку.

– Ты… – У него срывается голос. Он откашливается. – Ты кого-нибудь подозреваешь?

– Никого конкретно.

– Ты кому-то… Ты кому-то не доверяешь?

– Бруно.

– Тому самому Бруно?

– Да.

– Поверить не могу, – качает головой Том. – По-моему, ты ошибаешься. Бруно – твой друг, он к тебе хорошо относится.

– Да, это так.

– И что тогда?

– Не знаю, Том, не знаю. Но тебе надо уехать.

– Даже не говори об этом.

– Том, ты вынуждаешь меня напомнить тебе, что мы находимся в Италии и технически я твой начальник. Поэтому я тебе сейчас прика…

– Shit! Я не уеду.

– …приказываю.

Борис подходит к нему и кладет руки на плечи, Том их скидывает. Борис треплет его по щеке.

– Том. Тебе надо уехать. Здесь больше не безопасно.

– Если это так, если они знают обо мне, то они и с тобой сведут счеты. Мы все в одной лодке, как вы говорите.

– Я-то тут при чем, я сицилийский полицейский.

– И я полицейский.

– Да, но тут другая ситуация. Я-то у себя дома. Они воры, я сыщик. Так это работает.

Том бьет кулаком в стену. Он сердится, лицо у него побагровело, но он понимает, что если все так, как говорит Борис, его время уже истекло. То, что он еще жив, очень похоже на чудо. Ему уже надо бы лететь прямым рейсом в Вирджинию.

– Давай. Собирай вещи и возвращайся домой, – говорит Борис, потрепав его по волосам. – Скоро увидимся, друг мой. А сейчас уезжай.

В гараже в Кальсе, который Том Синг-Синг вдруг перестал посещать, сегодня так влажно, что все кажется абсурдно тяжелым. Для корешей Стефано Бонтате даже встать, открыть холодильник и взять пиво – работенка не из легких.

Бонтате с виду человек мирный, элегантный и культурный. То, что он сейчас закрылся в этом темном и влажном гараже с четырьмя другими мужиками, пьет пиво и играет в покер за грязным столом, не должно вводить в заблуждение. Вчера он ужинал с князем Ванни Кальвелло ди Сан-Винченцо, страстно увлеченным стендовой стрельбой и коллекционированием дорогого оружия, а позавчера с женой посетил гонку спортивных автомобилей, в которой принимал участие граф Марианелло Гутьеррез Спадафора. Бонтате с легкостью перемещается с места на место и меняет свою речь в зависимости от того, беседует он с гостями на пышном приеме или со шпаной, которая сейчас составляет ему компанию.

– Так, значит, американец нас отымел, – говорит он, бросая червового валета. – Какие же мы хитрецы, что это позволили.

– Но вы же видите, дон Стефано, – говорит мужик в голубом поло, обтягивающем основательное брюхо, – мы его раскрыли.

– И на том спасибо. – Он обводит взглядом присутствующих.

– Дон Стефано, братья Спатола привели в порядок все бумаги. Две компании. Нам пришлось некоторые имена обойти, указать других собственников… Но все люди надежные. Ло Прести поговорил с сенатором, подряд наш. С гарантией.

– Я лично никогда гарантий не даю, Саруццо, а ты?

– Я нет. Но Спатола сказали, что дело надежное.

– Э-э-э, сказали, сделали… Они странные дела творят, знаешь? – Он жестом показывает, чтобы ему передали бутылку пива, отпивает глоток и утирает рот рукавом льняной рубахи. – Странные дела творят.

– Вы правы, дон Стефано, но…

Фразу прерывают три удара в ворота гаража. Все замирают, наступает молчание. Потом еще два удара. Мужчина в голубом поло идет открывать. Ворота поднимаются, и постепенно показываются два блестящих черных ботинка, потом брюки того же цвета, потом синяя рубашка и галстук с вышитыми ласточками. Появляется низенький человек с густой седой шевелюрой.

Бонтате встает и обнимает его.

– Чиччо! – восклицает он, целуя его в щеку. – Как дела? Какой ты элегантный. Видите, какой у меня элегантный кузен?

Остальные посмеиваются.

– Ты что, со свадьбы? А?

– Если бы со свадьбы, – отвечает вновь прибывший, усаживаясь. – В банке все так одеваются. Каждый день, с утра до вечера. Даже в сорокаградусную жару.

– Да ты даже не потеешь! Ты такой спокойный. Ледышка. Дайте же ему пива.

Франческо Ло Коко, которого Стефано Бонтате любовно называет Чиччо, – его двоюродный брат. Они выросли вместе. Со временем первый стал директором отделения Сберегательной кассы, а второй – боссом семьи Санта-Мария ди Джезу, самой важной мафиозной группировки в Палермо. Ло Коко выпивает полбутылки пива и рыгает с полуоткрытым ртом.

– Он вернулся.

– Кто?

– Коп. Джульяно, Джулиано, как его, блядь, зовут. Второй раз. Принес другие платежки.

– Снова? И чего же он хочет?

– Он взбеленился, сказал, что хочет меня арестовать. Слушай, на этот раз дело плохо.

– Ах, да? Плохо? И почему?

– Он увидел другие зачисления средств на имя Джильо. А он просил меня сообщить, если Джильо вернется.

– А ты ему сообщил? – смеется Бонтате.

Остальные следуют его примеру.

– Ты ему сообщил, что Джильо каждый день ходит в банк? Что он ходит туда так часто, что его сделали директором?

– Ты шутишь, а он меня засадит в каталажку и ключ проглотит.

– Ах, даже так! – Бонтате прижимает его к себе, обхватив за шею. – Ни о чем не беспокойся, ничего с тобой не случится.

Бонтате встает и сам берет еще бутылку пива. Срывает крышку открывашкой, привязанной к холодильнику, и пьет маленькими глоточками. Между глотками он что-то бормочет. Не все разберешь.

– Повсюду воняет копами. Копы под прикрытием, копы ведут допрос, копы обманывают твою команду, копы тебя наебывают. Копы повсюду. Заебали. Правда заебали.

Все молчат, пока он допивает пиво. Бонтате человек холодный и расчетливый, поэтому его и прозвали Ястребом. Когда его несет, лучше забиться в угол и молчать.

– Пошли! – Он жестом приказывает всем встать. – Пошли поговорим! Если надо, я и с виддани поговорю, этот коп их тоже наверняка уже заебал.

– С виддани? – обеспокоенно шепчет кузен-банкир.

Бонтате хмурит лоб.

– Ну нет… Все-таки не с виддани, давай не будем преувеличивать.

Так на сицилийском диалекте называют жителей Корлеоне: «виддани», то есть «деревенщины». Для Бонтате, который порхает от одной гостиной к другой и требует, чтобы его называли князем Виллаграции¹¹, просить у них перемирия или пусть кратковременного союза, даже чтобы решить общую щекотливую проблему, такую как «американский коп», было бы чересчур.

– Но с доном Микеле – да. У нашего папы всегда найдутся мудрые слова по таким вопросам. Идем! – говорит он на диалекте.

Сегодня утром Борис проснулся один. Теперь, когда половина его жены Инес пуста, супружеское ложе кажется ему слишком большим. Не слышны даже голоса его детей, Алессандро, Селимы и Эмануэлы, которые сейчас должны были бы собираться в школу. Во всем доме царит нереальный покой, зловещая, враждебная пустота.

Но ведь он сам его установил, жаловаться не на что. Вчера агент спустился с пятого этажа полицейского отделения, куда поступают звонки на номер «113», постучал в дверь его кабинета и сказал:

– Шеф, нам тут звонок поступил.

– Вот это сюрприз! – пошутил Борис.

– Да нет, то есть… – продолжил полицейский, скрестив пальцы, как будто хотел попросить у него день отпуска, вот только отпуск не у Бориса просят. – Звонил мужчина.

– Отлично. И…

– Он сказал: передайте Джулиано, что он скоро умрет.

Борис сглотнул. Но выражение его лица не изменилось.

– И ты так долго готовился это сказать?

– Нет, просто…

– Да шучу я, шучу. – Борис встал и похлопал его по плечу.

– Если хотите послушать запись…

– Сказать, сколько раз мне обещали скорую смерть? Я знаю одного мужика, которому врачи давали три месяца жизни, а он до сих пор здесь всех достает. – Но Борис не дурак. Для него не секрет, что прогнозы врачей и прогнозы мафии имеют разный вес. – Хорошо, давай послушаем запись.

Он проследовал за агентом к коммутатору, и они вместе прослушали запись. Фактически единственное, что им удалось из этой записи узнать, – что звонил мужчина лет сорока с выраженным сицилийским акцентом. В конце концов, здесь они и находятся, на Сицилии.

Вернувшись домой, Борис сказал жене увезти детей в Пьедимонте-Этнео, к склонам вулкана.

– Всего лишь короткие каникулы, – сказал он.

Про себя же подумал, что там они смогут спокойно провести несколько недель.

Вечером он попрощался с Эмануэлой, Алессандро и Селимой. Ей, самой младшей, семь лет. Как всегда, прежде чем подоткнуть ей одеяло, он погладил ее по лбу и рассказал сказку. Он постоянно рассказывает одни и те же пять-шесть сказок, но дочка не против, потому что Борис каждый раз меняет конец. На этот раз, например, Красная Шапочка пришла в гости к бабушке, которая как раз закатила вечеринку с подругами и всеми лесными зверями.

С Алессандро все иначе. Он уже не в том возрасте, чтобы разрешать подтыкать себе одеяло, и это Бориса немного расстраивает. Положительный момент в том, что с ним можно разговаривать как со взрослым.

– Сейчас папа ведет опасное расследование, связанное с наркотиками, – сказал он сыну.

– Тебя хотят убить? – спросил Алессандро.

– С незапамятных времен. С тех пор как я мячом разбил окно твоей тетушки Розалии. Мне тогда было столько же, сколько тебе сейчас.

Алессандро скорчил недовольную гримасу:

– Ты вечно шутишь.

Борис ущипнул его за щеку и пошел спать. Инес он рассказал о звонке. Когда она отвернулась к стене, он обнял и сказал то же, что и сыну. Что таких звонков уже были десятки, что это дело обычное и что он просто перестраховывается, отправляя их на каникулы в Пьедимонте-Этнео.

Потому этим утром дом пустой и Борис слышит, как его дыхание безотрадным эхом отражается от стен.

Он быстро одевается, завязывает галстук, разглаживает усы и тщательно причесывается. Сегодня ему надо выйти на несколько минут раньше. У него встреча в баре «Люкс» у дома. Быстренько выпьет кофе, а потом в отделение, чтобы наконец разобраться со всеми этими запутанными перечислениями средств в Сберегательную кассу провинций Сицилии, сберегательными книжками, портфелями в аэропорту. Том Триподи, на той стороне океана, ждет новостей. И Борис, который так перед Томом провинился, отправив его домой, чувствует своим долгом сообщить ему хорошие новости. Сегодня, может быть, ему повезет.

Он выходит из дома. Заходит в бар «Люкс», и все взгляды обращаются на него. Редко случается увидеть его здесь. Обычно он выходит из подъезда, садится в машину и сразу же едет в отделение.

Борис заказывает кофе у стойки и ждет человека, с которым должен встретиться, контактное лицо. Он вот-вот появится.

Только входит совершенно другой человек. Борис этого не замечает. Человек подходит к нему со спины, пока он пьет кофе. Семь пистолетных выстрелов. Семь язв Апокалипсиса, который все никак не заканчивается.

А за океаном, в Куантико, в офисе ФБР, заставленном письменными столами, Том Синг-Синг долгие часы ждет телефонного звонка, но его все нет. Когда наконец телефон звонит и он подносит трубку к уху, у него останавливается сердце в груди. Трубка падает на стол. В его голове проплывают обрывки разговоров.

Они в курсе, кто ты, Том, тебе надо уехать…

Здесь больше не безопасно…

Они воры, я сыщик. Так это работает…

А потом слова расплываются и наступает тишина.

8. Банка с червяками
Палермо, 1982 год

Теперь процессом Спатолы занимается Джованни Фальконе, этот процесс кажется ему огромным, во многом еще не исследованным миром. Это его руки роются в «банке с червяками», полной платежных документов, текущих счетов, подставных компаний, государственных подрядов и трафика героина, где пересекаются три направления расследования: полицейского Бруно Контрады, магистратов Фердинандо Импозимато и Джулиано Туроне. Мир, в котором блуждает Фальконе, не просто огромный, он враждебный и опасный. Поэтому ему и выделили кортеж.

Для Фальконе в этом нет ничего нового, что вы. Угроза – старая подруга. Впервые открытки с нарисованными крестами и гробами он получил в ноябре 1967 года, когда служил государственным обвинителем в Марсале, это что-то вроде посвящения для всех новичков, и каждый магистрат, которому случается расследовать деятельность мафии, знает, что без этого не обойтись. Кто-то, соглашаясь на новую должность, считает, сколько километров между домом и работой, а кто-то – сколько покойников занимали эту должность раньше. На некоторые кресла может усесться только человек достаточно терпеливый и добросовестный, чтобы отодвинуть все трупы павших до него.

Кроме Бориса Джулиано, среди известных покойников процесса Спатолы – прокурор Гаэтано Коста, убитый 6 августа 1980 года тремя выстрелами – и тоже в спину, – пока он листал книги на лотке на виа Кавур рядом со своим домом.

По поводу Гаэтано Косты кое-кто до сих пор говорит, что он сам напросился. Прокурор был не из тех, кто соглашается на компромиссы, и ясно дал это понять с первого дня, как вступил в должность.

– Я попадаю в обстановку, где никого не знаю, – зачитывал Коста свою речь. – Я рассеянный и не запоминаю лица. Все это может привести к двусмысленным ситуациям. Неизбежно, что мое назначение не все примут. Однако мы останемся внутренне спокойными, если дискуссия будет вестись без предрассудков, пусть она будет живой и полемичной. Но если дискуссия будет заражена враждебным отношением, если собеседники будут полны предрассудков, мы с неизбежностью придем к ссоре.

И до ссоры доходило неоднократно, особенно по вопросам, связанным с мафией. Как написал человек, сменивший Косту в должности, «у него можно было купить только смерть». Его неподкупность была ясна всем, но причина, по которой многие говорят, что он сам напросился, иная: пусть ему и предоставили полицейский кортеж, Коста, считая, что вооруженные сопровождающие могут навлечь опасность на его близких, охраной не пользовался. Его убили после того, как он подписал ордеры на арест Розарио Спатолы и его приспешников, Гамбино и Индзерилло. Ордеры на арест, которые его заместители, по той или иной причине, подписывать отказывались.

Кажется, что это государство больно, что часть его клеток обратилась против него, а иммунная система – такие люди, как, например, Коста и Терранова, – анахронизм, загнанный в угол. Оставшись одна, иммунная система ослабла. Постепенная эрозия, мутация за мутацией, и вот уже сложно отличить здоровую часть от гнилой. Саботаж здоровых клеток осуществляется постепенно и продуманно.

На место Бориса Джулиано во главе отряда полиции быстрого реагирования в Палермо прибыл Джузеппе Импалломени, которого выгнали из Полицейского управления Флоренции за откаты, в кармане он всегда носит членский билет в масонскую ложу «П2»¹² и в мгновение ока поднялся с триста девяностого места в рейтинге заместителей помощников комиссара на тридцатое. А кресло комиссара Палермо досталось Джузеппе Николиккья, только что заполнившему заявление на вступление в «П2», которое великий магистр Личо Джелли, глава ложи, хранит на фабрике Джоеле в Кастильон-Фибокки, тосканской деревушке.

После Джулиано в эту банку с червяками запустил руки капитан карабинеров из Монреале¹³, Эмануэле Базиле. Он много месяцев расследовал трафик героина между Палермо и США и докопался до семьи Альтофонте, связанной с боссом Тото Рииной и корлеонскими мафиози, которых Бонтате назвал «деревенщинами». Может, они и деревенщины, но оружием владеют. Когда князь Виллаграции, облаченный в английский костюм в клетку, возвращался к себе в загородное поместье, в него всадили столько пуль из автомата, что его с трудом опознали. Тело Бонтате было буквально изорвано выстрелами на куски. Впервые мафия использовала оружие, спроектированное Михаилом Тимофеевичем Калашниковым. Какая разница, что корлеонцы ведут совсем другую войну, масштаб у них огого. Прощай, обрез, привет, калашников. Капитан Базиле, в свою очередь, арестовал членов семьи Альтофонте и обвинил в убийстве, совершенном деревенщиной, мафиози – Леолуку Багареллу, Антонино Джое, Антонино Маркезе и Франческо Ди Карло, – а магистрату Паоло Борселлино он передал папку со своими расследованиями в отношении людей Тото Риины.

Жарким майским вечером Базиле с семьей участвовал в празднике Святого Креста, покровителя Монреале. Чуть за полночь, когда огни фейерверка окрашивали небо, взрываясь между домами, капитан карабинеров шел домой со своей супругой Сильваной, неся на руках четырехлетнюю дочку Барбару. На виа Пьетро Невелли толпился народ. Никто не ожидал, что убийца нападет на него сзади – и на этот раз сзади, – выстрелит и сразу же умчится в автомобиле. Его жена спаслась благодаря стечению обстоятельств, что многие и сегодня считают чудом. Она попыталась влезть между мужем и киллером, чтобы тот его не добил, и сама попала под пулю. Не погибла она только благодаря блокнотику размером три на четыре сантиметра в переплете из серебра, который ей подарил муж, – в нем застряла пуля.

А значит, Джованни Фальконе, сидя за письменным столом, не без основания чувствует, что ему к горлу прижали нож. Не столько потому что думает, будто кто-то хочет его ликвидировать, – это отдельная история и воспринимается не как нож, а как камень или непогашаемая ипотека на его жизнь, с которой он примирился уже много лет назад, – сколько потому, что он чувствует себя частью организма, повредившиеся клетки которого делают все, чтобы помешать работе здоровых, как при самых ужасных болезнях.

Но, может быть, он преувеличивает.

Наверное, Рокко Кинничи мог бы и не рассказывать ему об этом разговоре с прокурором Пиццилло. Ведь пока Рокко защищает его и остальных, работа продолжается.

Фальконе карандашом обводит имена на листках, разбросанных на столе. Это имена мафиози, банковских служащих и предпринимателей. Некоторое время назад никто бы и не подумал связать их. И сегодня многим это кажется невозможным. И все же, хотя переплетение и сложное, одна нить связывает их друг с другом. Спору нет, она описывает много кругов и порой становится такой тонкой, что исчезает, словно ее и нет, а потом обматывается вокруг себя, связывается в узел, запутывается и все же остается нитью. Это единственная нить, проклятая нить. И соткана она из денег.

Если верно то, что мафиозные семьи продают героин в США, а Палермо стал самым важным центром производства наркотиков в Европе, то в обмен на большое количество наркотиков, которые вывозят из Сицилии, сюда должны поступать большие деньги. Эти деньги, отмытые братьями Спатола, становятся чистыми, но, пересекая границы Италии, они все еще грязные. И такими они и поступают в банки – грязными. Перехватить их потоки относительно легко. Если и правда этого хочешь. Вот почему Фальконе потребовал от всех директоров банковских отделений в Палермо, Агридженто и Трапани передать ему все квитанции об обмене валюты – в частности, долларов на лиры – за период с 1975 года по сегодняшний день. Он не ожидал, что для них это окажется настолько обременительным. Он не ожидал, что поставит их в затруднительное положение. Или, что более вероятно, этого он и ожидал, а потому и потребовал квитанции.

Фальконе неотрывно смотрит на свои бумаги. Подчеркивает слова, оставляет пометки на полях. Силуэт у него гибридный: поза как у ученого, а плечи как у спортсмена или, по крайней мере, человека, который пытается заниматься спортом, несмотря на ранние подъемы и ночи, проведенные за работой. Как и эта последняя.

Сейчас он поставил локоть на стол, подперев щеку рукой. Правой рукой он вслепую шарит на столе, продолжая читать. Нащупывает лист, отличающийся от тех страниц, над которыми работает. Это газета «Джорнале ди Сичилия», которую он бросил на стол, войдя в кабинет. Возможно, стоит ненадолго прерваться. Уставшие глаза могут подвести в самый неподходящий момент. Он откидывается на спинку кресла и пробегает глазами заголовки на первой полосе. Но вдруг слышит громкие голоса, и дверь открывается.

– Мы что, уже до этого докатились?

Входит Джузеппе Ди Лелло. Он разговаривает с Кинничи, который следует за ним. А позади – Леонардо Гварнотта, Паоло Борселлино и Джузеппе Айяла. Последний – не следственный судья, а заместитель прокурора. Но он так плотно работает с командой Кинничи, что уже стал ее частью.

– Да заходите же, – говорит Фальконе. – Без проблем.

Вся компания продолжает разговор.

– Что, он именно так и сказал? Что мы разрушаем экономику Палермо?

– Именно так и сказал.

– А ты что ему ответил?

– Что я передам.

– И ты передал? – спрашивает Борселлино.

– Передал, – вмешивается Фальконе, шурша газетой.

Главная тема – убийство регионального секретаря Коммунистической партии Италии, Пио Ла Торре, которое произошло меньше месяца назад. Ла Торре направлялся в штаб партии с Розарио Ди Сальво, другом и водителем. Шел десятый час утра. На узкой дороге путь им преградил мотоцикл, пришлось затормозить. Раздалась первая очередь. У Ди Сальво был пистолет, он несколько раз выстрелил в ответ, но не смог защитить ни себя, ни секретаря Коммунистической партии. Спасения для них не было.

Чуть позже на виа Турба у двух бездыханных тел и их простреленного автомобиля собралась толпа товарищей.

Были в этой толпе и Фальконе с Рокко Кинничи и полицейский Нинни Кассара, их серые лица застыли в темном предчувствии собственной смерти.

Группы организованных пролетариев сразу же взяли на себя ответственность за убийство, но есть весомые основания предполагать, что убийц надо искать в другом месте. Ла Торре работал над проектом закона, который ввел бы понятие «участие в мафиозной группировке», определяемое более подробно, чем «участие в преступной группировке»; в частности, проект предусматривал конфискацию имущества у членов мафиозных групп.

Фальконе уже прочел статьи об этом двойном убийстве, поэтому он пролистывает газету в поисках местных новостей. Его взгляд падает на маленькую фотографию в светской хронике Трапани. Речь идет о вечеринке в доме одного из «отцов города», который часто приглашал его с Ритой, когда они жили в Трапани. Пару раз, по ее настоянию, они даже туда сходили. Похоже, что ей все еще нравится посещать этот дом, учитывая, что она тоже на фото в толпе других гостей, и все они элегантные и улыбающиеся. Рядом с Ритой – ее новый муж, председатель суда Трапани Кристофоро Дженна.

Фальконе сглатывает горечь. Всеми способами он пытается оставить прошлое за спиной, и у него более-менее получается. Но это не всегда легко. Он идет вперед, однако иногда приходится сделать и шаг назад.

9. Общественное животное
Трапани, 1976 год

«Великолепная десятка» времени зря не тратит. Так говорят в гостиных Трапани, и так оно и есть. Впрочем, будь оно иначе, им бы не дали этого прозвища. Среди «великолепных» – адвокаты, судьи, профессора, предприниматели. Они много работают, но когда позволяют дела и погода, отправляются в Сан Вито Ло Капо, на острова Фавиньяна и Моция, а то и за границу в отпуск или на пару деньков. Если же свободного времени всего лишь один вечер, то выпивают в модной гостиной. В одной из тех гостиных, где после ухода Джованни Фальконе, его жены Риты и четырех других пар «великолепных» болтают, сплетничают и иногда – в самом деле только иногда – произносят несколько слов восхищения.

Семейную пару Фальконе в здешних краях заметили. Они переехали в Трапани десять лет назад, тогда они уже были женаты. Джованни раньше служил мировым судьей в Лентини, местечке рядом с Сиракузой, откуда перевелся с большой радостью, потому что там в суде работали всего три человека; Рита – учительница начальной школы, она называет себя агностиком и придерживается левых взглядов на определенные политические вопросы. Жены любят поговорить с ней, да и мужья тоже. Обаятельная и привлекательная брюнетка. Очень отличается от своего мужа, который обаятельный только изредка, когда ему этого захочется. Всего лишь несколько дней назад посреди вечеринки, куда Джованни пригласили вместе с Ритой, хозяйка дома Марина Паче Лампиази подошла к нему спросить, все ли с ним в порядке. А он словно остолбенел. Будто в кататонию впал.

И такое уже не в первый раз. На вечеринках Джованни часто отходит в сторонку и наблюдает. Некоторые говорят, что он «сверлит» присутствующих взглядом, будто размышляет о чем-то, но своими мыслями не делится, они остаются заперты у него в голове. А потом он внезапно выходит из столбняка, шутит – так, как только он умеет, и включается в общую игру.

В общественное животное Джованни превращается ради Риты – вернее сказать, пытается, с переменным успехом. Ради нее он даже организует ужины и коктейли, превращая дом Фальконе в один из тех салонов, где добрые люди Трапани собираются вкусно поесть и выпить сицилийского вина, что располагает к более-менее искренней беседе. В конце концов, познакомились они в далеком 1962-м как раз на вечеринке. А два года спустя стали мужем и женой.

Они странным образом подходят друг другу, это одна из тех пар, где непонятно, мешают им их огромные различия или именно благодаря этим различиям они и живут в гармонии. Как бы то ни было, Джованни никогда не сомневался, что Рита Бонничи – женщина всей его жизни. Он в нее по уши влюблен. Некоторые сомнения есть у его родителей и иногда у сестер, Анны и Марии, хотя ни одна из них не говорит об этом вслух – по крайней мере, в его присутствии.

Артуро Фальконе родился в 1904-м, а скончался в этом году. Он возглавлял Лабораторию гигиены и профилактики Коммуны Палермо. Надежный человек, достаточно открытый по одним вопросам, но решительно закрытый по другим. Он позволил Джованни исполнить свою мечту и четыре месяца проучиться на курсах в Морской академии Ливорно. Но только при одном условии: «Становись морским инженером. Если думаешь о военной карьере, знай, что я решительно против». Когда Джованни сдал все экзамены, прошел письменные испытания и медосмотр, руководители решили, что он обладает большими способностями к командованию и координированию действий, а следовательно, его ждет будущее офицера флота. Его любовь к морю подпитывалась литературой, романами Конрада и вечной мечтой о дальних плаваниях, которые одни только давали возможность обрести земной покой, не ступая на землю. Джованни сообщил отцу, к чему его готовят начальники. Тот ответил: «Ждем тебя в Университете Палермо». Четыре года спустя Джованни получил диплом юриста и начал работать в судебной системе.

Мать Джованни, Луиза, родилась в 1907 году в семье известного гинеколога. Она называет себя фашисткой, но ее политические убеждения – скорее, твердое следование моральным и религиозными ценностям, которые она считает неоспоримыми. Никакая Луиза не фашистка. Она только опасается, что с продвижением левых партий потеряются принципы ее воспитания. Семья, церковь, честность, моральная стойкость. Когда Джованни подписал манифест в защиту кампании по разрешению разводов, записался в комитет и участвовал в дебатах на эту тему, мать не очень-то хорошо восприняла это. Анна, Мария и Луиза никогда не препятствовали связи Риты и Джованни, но питали убеждение, что именно это послужило причиной или по меньшей мере стимулом для его энергичного поворота налево.

С другой стороны, Джованни никогда не привносил политику в суд, хотя кое-кто на это и намекает. Как, например, в последнее время – после приговора о банкротстве предпринимателя Леонардо Рао. В ходе расследования было выявлено, что обвиняемый, уже находясь на пороге банкротства, вел частные переговоры с банками по поводу собственных долгов, чтобы дело как раз таки не закончилось заявлением о несостоятельности. Пострадали бы, однако, мелкие кредиторы, оказавшись брошенными на произвол судьбы. Приговор Фальконе открыл дорогу процессу ликвидации имущества и возврата денег всем кредиторам, вне зависимости от того, насколько они крупные. В обществе Трапани многие растерялись, в тех же салонах, которые Джованни с Ритой любят посещать, этот приговор восприняли как политический жест. Но для Джованни Фальконе в правильном применении закона нет ничего политического.

Рита и Джованни живут в красивой квартире в Палаццо Венути, современном светлом здании с красными полосками, которые опоясывают фасад, проходя под каждым балконом с видом на виа Формика. От улицы вход в дом отделяет портик. Перед домом постоянно ряд припаркованных автомобилей. По большей части они принадлежат жильцам. Кое-кто из жильцов, как тот же Фальконе, судебные магистраты. Отсюда до пляжа идти минут двадцать пешком.

Рита занята последними приготовлениями, гости придут через час. Стол уже накрыт. Она то и дело заходит на кухню и возвращается с блюдами закусок. Анчоусы, салат с осьминогом и пара глубоких тарелок с маленькими аранчини¹⁴, фаршированными мясом.

– Ты в этом убежден? Важно, чтобы ты был в этом убежден, – говорит она, возвращаясь в кухню.

Последние слова на расстоянии уже плохо слышны, но Джованни понимает их смысл. Он сидит на диване и читает документы, которые принес домой из суда. Очки на кончике носа, рубашка натянута на животе, который только частично удается усмирить благодаря спорту. Рита возвращается из кухни с хлебом, который надо нарезать.

– Если ты в этом убежден…

– А тебе бы этого хотелось?

– А я-то тут при чем?

– Конечно, ты тут при чем.

– Но почему? Впрочем, да, я была бы довольна. Если ты этого хочешь.

Дело в том, что Джованни еще не знает, хочет ли он этого. Он отрывает глаза от своих бумаг.

– Я не знаю. – Смотрит на жену. Пожимает плечами, вздыхает и снова принимается за чтение. – Я не знаю. Наверное, да.

– Ты же разделяешь их ценности? И люди тебе эти нравятся, так что… – говорит она, садясь рядом с ним.

Джованни предложили выступить кандидатом от течения «ЮНИКОСТ», Конституционного союза. Это умеренное течение с левым уклоном, и им нужны известные люди, неподкупность которых не подлежит сомнению.

– Да, да. Они многое делают для женщин в судебной системе, для молодых. Но я не знаю. Меня и так уже обвиняют в том, что я лезу в политику, а если я еще и выступлю кандидатом от «ЮНИКОСТ», это конец. Пусть…

– Что?

– Я буду кандидатом для вида, не чтобы избраться. Скажем так, в качестве поддержки.

Через балконные двери слышен шум улицы. Трапани – город, полный жизни, здесь множество заведений, гостеприимных домов. Различных кружков и групп, полезных связей, которые следует строить. Эти связи могут на многое повлиять, в том или ином смысле. Они повлияли и на профессиональный выбор Фальконе. Когда он в 1973-м перешел из уголовного суда в гражданский, это было связано не только с рабочими интересами. В уголовном суде его начальником был прокурор Карло-Альберто Малиция, брат генерала и судьи Саверио, в число обязанностей которого входила защита военной тайны и который ловко управился с делами о попытке переворота «Пьяно Соло»¹⁵, теракте на Пьяцца Фонтана¹⁶ и многими другими делами, запутавшимися в вечных лазейках «высших государственных интересов». В общем, создается впечатление, что генерал Малиция, который также преподает право в университете «Сапиенца» в Риме, хорошо поработал. Что касается Карло-Альберто, бывшего начальника Фальконе, тут ситуация отличается, но не сильно. Ходят слухи, что он дружит с руководителями банков, чьи экономические интересы наверняка влияют на его работу, но все это досужая болтовня, и таковой она и останется.

Отношения Карло-Альберто Малиции и нынешнего начальника Фальконе, председателя суда Трапани Кристофоро Дженны, всегда были напряженными. Следовательно, в конечном итоге первый политический выбор Фальконе сделал, приняв определенную сторону.

И раз уж ему нужно было принять определенную сторону, он принял сторону Дженны. Это человек авторитетный, очень опытный и способный многому научить. Хотя Джованни уже не начинающий, он знает, что ему еще многому нужно научиться, особенно в сфере гражданского права, и он хочет учиться у лучшего.

Домофон звонит ровно в тот момент, когда Рита, еще несколько раз пройдя из кухни в гостиную и обратно, включила телевизор и плюхнулась на диван. Выключив телевизор, она идет открывать дверь. Она нажимает кнопку и поправляет волосы, глядя в маленькое зеркало в прихожей.

– Кто это? – спрашивает Джованни, который все еще сидит на диване с бумагами.

– А ты как думаешь?

– Дженна.

– Точно.

– Он всегда первым приходит.

– Ну, он пунктуальный.

Джованни спокойно встает, кладет папки на книжный шкаф и направляется к полуоткрытой двери. Рита уже ждет на пороге. Подъезжает лифт. Улыбается элегантно одетый Кристофоро Дженна. Проводит рукой по седым волосам. Целует синьору Фальконе и пожимает руку Джованни. Вручает Рите бутылку пассито¹⁷.

– Я первый?

– Похоже на то, – отвечает Джованни.

– Это старость. – Он кладет руку на плечо Джованни.

– Это называется пунктуальностью, – говорит Рита, унося бутылку на кухню.

Слышно, как хлопает дверца холодильника. Дженна идет к балкону, но ждет, чтобы дверь открыл Фальконе. Джованни кладет руку на ручку. В этот момент звонит домофон.

– Olé.

На этот раз Рита предоставляет мужу право подойти к домофону.

– Мне достаточно было подождать две минуты, чтобы не выглядеть кретином, – шепчет Дженна на ухо Рите.

– Да ладно тебе! – смеется она, хлопнув его по руке.

– Ну что, – спрашивает Дженна, как только Джованни возвращается в гостиную, – как у вас дела?

Фальконе разводит руками, вздыхает:

– Как видишь.

– Ну, знаешь… Намного лучше, чем когда ты работал в уголовном суде.

– Это уж точно, – соглашается Рита.

– Да, но он по нему скучает, – говорит Дженна.

– Да ничего подобного, – возражает Джованни.

– Точно скучает, – настаивает Дженна, подмигнув Рите. – Я тебя уверяю.

Неправда, он не скучает по работе в уголовном суде. Он не скучает по угрозам, устрашению свидетелей, ошибкам халатных судей, оправданиям в связи с отсутствием доказательств, а еще он не скучает по провинциальной манере считать мафию всего лишь разборками между всяким сбродом, перестрелками агрессивных крестьян в ответ на обиду. Мафия – это организация, централизация, контроль, власть. Не понимать этого, а вернее, притворяться непонимающими все равно что защищаться тупым перочинным ножиком, толку не будет.

У него еще свежи воспоминания о процессе Мариано Ликари. И так оно будет всегда. Эти воспоминания всегда будут с Фальконе, как открытая рана. Со временем эта рана превратится в боевой шрам, из тех, что показывают доблесть воина, но пока она только болит.

Ликари был одним из высокопоставленных боссов так называемой марсальской мафии, человеком изящным и элегантным. Ускользать от обвинений он начинал уже своими манерами во время бесед, он был предельно вежлив, ни намека на запугивание или затаенные угрозы, к которым прибегали его «коллеги». Он был не только активным предпринимателем, соучредителем различных компаний, но и акционером ряда местных банков. Могущественная группировка Ликари была связующим звеном между насилием и жестокостью крестьянского мира и криминалом городской экономики. Из разных источников поступали многочисленные доказательства виновности патриарха Ликари в убийствах, запугивании, вымогательстве, отмывании денег. Среди свидетелей обвинения, на которых ссылался Джованни Фальконе (в то время государственный обвинитель), фигурировал своего рода «пентито» – Бьяджо Валенти, отец парня, убитого бандой Ликари. Бьяджо, открывшего охоту на убийц сына, тоже убили. Но он вел дневник, в котором фиксировал найденные им улики. В дневнике Бьяджо Валенти было полно новых доказательств, которые Фальконе объединил с уликами, уже собранными судьями против Ликари и его подручных.

Государственный обвинитель Джованни Фальконе и следственный судья Маркантонио Мотизи провели огромную работу. Мотизи сосредоточился на движении банковских средств Ликари и выявил однозначно криминальные операции. Мотизи и все следствие в целом тогда научили Фальконе двум неоспоримым вещам. Во-первых, расследование движения денежных средств – важнейший инструмент в борьбе с мафией. Во-вторых, у тебя могут быть все доказательства мира, но если судьи глухи на одно ухо, то боссы мафии останутся на свободе. Так и получилось с Мариано Ликари. В том числе и по этой причине, а не только благодаря опыту Кристофоро Дженны Фальконе и решил перейти в суд по гражданским делам, оставив за плечами целые процессы, отправленные на свалку, абсурдные приговоры, проигнорированные доказательства, башни из цифр, данных и бесспорных фактов, снесенные до основания ангажированными судьями и запуганными присяжными – как те присяжные, которые должны были вынести свой вердикт по поводу Ликари и марсальской мафии. Процесс вообще перенесли в Салерно. Поражение совсем не стало неожиданностью.

– Не скучаю, – говорит Джованни, наливая по бокалу красного Дженне и Рите. – Совсем не скучаю.

Но ситуация, как известно, меняется. Как и связи.

– Синьора обворожительна. – Дженна любуется Ритой, которая кружится, демонстрируя элегантное длинное платье, красное, как вино в бокале.

– Точно, – соглашается Джованни, направляясь к домофону, который снова звонит.

С площадки доносятся громкие голоса гостей. Через несколько минут дом Фальконе наполняется яркими красками и улыбающимися лицами, слышен звон бокалов, вечер набирает обороты. На несколько часов квартира в Палаццо Венути, в этом гостеприимном и престижном доме без лишней роскоши, становится центром мира. Как этого хочется Рите.

Джованни стоит, опершись на перила балкона и повернувшись спиной к панораме Трапани, он смотрит на свой дом, который обратился в маленький театр. Во рту у него горчит от неуверенности в собственном будущем. Он сглатывает, наблюдая за веселыми гостями.

10. Джентльменская дуэль
Палермо, 1982 год

Солнце палит в огромном саду виллы, обжигая пришедший в некоторый упадок парадный фасад, хоть он и защищен кустами и высоченными, искривленными пальмами, которые, кажется, вот-вот упадут. Как и вялые, уставшие полицейские в пропотевшей форме, окружившие виллу со всех сторон. Вилла Мальфитано, которую почти все называют Виллой Уитакера, – строение конца восемнадцатого века, находится она на севере Палермо, напоминая о роскоши далеких, но вовсе не забытых времен. С тех пор как Делия Уитакер, дочь Джозефа Айзека Спадафора Уитакера (известного в здешних краях как Пип), несколько лет назад передала виллу фонду имени отца, здесь располагается представительство Региона Сицилия. В саду вокруг виллы площадью семь гектаров (с одной стороны английский, грациозно асимметричный сад, с другой – геометричный и правильный итальянский) произрастают необычные растения, привезенные со всего света. А внутри обосновалась префектура.

В большой комнате с высоким потолком и торжественно декорированными стенами, выходящей в сад, друг напротив друга сидят двое мужчин. Один, в двубортном синем костюме, – за большим столом; другой, посетитель, в темно-зеленом пиджаке и коричневом галстуке, положил записную книжку на бедро. Он сидит нога на ногу – поза неформальная, но полная уважения.

Первый – свеженазначенный префект Палермо генерал Карло-Альберто далла Кьеза, второй – журналист Джорджо Бокка. Внешне они такие разные. У префекта суровый, немигающий взгляд, это настоящий государственный деятель, журналист смотрит прищурившись, как следователь, лицо у него сухое, с выраженными чертами, как у актера в старых фильмах. И все же не так уж они и отличаются. Конечно, они бросают друг другу вызов. Это дуэль двух джентльменов, но все же дуэль: один бьется за государство, другой – за народ. И жаль, что это так, потому что несколько десятилетий назад оба сражались в рядах партизан. Это не они разделились, но полки, к которым они примкнули, со временем двинулись в разных направлениях. Они отдалились друг от друга. Или, если точнее, один отдалился, а второй остался на месте, беспомощно глядя ему вслед.

– Генерал, я хотел бы задать вам неприятный вопрос, – говорит Бокка, прикрыв глаза, чтобы лучше прицелиться. – Вы здесь по любви или вас заставили? Этот бой с мафией, который практически невозможно выиграть (он крутит ручку), вы начали сами или кто-то хочет вас таким образом уничтожить? – Он подается к генералу. – Кто вы на самом деле, проконсул или префект в беде?

Далла Кьеза вздыхает. Если бы они не были ровесниками – между ними ровно месяц разницы, далла Кьеза родился 27 сентября 1920 года, Бокка – 28 августа того же года – и если бы журналист не приобрел репутацию защитника бедных, народа, генерал поставил бы его на место.

– Ну, – снова вздыхает он, – в истории Италии я, безусловно, первый генерал карабинеров, четко и ясно заявивший правительству, что место префекта само по себе, даже первого класса, меня не интересует. Меня интересует борьба с мафией, меня могут заинтересовать средства и полномочия, которые позволят выиграть ее в интересах государства.

– Я полагал, что правительство взяло на себя некоторые обязательства. Если я не ошибаюсь, второго апреля Совет министров принял решение, что вы должны координировать борьбу с мафией как на национальном, так и на местном уровне.

– По моим данным эти обязательства еще не оформлены официально.

Генерал смотрит в стену. Впервые с начала интервью он отрывает взгляд от журналиста. Ему неудобно обсуждать эту тему.

– Давайте посмотрим, – говорит Бокка, постукивая ручкой по блокноту. – Вы, наверное, хотите мне сказать, что полномочия у префектов всегда одинаковые, такие же, как у комиссара полиции. Но неофициально вы являетесь суперинтендантом, координатором.

– Ну, я хотел бы, чтобы это было обозначено официально.

– Как вы поступите, если не получите официального назначения? Откажетесь от миссии?

– Посмотрим в сентябре. Я приехал сюда возглавить борьбу с мафией, а не обсуждать, кто здесь главный. Но прошу вас, давайте оставим эту тему.

Далла Кьеза отодвигает кресло от письменного стола, как бы говоря, что интервью окончено. Однако Бокка не собирается вставать. С улицы доносится птичий щебет. В свое время во флигеле в саду, который находится на расстоянии нескольких метров от господской виллы, содержались двенадцать тысяч птиц. На самой вилле и до сих пор выставлена богатейшая коллекция предметов искусства, которую синьор Уитакер собрал во время своих многочисленных путешествий за границу, и это не считая нескольких античных рисунков и красивейших фресок Этторе де Мария Берглера, знаменитого представителя стиля либерти начала двадцатого века. Все это придает префектуре аристократический и торжественный вид. Но Бокка, кажется, нисколько не впечатлен и не смущен.

– Нет, давайте продолжим, – настаивает он.

Генерал бросает на собеседника ледяной взгляд.

– Эти итальянские договорчики нужно прояснить. Вы чего просите? Диктатуры для борьбы с мафией? Специальных полномочий префекта Мори?¹⁸

Генералу кажется, что в глазах журналиста насмешка, но пока он решает ее игнорировать.

– Я не прошу специальных законов, я прошу ясности, – говорит он, снова придвигая кресло к столу. – Мой отец во времена Мори командовал карабинерами в Агридженто. Мори мог опереться на него в Агридженто, а в Трапани, в Энне и даже в Мессине, где потребуется, – на надежных людей. Любой, кто решит бороться с мафией на пастбищах Палермо, не затрагивая всю территорию Италии, только потеряет время.

– И чего вы просите? Автономии и возможности действовать по всей стране, как когда вы возглавляли борьбу с терроризмом? – Журналист намерен добиться точных ответов.

– Я четко знаю, что нужно делать, но, сами понимаете, не стоит говорить об этом публично.

Далла Кьеза некоторое время молчит, надеясь, что Бокка кивнет, встанет и избавит его от своего присутствия. В общем, поймет, что, несмотря на всю свою добрую волю, префект не может подставлять себя под удар, дав интервью газете «Репубблика». Бокка, однако, не кивает и тем более не встает.

Далла Кьеза разводит руками:

– Я вам говорю только то, что уже давно и подробно объяснил. Я надеюсь, что ситуация конкретизируется как можно скорее. Иначе перемен к лучшему ждать не приходится.

– Для борьбы с мафией нужно ввести антитеррористический режим? Организовать ячейки доверенных лиц во всех «горячих точках»?

На этот раз генерал делает резкий жест, как бы говоря: ну хватит. Это уже слишком. Он повторяет немую сцену, но на этот раз она длится дольше. Отвечать он не собирается.

– Генерал, мы с вами познакомились в годы Корлеоне и Лиджо, вы служили в здешнем отделе по борьбе с мафией с 1966 по 1973 год, тогда вы были молодым чиновником с севера, как герой «Дня совы»¹⁹. Что вы тогда поняли о мафии и что вы понимаете сегодня, в 1982 году?

Да, на этот вопрос он может ответить.

– Тогда я прежде всего понял одну вещь: обязательная регистрация по месту жительства – это бумеранг, она устарела в связи с технической, информационной революцией и развитием транспорта. Я помню, что все мои корлеонцы, семьи Лиджо, Коллура, Кришоне, странным образом проживали в Венарии Реале, у ворот Турина, совсем рядом с Лиджо, и всем им я предъявил обвинения в нескольких убийствах в Корлеоне в 1949 году. Я спрашивал, что о них известно, и мне отвечали: «Достойные люди. Общественный порядок не нарушают. Регулярно регистрируются по месту жительства». Никто и не знал, что днем они, может быть, побывали здесь, в Палермо, или, кто знает, в Лондон или Париж слетали, или у них офис в Милане.

– А сегодня?

– Сегодня меня поражает полицентризм мафии, даже на Сицилии, и это действительно исторический поворот. Мафии, географически сконцентрированной в Западной Сицилии, больше нет. Сегодня мафия сильна и в Катании, более того, мафия Катании намерена завоевать Палермо. С согласия палермской мафии четыре крупнейшие строительные компании из Катании сегодня работают в Палермо. Думаете, это было бы возможно, если бы мафия не составила новую карту разграничения влияния?

– Послушайте, генерал, – говорит Бокка, рывком придвигая кресло к столу, – мы с вами ровесники, и, хоть точки зрения у нас и разные, мы были свидетелями одних и тех же событий в итальянской истории. Некоторые из них можно было предвидеть, другие нет.

Оба прекрасно знают, о каких событиях идет речь. Речь о лицах, исцарапанных колючей ежевикой, и окопах, вырытых до восхода солнца, об изорванной в клочья форме, о пулях, от которых удалось увернуться, о спусках с крутых горных склонов. Речь о партизанах и слезах. Но оба вдруг отводят взгляд, будто что-то их смутило. Внезапный стыд встает между ними, словно стеклянная перегородка. Времени на такие воспоминания больше нет.

– Давайте поговорим о тех событиях, которые предусмотреть сложно. О менее очевидных событиях, – предлагает Джорджо Бокка.

– Ну, я провел исследование, теперь мафия убивает наделенных властью, ее оружие направлено против господ из «дворца», – говорит генерал. – Я, кажется, понял новое правило игры: наделенного властью убивают в случае, если он начинает представлять угрозу, и убить такого человека возможно, потому что он одиночка.

– Объясните получше.

– Самый наглядный пример – это прокурор Коста.

– Что вы имеете в виду?

– Гаэтано Коста стал слишком опасным, когда решил пойти против мнения большинства сотрудников прокуратуры и передать в суд дело Индзерилло и Спатолы. Но в прокуратуре он был одинок, а значит, его можно убить, устранить – как инородное тело. И с Коко так же вышло: судьи, общественное мнение и даже вы, сторонники гарантирования конституционных прав граждан, поддерживали обмен судьи Сосси на красных террористов из Группы 22 октября. Коко отказался. И был убит.

– Генерал, я ошибаюсь или у вас довольно широкие представления о вдохновителях преступления и косвенных соучастниках?

Далла Кьеза разводит руками. Этот разговор пора заканчивать.

– Не сердитесь, генерал. Лучше скажите, за что убили депутата-коммуниста Пио Ла Торре.

– За всю его жизнь. Но решающую роль сыграл его последний законопроект, где помимо «участия в преступной группировке» он предлагал узаконить формулировку «участие в мафиозной группировке».

Генерал мрачно смотрит на гостя, как бы спрашивая: достаточно?

– Каким вы видите себя, генерал далла Кьеза, окажись вы лицом к лицу с крестным отцом из «Дня совы»?

– Мы приглядываемся друг к другу, передвигаем первые пешки. Мафия осторожная, медленная, она тебя изучает, слушает, проверяет на расстоянии. Другой бы ничего и не заметил, но я этот мир знаю.

– Приведите пример.

– Ну, – далла Кьеза пожимает плечами, – те же приглашения. Приятель, с которым у вас лишь рабочие отношения, как бы случайно приглашает выпить кофе у знакомых. Уважаемая фамилия. Не зная, что в этом доме героин течет рекой, я могу согласиться и тем самым послужу прикрытием. А если пойду, зная об этом, то тем самым дам знак – я готов стать прикрытием вполне сознательно.

– Как сложно все в этом мире устроено. Наверное, с террористами было проще.

– В некотором смысле – да, общественное мнение было за меня, внимание всей Италии было приковано ко мне, что имело немаловажное значение. Террористы ранили в колено немало людей²⁰, и почти все пострадавшие были вхожи в высокие кабинеты: журналисты, судьи, политики. С мафией ситуация иная, обычно мафия убивает себе подобных, и порядочным итальянцам нет до того дела. Но они ошибаются.

– Почему они ошибаются, генерал?

– Мафия уже присутствует в крупнейших итальянских городах, она активно инвестирует в строительство, коммерческие предприятия и промышленность.

Лицо генерала бесстрастно. Далла Кьеза хочет замаскировать важность последней фразы, затушевать ее, поскольку знает, что такие, как Бокка, не любят, чтобы им указывали, что важно, а что нет, они из тех, кто желает докопаться до истины лично. И в самом деле, взгляд у журналиста становится острым. Он даже затаил дыхание, хотя искусством самоконтроля владеет не хуже генерала.

– Видите ли, – продолжает префект, – мне интересно разобраться в этом первоначальном накоплении мафиозного капитала, в этапе отмывания грязных денег, украденных или полученных путем вымогательства, которые архитекторы и проектировщики с чистой репутацией превращают в современные дома, гостиницы, модные рестораны. Но еще больше меня интересует, как расползается мафиозная сеть, ведь благодаря этим домам, коммерческим предприятиям, которыми рулят люди, не вызывающие подозрений, мафия закрепляется в ключевых точках, у нее появляются убежища, новые способы отмывания денег, рычаги для манипулирования властными структурами.

– И мафия открывает в банках вклады, прикрытые банковской тайной, да?

– Банковская тайна. – Далла Кьеза неприятно улыбается. – Настоящая проблема не в этом. Об этом года два говорят на всех углах, и мафия позаботилась о мерах предосторожности. И потом, что это за секрет Полишинеля? Банки уже много лет прекрасно знают, кто из их клиентов – члены мафии. Бороться с мафией нужно не в банках, и не в Багерии²¹, и не периодически, а глобально.

– Генерал далла Кьеза, из чего проистекают ваши огромные амбиции?

Префект корчит странную гримасу, можно сказать, что брезгливую, но при этом улыбается. Внимательно рассматривает журналиста, пытаясь понять, серьезно ли тот говорит. Журналист уточняет:

– Я что хочу сказать – борьбу с мафией проигрывают уже на протяжении веков: Бурбоны и Савойская династия, фашистская диктатура и демократические правительства до и после фашистов, Гарибальди и Петрозино²², префект Мори и бандит Джулиано, социалистическое крыло Движения за независимость Сицилии и левые профсоюзы Риццотто и Карневале, Следственная парламентская комиссия и Данило Дольчи. Но вы, Карло Альберто далла Кьеза, надев синий костюм префекта, хотите попробовать еще раз.

– Ну да, и с определенным оптимизмом, при условии, что характер моих полномочий определится как можно скорее. Обратите внимание, я говорю не о победе над мафией, не о ее разгроме, но о ее сдерживании. Я уверен в своем профессионализме и убежден, что благодаря умелой и терпеливой работе мафию можно отодвинуть от власти. Я понял одну вещь, очень простую, но, возможно, имеющую решающее значение: мафия предоставляет защиту, определенные мафиозные привилегии, и за это обычные граждане, безусловно, платят. По сути, мафия защищает их элементарные права. И если мы начнем гарантировать соблюдение этих прав, то мы отберем у мафии рычаг влияния на людей, они перестанут зависеть от нее и обратятся в наших союзников.

Кто-то стучит в дверь.

– А, весьма кстати, – говорит далла Кьеза.

Приоткрыв дверь, полицейский просовывает голову в кабинет:

– Здравия желаю, генерал, вы меня звали?

– Да. Но это было утром.

Бокка понимает, что теперь ему точно придется уйти.

– Проходите, проходите, – говорит префект полицейскому и протягивает ему папку: – Передайте это адвокату. Пусть поедет в суд, в Следственный отдел, и вручит лично Джованни Фальконе. Запрос в папке.

– Слушаюсь, генерал. – Полицейский смотрит на Джорджо Бокку, потом переводит взгляд на префекта: – Синьор журналист еще задержится?

Полицейскому явно дали указания. Через часок они пойдут вместе обедать, так что далла Кьеза сможет представить журналисту свою супругу Эмануэлу Сетти Карраро, молодую и прекрасную, она тайный объект желаний палермской буржуазии и не только. Но пока что Бокке нужно удалиться с глаз долой. У префекта срочные дела.

Журналист выходит из кабинета вместе с полицейским. Генерал открывает папки, лежащие на столе, и принимается за чтение. Сейчас не время сидеть в окопе, вырытом до восхода солнца, но бороться можно по-разному: с винтовкой и без винтовки, когда светит солнце и когда солнца нет. Сейчас, когда рубашка липнет к спине, генерал предпочел бы, чтобы солнца не было.

11. Кого призову в защитники
Палермо, 1982 год

Письменный стол Фальконе усыпан бумагами. Воздух спертый, дышать почти нечем, но следователю, кажется, все равно.

Кажется, что на столе полный хаос, бумаги свалены в полном беспорядке, но у Фальконе просто своя система. По отдельности эти папки мало что говорят. Ничего, что выходит за пределы их содержания. На самом деле это детальки пазла, изображающего Медузу горгону. Кто посмотрит ей в глаза, обратится в камень. А потом рассыплется на мелкие кусочки, и этими крошками не удастся даже голубей накормить. Наивно было бы думать, что до Джованни Фальконе никто не разглядел ее черт, не увидел мельком лица. Но у большинства людей преобладает инстинкт самосохранения. Что же до остальных, ну, известно, где они сейчас, пусть об этом говорят мало или вообще не говорят, а если и заговорят, то всегда шутливо, прикрывшись щитом иронии, единственной формой экзорцизма, известной в этих кабинетах.

Не отрывая взгляда от документов, Фальконе подносит руку к блюду, которое стоит на темном аппарате, – это что-то вроде калькулятора, которым пока еще никто не научился пользоваться. На блюде лежат пирожные, канноли, которые Рокко Кинничи принес со встречи в средней школе имени Грамши.

Он ходил туда поговорить о мафии. Такая уж у него странная привычка. Что толку говорить о мафии и наркотиках с детишками, которые, слава богу, еще не столкнулись с этими проблемами? Не будь он одним из самых высокопоставленных магистратов, ему бы этого не разрешили. После последнего выступления на ассамблее студентов Сиракузы Кинничи так ответил на вопрос журналиста, зачем он это делает: «Потому что я верю в молодых, в их силу, чистоту, совесть. Молодежь начинает чувствовать более высокие, более подлинные моральные стимулы». Журналист посмотрел на него немного растерянно, будто пытаясь понять, в чем тут фокус. Будто он разговаривал с политиком, который в конце речи непременно потребует отдать ему голос. Кинничи пожал плечами и постарался выразиться поконкретнее:

– В любом случае завтра молодежи придется взять на себя ответственность за судьбы общества, потому нужно, чтобы у них было четкое понимание ситуации. Когда я говорю с молодежью о необходимости бороться с наркотиками, я указываю им на одно из самых действенных средств по борьбе с мафией. Сегодня рынок наркотиков – самый важный инструмент власти и заработка. Только в Палермо оборот наркотиков составляет как минимум четыреста миллионов в день, а в Риме и Милане и того больше, три-четыре миллиарда, – огромное криминальное богатство, которое направлено в первую очередь против молодежи, против жизни, совести, здоровья молодых. Отказ от наркотиков – самое мощное оружие, которое есть у молодежи в борьбе с мафией.

Что комично – в кавычках, конечно, – так это то, что все эти наркотики, как те, что попадают на север, так и те, что потребляют палермцы, именно отсюда и поступают. Из Палермо. Все это написано в бумагах, которые лежат перед Фальконе. Но написано это на клочках, обрывках, которые нужно каким-то образом соединить. Фальконе это наконец-то удалось. Поэтому рядом со свидетельскими показаниями, документами о банковских операциях, расшифровками телефонных переговоров, фотографиями и всем остальным лежит приказ о привлечении братьев Спатола и их приспешников к судебной ответственности. Похоже, что на этот раз братве придется уворачиваться от настоящих ударов. А ему – от свинца в спину.

Всем уже ясно, что процесс Розарио Спатолы – это эстафета, длинная эстафета, где каждый участник, передавая палочку следующему, падает на землю.

И все же, как ни странно, задумался Джованни Фальконе сейчас не об этом.

Он берет толстую папку, которая стоит в углу письменного стола. Сверху написано: «Микеле Греко + 161». Открывает ее там, где лежит сложенный вдвое белый листок. На листке имя, обведенное в кружок, – Сальваторе Индзерилло, он же Тотуччио, упомянутый в приказе о братьях Спатола, родственником которых он, кстати, является. Кроме того, он двоюродный брат Карло Гамбино, босса бруклинского клана Гамбино. Индзерилло убили 11 мая прошлого года, хотя он еще должен был Тото Риине за партию наркотиков, которую ему доверили, и, следовательно, чувствовал себя в безопасности. Но после убийства Бонтате война уже началась, это вторая (первая сотрясла Сицилию в шестидесятые годы), и она следует той же логике, что и всякая война, неважно, мафиозная она или нет: нужно убить как можно больше солдат противника. Удар, еще удар – Индзерилло приказал убить прокурора Гаэтано Косту, который подписал лично, а не через заместителей более пятидесяти ордеров на арест – самого Индзерилло, Розарио Спатолы, Джона Гамбино и их подельников. После этого виддани, дабы показать, что они ничуть не слабее, убили Стефано Бонтате, а затем устранили самого Индзерилло – расстреляли из калашникова, когда он выходил из подъезда своей любовницы. Но важная деталь – это новое положение двоюродных братьев Сальво, известных как «сборщики налогов из Салеми», владельцев агентства «Сатрис», которое управляет шестьюдесятью пятью отделениями по сбору налогов в регионе. Оба – члены Христианско-демократической партии и впервые фигурируют как связующее звено между вооруженной мафией и миром белых воротничков.

Фальконе проводит рукой по лбу. Его мысли сейчас заняты совсем другим, и глаза за ней не поспевают – не поспевают за нитью из имен и связей. Он в третий раз перечитывает одну и ту же строку.

Ему действительно сложно сосредоточиться. Он знает почему. Перед его глазами стоят газетные снимки из раздела светской хроники Трапани. Как же они улыбаются, Рита и Кристофоро Дженна! Значит, этого Рита на самом деле хотела? Такой любви искала?

Фальконе невидяще смотрит в окно. В его глазах не сожаление. Он только хотел бы понять. Но любовь не поддается научной логике. Невозможно повторить эксперимент, внести корректировки, снизить допустимую погрешность. Каждый раз приходится начинать все заново. Это он и пытается сделать. Его сердце уже давно принадлежит не Рите.

При этом Джованни упорно продолжает расследовать – именно расследовать, как на службе, – что пошло не так, что он упустил, как бы все пошло, если бы он в правильный момент поступил правильно.

Впрочем, вот что правильно, говорит он себе, когда лицо Франчески встает перед его мысленным взором, вытесняя все остальное. Правильно – быть здесь и сейчас с Франческой. В этом у него нет ни малейшего сомнения. И не должно быть. Воспоминания о жизни в Трапани – это только изжога, досужие мысли, давно лишенные страсти. Как пришли, так и уйдут. Но иногда они возвращаются.

– Синьор Фальконе, мы готовы.

На пороге возникает один из карабинеров его эскорта. Ему выделили охрану два года назад, когда он только занялся делом Розарио Спатолы. Сегодня у него обед с журналистом из «Джорнале ди Сичилия» в траттории рядом с театром Массимо. Но он не хочет туда идти.

– Э, по правде сказать… я не могу. Возникло одно дело.

– И куда вас отвезти?

– Нет-нет, это ерунда.

– Синьор Фальконе, вы уверены?

– Уверен.

– Если вам куда-то нужно поехать…

– Уверен. Я останусь здесь.

Он более чем уверен. Настолько, что встает, подходит к двери и предупреждает секретаршу. Потом возвращается в кабинет, поднимает трубку телефона и набирает номер. Это внутренний номер прокуратуры по делам несовершеннолетних.

– Пообедаем вместе?

Он улыбается, слушая ответ.

– Иду.

Ему нужно увидится с ней. И подышать воздухом. Почувствовать, как ветерок обдувает лицо.

Он ждет еще четверть часа, пытаясь сосредоточиться на бумагах. Потом сует в сумку пару папок и выбегает из кабинета, склонив голову.

В нескольких метрах от входа в суд его ждет Франческа. Завидев его, она поправляет волосы. Высоко в небе Палермо сияет солнце, но ему кажется, будто оно взошло только сейчас. Он целует ее, теперь он наконец может целовать ее на глазах у всех.

– Бесстыдники! – раздается у него за спиной.

– Идите, идите работать.

Альфредо Морвилло и Джузеппе Айяла, смеясь, направляются ко входу в суд. В руках у них промасленные кульки. Это их обычный завтрак, хлеб и панелле²³, который сегодня явно пришелся на такой поздний час, что стал обедом.

Айяла худой и длинный, как автострада. Морвилло, ну… он не такой высокий, как Айяла, но каждый раз, когда Джованни смотрит на него, ему становится чуть неловко: Альфредо – брат Франчески, с недавних пор его женщины, и теперь они могут свободно целоваться на виду у всех в том числе благодаря тонкой – искренней, но в любом случае тонкой – дипломатии, с которой он подошел к ее брату.

В лице Альфредо Морвилло, человека с внимательным, бесстрастным взглядом, есть что-то артистическое. Когда он без галстука и находится за пределами здания суда, Альфредо похож на кинорежиссера вроде Пупи Авати.

Джованни и Франческа познакомились на одном из ужинов в Трапани. Джованни было сложно сразу же обрубить мосты, связывающие его с предыдущей жизнью, поэтому на протяжении некоторого времени он перемещался между Палермо и Трапани, принимая приглашения от старых друзей – которые не такие уж и старые, но ему нравится думать о них так, – тщательно стараясь не пересекаться с Ритой. Однажды рядом с ним оказалась Франческа, сотрудница прокуратуры по делам несовершеннолетних Палермо.

Звенели бокалы и приборы, гости перебрасывались фразами с одного угла стола на другой, но, оказавшись на стороне Франчески, слова уже никуда не отскакивали. У нее с мужем, уроженцем Трапани, который в этот вечер остался дома, дела шли плохо. Это читалось у нее на лице. А даже если бы и нет, об этом узнали бы позже, прочитав ходатайство о сепарации²⁴.

Франческа, скромная с виду блондинка, почти ничего не говорила, ограничиваясь минимальными знаками вежливости, которыми принято обмениваться во время ужина. Джованни уже некоторое время тайком поглядывал на нее.

– Я сейчас не на службе, – сказал он.

Она сердито взглянула на него.

– Не в том смысле! Я хотел сказать… Я протокол не веду. В общем, можете говорить.

– А, – с облегчением сказала она. – Но протокол могу вести я.

– Хотя вы сейчас не на службе?

– Конечно… Но зависит от преступления.

Свои отношения они держали в полутайне, хотя, когда начали встречаться, уже было официально признано, что Франческа живет отдельно от мужа. Чтобы пойти вместе пообедать, им приходилось совершать настоящие акробатические трюки, постоянно извиняться перед коллегами, что-то утаивать, а то и врать по-настоящему. Пока однажды утром Фальконе не набрал номер своего коллеги Альфредо Морвилло и не попросил его зайти на минутку. Морвилло вышел из своего кабинета на третьем этаже прокуратуры и спустился на этаж ниже, в Следственный отдел. Фальконе уже поджидал его посреди коридора.

– Послушай, Альфредо, я должен тебе кое-что сказать.

Он взял его под руку, и они пошли по коридору. Объяснение, которое то и дело прерывалось приветствиями или просто кивками в адрес проходивших мимо коллег, продлилось несколько минут. Через эти несколько минут Альфредо озадаченно посмотрел на него.

– Джованни, я не знаю, что тебе ответить. Ты меня врасплох застал.

Так оно и было. Никто ничего не знал об этой связи, тайно расцветшей между отделами суда. Эти двое, похоже, от обвиняемых научились молчать, скрываться, сбрасывать «хвост».

– Теперь, когда ты рассказал, что между тобой и Франческой… что я могу сказать? Только одно: Франческа до сих пор не была счастлива.

Альфредо переплел пальцы, разглядывая свои руки, поднял взгляд, снова отвел.

– В детстве наши очень суровые родители воспитывали ее в строгости. Она выросла, ясное дело, но защитный кокон так и не сбросила, понимаешь?

Джованни кивал, спрашивая себя, куда клонит брат Франчески.

– Она не ходила на танцы, у нее было мало подруг… Словом, не то чтобы свободы у нее было много. В общем, такой у нее жизненный опыт. Учеба, диплом, свадьба. С супругом отношения не сложились, и это лежит на ней тяжким грузом. Я хочу сказать, что… Ты понял, что я хочу сказать?

– Может быть.

– «Может быть, да» или «может быть, нет»?

– Может быть. Если объяснишь мне получше, будет «может быть, да».

– Еще одно разочарование ей совершенно ни к чему. Теперь ты понял?

– Да.

– Без «может быть»?

– Без «может быть».

– Я не… Не знаю, что тебе сказать, Джованни. Я только прошу тебя хорошо подумать, прежде чем совершать шаги, которые могли бы нарушить ее покой.

Фальконе улыбнулся, будто все наконец прояснилось. Пожал руку Альфредо и заверил:

– Я прекрасно понял. Будь спокоен.

Именно с этого дня Джованни и Франческа официально стали парой.

– Да ты только посмотри на них, – говорит Джованни, показывая на Морвилло и Айялу, которые поднимаются по ступеням. – Совесть бы поимели. Обедают они. Только ужин, никаких обедов.

– Но мы ведь тоже идем обедать.

– Это другое.

– Кстати, а что?.. – Во взгляде ее беспокойство.

– Все в порядке. – Джованни, которому не положено передвигаться без эскорта, делает успокаивающий жест.

– Тебя отпустили?

– Я от них сбежал.

Франческа хлопает себя по лбу. Они ускоряют шаг. Есть и вправду хочется.

Жара стоит адская. Фальконе спрашивает себя, зачем он взял пиджак, который перекинут у него через правое плечо. Они идут под руку по виа Пагано. Рубашка прилипла к телу. Левая рука, через которую продета рука Франчески, взмокла от пота.

Он щурится, ослепленный солнцем, и задает себе привычные вопросы, которые возникали, едва он переступал порог Следственного отдела, – вопросы, давно потерявшие драматизм, сделавшиеся рутинными. Каково было бы умереть прямо сейчас? Кто первым прибежал бы к телу? Кто сделал бы первую фотографию трупа? В какой позе упал бы он на землю? Возможно, из распахнутого окна донеслись бы звуки радио, пели бы Dies irae, любимую Фальконе часть «Реквиема» Верди:

 
День гнева, тот день,
Что повергнет мир во прах,
по свидетельству Давида и сивиллы.
 
 
О, каков будет трепет,
когда придет Судия,
который все строго рассудит.
 

Какой же он идиот, что вышел один вместе с ней. Идиот и эгоист. Слишком уж ему хотелось ее увидеть. Слишком уж ему было нужно ее увидеть. Со стороны виа Порта Карини доносится шум рынка дель Капо. Он чувствует, как Франческа тянет его прочь, будто ощутив какое-то его глупое намерение. Если бы сейчас его руку сжимала рука Риты, в какую сторону она бы его потащила?

Джованни глядит вдаль, на пестрые прилавки: фрукты, рыба, толпящиеся люди. Абсурдно думать, что для кого-то такое место может означать смерть. Справа тянутся длинные, заброшенные стены Сан-Вито, безликой дороги, – лишь кое-где припаркованы автомобили, куча сорняков, сухие растения свисают со стен с обсыпавшейся штукатуркой. Абсурдно думать, что для кого-то подобное место означает жизнь. Туда-то они и направляются. До ресторана «Серебряная бухта» остается всего сто метров.

– Но что…

Франческа застывает. Поворачивается в три четверти оборота. Джованни чувствует, как крепко стискивает она его руку. За ними идут четверо, держась на расстоянии, с интервалом в несколько метров друг от друга. Сердце Джованни бьется сильнее.

 
Что тогда, несчастный, скажу я?
Кого призову в защитники,
Если и праведник едва будет в безопасности?²⁵
 

Джованни прищуривается. Шлепает себя по ляжке и шепотом говорит:

– Какого черта…

– Синьор Фальконе, извините, но мы не могли…

– Конечно, конечно. Идите и вы с нами.

Это его эскорт.

12. Несчастна та страна, что нуждается в героях²⁶ Палермо, 1982 год

Длинная и прямая виа Нотарбартоло со всеми своими продолжениями прочерчивает линию через северную часть Палермо от склонов горы Куччо до самого моря. Как и параллельная ей виале Лацио, она пересекает множество улочек и других более или менее крупных, более или менее важных дорог, образуя своего рода шахматную доску, верхней границей которой является виа Принчипе ди Палагония, а нижней – виа Либерта.

Она очень отличается от того гостеприимного гнезда, расположенного в квартале Кальса, между виа Кастрофилиппо и пьяцца Маджоне, где Джованни родился. Стены старого дома, принадлежавшего брату бабушки, мэру Пьетро Бонанно, украшали фрески, глава семьи был твердым и авторитарным, мать – религиозной, две любящие сестры – старшая, Анна, и средняя, Мария, – тоже относившиеся к Джованни по-матерински, целые часы проводили на балконе, глядя на церковь Святой Троицы. В Кальсе сохранялся дружелюбный дух старого городка, а здесь, на виа Нотарбартоло, атмосфера куда более современная. И все же Джованни не смог бы выбрать, ближе ли ему декадентская интимность Кальсы или эта длинная улица с магазинами и большими, примыкающими друг к другу домами с обеих сторон. Правда в том, что здесь он прожил больше времени, чем в Кальсе. Семья переехала сюда, и он еще ребенком жил здесь с родителями и сестрами, потом с Ритой, своей бывшей женой, когда они только перебрались из Трапани, – дела у них уже тогда пошли наперекосяк, но, возможно, еще можно было что-то спасти, – а потом он поселился здесь с Франческой.

Отличное место для жизни, но нет ли чего-то странного в упрямстве, с которым он селится всегда на этой улице, названной в честь Эммануэле Нотарбартоло, первой высокопоставленной жертвы мафии, бывшего мэра Палермо, убитого в 1893 году? Может быть, он ищет точку опоры – пусть и связанную с мрачным прошлым, – пока все остальное вокруг него бежит или рассыпается в прах, исчезает или уходит под землю? В общем, это домик на сваях, построенный в бурном море. Как бы то ни было, именно здесь он решил базироваться, и нет ничего странного, что он не хочет отказываться от этого дома.

Сейчас он сидит на балконе дома, облокотившись об ограждение, зажженная сигарета свисает между пальцами в пустоту. На западе можно разглядеть гору Куччо. Из комнаты доносятся громкие голоса – гостей, наверное, не меньше дюжины – и взрывные ноты песни «Застывшее» группы Spandau Ballet²⁷. Лунный свет освещает лицо Джованни, он глядит вдаль, опустив подбородок. Его образ статичен, тело замерло практически в неподвижности, но мысли безумно пляшут, словно ноты Spandau:

 
Unpack my case one more time
I'll cancel my train once again
Destiny give me a day
The watching is frozen again…²⁸
 

– Как дела, дружище? – Паоло Борселлино кладет ему руку на плечо.

– Э, как дела, как дела. Кто пепельницу спер? – отвечает на диалекте Фальконе.

Борселлино прижимает руку к сердцу и отвечает в тон:

– Пеппино Айяла! Грешен, господи. Я только что видел, как он ходил здесь с награбленным, – продолжает он на итальянском, показывая вглубь квартиры, – но потом свалил в Латинскую Америку, как Мазино Бушетта. Больше его никто не видел.

– Я с первого дня это говорил, – вздыхает Фальконе, стряхивая пепел в цветочный ящик, закрепленный на ограде. Когда-то в нем, должно быть, что-то росло, но теперь осталась только сухая земля.

– Вот он! – восклицает Борселлино.

На пороге балкона стоит Айяла, в руках у него пепельница.

– Что такое?! – вытаращив глаза, вопрошает он. – Почему ты посыпаешь растение пеплом? Если бы тебя видела Франческа…

Фальконе смотрит на него, потом на Борселлино и в отчаянии зажимает рот ладонью.

– Альфредо! Альфредо! – вопит Айяла, призывая друга, который в глубине квартиры переливает вино из одного бокала в другой.

Морвилло поднимает голову, и вино проливается ему на туфли.

– Да блин…

– Зови сестру! – кричит Айяла. – Скорее зови ее!

Франческа появляется через несколько секунд, Альфредо даже не понадобилось ее звать. Голос Айялы слышен и на первом этаже.

– Несколько секунд назад я видел, и при свидетелях, как он сбрасывал пепел в цветочный горшок.

– И что за цветок тут растет? – вопрошает Джованни, глядя на пустой горшок.

Он прекрасно знает, что кто-то – скорее всего, Паоло Борселлино – затеял это представление, увидев его, одинокого и безутешного, на балконе собственной квартиры. Наверняка подговорил и остальных поучаствовать. А может, это Франческа, – точно, она. Разве не ради этого она устроила званый ужин? Она хочет, чтобы все у него было – и из этой жизни, и из прошлой. Чтобы он снова почувствовал атмосферу Трапани, где играл с друзьями в биллиард в баре «Пиццименти», танцевал в Эриче²⁹ и на пляжных дискотеках, где, если уж невтерпеж, всегда можно было попрыгать под музыкальный автомат. Чтобы вспомнил вечера в «Лайонс Клаб», карнавал, ужины «У Титта» в Пиццолунго, прекрасные дни под обжигающим солнцем в бухточках Леванцо³⁰. Франческа не забывает, что не она являлась частью этой прошлой жизни, иначе и быть не могло, ведь она не Рита. Поэтому, думая об этой его прошлой жизни, Франческа отчасти желает, чтобы та на самом деле оказалось в прошлом, а отчасти пытается возродить ее: пусть Джованни чувствует, что ничего не потерял, пусть не испытывает ностальгии, погружаясь в воспоминания.

Только это непросто. Совсем непросто.

Франческа протягивает ему свой бокал. Джованни отпивает глоток и возвращает бокал Франческе, погладив ее по руке.

– Мамма мия, какие нежности, – подкалывает Айяла.

– Да, пожалуйста, посдержаннее, – присоединяется Альфредо, – этим лучше без свидетелей заниматься.

 
Destiny give me a day
Erogenous zones win again.
Blue sing la lune sing lagoon,
These visions are making me stay³¹.
 

– Кто включил так громко? – спрашивает Джованни, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Да ну тебя! Вечно ты все портишь, – отвечает Айяла.

Он явно вошел в раж. Пританцовывает, покачиваясь, словно тростник высотой метр девяносто. Без него и вечеринка не вечеринка. Может быть, среди всех именно он больше всего напоминает Фальконе о годах, проведенных в Трапани. Франческа, должно быть, уже давно это поняла. Джованни смотрит на нее, и она, скорчив гримаску, поворачивается назад, чтобы убавить звук.

– Нам надо как-то встретиться, – говорит Джованни, глядя на приплясывающего Айялу.

– И как же? У меня тоже эскорт, что же нам делать? – смеется тот.

– Да, но у тебя все же нет его соседей, – говорит Борселлино.

– Соседи есть у нас у всех, только, наверное, не такие смелые.

Фальконе имеет в виду письмо, подписанное его соседкой и опубликованное несколько дней назад в «Джорнале ди Сичилия». В своем обвинительном письме синьора жаловалась: «Каждый день (включая субботу и воскресенье), утром, в полдень и вечером (без ограничений по времени), меня в буквальном смысле мучают постоянные, оглушающие сирены полицейских автомобилей из эскорта разных судей. И я спрашиваю себя: неужели нельзя хоть немного отдохнуть после работы и, по крайней мере, спокойно посмотреть телевизор, учитывая, что вой сирен прекрасно слышен даже с закрытыми окнами? Неужели нельзя поселить всех этих „уважаемых господ“ на виллах на окраине города, чтобы дать покой и безопасность нам, обычным жителям, ведь мы регулярно страдаем из-за терактов, к которым не имеем никакого отношения?»

Теперь, поскольку его присутствие, судя по всему, нежелательно, а возможности переехать на «виллу на окраине города» нет, Фальконе ступает с осторожностью, не включает громкую музыку и приподнимает стулья, чтобы ножки не стукали об пол. Если бы можно было попросить агентов из эскорта убавить громкость сирен, дабы не мешать соседям, которые смотрят фильм или дремлют после обеда, он бы это сделал. Но как их попросишь.

Это все равно что просить не прыгать детей Борселлино, опасаясь, что кто-нибудь на них пожалуется и напишет кляузу в домоуправление. Для жильцов дома эти стуки, эти фривольные, беззаботные звуки – словно удары стилетом. Непристойно развлекаться такому, как он. Бог такое не благословляет. Граждане оплачивают его эскорт, чтобы он воплощал собой страдание, а не устраивал вечеринки. Если они в прямом смысле должны платить, чтобы он выжил, если само его существование зависит от этой странной акционерной компании, в которой участвует весь народ, то пусть не разочаровывает своих инвесторов. Потому что если он танцует и развлекается, то чьи плечи придавливает груз социальных ожиданий? Кто станет карабкаться в гору с камнем за спиной, если даже тот, кому за это платят, вихляет бедрами и хлещет «маргариту»? Если несчастна та страна, которая нуждается в героях, то страна, что полагается на мучеников, справляется неплохо. В такой стране давно научились спихивать проблемы на специально назначенных людей – и жить с чистой совестью.

И потом, Франческе нравятся дети – даже те, что прыгают словно чертята, – а ему нравится, когда она улыбается.

Она никогда не поднимала этот вопрос. Но однажды Джованни, когда они вечером смотрели телевизор, ни с того ни с сего сказал:

– Сирот не рожают.

– Что? – удивленно спросила она.

– Сирот не рожают, – повторил он, положив голову ей на плечо. – Рожают детей, а не сирот.

Она погладила его, глядя в пустоту. С того вечера они больше о детях не говорили.

Сейчас наконец на балконе остались только они вдвоем – смотрят на темные очертания горы Куччо.

– Нужно туда смотреть, – говорит Франческа, повернувшись к востоку, туда, где море, – а не сюда.

– Можно и сюда. Иногда.

– Иногда.

– Я вам не помешал?

Леонардо Гварнотта одной рукой обнимает обоих – Франческу и Фальконе, другая рука сжимает ножку бокала с красным вином. У него высокий лоб, волосы аккуратно зачесаны назад, он напоминает актера из старого фильма.

– Конечно, помешал.

– Ну, – говорит Гварнотта, облокачиваясь на ограду, – у меня есть уважительная причина. Мне позвонил Рокко, говорит, что мы, похоже, узнали, кто такой Роберто.

– Правда, что ли? – спрашивает Фальконе.

– Yes.

Франческа также меняется в лице. Работая в прокуратуре по делам несовершеннолетних, она тем не менее часто и охотно принимает участие в расследованиях. Хотя бы имена и основные факты знает прекрасно.

Уже некоторое время магистраты задаются вопросом, кто же этот неуловимый Роберто. А точнее, они задаются этим вопросом с того момента, когда нашли в кармане босса Тотуччо Индзерилло, убитого из калашникова перед подъездом дома любовницы, записочку с телефонными номерами. Один из номеров принадлежал инженеру Игнацио Ло Прести. Фальконе добился прослушки его телефонной линии, и таким образом, день за днем, полиция узнавала что-то интересное. Телефон Ло Прести регулярно использует один из «сборщиков налогов из Салеми», братьев Сальво: они с Ло Прести в родстве. Игнацио Сальво часто звонит консультанту по налогам в Милан и просит связать его с неким Роберто. Только неизвестно, кто такой этот Роберто, а эти двое, естественно, проявляют осторожность и его настоящее имя не называют. Но сейчас, похоже, что-то изменилось.

Гварнотта сжимает Фальконе и его супругу в объятиях, словно тренер по регби.

– Наконец-то Роберто подал признаки жизни. Из Бразилии.

– Что?

– Вот именно, из Бразилии. И вы никогда не догадаетесь, кто это.

– И кто это?

Гварнотта тянет время, спокойно попивает вино, молчит.

– Говори давай! Кто это, черт?!

Гварнотта еще пару секунд притворяется немым, но когда видит, что Джованни уже всерьез сердится, то произносит:

– Дон Мазино.

Джованни смотрит на Франческу, не веря своим ушам. Потом поворачивается к коллеге:

– Томмазо Бушетта?

– Он. – Гварнотта улыбается, сияя от радости.

– И он в Бразилии?

13. Словно мозаика
Палермо, 1982 год

– Только мы еще здесь, Рокко. Даже боссы бегут. Даже они уже поняли.

– И что, ты теперь боишься?

– Конечно. А ты что, нет?

– Ясное дело, – отвечает Рокко Кинничи, потирая лицо и глядя на письменный стол. – Ясное дело, – повторяет он. – Но кто не боится? Борселлино? Гварнотта? Ди Лелло? Пеппино Айяла?

– Айяла убьют панелле, а не мафия.

– Да ладно тебе. Двухметровый парень. Может позволить себе есть что хочет.

Рокко встает и подходит к окну. Уже три дня сентябрь. Три дня, которые должны были бы принести прохладу, но только в теории, потому что на практике лето в разгаре. Несмотря на то что уже вечер, мало кто готов бросить вызов жаре. Пара женщин гуляют с колясками, то и дело останавливаясь, чтобы утереть лоб.

– У тебя есть сомнения, Джованни? Ты это мне хочешь сказать? – Рокко Кинничи поворачивается к Фальконе. – Если у тебя есть сомнения, достаточно мне об этом сказать, и я тебя могу даже…

– У меня есть сомнения, Рокко, по любому поводу, буквально по любому. Какой галстук надеть, как приказ написать, даже как мясо солить.

– Поменьше.

– Но по этому вопросу сомнений нет – я ни разу не думал о переводе. Никогда. Клянусь тебе.

– Я тебе верю. Но, знаешь, человеку свойственно сомневаться.

– С этим не поспоришь. Но мне здесь хорошо.

Если уж начистоту, это не совсем так. Фальконе не хорошо здесь. Вовсе нет. Иначе было бы просто. А ему сложно. С первой же минуты утром, когда он открывает глаза, поворачивается к Франческе и спрашивает себя, сможет ли он увидеть ее вечером. Когда выходит из дома и изо всех сил старается улыбнуться Франческе, даже если они только что поссорились – особенно если поссорились, – потому что важно, чтобы последнее воспоминание было хорошим. Когда он садится в машину и водитель поворачивает ключ в замке зажигания – снова и снова эта русская рулетка. Когда входит в суд, склонив голову, чтобы не обращать внимания на перешептывания: «Вот он, Бэтмен!», «Ночной мститель!», «Шериф!»

Неважно, хорошо ему или плохо, он должен делать единственное возможное. Взяв в руки бумаги по процессу Спатолы, он будто слышит щелчок. Щелчок, с которым кусочек мозаики встает в нужное место. Дальнейшее давление, попытки помешать ему, вмешательство прокурора Пиццилло только укрепляют эту мозаику. Больше никто не сможет разделить ее на фрагменты. Нет их больше, этих фрагментов. Они соединились в одну картину. И эта картина не изображает радость, удовлетворенность выполненной работой. Картина, и все тут. Ее эстетика точна, логика сложная и непонятная, но она определенно имеется. Сегодня, в этот момент, в этом месте все точно. Джованни это чувствует, и ему неважно, печально его положение, или рискованно, или полно мрачных предзнаменований. Ничего другого он бы делать не мог.

– Видел, что в конце концов Индзерилло запел?

Кинничи имеет в виду записку, найденную на трупе босса Тотуччо Индзерилло, с номером телефона инженера Ло Прести. Благодаря этой находке Следственный отдел смог установить прослушку на его телефоне и телефоне братьев Сальво.

– Когда стал покойником, конечно.

– К чему этот педантизм, Джованни! Я тебе говорил, что он славный парень. У каждого мафиозо честная душа. Только иногда это становится понятно после их смерти.

По крайней мере, убитых мафиози ждет почет и уважение, им устраивают пышные похороны с длинными процессиями, не жалея денег. Когда же в 1971 году убили Пьетро Скальоне, коллегу Фальконе, высокопоставленные чиновники дезертировали с похорон. Не пришел даже председатель Совета министров Эмилио Коломбо, хотя в то время он находился на Сицилии на встрече с избирателями. Не пришли ни министр юстиции, ни министр внутренних дел Франко Рестиво, уроженец Палермо.

– Почему мы об этом раньше не подумали?

– О чем?

– О том, что этот Роберто – возможно, Бушетта. Могли сами догадаться.

– Босс двух миров.

Рокко кивает, почесывая подбородок, и бормочет:

– Э… кто знает…

– Что?

– Ну… может, он захочет…

– Посотрудничать? – уточняет Фальконе.

– Ага.

– Бушетта? Да ты что, Рокко. Чудо, что он до сих пор жив. По-твоему, его пощадили?

– Но кто пощадил – Риина?

Кинничи тут же понимает, какой наивный вопрос он задал, и качает головой. Риина не щадит никого. Скорее убьет лишнего, чем пощадит кого-то. Согласно стратегии Коротышки, которую он формулирует на сицилийском диалекте, «лучше больше, чем меньше». В объяснениях Фальконе нет нужды. В свое время, когда во главе Купола³² стояли Бонтате, Бадаламенти и Лиджо, можно было как-то договориться. Заключить соглашение: ты навсегда исчезаешь – и мы тебя оставляем в живых. Войн по возможности избегали – как с мафиози, так и с государством. Мафия должна была существовать в рамках государства, даже помогать ему, при взаимной выгоде. Но теперь, когда Лиджо передал власть в руки Коротышки и Бинну Провенцано, никто больше не знает мира. Мафиози, магистраты, полицейские, неудобные свидетели, политики. Они только органическая материя, куски мяса, ничем не лучше животных, которых забивали в деревнях у перевала Страсатто близ Палермо. Пешки, которые можно сбросить на землю, потому что такой каприз или так ветер подул.

И они двое, Джованни и Рокко, – куски мяса. Две четверти туши. Два волка, в которых стреляют из винтовки, чтобы они не оторвали головы курицам.

– Далла Кьеза забрал отчет «Греко Микеле + 161». – Фальконе зажигает сигарету и пару раз затягивается. – Вернее, он отправил за ним полицейского, а не сам пришел.

– Ну, он человек занятой. Он же префект.

– Да-да, конечно.

– И зачем же он ему понадобился?

– Понятия не имею. Думал, ты знаешь.

– Я не в курсе. Интересуется, наверное. Хочет увидеть общую картину.

Отчет под названием «Греко Микеле + 161» может дать префекту далла Кьезе самое полное представление о мафиозных союзах и равновесии сил разных сицилийских семейств, это толстая папка, подписанная заместителем комиссара полиции Нинни Кассарой и его информатором, неким «Первым лучом», личность которого полицейский не раскрывает. Нельзя сказать, что у Кассары легкий, податливый характер. Они с Джованни Фальконе познакомились в Трапани, и оба потом высадились в Палермо: Фальконе – по собственному выбору, Кассара – по распоряжению комиссара полиции, потому что, несмотря на то что его много раз просили оставить в покое расположенный в Трапани культурный центр «Сконтрино», он провел обыск в этом центре, который фактически являлся местом заседаний семи масонских лож, связанных с «П2»: «Изида», «Изида 2», «Озирис», «Чулло д'Алькамо», «Кафьеро», «Хирам», «Ложа С». Там бывал даже сам великий магистр Личо Джелли.

После этого эпизода Кассару перевели в Палермо, но здесь он, против ожиданий, нисколько не успокоился. Таких людей за один день не приручить.

25 марта 1982 года арестовали киллера Сальваторе Тотуччо Конторно, известного своим хладнокровием, благодаря которому ему чудесным образом удалось избежать смерти, когда в него стреляли из калашникова. Конторно – не бог весть какая шишка, но его «доблесть» обеспечила ему место телохранителя у босса Стефано Бонтате. Когда Бонтате пал под ударами корлеонцев, Конторно, чтобы спасти свою шкуру, в буквальном смысле приходилось уклоняться от пуль. Киллеры поджидали его у дома родителей на виа Чакулли, но они не учли, что взгляд опытного наемного убийцы подобен взгляду шахматиста, который все просчитывает наперед.

Первое, что вызвало подозрения у Конторно, – автомобиль, который слишком медленно ехал прямо перед ним. Обогнав его, он узнал водителя. Известное лицо, один из «круга». Выехав на мост, ведущий с виа Чакулли на виа Джафар, Тотуччо заметил еще одного знакомого, выглядывающего из окна на седьмом этаже в доме с видом на мост. Странно не то, что человек смотрит в окно, а то, что сам хочет остаться незамеченным.

Еще чуть дальше Конторно увидел третьего знакомого, тот стоял за садовой решеткой. И наконец, мощный мотоцикл, выехавший из переулка, – киллеры Джузеппе Луккезе и Пино Греко по прозвищу Башмачок. Картинка сложилась. Сейчас Тотуччо Конторно отправится к праотцам. Так решили Коротышка и его приспешники. И ни к чему были все предосторожности – например, он всегда возил с собой ребенка, потому что по «закону» старой мафии в присутствии детей не убивают.

Но мафия теперь не та, что прежде.

Рядом с Тотуччо Конторно на пассажирском сиденье – одиннадцатилетний Джузеппе Фольетта, друг его сына, который, как утверждает Тотуччо, сам настоял на том, чтобы вернуться домой вместе с ним. Когда раздается первая автоматная очередь, Тотуччо выпускает руль и накрывает ребенка своим телом. Мотоцикл проносится мимо, но Конторно, приподнявшись, видит в зеркало заднего вида, что он разворачивается и возвращается. Сейчас раздастся еще одна очередь из калашникова. Конторно жмет на газ, проскакивает метров сто, резко тормозит, выталкивает мальчика из автомобиля и выходит сам, сжимая пятизарядный револьвер 38-го калибра. Снова автоматная очередь, новый ливень пуль решетит автомобиль и здание за ним, дырявя стену и ставни. Одна из пуль Конторно задевает Башмачка, и он падает с мотоцикла. На его счастье, на нем бронежилет.

Тотуччо кричит ребенку: «Беги!» И они бегут, бегут, пока не оказываются в безопасности.

Но, несмотря на свое знаменитое хладнокровие, этот солдат преступного мира подох бы в один миг, если бы в марте прошлого года полиция не надела на него наручники.

На вилле в Браччано, которую Конторно приобрел за двести двадцать миллионов лир, полицейские обнаружили два бронированных автомобиля, две малолитражки, сто пятьдесят килограммов гашиша, два килограмма героина, оружие и пули разного калибра, тридцать пять миллионов наличными и множество поддельных документов.

Теперь корлеонцы не могут его достать, а потому одного за другим убивают всех его родственников. Однако никто не ожидал, что такой, как он, настоящий «человек чести», расколется, никто не надеялся убедить его дать показания.

Но у Кассары это получилось.

Первый луч – то есть первый луч света, пролившийся на покров круговой поруки, которая окутала мафию, – Конторно назвал имя босса, Микеле Греко по прозвищу «Папа». Но кроме Греко, Конторно выложил имена и других боссов, рядовых мафиози, мелких преступников, винтиков и шпунтиков, необходимых для работы мафиозной машины. Из признаний, которые он нашептал заместителю комиссара Кассаре, и родился отчет «Греко Микеле + 161».

И теперь новый префект, бывший генерал карабинеров, Карло Альберто далла Кьеза, обосновавшийся в Палермо в самом конце весны, отправил в суд полицейского, чтобы получить копию этого отчета.

– Он попросил и приказ о привлечении к судебной ответственности Розарио Спатолы.

– Ну видишь? Он хочет получше разобраться. Далла Кьеза из тех, кто действует прямо. Нам нужны такие люди, Джованни. На твоем месте я бы не беспокоился.

– Я и не беспокоюсь. Я только говорю, что мог бы и лично зайти…

– Да ну тебя! – Рокко бросает в него скомканный листок бумаги. – У тебя тоже отвратительный характер, ты даже не представляешь насколько. Мы-то с тобой друг друга понимаем, но вот эти, – он обводит рукой стены кабинета, – твои коллеги, не говоря уже о тех, кто в суде не работает, воспринимают тебя как примадонну, как человека, который все хочет сделать сам и ничего другим не оставить, как человека, который тянет одеяло на себя. Ты тянешь одеяло на себя?

– Я? – Фальконе прижимает руку к груди. – Тяну одеяло на себя?

– Так тянешь или нет?

– Я встаю с рассветом, даже в туалет хожу с эскортом, соседи меня…

– Да-да, кря-кря-кря, – Кинничи приставляет к носу руку, изображая утку, – все мы ходим с эскортом, встаем с рассветом и так далее. Так ты тянешь одеяло на себя или нет?

– Нет!

– Так вот и далла Кьеза нет! Дай ему все, что ему нужно, пусть спокойно работает.

– Конечно.

Телефон на письменном столе Кинничи начинает звонить, как только Фальконе встает и направляется к двери.

– А, синьор префект! – говорит Кинничи в трубку. Прикрывает микрофон рукой, посмотрев на Фальконе: – Легок на помине…

– Ни пуха ни пера тебе.

– Передайте ему трубку. Передайте…

Взгляд Рокко темнеет. Фальконе, сжимая дверную ручку, останавливается на пороге. Начальник знаком показывает, чтобы он сел.

– Понимаю. Понимаю, – говорит он в трубку, продолжая мрачно смотреть на Фальконе. И шепчет ему: – Префекта убили. И жену тоже.

Джованни падает в кресло. В голове у него звучат погребальные колокола.

 
Что тогда, несчастный, скажу я?
Кого призову в защитники,
Если и праведник едва будет в безопасности?
 

– Даже нацистам это не удалось. Даже нацистам.

Рокко ослабляет узел галстука, ему не хватает воздуха. У него ком в горле. Как будто на шее затягивается удавка.

Они молча смотрят друг на друга, и оба задают себе один и тот же вопрос: кто из них умрет первым? Как. В какой позе. С каким выражением лица. В машине или на асфальте. По одиночке или…

Телефон снова принимается звонить, но ни один не пытается снять трубку.

Коридор наполняется жизнью. Открываются двери, стучат каблуки. Раздаются встревоженные голоса.

Но Рокко и Джованни ничего не слышат. В голове у каждого идет медленная и безнадежная погребальная процессия. Чье лицо поглотит земля?

14. Особые полномочия
Палермо, 1982 год

Автомобиль «аутобьянки A112» кремового цвета, принадлежащий генералу далла Кьезе, покинул Виллу Уитакера около девяти часов вечера. Крышу и лобовое стекло припорошил мелкий песок, напоминающий сахарную пудру, – вечерний сирокко принес его и рассыпал на автомобили, припаркованные во дворе префектуры и во всем Палермо. Эмануэла Сетти Карраро, жена генерала, повернула ключ в замке зажигания и включила дворники, чтобы счистить песок со стекла, потом они тронулись. За рулем сидела она.

Пока они разворачивались, пришла в движение другая машина. Синяя полицейская «альфетта» последовала за ними, держась на расстоянии в несколько метров. Все нормально, все как обычно. За рулем машины – агент полиции Доменико Руссо, который всегда сопровождал их.

– Он поехал? – спросил генерал, пытаясь разглядеть синюю машину в боковом зеркале. – Я его не вижу.

Жена подняла глаза к зеркалу заднего вида:

– Да, он за нами.

Генерал кивнул и опустил стекло, чтобы поправить зеркало.

– Хочешь есть? – спросил он.

– Мамма мия, – улыбнулась Эмануэла.

Они выехали из дворика префектуры и медленно двинулись по виа Данте Алигьери.

Агент Руссо ехал позади и не спускал с них глаз. Но не только он.

– А ты нет?

– Хочу. Не знаю, – пожал он плечами.

– Не знаешь, хочешь ли есть?

Эмануэла повернула к нему лицо, вопросительно улыбнулась.

– Уже и не пойму. В последние дни я так нервничаю… Все бесит.

– Жаль.

Объяснения тут не нужны. За сто дней, прошедшие с тех пор, как далла Кьеза стал новым префектом Палермо, он несколько раз объяснял жене свое положение. Но сейчас решил еще раз объясниться, больше для себя, чем для нее.

– Меня отправили на войну с мотыгой и в спущенных штанах.

– Ага.

– Меня отправили… координировать борьбу с мафией на национальном и местном уровне, – продолжил он, чеканя слова, – но я не знаю даже, в чем заключаются обязанности координатора, эти особые полномочия, которые мне должны были дать. Ничего официально не оформлено. Я такой же префект, как и все остальные, нет никакой иерархии. Комиссар полиции или префект другого города может поступать, как считает нужным, и имеет такую же власть, как и я. Ну и вот, – он покачал головой, – я не понимаю, что я здесь вообще делаю. Меня хотят обдурить, вот в чем правда.

– Сейчас покушаем свежей рыбки, и я тебе покажу, что…

– Все это цирк с конями. Вот что нужно было сказать этому Бокке, который брал у меня интервью. Надо было сказать: «Уважаемый синьор Бокка, выслушайте меня и передайте слово в слово: „Все это цирк с конями. Никто не борется с мафией, никаких особых полномочий у меня нет. Тут никто ни с кем бороться не хочет“».

– Ты бы этого никогда не сказал. Государственный человек так не рассуждает.

– Государственный человек… Государство… Я столько раз повторил это слово, что уже не знаю, что оно значит.

– Ты же воевал, Карло. Что еще может случиться?

Эмануэла погладила его по щеке, но он уклонился от ласки. Префект не хотел, чтобы его жалели.

– Но вообще-то нет, я прекрасно знаю, что такое государство. Может быть, это государство больше не знает, кто я такой, может, государство больше меня не признает.

Некоторое время они молчат.

– Война? – хмыкнул он наконец. – На войне ты хотя бы знал, с кем сражаешься. Там были окопы. И у солдат с разных сторон была разная форма. Они отличались.

Генерал с женой заказали столик в ресторане на открытом воздухе с видом на залив Монделло. Сардины, осьминог, жареные кальмары, меланхоличный ветерок, который снимет раздражение.

Карло посмотрел в зеркальце. Синяя «альфетта» агента Руссо продолжала следовать за ними. Им с Эмануэлой, конечно, нужно было находиться там, в синем автомобиле, а не в A112 кремового цвета, но генерал всегда утверждал, что ездить в автомобиле без опознавательных знаков безопаснее, чем в полицейском. Если разобраться, это правильный ход мыслей. Вот только агент Доменико Руссо был не единственным, кто знал об этом, не единственным, кто видел, как они сели в машину, не единственным, кто наблюдал, как они медленно ехали по пробкам и как уже добрались до виа Карини.

Вот уже много часов кто-то внимательно наблюдал за всеми перемещениями генерала. В том числе в префектуре.

Когда они выехали с Виллы Уитакера и «альфетта» встала в пробке за A112, за ней на должном расстоянии последовал мотоцикл – мотоцикл с двумя киллерами. Первый, водитель, – чемпион Италии по кикбоксингу Джузеппе Луккезе по прозвищу Ледяные Глаза. Второй – Джузеппе Греко по прозвищу Башмачок. Тот самый, что около года назад навестил Тотуччо Конторно, спасшегося чудесным образом.

Но «чудеса» лишь для тех, кто в них верит, – это из ряда вон выходящие события. Их логика непостижима. Иногда она может показаться извращенной.

На виа Карини движение автомобилей замедлилось. Мотоцикл Луккезе и Греко встал бок о бок с «альфеттой» агента Руссо. Башмачок поднял ствол калашникова и выпустил очередь. У полицейского не было времени среагировать и выскочить из автомобиля, как у Тотуччо Конторно. Ни сделать, ни даже понять, что к чему, он не успел.

Эмануэла Сетти Карраро и ее муж Карло Альберто далла Кьеза, который пробыл префектом Палермо всего сто дней, тоже не успели ничего понять. Даже спросить себя, откуда доносится грохот автоматной очереди, потому что ровно в тот момент BMW 518 с киллерами Калоджеро Ганчи и Антонино Мадонией обогнал A112 и встал перед ним. На лобовое стекло «аутобьянки» обрушился град пуль из другого калашникова, который на этот раз держал в руках Мадония, поразив Карло и Эмануэлу раз тридцать.

Потеряв управление, А112 врезался в «фиат ритмо», припаркованный на обочине. Дальше тишина.

А ведь команда использовала только половину своего огневого потенциала. За автомобилем префекта следовала еще одна машина – с киллерами Франческо Паоло Анцельмо и Джузеппе Джакомо Гамбино, готовыми вмешаться, если бы агент Руссо успел отреагировать. Но он не успел.

Закончив работу, Башмачок спрыгнул с мотоцикла, не торопясь обошел автомобиль, весь в дырках, словно кусок сыра, заглянул в боковые окошки и через лобовое стекло, чтобы убедиться, что генерал и его жена не подают признаков жизни.

Автомобиль и мотоцикл, участвовавшие в нападении, отогнали подальше и сожгли. Забрать ребят, которым нужно было слинять после выполненной работы, примчались три автомобиля, в одном из них сидел Раффаэле Ганчи – отец киллера Калоджеро. Отец и сын поздравили друг друга с удачным завершением дела.

Пока «люди чести» возвращались домой, к своим семьям, от мотоцикла и BMW поднималось пламя, в воздухе распространялся черный, зловонный дым. То и дело кто-нибудь, почувствовав его, морщил нос. Но никто не сказал ни слова, никто не вызвал полицию. Все знали, что лучше молчать. Ведь ничего не стоит развести огонь и возле твоего дома. Достаточно одного лишнего слова, даже так: просто одного слова достаточно. Между тем слова, которые генерал написал в своих документах, пропали из его личного сейфа.

Так и завершилась работа префекта далла Кьезы: пожар, три гроба и пустой сейф.

Таким был итог борьбы с мафией, которую ему поручили.

Его особых полномочий.

15. Срывать розы
Сан-Чиро (Палермо), 1982 год

В расположении этих лепестков есть сложность, напоминающая сводчатые потолки соборов. Невероятно, что структура клеток, вцепившихся друг в друга, может развиваться, следуя таким четким линиям. Вот она, красота, думает Рокко. Иллюзия порядка или, по крайней мере, его отображение. Она будто сообщает, что наша реальность твердо стоит на столпах логики. Что в конечном счете мир справедлив. Что существует справедливость вне нас.

Он даже не закатал рукава рубашки. Склонился над кустом роз и срезает цветы большими ножницами, кажется даже не замечая, как нещадно палит солнце. У его ног, рядом с корзинкой, куда он аккуратно складывает свежие розы, стоит другая, полная апельсинов и плодов опунции.

Катерина, старшая дочь, уже два раза подходила к нему с хлопковой майкой в руках, спрашивая, не хочет ли он переодеться, ведь на улице жарко, но все без толку. Свои розы – а он посадил в саду возле дома больше ста кустов и с большим старанием рыхлит почву вокруг них – он желает собирать в рубашке. Катерина и Эльвира входят и выходят из кухни, вынося приборы и еще пустые блюда, время от времени поворачиваясь посмотреть на мужчину, который собирает фрукты и цветы и складывает их в плетеные корзины. Они уже знают его, а то бы не понимали, как объяснить такое поведение.

Агата, жена, готовит закуски. Стол накрыт на улице, во дворе деревенского дома семьи Кинничи. Кругом деревья и лужайки, кусты, зеленые кроны, окрашивающие склоны и верхушку скалы, на которой стоит дом.

Младший, Джованни, сидит на каменном заборе, свесив ноги.

– Вот они, – вдруг говорит он.

Рокко отрывается от своих роз и бросает взгляд за калитку, на подъездную дорогу. Машина Альфредо Морвилло медленно приближается, поднимая облака пыли. Едва он с женой Анной вылезают из автомобиля, как нарастающий гул мотоцикла возвещает о прибытии Джузеппе Айялы. Из автомобиля Морвилло выходит и шестилетняя Гайя, длинные волосы стянуты ободком с сердечками. Семейство останавливается перед калиткой и ждет, пока Айяла, тоже весь укутанный пылью, снимет шлем, слезет с мотоцикла и поставит его на подножку.

– Целуем ручки, – говорит ему Альфредо Морвилло.

А Айяла целует синьору, треплет девочку по щеке, и вся компания входит в имение Кинничи. Рокко ждет их у входа, на руках у него толстые перчатки.

– Руки я вам не подам…

– Это он специально так делает, – говорит Айяла Анне. – Он и на работе их надевает.

– Подтверждаю, – поддакивает ее муж.

– Да ты посмотри на этих… – Рокко снимает перчатку и протягивает руку синьоре, игнорируя двоих товарищей. – Я розы обрезаю.

– Вот и на работе он всегда говорит о розах.

Рокко садится на корточки и очень серьезно смотрит на маленькую Гайю:

– А ты откуда взялась? В последний раз мы виделись… двадцать лет назад!

Гайя смеется и цепляется за мамину ногу:

– Неправда!

– Как это неправда? Двадцать лет назад!

– Мне всего шесть лет! – кричит она ему в лицо.

– Тогда я ошибся… Ты старше!

Гайя поднимает голову и вопросительно смотрит на маму. Анна улыбается и пожимает плечами.

– Младше, – робко возражает девочка.

Рокко делает вид, будто считает на пальцах.

– Хмм, – скребет он затылок, – наверное, ты права. Ну-ка, скажи – ты слишком маленькая, чтобы собирать розы?

– Нет!

– Отлично, тогда пошли.

Кажется, будто собралась большая семья, и на самом деле так оно и есть. К накрытому столу присоединились также Джузеппе Ди Лелло и Леонардо Гварнотта. Гостей добрая дюжина. Только что прибывшие Борселлино и Фальконе пытаются не слишком яростно уничтожать брускетты с сардинами и помидорами, лежащие на огромном блюде. Все в сборе. Не хватает только хозяина дома и Гайи, дочки Морвилло, – эта парочка у куста роз в нескольких метрах от стола.

– Эти брускетты надо объявить вне закона, – говорит Айяла, вытирая губы.

– И это ты еще не видел главное блюдо, – говорит Катерина.

– Не-е-ет, – тянет Борселлино, вытаращив глаза.

– Но… – следует его примеру Фальконе.

– Ты хочешь сказать, что мы отведаем… – говорит Морвилло и теребит свою жену Анну за коленку.

– Да! – смеется Катерина.

– Ригатони от Кинничи! – выдыхает Фальконе, сглотнув.

Никто не знает секретного ингредиента пасты с мясным соусом, которую готовит Рокко, но те, кто ее пробовал, как Паоло и Джованни, передают легенду о ней из одного кабинета суда в другой, часто и охотно за несколько минут до обеда, когда желудки более склонны поддаться соблазну и принимаются бурчать.

– Говорят, неделю назад тебя приняли за вора и чуть было не арестовали, да? – с набитым ртом спрашивает Морвилло на сицилийском диалекте.

Жена тычет его локтем в бок.

– Меня? – также на диалекте отвечает Айяла.

– Тебя, тебя. Пеппино Айялу, известного как ужас на колесах.

– Вот те крест, синьор судья. Как говорят сардские бандиты.

Младший Кинничи, Джованни, с любопытством смотрит сначала на мать, потом на двух сестер, но и они не знают, о чем речь. Старшая сестра, Катерина, улыбается. Сегодня она буквально сияет. Она выходит замуж. Ей хотелось бы рассказать об этом всем, хотя смысла в этом нет, потому что Рокко уже несколько дней как поделился новостью с друзьями, а все его друзья сейчас сидят за столом. Но они притворяются, что ничего не знают, вдруг ей бы не хотелось, чтобы отец рассказывал о ее предстоящем замужестве на работе. Так что этот секрет Полишинеля повис в воздухе и из соображений семейной дипломатии на него только посматривают, но ничего не говорят.

– Он гнал как угорелый, этот несчастный, на своем… – Морвилло показывает на мотоцикл, припаркованный неподалеку, – на своем корыте, а в это время как раз…

– Слушай-ка, это корыто…

– …патрульные ехали по виа Либерта, они включили мигалку и погнались за ним, как кошка за мышкой.

– Да что за ху… Ой, простите, – извиняется Айяла. – Что за чушь, никогда такого не было.

– «Стой! Стой!» – кричали патрульные.

Сын Рокко смеется, изо рта у него летят хлебные крошки.

– Все это неправда от начала до конца. Господа агенты меня узнали и весьма вежливо, я бы даже сказал, что почтительно, поприветствовали.

– Почтительно, – повторяет Борселлино, запихивая в рот брускетту, – ну надо же.

– Почтительно. Глубокоуважаемый синьор Айяла…

– А где же Кинничи?

– Осторожно. Здесь шипы, видишь? Вот так. – Рокко сжимает маленькую ладошку Гайи. Вот было бы здорово, если бы его Катерина тоже снова стала маленькой, если бы она осталась с ним еще пятнадцать-двадцать лет. А потом уже пусть спокойно уходит куда хочет и с кем хочет. Но нет… – Красивые они, правда?

Гайя энергично кивает.

– А зачем ты им шипы приклеил? Чтобы их не украли?

– Разве это я? Розы уже рождаются с шипами.

– Да, да… я знаю, – горестно кивает она, – но как же жаль.

– Так всегда бывает с красивыми вещами. Нужно быть осторожными. Клади ее сюда. – Он показывает на плетеную корзинку, где уже лежит дюжина роз. – Знаешь что? Только у самых красивых цветов есть шипы.

– Неправда.

Кинничи замолкает – девочка права.

– Пожалуй, пора мне на кухню, готовить.

– Ты готовишь? – изумленно спрашивает его Гайя.

– Ну. А что тут такого странного? Твой папа никогда не готовит?

– Нет.

– Я еще поговорю с этим неудачником.

– И что ты готовишь?

– Ригатони от Кинничи. Я сам изобрел это блюдо. Увидишь, какие они вкусные.

– Ммм… – Гайя вертит маленьким указательным пальчиком в ямочке на правой щеке. – А у них есть шипы?

– Нет. Я сказал, что шипы бывают у красивых вещей, а не у вкусных.

– Рыбы вкусные, а у них есть шипы.

– Это не шипы, а чешуя.

– Без разницы.

– Срежь эту розочку и пойдем есть. Даже так: выбери розу, которая тебе нравится. Для мамы. Сама ей подаришь.

– А эти? – показывает Гайя на корзину с апельсинами и плодами опунции.

– А это папе. Дамам – розы, господам – фрукты.

– У меня дома уже есть фрукты, можно мне еще одну розу?

– Хорошо, но фрукты все равно возьми, может, папа их захочет. А теперь мне надо идти готовить.

– Я хочу с тобой.

– В общем, эти отношения быстро закончились. Я всегда говорил, что моя сестра – умная женщина. – Альфредо задумчиво кивает, добавляя театральности своей последней фразе.

– Твоя сестра, в отличие от тебя, работает и в воскресенье. Когда я ушел, у нее стол еще был завален бумагами, – говорит Джованни, наливая себе красного вина. – Кто работает с несовершеннолетними, – он выпивает вино одним глотком, – а кто с неполноценными. А твоя работа как идет? – спрашивает он Катерину, которая решила пойти по стопам отца и уже некоторое время трудится в суде. – Тебе тоже с подобными субъектами приходится сталкиваться?

– Да, иногда.

– Ты еще можешь бросить это дело.

– А ее отцу кто это скажет? – спрашивает Гварнотта.

– А, Рокко сам бы первым ей зааплодировал, – вмешивается Агата.

Тон у нее ироничный, но после ее слов наступает пауза, которая длится целую вечность. Потребовалось много усилий, чтобы разогнать мрачные мысли шутливыми репликами, которые на этом дружеском застолье следуют одна за другой, будто ничего не произошло, будто префекта Палермо не застрелили из калашникова всего несколько дней назад. Вот почему на самом деле Рокко и пригласил их в Сан-Чиро. Потому что в ответ на такие события надо объединяться. Только хватает одной мелочи, чтобы скатиться в невыносимую тоску.

– Но где же Рокко? – нарушает молчание Ди Лелло.

– Он же перфекционист, – говорит Айяла.

– Пойду посмотрю. – Агата хочет встать, но Катерина ее останавливает:

– Нет, ты же знаешь, что ему это не понравится. Рецепт секретный.

– Но он там с девочкой.

– Она слишком маленькая, не сможет никому его рассказать.

– Да уж, конечно, – шепчет ее отец.

– Я в туалет. – Джованни встает.

Рокко стоит у плиты спиной к нему. Девочка, взобравшись на табуретку, сосредоточенно следит за его действиями. Джованни приостанавливается в коридоре по пути к туалету.

– Если этого не сделать, получится слишком жидко.

– Я не хочу готовить. Никогда.

– Передай мне вон ту штуку.

Гайя с трудом поднимает супницу и протягивает Рокко.

– И тут ты в последний раз прибавляешь огонь…

– Я не хочу готовить, ты понял или нет?

– Как так не хочешь готовить? Никто на тебе не женится, если ты не научишься готовить.

– У меня муж будет готовить.

– Таких мужчин мало.

Джованни собирается проследовать дальше по коридору. Он не хочет подслушивать, но искушение слишком сильное.

– Ты занимаешься тем же, что и мой папа?

– В общем, да. Но у него лучше получается. Он самый большой молодец.

Рокко сказал бы это про любого, думает Джованни, не двигаясь с места, и это делает ему честь. Рокко, наверное, был прекрасным отцом для Катерины и сейчас у него отличные отношения с младшими. На миг Джованни представляет себя на месте Рокко. Что он пытается вообразить – безмятежность?

Сирот не рожают…

Нет никакой добродетели в этой фразе. Глупые слова, глупый парадокс.

– А ты придешь ко мне в гости?

– Хорошо, а пока возьми эту миску.

А Рокко, что, сирот родил? Не скажешь, что эти трое – сироты.

– А когда ты придешь?

– Когда захочешь, времени у меня полно.

Может, Рокко не думает об ужасе, который испытают его дети, когда дома зазвонит телефон. Может, он все еще надеется выйти сухим из воды.

Девочка спрыгивает с табурета и спешит к двери, Рокко оборачивается. Его взгляд скрещивается со взглядом Джованни. В зрачках этого большого человека в фартуке, который держит в руках блюдо с пастой, Джованни видит мрак. Колодец, в котором нет света, – Рокко, задумавшись, забыл захлопнуть люк в него.

На мгновение Джованни окатывает самым настоящим ужасом.

Вся эта мука, вся эта пронизывающая боль, которая однажды настигнет Рокко и прорежет плоть, раздробит кости, уже внутри него. Это его боль, и он не хочет отдать даже капли ее другим.

– Пойдем, Джова, а то остынет.

16. Личная жизнь
Палермо, 1983 год

– Так нехорошо, я вам это по-дружески говорю. Я могу притвориться, что ничего не происходит, но слухи курсируют. Даже со мной пришли поговорить.

– О нас?

– Вот именно, о вас.

– Но ведь все знают, что мы вместе. – Фальконе смеется и поворачивается направо, чтобы посмотреть на Франческу, та хранит скептическое молчание. – Мы даже ее брату об этом рассказали. Официально.

– Ах, Джованни, Джованни. – Пиццилло встает со своего большого кресла, проводит рукой по лицу и кивает. – Ты очень легко бросаешься словом «официально».

– Но в каком смысле, извините? Я больше не женат, и она тоже не замужем. И потом… то есть… – разводит он руками в замешательстве. Снова смотрит на Франческу. – О чем мы вообще говорим? О нашей личной жизни? Мне кажется, это немного…

– Постой. Я вижу тут как минимум две ошибки. Начнем со второй. Это твоя личная жизнь, ваша личная жизнь, – он бросает взгляд на Франческу, – но вы оба работаете в суде, а потому должны быть образцом добропорядочности.

– Добропорядочности?

– Синьор председатель, – вмешивается Франческа, но слова застревают у нее в горле. Она откашливается. – Подобные разговоры нужно вести с теми, кто не следит за сроками содержания в СИЗО…

– С теми, кто теряет дела, – добавляет Джованни, – с теми, кто…

– Вы можете кого-то конкретно назвать?

Пиццилло кладет руки на стол и подается вперед. Все молчат. Джованни, замерев, смотрит в глаза прокурору. Потом печально качает головой.

– Отлично. С добропорядочностью разобрались. И тут мы подходим к другому вопросу: вы женаты?

– Нет, синьор председатель, мы не женаты.

– Мы помолвлены. – Франческа сжимает руку Джованни.

Лицо Пиццилло выражает почти презрение.

– Ладно, хотя я вам другой вопрос задал. Но вы разведены?

– Ну… мы оба ждем…

Джованни хлопает ладонями по коленам:

– Поверить не могу, что мы об этом говорим.

– Мы оба ждем постановления о разводе, – отвечает Франческа, – все бумаги уже подписаны.

– Но вы не разведены.

Фальконе в упор смотрит на него. И снова качает головой:

– Нет.

– Ясно. Но вы понимаете, на что я намекаю?

– Честно говоря, не совсем, – отвечает Джованни.

– Ну ты уж лучше разберись, Фальконе, – Пиццилло обращается только к Джованни, который является его прямым подчиненным, – потому что иначе придется объяснять кому-нибудь другому. Например, Высшему совету магистратуры.

– Что?! – хором восклицают Джованни и Франческа.

– Вот именно, Высшему совету магистратуры.

Пиццилло зажигает сигарету и протягивает им пачку:

– Курите?

Они качают головой, хотя обоим безумно хочется сделать пару затяжек.

– Это можно классифицировать как конфликт интересов.

– Поверить не могу… – говорит Франческа.

– Абсурд какой-то, – вторит ей Джованни.

– А перевод в другой суд тебе тоже покажется абсурдом? Знаешь, Фальконе, при возникновении конфликта интересов…

– Мы… – бормочет Фальконе. Смотрит на Франческу и снова обращается к прокурору: – Ничего предосудительного в нашем поведении нет. А вы поступайте как знаете.

У выхода из здания суда полно народу. Многие, проходя мимо, пытаются поймать его или ее взгляд, чтобы поздороваться, но Джованни и Франческа молча курят, глядя себе под ноги. Минут десять они не открывают рта, разве только чтобы выпустить дым. Потом, будто сговорившись, начинают одновременно.

– Представить такого не мог.

– Будто сцена из «Обрученных»³³.

Такая забота, если так можно выразиться, со стороны Пиццилло – что-то новенькое. В суде, где целые процессы заканчиваются коллективным оправданием в связи с отсутствием доказательств, внимание генерального прокурора сосредоточено на личной жизни Джованни Фальконе и Франчески Морвилло.

– Мы поступили неправильно? – спрашивает Франческа. Она имеет в виду, ошиблись ли они, не скрывая свою связь. Потому что интрижки между коллегами – дело обычное и почти все о них знают, но эти отношения скрывают. Потому что это просто интрижки.

– Никогда так не говори. – Джованни гладит ее по щеке. Щека мокрая. Он обхватывает ее лицо ладонями. – Милая, больше никогда так не говори.

Он целует ее. Она пытается отстраниться.

– Эй, – шепчет он.

– Я за тебя переживаю. Если тебя и правда переведут в другой суд…

– Да брось ты! Мы ничего плохого не сделали. Мы не какие-то тайные любовники, мы честные люди. Поняла? – Он склоняется к ней, так что их носы соприкасаются. – Мы с тобой честные люди, а за честность приходится платить. Иначе все было бы просто. Тот, кто убирает дерьмо, сам весь в дерьме. Если придется заплатить за честность, значит, заплатим.

Она всхлипывает. Затягивается сигаретой.

– Тебе страшно?

Франческа качает головой.

– И мне тоже не страшно. У нас с тобой все хорошо.

Вечер опускается на Палермо, словно желе на песочную корзинку. Жара не дает передышки, и Джованни чувствует на коже маслянистую пленку. Первая его мысль – скорее в душ. Он, как всегда, проснулся в пять утра, сделал свою ежедневную зарядку, выпил кофе и работал до восьми тридцати, пока не приехал эскорт, чтобы отвезти его в суд. В два часа вернулся домой пообедать с Франческой, а потом они двинулись на встречу с его превосходительством Пиццилло.

Сейчас девять часов вечера. Четыре темных автомобиля – за рулем агенты в бронежилетах – мчат по выделенной полосе виа Либерта, включив мигалки и сирены. Скоро, когда эскорт, так раздражающий соседей, подъедет к дому, Джованни войдет в лифт с тремя агентами, а двое других поднимутся по лестнице до двери квартиры. Один из них сядет под дверью и так и просидит до утра.

Джованни хотелось бы лишь одного – броситься в душ, но его ждет стол, заваленный бумагами и ксерокопиями чеков, но это не хаос, все бумаги лежат в строго определенном порядке. Это его роман, он и по ночам над ним работает. Однако никакого вымысла в этом романе нет. За этим порядком – длинная, сложная история, которую до него начали рассказывать другие. Другие голоса, другие рассказчики, которые теперь лежат в земле и могут рассказать разве что свою эпитафию. А его задача – только закончить эту историю, чтобы она стала известна всем. Его задача – собрать свидетельства и завершить эту эстафету. Дойти до финиша. По крайней мере до финиша.