Read the book: «Мнемоскан»

Robert J. Sawyer

Mindscan

Copyright © 2005 by Robert J. Sawyer

© В. Слободян, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Мы не можем ожидать полного согласия ни по одному вопросу, касающемуся индивидуальности, однако каждый из нас вынужден давать ответы в наших сердцах и действовать исходя из наиболее правдоподобных предположений.

ДЖАРОН ЛАНЬЕ, Журнал исследований сознания

Пролог

Март 2018

В этой ссоре не было ничего особенного. Клянусь Богом, ничего. Мы с папой ругались миллион раз и прежде, но ничего ужасного не происходило. Ну да, он пару раз выгонял меня из дома, а когда я был маленьким, отсылал к себе комнату или лишал карманных денег. Но ничего подобного этому никогда не случалось. Я снова и снова прокручиваю в голове, как он преследует меня. И то, что его он не преследует, что он ничего этого не помнит, меня ничуть не утешает. Вообще не утешает.

Дед моего отца сделал состояние в пивоваренной индустрии: если вы вообще знаете что-нибудь про Канаду, то наверняка знаете «Салливан Селект» и «Олд Салли Премиум Дарк». Денег у нас всегда было как дерьма.

«Как дерьма». Так я тогда выражался; полагаю, воспоминания об этом возрождают и мой прежний лексикон. Когда я был подростком, на деньги плевать хотел. Фактически я даже соглашался с большинством канадцев, что прибыль, получаемая крупными корпорациями, неприлична и недопустима. Даже в якобы эгалитарной Канаде богатые становились богаче, а бедные – беднее, и я это ненавидел. Тогда я много всего ненавидел.

– Где ты это взял? – кричал мой отец, размахивая фальшивым удостоверением личности, которым я воспользовался, чтобы купить выпивки в местном «Макдональдсе». Он стоял на ногах; он всегда вставал, когда ругался. Отец был худощав, но, думаю, считал свой двухметровый рост устрашающим.

Мы были в его «берлоге» – речь о доме в Порт-Кредите. В Порт-Кредит вы попадаете, если после выезда из Торонто едете дальше на запад вдоль берега Онтарио, и даже тогда – когда же? кажется, в 2018-м – это всё ещё был преимущественно белый район. Богатый и белый. Окна выходили на озеро, которое в тот день было серым и неспокойным.

– Друг сделал, – ответил я, даже не взглянув на удостоверение.

– Значит, ты больше не встречаешься с этим другом. Господи Иисусе, Джейк, тебе же всего семнадцать! – Тогда, как и сейчас, покупать алкоголь в Онтарио разрешалось с девятнадцати лет; табак – с восемнадцати. Можете представить себе его возмущение.

– Ты не можешь указывать, с кем мне общаться, – ответил я, глядя в окно. Над волнами кружились чайки. Если они могут подниматься к небесам, то почему мне нельзя? Например, с помощью спиртного.

– Ещё как могу! – взревел отец. У него были длинное лицо и густая тёмная шевелюра, начинавшая седеть на висках. Если то был 2018-й, отцу было тридцать девять. – Пока ты живёшь под моей крышей, будешь делать то, что я говорю! Предъявление фальшивого удостоверения – серьёзное преступление.

– Серьёзное, если ты террорист или похититель личности, – сказал я, глядя на него через широкий стол тикового дерева. – Детей постоянно ловят на покупке выпивки, и всем плевать.

– Мне не плевать. Твоей маме не плевать! – Мама снаружи играла в теннис. Было воскресенье – единственный день, когда отец обычно не работал. И именно в этот день ему позвонили из полицейского участка. – Продолжишь выкидывать такие штуки, и…

– И что? Никогда не стану таким, как ты? Да я молюсь об этом! – Я знал, что это попало в самое яблочко. Когда отец бесился по-настоящему, у него всегда вздувался вертикальный сосуд посреди лба.

Я обожал, когда удавалось его до этого довести.

– Ты мелкая неблагодарная тварь, – сказал он дрожащим голосом.

– Хватит с меня этого дерьма, – ответил я, поворачиваясь к двери и собираясь покинуть поле боя победителем.

– Нет уж, ты меня выслушаешь! Если ты…

– Отвянь, – сказал я.

– …не прекратишь…

– Я всё равно ненавижу это место.

– …вести себя как идиот…

– И я ненавижу тебя!

Молчание. Я повернулся и увидел, как он падает в своё чёрное кожаное кресло. Когда он завершил падение, кресло повернулось на половину оборота.

– Папа! – Я быстро обежал стол и кинулся к нему. – Папа! – Никакого ответа. – О господи! Нет! Нет, нет…

Я поднял его с кресла; в моей крови было столько адреналина, что я едва ощутил его вес. Уложив его долговязое тело на деревянный пол, я кричал:

– Папа! Очнись, папа!

Я зацепил ногой корзину для бумаг со встроенным шредером, и бумажные ромбики разлетелись повсюду. Скорчившись рядом с отцом, я попытался нащупать пульс – пульс был, и он вроде бы ещё дышал. Но никак не реагировал на то, что я говорил.

– Папа! – Совершенно не зная, что делать, я легко похлопал его по щекам, и из уголка его рта показалась тонкая нить слюны.

Я быстро поднялся, обернулся к его столу, нажал кнопку громкой связи и быстро набрал 9–1–1. После этого я снова подсел к отцу.

Телефон издал три казавшихся бесконечными гудка.

– Пожарные, полиция, скорая? – спросил женский голос, казавшийся тихим и далёким.

– Скорая!

– Вы находитесь по адресу… – сказала женщина и продиктовала его. – Всё верно?

Я приподнял отцу правое веко. Слава богу – его глаз повернулся, уставившись на меня.

– Да, да, всё верно. Поторопитесь! Мой отец потерял сознание!

– Он дышит?

– Да.

– Пульс?

– Да, пульс есть, но он без сознания, и он не реагирует на мои слова.

– Скорая уже выехала, – сказала женщина. – С вами есть ещё кто-нибудь?

У меня тряслись руки.

– Нет, никого.

– Не оставляйте его.

– Я буду с ним. Господи, да что же с ним могло случиться?

Женщина-оператор проигнорировала мой вопрос.

– Помощь уже в пути.

– Папа! – сказал я. Он издал булькающий звук, но непохоже, что это был ответ. Я вытер ему слюну и немного наклонил голову, чтобы воздух проходил свободнее. – Папа, пожалуйста.

– Не паникуйте, – сказала женщина в телефоне. – Сохраняйте спокойствие.

– Господи, господи боже!..

* * *

Скорая отвезла нас в медицинский центр «Триллиум» – ближайшую больницу. Как только мы там оказались, отца переложили на каталку; его длинные ноги не помещались на ней и свисали сзади. Быстро появился доктор, посветил фонариком в глаза и постучал по колену молоточком, получив в обоих случаях обычную рефлекторную реакцию. Он несколько раз попытался заговорить с отцом, потом приказал:

– Быстро сделайте ему МРТ головы.

Санитар покатил каталку прочь. За всё это время отец не произнёс ни единого членораздельного слова, хотя иногда издавал какие-то тихие звуки.

К тому времени, как приехала мама, отца уже уложили в постель. Стандартная правительственная медстраховка гарантирует вам место в общей палате. У отца была расширенная страховка и, соответственно, отдельная палата. Разумеется.

– О господи, – повторяла мама снова и снова, закрыв лицо руками. – О, мой бедный Клифф! Мой дорогой…

Мама была одного возраста с отцом, у неё были круглое лицо и искусственно выбеленные волосы. На ней всё ещё красовался теннисный костюм – белый топ, короткая белая юбка. Она много играла в теннис и была в хорошей форме; к моему смущению, даже некоторые из моих друзей считали её привлекательной.

Вскоре к нам пришёл лечащий врач, вьетнамка лет примерно пятидесяти. На бейджике на ее груди значилось «Д-р Тхань». Не успела она открыть рот, как мама спросила:

– Что с ним? Что случилось?

Доктор Тхань была сама доброта – я всегда буду её помнить. Она взяла маму за руку и заставила сесть. А потом сама присела на корточки, так, чтобы её глаза оказались на одном уровне с мамиными.

– Миссис Салливан, – сказала она. – Мне очень жаль. Новости неутешительные.

Я стоял у мамы за спиной, положив руку ей на плечо.

– Что это? – спросила мама. – Инсульт? Господи, да Клиффу ведь всего тридцать девять. Он слишком молод для инсульта!

– Инсульт может случиться в любом возрасте, – сказала доктор Тхань. – Но, хотя технически это и правда разновидность инсульта, это не то, что вы думаете.

– Что же тогда?

– У вашего мужа врождённый порок, который мы называем АВМ – артериовенозная мальформация. Это переплетение артерий и вен без промежуточных капилляров. Обычно капилляры создают сопротивление, замедляя кровоток, а в случаях, подобных этому, сосуды имеют очень тонкие стенки и потому могут лопнуть. И когда такое происходит, кровь потоком изливается в мозг. При той форме АМВ, что имеется у вашего мужа – она называется синдромом Катеринского, – сосуды могут лопаться каскадом, один за другим, как пожарные рукава.

– Но Клифф никогда не говорил…

– Вероятно, он не знал. Это можно увидеть на МРТ, но люди обычно начинают делать МРТ только после сорока.

– Чёрт побери! – сказала мама, которая практически никогда не ругалась. – Мы же могли заплатить за обследование! У нас…

Доктор Тхань взглянула на меня, потом снова посмотрела маме в глаза.

– Миссис Салливан, поверьте, это ничего бы не изменило. Состояние вашего мужа не поддаётся коррекции. АМВ наблюдается у одного человека из тысячи, а синдром Катеринского – лишь у одного из тысячи носителей АМВ. Горькая правда состоит в том, что основной формой диагностики синдрома Катеринского является вскрытие. Вашему мужу на самом деле повезло.

Я посмотрел на отца, лежащего в постели с трубкой в носу, с иглой в руке, с отвисшей нижней челюстью.

– То есть с ним всё будет хорошо, да? – спросила мама. – Он поправится?

Голос доктора Тхань был очень печален.

– Нет, он не поправится. Когда лопаются сосуды, прилегающие к ним части мозга разрушаются потоком крови, бьющим в ткани. Он…

– Он – что? – спросила мама с явной паникой в голосе. – Он ведь не превратится в растение?! О господи, бедный Клифф! Господи Иисусе…

Я посмотрел на маму и сделал нечто такое, чего не делал уже лет пять. Я заплакал. Перед глазами всё расплылось, и точно так же поплыли мысли. Доктор продолжила давать объяснения, я слышал слова «тяжёлая олигофрения», «полная афазия» и «поместить в стационар».

Он не вернётся. Он не умирает, но уже не оживёт. И последние мои слова, зафиксированные его сознанием, были…

– Джейк. – Доктор Тхань звала меня по имени. Я протёр глаза. Она поднялась на ноги и смотрела на меня. – Джейк, сколько тебе лет?

Я уже взрослый, подумал я. Я достаточно взрослый, чтобы стать главой семьи. Я позабочусь обо всём, позабочусь о маме.

– Семнадцать.

Она кивнула.

– Тебе тоже надо сделать МРТ, Джейк.

– Что? – переспросил я; сердце внезапно заколотилось. – Зачем?

Доктор Тхань подняла тонкую бровь и сказала очень, очень тихо:

– Синдром Катеринского передаётся по наследству.

Я почувствовал, что снова поддаюсь панике.

– Вы… вы хотите сказать, что я могу кончить так же, как отец?!

– Просто пройди сканирование, – ответила она. – Катеринского у тебя запросто может не оказаться, но проверить нужно.

Я этого не перенесу, подумал я. Не перенесу превращения в овощ. Возможно, я не только подумал это; доктор Тхань улыбнулась улыбкой доброй и мудрой, словно услышала, как я говорю это вслух.

– Не волнуйтесь, – сказала она.

– «Не волнуйтесь»? – Во рту у меня было сухо, как в пустыне. – Вы сказали, что это… эта болезнь неизлечима.

– Это правда; дефект находится так глубоко в мозгу, что его нельзя исправить хирургически – пока нельзя. Но вам всего семнадцать, а медицина прогрессирует невиданными темпами. Даже с тех пор, как я начала работать, всё неузнаваемо изменилось. Кто знает, что станет возможным через двадцать или тридцать лет?

Глава 1

Двадцать семь лет спустя: август 2045

В бальном зале «Фэйрмонт-Ройал-Йорк-отеля» в Торонто было около сотни человек, и по крайней мере половине из них жить оставалось очень недолго.

Конечно, будучи богатыми, те, кто находился на пороге смерти, пользовались последними достижениями косметических технологий: подтяжками лица, физиогномическими перестройками, даже лицевой трансплантацией. Меня приводил в замешательство вид двадцатилетних лиц, приделанных к скрюченным телам, но, по крайней мере, трансплантации выглядели лучше, чем жутко растянутые лица остальных.

Но и это, напоминал я себе, были косметические улучшения. Фальшиво-юные лица были приставлены к старым, распадающимся телам – причём совершенно износившимся. Из присутствующих в зале стариков бо́льшая часть стояли на ногах, некоторые сидели в самоходных инвалидных колясках, кое-кто опирался на ходунки, у одного ноги были закованы в механизированную арматуру, а на другом был полноценный экзоскелет.

Теперь и старость не такая, как прежде, подумал я, качая головой. Сам-то я не был стар – мне было сорок четыре. Печально, конечно, но я использовал свои пятнадцать минут славы в самом начале, даже не подозревая об этом. Я оказался первым ребёнком, родившимся в Торонто 1 января 2001 года, – первое дитя нового тысячелетия. Конечно, гораздо больше шума было вокруг девочки, которая родилась 1 января 2000-го, года, не примечательного ничем, кроме трёх нулей на конце. Но это было ничего: последнее, чего мне хотелось, это быть на год старше, потому что через год я уже вполне могу быть мёртв. Старый анекдот снова всплыл у меня в памяти:

– Боюсь, у меня для вас плохие новости, – сказал доктор. – Жить вам осталось недолго.

Молодой человек нервно сглотнул:

– Сколько?

Доктор печально покачал головой:

– Десять.

– Десять чего? Десять лет? Десять месяцев? Десять…

– Девять… Восемь…

Я тряхнул головой, чтобы прогнать эту мысль, и снова огляделся. «Фэйрмонт-Ройал-Йорк» был отличным отелем, построенным в первые славные дни эпохи железнодорожных путешествий, и переживал возрождение теперь, когда над старыми путями начали летать поезда на магнитной подвеске. Отель располагался через дорогу от вокзала Юнион-стэйшн невдалеке от набережной Торонто – в добрых двадцати пяти километрах от места, где по-прежнему стоял дом моих родителей. С потолка бального зала свисали канделябры, оригиналы живописных полотен украшали стены, оклеенные рельефными обоями. Официанты во фраках сновали туда-сюда, предлагая вино. Я подошёл к бару и заказал томатный сок, обильно приправленный вустерским соусом: этим вечером мне нужна ясная голова.

Когда я отступил от бара со своим напитком, оказался рядом с какой-то старой дамой, выглядящей именно так, как и положено старой даме: с морщинистым лицом и белыми волосами. Среди окружающего разгула фальши и отрицания очевидного она выглядела приятным исключением.

Женщина улыбнулась мне, хотя улыбка вышла несколько кривоватой – у неё явно раньше был инсульт.

– Вы здесь один? – спросила она. Её приятный голос был по-южному тягуч и подрагивал, как это свойственно старым людям.

Я кивнул.

– Я тоже, – сказала она. На ней были тёмный жакет, блуза более светлого оттенка и такие же тёмные брюки. – Сын отказался вести меня сюда.

Большинство присутствующих здесь были с сопровождающими: взрослыми детьми, адвокатами или платными сиделками. Я взглянул вниз, отметил, что у неё на руке обручальное кольцо. Она, по-видимому, заметила мой взгляд.

– Я вдова, – сказала она.

– Ох.

– Так что же, – продолжила она, – вы изучаете процесс для кого-то из родственников?

Я почувствовал, как моё лицо скривилось.

– Можно и так сказать.

Она посмотрела на меня со странным выражением на лице; я догадался, что её моя реплика не обманула, но, хотя ей и было любопытно, она из вежливости не стала развивать эту тему.

– Меня зовут Карен, – сказала она, протягивая мне руку.

– Джейк, – ответил я, протягивая свою. Кожа на её руке была сморщенная и покрытая пигментными пятнами, суставы пальцев раздуты. Я очень осторожно пожал её.

– Откуда вы, Джейк?

– Отсюда. Из Торонто. А вы?

– Из Детройта.

Я кивнул. Вероятно, многие из собравшихся здесь были американцами. «Иммортекс» нашла гораздо более благоприятный юридический климат для своих операций в либеральной Канаде, чем во всё более консервативной Америке. Когда я был ребёнком, студенты приезжали в Онтарио из Мичигана и Нью-Йорка, потому что алкоголь здесь разрешён раньше, а стриптизёрши снимают с себя больше. Теперь люди из этих двух штатов пересекали границу ради алкоголя, легальных проституток, легальных абортов, однополых браков, разрешённой эвтаназии под контролем врача и других вещей, которые не одобряет религиозное правое крыло.

– Забавно, – сказала Карен, оглядывая толпу собравшихся. – Когда мне было десять, я как-то сказала своей бабушке: «Да кто же захочет, чтобы ему было девяносто?» А она посмотрела мне в глаза и сказала: «Любой, кому стукнуло восемьдесят девять». – Моя собеседница покачала головой. – Как она была права.

Я слабо улыбнулся.

– Леди и джентльмены, – послышался в этот момент громкий мужской голос. – Прошу занять свои места!

Очевидно, ни у кого не было проблем со слухом: импланты легко корректируют этот признак старости. В задней части бального зала стояли ряды складных стульев, обращённые к небольшой трибуне.

– Пойдёмте? – предложила Карен.

Что-то в ней очаровывало меня, возможно, её южный акцент, она явно выросла не в Детройте, а также, несомненно, тот факт, что мы находились в бальном зале. Я обнаружил, что предлагаю ей руку и Карен принимает её. Мы медленно пересекли зал – я позволил ей задавать темп – и нашли пару незанятых стульев ближе к краю, под висящим на стене пейзажем А. Я. Джексона ¹.

– Спасибо, – сказал тот же мужчина, что приглашал всех сесть. Он стоял за кафедрой тёмного дерева. Свет на него не падал – разве что немного рассеивалось от укреплённой на кафедре настольной лампы. Долговязый азиат лет тридцати пяти с чёрными волосами, зачёсанными назад и открывающими лоб, высоте которого позавидовал бы и профессор Мориарти. Он говорил в непривычно большой микрофон старомодного вида. – Меня зовут Джон Сугияма, – сказал он, – я вице-президент «Иммортекс». Спасибо, что собрались здесь сегодня вечером. Надеюсь, пока вы были довольны нашим гостеприимством.

Он оглядел собравшихся. Карен, как я заметил, была в числе тех, кто что-то согласно пробормотал себе под нос – чего, по-видимому, и добивался Сугияма.

– Ну хорошо, – продолжил он. – Во всём, что мы делаем, мы стремимся к абсолютному удовлетворению клиента. Ведь, как у нас здесь говорят, «Один раз клиент “Иммортекс” – всегда клиент “Иммортекс”».

Он широко улыбнулся и снова дождался одобрительных смешков публики.

– Что ж, я уверен, что у вас масса вопросов, так что давайте начнём. Я знаю, что то, что мы продаём, стоит немалых денег…

Кто-то рядом со мной пробормотал: «Не то слово», но если Сугияма и расслышал, то не подал виду.

– Но мы не попросим у вас ни цента, пока вы не будете уверены в том, что наше предложение полностью вам подходит. – Ободряюще улыбнувшись, он скользнул взглядом по собравшимся, заглядывая им в глаза. Он посмотрел в глаза Карен, но проигнорировал меня: вероятно, посчитал, что я не могу быть потенциальным клиентом, так что не стоит тратить на меня свой шарм.

– Большинство из вас, – продолжил Сугияма, – проходили МРТ. Наш запатентованный и эксклюзивный процесс под названием «Мнемоскан» ничуть не страшнее МРТ, только его разрешающая способность несравненно выше. Он даёт нам полную, идеальную картину структуры вашего мозга, на которой отмечен каждый нейрон, каждый дендрит, каждая синаптическая щель, каждое соединение между ними. А также уровень нейротрансмиттеров для каждого синапса. Ничто из того, что делает вас вами, не ускользает от нашего внимания.

До сих пор он говорил чистую правду. Ещё в 1990-х один филантроп по имени Хью Лёбнер пообещал наградить медалью из чистого золота – не просто дешёвым позолоченным кругляшом, какие дают на Олимпиадах, – и ста тысячами долларов наличными того, кто построит машину, способную пройти тест Тьюринга ². Старый анекдот, согласно которому компьютер стоит объявить истинно разумным, если его ответы на вопросы невозможно отличить от ответов человеческого существа. Лёбнер ожидал, что пройдёт всего несколько лет, прежде чем ему придётся раскошелиться, – но всё обернулось по-другому. Премию присудили только три года назад.

Всё это показывали по телевидению. Жюри состояло из пяти инквизиторов: священник, философ, специалист в области мышления, владелица малого бизнеса и комик разговорного жанра, а на их суд представили двоих, спрятанных за чёрными занавесями. Членам жюри было позволено задавать этим двоим совершенно любые вопросы: моральные головоломки, факты повседневной жизни, даже вопросы о любви и воспитании детей; вдобавок ко всему комик пытался их расколоть, интересуясь, почему те или иные шутки смешны или наоборот. Но не только это: две скрытые за занавесями сущности вступали в диалог друг с другом, обмениваясь вопросами на глазах жюри. В конце члены жюри проголосовали и единогласно признали, что не могут определить, за какой занавесью находится машина, а за какой – живой человек.

После перерыва на рекламу занавеси были подняты. Под левой обнаружился лысеющий и бородатый чернокожий мужчина за пятьдесят – его звали Сэмпсон Уэйнрайт. А за правой был очень простой на вид угловатый робот. Группа разработчиков получила свои сто тысяч – мелочь по нынешним временам, но имеющая огромное символическое значение – и золотую медаль. Их изделие-победитель, как они потом рассказали, было точной мнемокопией Сэмпсона Уэйнрайта, которая в самом деле, и весь мир стал этому свидетелем, генерировала мысли, никаким способом неотличимые от мыслей оригинала. Три недели спустя та же самая группа разработчиков разместила на бирже акции своей небольшой компании «Иммортекс»; на следующий день все они стали миллиардерами.

Сугияма продолжал свою рекламную речь.

– Конечно, – говорил он, – мы не можем записать цифровую копию обратно в исходный биологический мозг, однако можем поместить её в искусственный; в этом, собственно, и состоит наш процесс. Наш искусственный мозг конденсируется из квантового тумана, формируя наногель, который в точности повторяет структуру биологического оригинала. Копия будет вами – вашим разумом, пересаженным в искусственный мозг, сделанный из долговечной синтетики. Он не будет изнашиваться. С ним не случится инсульта или аневризмы. В нём не разовьётся деменция или маразм. И… – он сделал паузу, чтобы убедиться, что безраздельно завладел всеобщим вниманием, – он не умрёт. Потенциально новый вы будете способны жить вечно.

Несмотря на то что все хорошо знали, чем именно здесь торгуют, раздались изумлённые возгласы: слово «вечно» производит неизгладимое впечатление, будучи произнесённым вслух. Я лично был не слишком высокого мнения о бессмертии, потому что подозревал, что мне наскучит жить к тому времени, как я достигну, скажем, возраста Карен. Но я ходил по яичной скорлупе двадцать семь лет, постоянно боясь, что сосуды в моём мозгу лопнут. Смерть была не так уж страшна, но перспектива превратиться в растение, как отец, повергала меня в ужас. К счастью, искусственные мозги «Иммортекс» работают на электричестве; им не нужны питательные вещества, так что и кровеносных сосудов в них нет. Я сомневался, что доктор Тхань имела в виду что-то подобное, но мне сгодилось бы и такое.

– Конечно, – продолжал Сугияма, – искусственному мозгу потребуется тело.

Я взглянул на Карен: интересно, она уже слышала об этом до прихода сюда?

Похоже, учёные, первые начавшие делать искусственные мозги, поначалу не устанавливали их в роботизированные тела, и для личности, которую представлял собой воссозданный разум, это было подлинным кошмаром. Оказаться глухим, слепым, неспособным общаться или двигаться, в сенсорной пустоте, худшей, чем обычная тьма и тишина, лишённым даже проприоцептивного ощущения положения собственных конечностей, контакта кожи с воздухом или одеждой!.. Эти транскрибированные нейронные сети, как я читал в статьях, которые удалось найти, быстро начинали перестраиваться в соответствии с паттернами, характерными для ужаса и безумия.

– И поэтому, – продолжал говорить Сугияма, – мы дадим вам искусственное тело – тело, которое можно обслуживать, ремонтировать и обновлять неограниченно долго. – Он поднял руку с длинными пальцами. – Я не буду вас обманывать, ни сейчас, ни когда-либо впредь: пока что эти тела несовершенны. Но они тем не менее чертовски хороши.

Сугияма снова улыбнулся собравшимся, и его осветил луч небольшого прожектора: сначала тускло, потом со всё возрастающей яркостью. Позади него, как на рок-концерте, парила в воздухе гигантская голограмма его костлявого лица.

– Видите ли, – сказал Сугияма, – я сам – именно такая «загруженная» личность, а это – искусственное тело.

Карен кивнула.

– Я так и знала, – заявила она. Её проницательность произвела на меня впечатление: меня ему определённо удалось обмануть. Конечно, из всего Сугиямы были видны лишь его лицо и руки; остальное тело было закрыто трибуной или модным деловым костюмом.

– Я родился в 1958 году, – сказал Сугияма. – Мне восемьдесят семь лет. Я совершил переход шесть месяцев назад и стал одним из первых гражданских, подвергшихся загрузке в искусственное тело. В перерыве я подойду к вам и дам осмотреть себя вблизи. Вы увидите, что не всё со мной гладко – я это признаю – и что некоторые движения я не способен производить. Но меня это ни в малейшей степени не беспокоит, потому что, как я сказал, эти тела можно бесконечно совершенствовать по мере появления технологических новинок. Я не сомневаюсь, что в течение ближайших десятилетий появятся искусственные тела, неотличимые от биологических. – Он снова улыбнулся. – И разумеется, я – как и те из вас, кто пройдёт эту процедуру, – безусловно, доживу до этого момента.

Он определённо был мастером продаж, этот Сугияма. Разговор о сотнях и тысячах дополнительных лет жизни был бы слишком абстрактен – кто способен хотя бы вообразить такое? Но несколько десятков лет – это то, что потенциальные клиенты, у большинства из которых уже за плечами семь или больше таких десятков, способны оценить по достоинству. Ведь каждый из присутствующих здесь людей смирился с тем, что живёт последнее десятилетие – если не последний год – своей жизни. Пока, разумеется, «Иммортекс» не объявил о своём невероятном проекте. Я снова посмотрел на Карен: она слушала как заворожённая.

Сугияма снова поднял руку.

– Конечно, у искусственных тел много достоинств даже при современном уровне развития технологий. Как и наши искусственные мозги, они практически неуничтожимы. Черепная коробка, к примеру, титановая, усиленная волокнами из углеродных нанотрубок. Если вы решите прыгнуть с парашютом и парашют не раскроется, ваш новый мозг не пострадает при падении. Если, упаси бог, кто-то выстрелит в вас из пистолета или пырнёт ножом – вы практически точно не пострадаете.

Позади него появились новые голографические изображения, сменившие вид его лица.

– Но наши искусственные тела не просто прочны. Они сильны – сильны настолько, насколько вы захотите.

Я подумал, что сейчас покажут видео фантастических трюков: слышал, что «Иммортекс» разработала супермощные конечности для военных и теперь эта технология доступна и гражданским клиентам. Но вместо этого экран показал пару предположительно искусственных рук, непринуждённо вскрывающую банку маринованных огурцов. Я не мог даже вообразить, каково это – быть неспособным на такую простейшую операцию, но было очевидно, что на остальных демонстрация произвела глубочайшее впечатление.

Но у Сугиямы явно было что ещё предложить.

– Естественно, – сказал он, – вам больше никогда не понадобятся ходунки, трость или экзоскелет. У вас будет стопроцентное зрение, слух и отличные рефлексы; вы снова сможете водить машину, если вдруг не способны делать это сейчас.

Даже мне не хватало рефлексов и координации времён моей юности.

Сугияма продолжал:

– Можете попрощаться с болями и артритом, практически со всеми остальными недомоганиями преклонного возраста. И если у вас нет болезни Паркинсона или Альцгеймера, то уже никогда и не будет. – Я услышал вокруг шепотки, Карен тоже что-то пробормотала. – Забудьте о раке или сломанных бёдрах. Скажите сайонара ³ подагрическим суставам и макулодистрофии. С помощью нашего процесса вы получите практически неограниченный срок жизни с безупречным зрением и слухом, с бодростью и силой, самодостаточностью и достоинством.

Он ослепительно улыбнулся аудитории. Многие кивали или говорили что-то явно одобрительное своим соседям. Это и правда выглядело очень привлекательно, даже для людей вроде меня, чьи повседневные неприятности ограничивались повышенной кислотностью или случайной мигренью.

Сугияма позволил зрителям несколько секунд поболтать, после чего снова поднял руку.

– Конечно же, – сказал он, словно это была сущая ерунда, – есть небольшой нюанс…

Глава 2

Я знал, о каком «небольшом нюансе» говорит Сугияма. Несмотря на все его слова о переносе сознания, на самом деле «Иммортекс» не умел этого делать. В лучшем случае сознание копируется в механизированное тело. Из чего следует, что оригинал после этого продолжает существовать.

– Да, – сказал Сугияма, обращаясь к аудитории, частью которой были мы со старой леди по имени Карен, – с момента активации вашего синтетического тела вас становится двое: две сущности, которые являются вами. Но кто из них настоящий вы? Вашим первым импульсом может быть ответить, что тот, что из плоти и крови, и есть настоящая Маккой ⁴. – Он качнул головой. – Интересная философская проблема. Я соглашусь, что эта версия и вправду существовала раньше другой, – но делает ли первенство её настоящей? В вашем внутреннем представлении о себе кого вы посчитали бы настоящим собой: того, кто страдает от болей и ломоты в костях, того, кто плохо спит ночью, того, кто стар и дряхл? Или энергичного себя, полноценного умственно и физически? Того себя, что каждый день живёт с радостью, а не страхом, у которого впереди десятки и сотни лет жизни вместо – прошу меня простить – считаных месяцев или лет?..

Я видел, что Сугияма перетягивает аудиторию на свою сторону. Конечно, все они добровольно пришли на эту рекламную лекцию, так что, надо полагать, уже были предрасположены по крайней мере к тому, чтобы оценивать предлагаемое непредвзято. Вероятно, какой-нибудь условный Джо с улицы с ними не согласился бы – но обычному Джо с улицы услуги «Иммортекс» явно не по карману.

– В прошлом вокруг этого велось много споров, но в последние несколько лет всё улеглось, – продолжал Сугияма. – Самая простая интерпретация оказалась самой верной: человеческий разум – не что иное, как программное обеспечение, выполняемое устройством, которое мы называем человеческим мозгом. Когда ваш старенький компьютер устаревает, вы, не задумываясь, относите его на помойку, покупаете новый и загружаете все свои программы в него. «Иммортекс» делает то же самое: программа, которая является вами, начинает работать на новой, улучшенной платформе.

– И всё равно это не настоящий я, – проворчал кто-то из сидящих впереди.

Если Сугияма и услышал этот комментарий, то даже не вздрогнул.

– Вот вам старая головоломка с семинаров по философии. Отец даёт вам топор. Через несколько лет безупречной службы у топора ломается топорище, и вы его заменяете. Это по-прежнему тот топор, что отец вам дал? Конечно, с чего бы нет? Но ещё через несколько лет раскалывается металлическая часть, и вы заменяете и её. Теперь в топоре не осталось ничего от оригинала – но он был заменён не весь сразу, а по частям. Является ли он по-прежнему топором, который дал вам отец? Прежде чем вы ответите, задумайтесь над тем фактом, что атомы, составляющие ваше тело, полностью меняются каждые семь лет: в вас сейчас нет ни единой частички того, что когда-то было младенцем, живущим и поныне; всё многократно сменилось. По-прежнему ли вы – вы? Разумеется, да: тело не имеет значения, физическая реализация неважна. Важна непрерывность бытия: существо топора восходит к подарку, сделанному вам отцом; он по-прежнему остаётся тем подарком. И поэтому… – он подчеркнул следующие слова указующим движением пальца, – каждый, кто помнит, как был вами, – это вы и есть.

Я не был уверен, что это меня убедило, но продолжал слушать.

– Не хочу говорить неприятные вещи, но знаю, что вы все реалисты; будь это не так, вы не оказались бы здесь. Каждый из вас знает, что ваш естественный срок жизни практически истёк. Если вы решите подвергнуться процедуре, то именно новый вы продолжите жить в вашем доме, в вашей семье, среди ваших друзей. Однако следующая версия вас будет помнить этот самый момент точно так же, как и всё, что происходило с вами; она будет вами.

Он замолчал. Я подумал, что быть синтетическим лектором не очень удобно: живой человек мог бы оправдать паузу необходимостью выпить воды. Но через мгновение Сугияма спросил:

– Но что же станет с оригинальным вами?

Карен наклонилась ко мне и прошептала зловещим шёпотом:

– Сойлент Грин ⁵ – это люди!

Я понятия не имел, о чём она.

– Ответ, разумеется: нечто потрясающее, – сказал Сугияма. – Прежняя версия вас проживёт остаток жизни в неописуемой роскоши в Верхнем Эдеме, нашем комплексе для престарелых на обратной стороне Луны. – Позади Сугиямы начали проплывать фотографии чего-то, напоминающего пятизвёздочный курорт. – Да-да, мы основали первое гражданское поселение на Луне и не жалеем никаких расходов, так что обеспечим вашему прежнему «я» первоклассный уход до тех пор, пока не наступит тот печальный, но неизбежный день, когда бренная плоть окончательно сдастся.

Я читал, что «Иммортекс» кремирует умерших прямо там и, разумеется, не устраивает ни похорон, ни могильных плит – ведь, в конце концов, как они утверждают, личность продолжает жить…

– Жестокая ирония, – продолжал Сугияма, – состоит в том, что Луна – идеальное место для стариков. При силе тяжести всего в одну шестую земной падение, которое на Земле сломало бы вам бедро или голень, там не причиняет вреда. При такой тяжести даже в ослабевших мускулах достаточно сил. Подняться с кровати, вылезти из ванной – для этого больше не требуется усилий, равно как и для того, чтобы подняться по лестнице. Хотя на Луне совсем мало лестниц, люди там настолько лёгкие, что проще пользоваться пандусами. Да, жить на Луне здорово, когда вы в преклонном возрасте; оригинальная версия меня в этот самый момент прекрасно проводит время в Верхнем Эдеме, можете мне поверить. Но попасть на Луну – совсем другая история. Перегрузки, испытываемые в стартующей с Земли ракете, очень велики – хотя остальная часть путешествия, в течение которой вы находитесь в невесомости, переносится легко. Так вот, мы, разумеется, не пользуемся ракетами. Мы пользуемся космопланами, которые взлетают горизонтально и постепенно поднимаются на низкую околоземную орбиту. В течение всего полёта вы ни разу не испытываете перегрузок больше 1,4 g, так что с помощью специальных анатомических кресел и прочих приспособлений мы даже самого дряхлого человека способны доставить на Луну живым и здоровым. А добравшись до Луны, – он сделал драматическую паузу, – вы попадаете в рай.

Сугияма оглядел собравшихся, заглядывая им в глаза.

– Чего вы боитесь сейчас? Заболеть? На Луне это маловероятно: всё, что попадает в лунные поселения, проходит обеззараживание, а чтобы переместиться из одного поселения в другое, микробам придётся преодолеть вакуум и жёсткую радиацию. Может, вы боитесь хулиганов? На Луне никогда не было ограблений или других насильственных преступлений. Холодных канадских зим? – Он усмехнулся. – Мы поддерживаем постоянную температуру в двадцать два градуса Цельсия. Вода на Луне, разумеется, очень дорога, поэтому влажность мы держим низкой, так что никакой больше душной сырости летом. Весь год вы будете себя чувствовать как прекрасным весенним утром на американском Юго-Западе. Поверьте мне: Верхний Эдем – это лучшее место, чтобы провести старость, замечательный курорт с силой тяжести настолько низкой, что вы снова почувствуете себя молодыми. Это беспроигрышный сценарий и для вашего нового «я» здесь, на Земле, и для прежнего – там, на Луне.

Он широко улыбнулся.

– Ну что, есть желающие?

Глава 3

Моей маме сейчас шестьдесят шесть. За почти три десятка лет с того дня, как отца поместили в больницу, она не вышла замуж. Конечно, папа ещё не умер.

Хотя, в сущности, и не жил.

Я виделся с мамой раз в неделю, по понедельникам в середине дня. Иногда мы виделись чаще: на День матери, на день её рождения, на Рождество. Но временем наших регулярных встреч было 14:00 в понедельник.

И повод был совсем невесёлый.

Отпечатки пальцев открыли мне путь в дом, где я вырос, прямо на берегу озера. Он стоил недёшево во времена моего детства; сейчас же это было целое состояние. Торонто, словно чёрная дыра, заглатывает всё, что попадает в его радиус. Он сильно вырос за три года до моего рождения, когда к нему присоединили пять окрестных муниципалитетов. Сегодня он увеличился ещё больше, поглотив прилегающие города и местечки, раздувшись до восьмимиллионного гиганта. Дом моих родителей был больше не в предместье; теперь он был внутри городского центра, тянувшегося вдоль побережья от Си-Эн Тауэр на пятьдесят километров в обоих направлениях.

Нелегко было входить в мраморное фойе через парадный вход. Дверь в «берлогу» отца была по правую руку, и моя мать, даже через столько лет, не позволяла в ней ничего менять. Я всегда старался не смотреть в открытую дверь – и у меня никогда не получалось. Тиковый стол по-прежнему был там, как и кожаное крутящееся кресло.

То была не только печаль, то была вина. Я не сказал маме, что мы с отцом ругались, когда ему стало плохо. Я не врал ей – врать совершенно не умею, – но она считала, что я услышал, как он падает, и прибежал к нему, а он был не в том положении, чтобы возражать. Я бы как-нибудь пережил, если бы она узнала про фальшивое удостоверение, но точно не перенёс бы, смотри мама на меня с мыслью, что это я виноват в случившемся с человеком, которому она посвятила свою жизнь.

– Здравствуйте, мистер Салливан, – сказала Ханна, появляясь из кухни. Мамина экономка, живущая в доме, женщина примерно моих лет.

– Привет, Ханна, – ответил я. Обычно я всех прошу звать меня по имени, но никогда не предлагал этого Ханне. Из-за нашей близости в возрасте она при таком обращении слишком сильно напоминала бы мою сестру, делающую то, чем на самом деле я должен заниматься: присматривать за матерью. – Как она?

У Ханны были мягкие черты лица и маленькие глаза; она, должно быть, относилась к тому типу женщин, которые становились добрыми толстушками в эпоху до появления лекарств, ликвидировавших ожирение. По крайней мере, некоторые болезни всё-таки научились лечить за последние двадцать семь лет.

– Неплохо, мистер Салливан. Я подала вашей маме ланч около часа назад, и она почти все съела.

Я кивнул и двинулся дальше по коридору. Дом был элегантным; я не понимал этого в детстве, но видел сейчас: коридор, отделанный деревянными панелями, маленькие мраморные статуэтки в нишах, освещённые изящными медными светильниками.

– Привет, мам! – крикнул я, подойдя к основанию изгибающейся дубовой лестницы.

– Я спущусь через секунду, – ответила она сверху. Я кивнул и направился в гостиную, в которой было окно во всю стену, выходящее на озеро.

Через несколько минут появилась мама. Она была одета, как всегда в таких случаях, в одну из блузок, что носила в 2018-м. Она знала, что лицо её изменилось, и даже с кое-какой пластикой в ней трудно узнать ту женщину, какой она была на четвёртом десятке. Видимо, мама считала, что старая одежда может в этом помочь.

Мы уселись в мою машину, зелёную «Тойоту Дила», и отправились на двадцать километров к северу в Брамптон, где располагался Институт. Там, разумеется, был лучший уход, который можно купить за деньги. Огромный, заросший деревьями участок с современного вида центральным корпусом, который по виду был больше похож на фешенебельный отель, чем на больницу, – возможно, они нанимали того же архитектора, что проектировал Верхний Эдем. Стоял приятный летний день, и несколько человек – пациентов? жильцов? – прогуливались в инвалидных креслах по окрестностям в сопровождении персонала.

Моего отца среди них не было.

Мы вошли в холл. Охранник, чёрный, лысый, бородатый, знал нас. Мы обменялись парой любезностей и поднялись в папину палату на второй этаж.

Его переворачивали и передвигали, чтобы избежать пролежней и прочих проблем. Иногда мы обнаруживали его лежащим, иногда сидящим в инвалидном кресле. А порой даже пристёгнутым к доске, которая удерживала его в вертикальном положении.

Сегодня отец был в постели. Он повернул голову, посмотрел на маму, на меня. Он осознавал своё окружение, но и всё на этом. Врачи говорили, что у него разум младенца.

Он сильно изменился за это время. Волосы побелели, и, конечно, у него было морщинистое лицо мужчины шестидесяти шести лет – в данном случае не было никакого смысла в косметической хирургии. Его длинные конечности были худыми и тонкими; несмотря на всю электрическую и мануальную стимуляцию, невозможно поддерживать мускулатуру, не занимаясь настоящей физической активностью.

– Здравствуй, Клифф, – сказала мама и сделала паузу. Она всегда делала эту паузу, и у меня от этого каждый раз разрывалось сердце. Она ждала ответа, которого никогда не будет.

У мамы была масса мелких ритуалов для этих визитов. Она рассказывала отцу о том, что произошло за неделю, как играли «Блю Джейз» – своё увлечение бейсболом я перенял от отца. Она ставила стул рядом с кроватью и держала его левую руку в своей правой. Его пальцы всегда рефлекторно обхватывали её руку. Никто так и не снял золотое обручальное кольцо с его пальца, и мама тоже по-прежнему носила своё.

Я почти ничего не говорил, просто смотрел на него – на это, на пустую оболочку, тело без разума. Оно лежало и глядело на маму, его рот иногда кривился, складываясь в зародыш улыбки или гримасы, – а может, это были просто случайные движения. Когда мама говорила, он иногда издавал звуки, впрочем, он что-то тихо булькал и когда она молчала.

Мой персональный дамоклов меч. Я сейчас на пять лет старше, чем папа был в тот день, когда в его мозгу лопнули кровеносные сосуды, смыв алой волной его разум и личность, его радости и горести. На стене его комнаты висели электронные часы, показывавшие время яркими чёткими цифрами. Слава богу, что часы теперь не тикают.

Закончив разговаривать с отцом, мама поднялась со стула и сказала:

– Ну ладно.

Обычно я просто высаживал её у дома на обратном пути в город, но на сей раз совершенно не хотелось говорить в машине.

– Подожди, мама, – попросил я. – Сядь. Мне нужно тебе что-то сказать.

Она села с выражением удивления на лице. В палате моего отца в Институте был лишь один стул, который она и занимала. Я опёрся на бюро, стоящее на противоположном краю комнаты, и посмотрел на неё.

– В чём дело? – поинтересовалась она. В её голосе слышался вызов, и я понимал почему. Когда-то давно я пытался поговорить с ней о бессмысленности наших еженедельных визитов, о том, что папа на самом деле не осознаёт, что мы здесь. Мама пришла в ярость и устроила мне такую словесную выволочку, каких я не знал с детства. Она явно ожидала, что я снова подниму этот вопрос.

Я сделал вдох, медленно выдохнул и заговорил:

– Я… не знаю, слышала ли ты об этом, но существует один процесс… О нём было во всех новостях… – Я замолчал, надеясь, что достаточно намекнул, о чём я собираюсь сказать. – Его делают в компании под названием «Иммортекс». Они перемещают человеческое сознание в искусственное тело.

Она молча смотрела на меня. Я продолжил:

– И, в общем, я собираюсь это сделать.

Мама заговорила медленно, словно переваривая идею по одному слову зараз.

– Ты собираешься… переместить своё… своё сознание…

– Именно так.

– В искус… искусственное тело.

– Да.

Она больше ничего не сказала, и я, как это было в детстве, почувствовал, что должен заполнить эту паузу, как-то объясниться.

– Моё тело никуда не годится – ты это знаешь. Оно практически наверняка меня либо убьёт, – если повезёт, подумал я, – либо превратит в то, чем стал папа. Я обречён, если останусь в этой… – я положил ладонь с растопыренными пальцами себе на грудь, – в этой оболочке.

– Это работает? – спросила она. – Этот процесс – он правда работает?

Я улыбнулся своей самой бодрой улыбкой.

– Да.

Она посмотрела мимо меня на отца; выражение беспокойства на её лице разрывало мне сердце.

– А они не могут… не могут Клиффа…

О господи, ну и тупица же я. Мне даже в голову не пришло, что она свяжет это с отцом.

– Нет, – сказал я. – Нет, они лишь копируют сознание. Они не могут… не могут обратить вспять…

Она глубоко вздохнула, явно пытаясь взять себя в руки.

– Прости, – сказал я. – Хотел бы я, чтобы это было не так, но…

Она кивнула.

– Но они могут помочь мне – пока не стало слишком поздно.

– Значит, они перенесут… перенесут твою душу?

Я посмотрел на мать в полнейшем изумлении. Наверное, поэтому она и приходила к отцу – в надежде, что душа всё ещё где-то там, под разрушенным мозгом.

Я так много обо всём этом читал и хотел всё это ей рассказать, заставить её увидеть. До двадцатого столетия люди верили в существование élan vital – жизненной силы, какого-то особого ингредиента, отличающего живую материю от обычного вещества. Но по мере того, как биологи и химики находили мирские, естественные объяснения для каждого проявления жизнедеятельности, понятие élan vital было отброшено как излишнее.

Однако идея о существовании чего-то неосязаемого, что составляет разум (души, духа, искры божьей, зовите как угодно), кое-где всё ещё владела людским воображением, несмотря на то что наука могла теперь объяснить практически каждую особенность мозговой активности, не прибегая к чему-либо, кроме полностью понятных физики и химии.

Обращение моей матери к душе было так же нелепо, как попытка возродить понятие élan vital.

Но озвучить ей это означало также сказать, что её муж полностью и необратимо мёртв. Возможно, понимание этого было бы для неё благом, но мне явно чего-то недоставало в сердце для подобных благодеяний.

– Нет, – сказал я, – они не переносят душу. Они лишь копируют паттерны, которые составляют сознание.

– Копируют? А что происходит с оригиналом?

– Он… видишь ли, он передаёт юридические права личности копии. А после этого биологический оригинал удаляется от общества.

– Удаляется куда?

– Это место называется Верхний Эдем.

– Где это?

Хотел бы я, чтобы был другой способ это сказать.

– На Луне.

– На Луне!

– Да, на обратной стороне Луны.

Она покачала головой.

– Когда ты собираешься это сделать?

– Скоро, – ответил я. – Очень скоро. Я просто… просто не могу больше ждать. Бояться, что чихну или как-то не так согну шею… Или вообще не сделаю ничего – и окажусь с разрушенным мозгом, парализованным или мёртвым. Это ожидание убивает меня!

Она вздохнула, издав долгий шелестящий звук.

– Приходи попрощаться перед тем, как отправишься на Луну.

– Я прощаюсь сейчас, – сказал я. – Я собираюсь сделать это завтра. Но новый я будет регулярно тебя навещать.

Мама взглянула на отца, потом снова посмотрела на меня.

– «Новый ты», – повторила она, качая головой. – Я не хочу терять…

Мама оборвала себя, но я знал, что она хотела сказать: «Я не хочу терять последнего дорогого мне человека».

– Ты не потеряешь меня, – сказал я. – Я по-прежнему буду к тебе приходить.

Я указал на отца, который забулькал, возможно, даже в ответ на мой жест:

– Я по-прежнему буду навещать папу.

Мама слегка качнула головой, не веря.

* * *

Я возвращался домой в Норт-Йорк в печальных раздумьях.

Мне не нравилось видеть маму такой. Она поставила на кон всю свою жизнь в надежде, что отец каким-то образом вернётся. Конечно, умом она понимала, что повреждение мозга необратимо, но разум и чувства не всегда действуют синхронно. Каким-то образом то, что случилось с моей матерью, подействовало на меня сильнее, чем произошедшее с отцом. Она любила его так, как, я всегда надеялся, кто-нибудь когда-нибудь полюбит меня.

И в моей жизни был особый человек, женщина, к которой я испытывал очень глубокие чувства и которая, я думаю, испытывала то же самое ко мне. Ребекке Чонг был сорок один год – совсем немного младше меня. Она была большой шишкой в канадском филиале IBM, и денег ей хватало. Мы были знакомы около пяти лет и часто встречались, хотя по большей части в компании друзей. Но между нами двоими всегда было нечто особенное.

Я помню ту новогоднюю вечеринку. Как и многие из наших дружеских сборищ, она проходила в квартире Ребекки, роскошном пентхаусе на пересечении Эглинтон и Янг. Ребекка обожала принимать гостей, и жизнь нашей группы вращалась вокруг её квартиры, вдобавок из её дома был прямой выход в метро.

Я всегда приносил Ребекке цветы, когда приходил к ней. Она любила цветы, и я любил дарить их ей. На Новый год я принёс охапку красных роз – попросил парня в цветочном магазине проследить, чтобы цвет был идеальным, потому что сам я этого не мог сделать. Когда я приехал, то вручил Ребекке букет и мы, как всегда, поцеловались. Это не был долгий страстный поцелуй – мы были просто хорошими друзьями, по крайней мере на людях, – но он всё же отзывался чуточку больше, чем нужно, когда наши губы смыкались на эти долгие несколько секунд.

В моей жизни было много секса, но эти поцелуи правда возбуждали меня больше всего. И всё же…

И всё же мы с Ребеккой никогда не заходили дальше этого. Да, её рука иногда случайно оказывалась на моём бедре – мягкое, нежное касание в ответ на шутку или комментарий или, и так было приятнее всего, без какой-либо причины вообще.

Я так её хотел, и думаю – да нет, я знал это, ни на секунду не сомневался, – что она тоже меня хотела.

Но потом…

Потом я снова отправлялся повидать отца вместе с матерью.

И это разрывало мне сердце. Не только из-за того, что жизнь мамы оказалась разрушена тем, что с ним случилось, но также потому, что то же самое, вероятно, ожидало в будущем и меня. И я не мог позволить, чтобы наши с Ребеккой отношения закончились для неё так же, как для моей матери, чтобы на ней повис бременем некто с разрушенным мозгом, чтобы ей пришлось жертвовать своей жизнью, единственной и неповторимой, ради забот о пустой оболочке, которая некогда была мной.

Разве не в этом состоит истинная любовь – в том, чтобы ставить нужды другого выше своих?

И всё же на последней новогодней вечеринке, где вино лилось рекой, Ребекка и я обнимались на диване дольше, чем обычно. Конечно, новогодняя ночь всегда имела для меня особое значение – в конце концов, в новогоднюю ночь я родился, – но эта была просто сказочной. Наши губы сомкнулись с двенадцатым ударом часов, и мы продолжали обниматься и целоваться ещё долго после этого, а когда другие гости Ребекки разошлись, мы удалились в её спальню и наконец, после долгих лет фантазий и флирта, занялись любовью.

Это было захватывающе – так, как себе и воображал: целовать её, касаться её, гладить, входить в неё. В Торонто теперь даже в январе не бывает холодно, так что мы лежали друг у друга в объятиях, распахнув окна спальни настежь, прислушиваясь к голосам празднующих на улице далеко внизу, и в первый и единственный раз в своей жизни я начал понимать, каково это – оказаться в раю.

Первый день нового года выпал тогда на воскресенье. На следующий день я поехал с мамой к отцу, и этот визит прошёл практически так же, как и вчерашний.

И хотя с тех пор я думал о Ребекке постоянно и хотел её ещё больше, чем казалось возможным, я позволил нашим чувствам остыть.

Потому что именно этого от нас и ждут, не так ли? Что больше всего нас будет заботить счастье любимого человека.

Именно этого от нас и ждут.

Глава 4

Я в последний раз оглядел гостиную своего дома.

Конечно, моя новая версия сюда вернётся. Но другая – биологический оригинал – видела это всё в последний раз.

Я сейчас жил один, если не считать Ракушки, моей собаки, ирландского сеттера. В разное время несколько женщин – хотя кого я обманываю, их было всего две – входили в мою жизнь, а потом покидали её и мои различные жилища, но никто никогда не делил со мной дом, в котором я жил сейчас. Даже гостевая спальня ни разу не использовалась по назначению.

Тем не менее это был мой дом, и он напоминал меня самого. Моя мать, изредка появляясь здесь, всегда качала головой, удивляясь отсутствию книжных полок. Я люблю читать, но предпочитаю электронные книги. Отсутствие книжных полок означает отсутствие на них свободного места перед книгами для размещения всяких безделушек, что тоже было хорошо, поскольку мне было бы лень стирать с них пыль. Хотя когда приходили убираться из «Горничных Молли», я всегда злился, что они, протирая эти мелочи, переставляют их. Да, да, вот такая я задница.

Отсутствие книжных полок означало также, что у меня много пустых стен, которые в гостиной были заняты коллекцией бейсбольных маек под стеклом. Я был демоном интернет-аукционов и коллекционером разных околобейсбольных реликвий. У меня были все разновидности формы «Блю Джейз», включая тот жалкий дизайн 2000-х, когда они убрали с маек слово «Блю»; синий относился к тем немногим цветам, которые я различал, и мне нравилось, что я, по-видимому, схожусь с остальным миром во взглядах на значение названия команды.

Однако моей радостью и гордостью была оригинальная майка «Бирмингемских баронов», которую носил сам Майкл Джордан во время его короткой вылазки в бейсбол; он пришёл в «Уайт Сокс», но они выперли его в свою команду низшей лиги под номером сорок пять.

Джордан расписался на правом рукаве майки, между двумя полосками.

На диване лежал чемодан с кое-какой одеждой. Предполагалось, что я заполню его вещами, которые захочу взять с собой на Луну, но я чувствовал, что разрываюсь на части. Да, биологический я собираюсь завтра отправиться на Луну и никогда не возвращаться. Но другой я – моя мнемосканированная версия – вернётся через несколько дней; этот дом будет его – моим – домом. Того, что прежний я заберёт с собой на Луну, новому мне будет не хватать, а новому мне эти вещи могли бы служить десятилетиями (мне до сих пор было трудно думать о «столетиях» и «тысячелетиях»), в то время как прежнему…

В конце концов я упаковал лишь одну вещь. Это было неидеальное решение, поскольку если меня парализует или я впаду в вегетативное состояние, то не смогу им воспользоваться. Однако маленький пузырёк с таблетками в коробочке без надписей мог в случае надобности помочь мне прикончить себя.

Люди иногда удивлялись, почему я не покинул Канаду и не уехал в Штаты, где налоги для богатых гораздо ниже. Ответ прост: эвтаназия под контролем врача здесь легальна, а моё завещание описывало условия, при наступлении которых я хочу прекратить жить. В Штатах со времён администрации Бьюкенена – Пэта, а не Джеймса ⁶ – закон обязывает докторов поддерживать мою жизнь даже в случае серьёзного повреждения мозга или потери способности двигаться; они будут сохранять мне жизнь даже вопреки моему желанию.

Но, разумеется, на Луне не нужно будет беспокоиться о национальном законодательстве; там существует лишь несколько исследовательских станций и немногочисленные частные производства. «Иммортекс» сделает всё, чего я пожелаю. От каждого клиента они требуют заранее составить завещание о жизни, описывающее, что делать в случае потери дееспособности или впадения в необратимое вегетативное состояние. Если я смогу сделать это сам, то сделаю, и набор, который я упаковал, набор, который годами хранился у меня в прикроватной тумбочке, поможет мне в этом.

Это была единственная вещь, о которой, уверен, искусственный я не станет жалеть.

Я настроил робокухню, чтобы она кормила собаку, пока… я сказал бы, «пока меня не будет», но это было не совсем верно. Но она будет её кормить, пока меняется караул…

– Ну что, Ракушечка, – сказал я, почёсывая её за ухом, – вот и всё. А теперь будь хорошей девочкой.

Она гавкнула, соглашаясь, и я направился к двери.

* * *

Офис «Иммортекс» располагался в Маркхэме, районе в северной части Торонто, облюбованном компаниями высоких технологий. Я ехал на восток по четыреста седьмому шоссе и немного злился на то, что мне самому приходится вести машину. Где, чёрт побери, самоуправляемые автомобили? Я понимаю, что летающие авто вряд ли когда-нибудь появятся – слишком велик ущерб, если такой свалится с неба. Но когда я был ребёнком, нам обещали, что самоуправляемые машины уже вот-вот возникнут. Увы, слишком многие предсказания базировались тогда на философии «сильного ИИ» – представлении о том, что скоро будет разработан искусственный интеллект настолько же мощный, интуитивный и эффективный, как и человеческий. Полный провал «сильного ИИ» стал для очень многих людей большим сюрпризом.

Методы «Иммортекс» обходили это препятствие. Вместо воссоздания сознания – для чего потребовалось бы точно знать, как оно работает, – учёные просто скопировали его. Копия была настолько же разумной, мыслящей, осознающей себя, как и оригинал. Но искусственный интеллект de novo, запрограммированный с нуля, как ЭАЛ-9000 ⁷, компьютер из тягомотного кино, в названии которого фигурировал год моего рождения, так и остался несбывшейся фантазией.

Здание «Иммортекс» было не слишком велико – но они и не работали с большим количеством клиентов. По крайней мере, пока. Я отметил, что весь первый ряд парковки был зарезервирован для водителей-инвалидов – гораздо больше, чем требовали законы Онтарио, но, опять же, демографический состав клиентуры «Иммортекс» был довольно нетипичен. Я припарковался во втором ряду и вышел из машины.

Жара обрушилась на меня, как удар в челюсть. В августе в Южном Онтарио было жарко и сыро ещё столетие назад. Маленькие, почти незаметные год от года изменения практически полностью изгнали снег из зимы в Торонто и сделали лето почти невыносимым. Впрочем, нам грех жаловаться: на юге США дела обстоят куда хуже; несомненно, это одна из причин того, что Карен перебралась с Юга в Детройт.

Я достал с заднего сиденья дорожную сумку с вещами, которые мне понадобятся на время моего пребывания в «Иммортекс», и быстро пошёл к входной двери, чувствуя, что уже начинаю потеть. Вот ещё одно преимущество искусственного тела: оно не потеет как конь. Впрочем, сегодня я, вероятно, потел бы и в прохладный день, потому что сильно нервничал. Я прошёл через вращающуюся стеклянную дверь и глубоко вдохнул прохладный благодаря кондиционеру воздух. После этого я представился сидевшей за длинным гранитным столом секретарше.

– Здравствуйте, – сказал я, удивившись тому, как пересохло у меня во рту. – Я Джейкоб Салливан.

Секретарша была молода и симпатична. Мне было привычнее видеть на таких должностях мужчин, но клиенты «Иммортекс» выросли в прошлом веке и привыкли к тому, чтобы на входе их встречала вот такая вот красотка. Она сверилась с висящим перед ней в воздухе голоэкраном.

– Ах да. Боюсь, вы пришли немного раньше; они ещё калибруют оборудование. – Она оглядела мою сумку. – Багаж на Луну у вас тоже с собой?

Слова, которые, как я думал, не услышу никогда в жизни.

– В машине, в багажнике, – ответил я.

– Вам разъяснили ограничения по весу? Конечно, вы можете взять больше, но излишек надо будет оплатить и он может не попасть на сегодняшний рейс.

– Нет, с этим всё в порядке. Я решил много с собой не брать. Так – несколько смен белья.

– Вы не будете скучать по своим старым вещам, – сказала женщина. – Верхний Эдем – это просто сказка, и там найдётся всё, что вам может понадобиться.

– Вы там были?

– Я? Нет, пока нет. Но, знаете ли, через несколько десятков лет…

– Правда? Планируете сделать мнемоскан?

– О, конечно! У «Иммортекс» отличные страховые программы для сотрудников. Компания помогает накопить на оплату процедуры и содержание оригинала на Луне.

– Ну… гм-м… значит, там и увидимся?

Женщина засмеялась.

– Мне двадцать два, мистер Салливан. Не хочу вас обидеть, но я буду огорчена, если снова вас увижу раньше, чем лет через шестьдесят.

Я улыбнулся.

– Будем считать, что свидание назначено.

Она указала на роскошно обставленное фойе:

– Не подождёте пока здесь? Мы заберём ваш багаж позже. Фургон из аэропорта придёт ближе к вечеру.

Я снова улыбнулся и отошёл.

– Ого, какие люди! – услышал я голос с южным акцентом.

– Карен! – воскликнул я, глядя на седую старушку. – Как у вас дела?

– Надеюсь в ближайшее время выйти из себя.

Я засмеялся и почувствовал, как кружащиеся в желудке бабочки понемногу успокаиваются.

– Так что вас сюда привело? – спросила Карен.

Я сел напротив неё.

– Я… ох. Я вам так и не сказал? У меня есть одна проблема – называется «артериовенозная мальформация», непорядок с кровеносными сосудами в мозгу. Я… в тот вечер я примерял процедуру на себя.

– Я что-то такое и подумала, – сказала Карен. – И вы, очевидно, решили её пройти.

Я кивнул.

– Что ж, отлично.

– Простите, – обратилась подошедшая к нам секретарша. – Мистер Салливан, вы не хотите чего-нибудь выпить?

– Э-э-э… да. Кофе? Двойной с двойным сахаром.

– Перед сканированием вам можно только кофе без кофеина. Вас устроит?

– Конечно.

– А вы, мисс Бесарян, – спросила секретарша, – хотите чего-нибудь ещё?

– Нет, спасибо.

Секретарша удалилась.

– Бесарян? – повторил я с внезапно заколотившимся сердцем. – Карен Бесарян?

Карен улыбнулась своей асимметричной улыбкой.

– Да, это я.

– Вы написали «Диномир»?

– Да.

– «Диномир». «Возвращение в Диномир». «Возрождение Диномира». Вы всё это написали?

– Да, написала.

– Вау! – Я помолчал, пытаясь придумать, что ещё можно сказать, но не смог. – Вау.

– Спасибо.

– Я любил эти книжки.

– Спасибо.

– Нет, я правда их обожал. Впрочем, думаю, вам такое часто говорят.

Её морщинистое лицо сморщилось ещё больше, когда она улыбнулась.

– Но мне это никогда не надоедает.

– Нет, нет. Конечно нет. У меня даже есть бумажные издания этих книг – настолько они мне нравятся. Вы предполагали, что их будет ждать такой успех?

– Я даже не предполагала, что их когда-нибудь издадут. Для меня их успех стал такой же неожиданностью, как и для любого другого.

– Что, по-вашему, сделало их хитами?

Она шевельнула костлявыми плечами.

– Об этом не мне судить.

– Я думаю, то, что они интересны и детям, и взрослым, – сказал я. – Как «Гарри Поттер».

– Я, без сомнения, многим обязана Джоан Роулинг.

– Ваши книги совершенно непохожи на её, но у них такая же широкая аудитория.

– «В поисках Немо» встречается с «Гарри Поттером» в «Парке юрского периода» – так написали в «Нью-Йорк Таймс», когда вышла первая книга. Антропоморфные животные, мои разумные динозавры, похоже, пришлись публике по душе так же, как и те говорящие рыбы.

– А что вы думаете об экранизациях своих книг?

– О, я их обожаю, – сказала Карен. – Они просто восхитительны. К счастью, фильмы по моим книгам снимали после «Гарри Поттеров» и «Властелина колец». Раньше студии приобретали права на экранизацию лишь для того, чтобы выпотрошить книгу: фильм мог не иметь с книгой ничего общего. Но после «Гарри Поттеров» и фильмов по Толкину они осознали, что существует ещё бо́льший рынок для точных экранизаций. Теперь публика недовольна, когда не находит в фильме любимой сцены или когда запомнившаяся реплика в диалоге оказывается изменена.

– Не могу поверить, что вот так вот разговариваю с создательницей принца Чешу́я.

Она снова улыбнулась одной стороной лица.

– Каждый должен где-то быть.

– Принц Чешуй – это такой убедительный персонаж! Кто был его прототипом?

– Никто, – ответила Карен. – Я его выдумала.

Я покачал головой.

– Нет, нет – я хочу сказать, кто вдохновил вас на его создание?

– Никто. Это продукт моего воображения.

Я понимающе кивнул.

– А, ну ладно. Не хотите говорить. Боитесь, что он вас засудит, да?

Карен нахмурилась.

– Нет, ничего подобного. Принц Чешуй не существует, он не настоящий, и его образ не основан ни на ком реально существующем и не является пародией. Я просто его выдумала.

Я посмотрел на неё, но ничего не сказал.

– Вы мне не верите, не так ли? – спросила Карен.

– Я не стал бы так говорить, но…

Она покачала головой.

– Людям непременно хочется, чтобы писатели выводили своих персонажей из реальных прототипов и чтобы описанные ими события каким-то завуалированным образом происходили на самом деле.

– Ах, – сказал я. – Простите. Я… я думаю, это своего рода эгоизм. Я не могу представить себя сочиняющим достойную публикации историю, так что не верю, что другие на это способны. Такой талант вызывает в остальных чувство неполноценности.

– Нет, – сказала Карен. – Нет, если позволите мне объяснить, проблема здесь гораздо глубже. Неужели вы не видите? Идея о том, что несуществующих людей можно просто сотворить, идёт вразрез с нашими глубинными религиозными убеждениями. Когда я говорю, что принц Чешуй не существует в реальности и вам лишь кажется, что у него есть реальный прототип, я тем самым намекаю на возможность того, что Моисей никогда не существовал – что какой-то писатель просто его выдумал. Или что Мухаммед на самом деле никогда не говорил всех тех вещей, что ему приписывают. Или что Иисус – тоже вымышленный персонаж. Вся наша духовная жизнь базируется на негласном допущении о том, что писатели записывают, а не сочиняют – а если и сочиняют, то мы всегда способны заметить разницу.

Я обвёл взглядом фойе здания, в котором сращивали искусственные тела с копиями, снятыми с живого мозга.

– Как же хорошо, что я атеист, – сказал я.

Глава 5

Пока мы ждали, подошло ещё трое решившихся на мнемоскан. Однако секретарша первым вызвала меня, и я оставил Карен болтать со своими ровесниками-стариками. Я проследовал за секретаршей по ярко освещённому коридору, с удовольствием наблюдая за покачиванием её упругих бёдер, и оказался в офисе, чьи стены казались мне серыми. Это означало, что они могли быть зелёными, голубыми или в самом деле серыми.

– Здравствуйте, Джейк, – сказал доктор Портер, поднимаясь из-за стола. – Рад видеть вас снова.

Эндрю Портер был высоким и медведеобразным мужчиной возрастом под шестьдесят, немного сутулым от жизни среди людей значительно ниже него ростом. Он был бородат, зачёсывал волосы назад, а глаза его немного косили. Брови на добродушном лице пребывали в постоянном движении, словно он их накачивал для участия в Олимпиаде по мимической гимнастике.

– Здравствуйте, доктор Портер, – ответил я. Я уже виделся с ним дважды во время своих предыдущих визитов сюда, когда проходил различные обследования, заполнял бумаги и подвергался сканированию всего тела, за исключением мозга.

– Вы готовы увидеть это? – спросил Портер.

Я нервно сглотнул, потом кивнул.

– Очень хорошо. – В комнате была ещё одна дверь, и Портер театральным жестом распахнул её. – Джейк Салливан, – провозгласил он, – добро пожаловать в ваш новый дом!

В соседней комнате лежало на каталке синтетическое тело, одетое в уродливый махровый халат.

Я осмотрел его и ощутил, как отвисает у меня челюсть. Сходство было поразительное.

Хотя в целом оно несколько смахивало на манекен из магазина одежды, это был, вне всякого сомнения, я. Открытые глаза не мигали и не двигались. Рот закрыт. Руки безвольно вытянуты вдоль боков.

– Ребята из отдела физиогномики сказали, что для них это было плёвое дело, – сообщил, улыбаясь, доктор Портер. – Обычно мы пытаемся перевести часы на несколько десятков лет назад, воссоздавая тело таким, каково оно было в расцвете сил. В конце концов, кто захочет загружаться в тело, находящееся на последнем издыхании? Вы – самый молодой из всех, с кем они имели дело.

Да, это было моё лицо: та же самая удлинённая форма, тот же гладкий подбородок, те же тонкие губы, широкий рот, близко посаженные глаза и те же тёмные брови над ними. Надо всем этим – густые тёмные волосы. Вся седина была удалена, и – я специально заглянул – у моего двойника не было лысинки на макушке.

– Осталась пара последних штрихов, – сказал Портер, ухмыльнувшись. – Надеюсь, вы не возражаете.

Я наверняка тоже глупо ухмылялся.

– Вовсе нет. Это… это потрясающе.

– Мы очень рады. Конечно, синтетический череп идентичен по форме вашему – он был изготовлен методом трёхмерного прототипирования на основе рентгеновских стереоснимков. На нём даже видны швы в тех местах, где кости черепа срастаются друг с другом.

Я должен был подписать согласие на обширное рентгеновское исследование для того, чтобы они смогли изготовить искусственный скелет. За один день я получил достаточно большую дозу, чтобы увеличить шансы заболеть в будущем раком – но, с другой стороны, большинство клиентов «Иммортекс» смерть ждала задолго до того, как рак станет проблемой.

Портер коснулся виска искусственной головы. Челюсть откинулась, открывая воспроизведённую в мельчайших деталях ротовую полость.

– Зубы – точные копии ваших; мы даже внедрили более плотный керамический композит в те места, где находятся две ваши пломбы, так что слепок зубов подтвердит, что вы – это и правда вы. Как вы можете видеть, во рту есть язык, хотя, конечно, он не будет непосредственно участвовать в произнесении звуков; этим занимается микросхема синтезатора голоса. Но он будет убедительно имитировать эту деятельность. Движения челюстей будут полностью соответствовать произносимым звукам – что-то вроде супермарионимации ⁸.

– Чего-чего?

– Ну, знаете… «Буревестники», «Капитан Скарлет»?

Я покачал головой. Портер вздохнул.

– Ладно, неважно. Так вот, язык – очень сложная часть, фактически самая сложная в воссоздаваемом теле. На нём нет вкусовых рецепторов, потому что вам не нужно будет есть, однако он чувствителен к давлению и, как я сказал, его движения соответствуют звукам, произносимым вашим голосовым синтезатором.

– Это действительно… чудно́, – сказал я и улыбнулся. – Думаю, я впервые употребил это слово в разговоре.

Портер засмеялся, потом указал на меня.

– К сожалению, мы не смогли воспроизвести вот это: когда вы улыбаетесь, у вас появляется ямочка на левой щеке. У искусственной головы такого нет. Мы, однако, отметили этот факт в вашем досье – уверен, что мы сможем добавить эту деталь с будущими обновлениями.

– Это ничего, – сказал я. – Вы и без того проделали потрясающую работу.

– Спасибо. Мы предпочитаем знакомить клиентов с их будущим обликом до того, как они переместятся в искусственное тело: всегда хорошо знать, чего ожидать. Вы собираетесь заняться в нём какой-то специфической активностью?

– Бейсболом, – не задумываясь, ответил я.

– Это потребует отличной зрительной координации, но со временем это придёт.

– Я хочу быть так же хорош, как Сингх-Самаг.

– Кто? – переспросил Портер.

– Стартовый питчер «Блю Джейз».

– А-а. Я-то бейсболом не интересуюсь. Не могу гарантировать, что вы когда-либо подниметесь до профессионального уровня, но вы будете играть по меньшей мере так же, если не лучше, чем раньше. Вы обнаружите, что все пропорции в точности таковы, каковы они в вашем теле сейчас: длина каждой фаланги пальцев, каждого сегмента конечностей и прочего, – продолжал он. – Ваш мозг выстроил весьма замысловатую модель того, на что похоже ваше тело – насколько длинны руки, где именно на их протяжении находится локоть и так далее. Эта внутренняя модель уточняется, когда ваше тело растёт, но к среднему возрасту уже довольно прочно укореняется в сознании. Мы пытались делать низкорослых людей высокими и корректировать несовпадающую длину правой и левой конечностей, но это создавало больше проблем, чем решало: людям было очень тяжело привыкнуть к телу, отличающемуся от того, что у них было.

– Э-э-э… Означает ли это… Я тут подумал…

Портер рассмеялся.

– Ах да. Мы об этом упоминаем в наших публикациях. Видите ли, мужской половой орган – это особый случай: его размер варьируется в широких пределах в зависимости от температуры, степени возбуждения и тому подобного. Поэтому да, мы увеличиваем то, что дала вам природа, если только вы специально не запретили это делать в формах, которые заполняли. Разум уже привык к изменчивому размеру пениса, так что справится с несколькими лишними сантиметрами. – Портер распустил махровый пояс, удерживающий полы халата.

– Господи, – сказал я, чувствуя себя ужасно глупо. – Э-э-э… спасибо.

– Наша цель – угодить клиенту, – сказал Портер с ангельской улыбкой на лице.

* * *

Когда я родился, Рэй Курцвейл был наиболее активным проповедником перемещения разума в искусственные тела. В своих книгах тех времён – в том числе в ставшей классикой «Эпохе духовных машин» 1999 года – он утверждал, что в течение следующих тридцати лет, то есть шестнадцать лет назад, появится возможность скопировать «положение, связи и содержимое всех соматических клеток, аксонов, дендритов, пресинаптических пузырьков, концентраций нейротрансмиттеров и прочих нейронных компонент и уровней» мозга конкретного человека таким образом, чтобы «вся его организация могла быть воссоздана в нейронном компьютере достаточной мощности и объёма памяти».

Забавно перечитывать эту книгу сейчас, в 2045 году. Курцвейл был прав в некоторых вещах, но упустил несколько очень важных моментов. К примеру, технология сканирования мозга с предположительно достаточным уровнем детализации появилась ещё в 2019 году, но выяснилось, что от неё никакого толку, поскольку сканирование продолжается несколько часов, за которые, разумеется, даже в мозгу пребывающего под наркозом пациента происходит уйма переходных процессов. В результате компоновки данных настолько продолжительного сканирования получалась неработоспособная мешанина; было невозможно связать визуальные сигналы из задней части мозга – или их отсутствие – с совершенно иными импульсами из передней. Сознание – это продукт синхронной работы всего мозга. Сканирование, которое продолжается дольше нескольких мгновений, бесполезно для его воссоздания.

Однако мнемоскан компании «Иммортекс» позволял мгновенно получать полный и детализированный слепок всего мозга целиком. Доктор Портер отвёл меня дальше по коридору в кабинет сканирования, стены которой казались мне оранжевыми.

– Джейк, – сказал Портер, – это доктор Киллиан. – Он указал на невзрачного вида чернокожую женщину лет тридцати. – Доктор Киллиан – одна из наших квантовых физиков. Она управляет сканирующим оборудованием.

Киллиан подошла ко мне.

– И это совершенно не больно, я обещаю, – сказала она с ямайским акцентом.

– Спасибо, – ответил я.

– А теперь я возвращаюсь в свои владения, – сказал Портер. Киллиан улыбнулась ему, и он ушёл.

– Полагаю, вам известно, – продолжала Киллиан, – что для сканирования мозга мы используем квантовый туман. Мы пропитываем вашу голову субатомными частицами – туманом. Эти частицы квантово спутаны с идентичными частицами, которые доктор Портер вскоре введёт в искусственную черепную коробку нового тела. Он вам его показывал. Тело по-прежнему находится в другой комнате, но для квантовой спутанности это не препятствие.

Я кивнул. Я также знал, что у «Иммортекс» имеется жёсткое правило о недопустимости контактов между загруженными и их оригиналами. После того как копирование произошло, вы можете поручить родственнику или адвокату убедиться, что обе ваши версии функционируют как надо, однако вопреки реплике Карен о желании выйти из себя считалось, что встреча двух версий одного и того же человека психологически опасна: она разрушает чувство собственной уникальности.

Лицо доктора Киллиан стало предельно серьёзным.

– Полагаю, вам известно, что у вас АВМ, – сказала она. – Но в вашем новом теле, разумеется, нет системы кровообращения, так что для нас это несущественно.

Я кивнул. Всего через несколько минут я буду свободен! Моё сердце возбуждённо колотилось.

– Всё, что вам потребуется сделать, – продолжала доктор Киллиан, – лечь на эту кушетку, вот здесь. Мы закатим её в сканировочную камеру – очень похоже на МРТ, не правда ли? А потом мы выполним сканирование. Оно займёт всего около пяти минут, и бо́льшая часть времени уйдёт на настройку сканеров.

Идея о том, что я вот-вот раздвоюсь, повергала в ужас. Тот я, что выйдет из цилиндра сканера, продолжит жить своей жизнью: в середине дня его отвезут в Пирсон, там он сядет на космоплан и отправится на Луну, чтобы прожить там… сколько? Несколько месяцев? Несколько лет? Столько, сколько позволит ему синдром Катеринского.

А другой Джейк – который так же живо будет помнить этот момент – вскоре пойдёт домой и подхватит мою жизнь в том месте, где я её отпустил, но перспектива разрушения мозга или преждевременной смерти уже не будет висеть над его титановой головой.

Две версии.

В это было невозможно поверить.

Мне бы хотелось, чтобы существовал способ скопировать лишь часть меня, но это потребовало бы куда более глубокого понимания устройства мозга, чем было у «Иммортекс». Очень жаль: у меня было множество воспоминаний, которые я с радостью бы стёр. Обстоятельства смерти отца, разумеется. Но были и другие – унижения, мысли, не делающие мне чести, моменты, когда я делал больно другим и другие делали больно мне.

Я улёгся на кушетку, стоящую на ведущих в сканировочную камеру металлических направляющих.

– Нажмите зелёную кнопку, чтобы въехать внутрь, – сказала Киллиан, – и красную, чтобы выехать наружу.

По старой привычке я внимательно проследил, на какую кнопку в какой момент она указывала. Потом кивнул.

– Отлично, – сказала она. – Нажимайте зелёную кнопку.

Я подчинился, и кушетка скользнула в сканировочную камеру. Внутри было тихо – так тихо, что я услышал пульсацию крови в ушах и бульканье желудка. Интересно, какие звуки будет издавать моё новое тело?

Несмотря ни на что, я с нетерпением ждал своего будущего существования. Количественная сторона жизни меня не слишком интересовала, но качество! И время – не только цепочка лет, протянувшаяся в будущее, но время каждого дня. Ведь мнемосканы не спят, так что мы не только получаем все эти дополнительные годы – каждый день для нас длится дольше на треть.

Будущее было рядом.

Сотворение другого меня.

Мнемоскан.

* * *

– Всё в порядке, мистер Салливан, можете выходить. – Голос доктора Киллиан с ямайским выговором.

У меня упало сердце. Нет…

– Мистер Салливан? Мы завершили сканирование. Пожалуйста, нажмите красную кнопку…

Это навалилось на меня, как тонна кирпичей, как кровавое цунами. Нет! Я должен быть в другом месте, но я по-прежнему здесь.

Пропади всё пропадом, я здесь!

– Если вам нужна помощь, чтобы выбраться… – предложила Киллиан.

Я рефлекторно поднял руки, ощупал свою грудь, ощутив её мягкость, почувствовав, как она поднимается и опускается. Господи Иисусе!

– Мистер Салливан?

– Да выхожу я, чёрт… Выхожу.

Я не глядя ударил по кнопке, и кушетка выехала из сканировочной камеры ногами вперёд, как при неудачных родах. Чёрт, чёрт, чёрт!

Я ничего не делал, но дыхание моё стало быстрым и неглубоким. Если только…

Я почувствовал, как меня берут под локоть.

– Я держу вас, мистер Салливан, – сказала Киллиан. – Осторожно…

Мои ноги коснулись твёрдых плиток пола. Умом я понимал, что ситуация была пятьдесят на пятьдесят, но мог думать лишь о том, каково это будет – проснуться в новом, здоровом искусственном теле. Я и не задумывался всерьёз о…

– С вами всё в порядке, мистер Салливан? – спросила она. – Вы выглядите…

– Я в порядке, – прошипел я в ответ. – Всё превосходно. Господи Иисусе…

– Если я что-нибудь могу для вас…

– Я обречён. Вы этого не понимаете?

Она нахмурилась.

– Вы хотите, чтобы я позвала врача?

Я покачал головой.

– Вы только что отсканировали моё сознание, создали копию моего разума, правильно? – В моём голосе звучала насмешка. – И поскольку я являюсь свидетелем того, что происходит после сканирования, это значит, что я – эта версия меня – не являюсь копией. Копии больше не нужно бояться превратиться в овощ – копия свободна. Наконец-то свободна от всего, что висело над моей головой в течение двадцати семи лет. Мы теперь разошлись, и исцелённый я начал собственный путь. Но этот я по-прежнему обречён. Я мог проснуться в новом, излеченном теле, но…

Голос Киллиан был очень мягок.

– Но, мистер Салливан, один из вас должен был остаться в этом теле…

– Я знаю, я знаю, я знаю. – Я покачал головой и сделал несколько шагов вперёд. В кабинете сканирования не было окон, что, вероятно, и к лучшему: не думаю, что я сейчас был готов к встрече с миром. – И тот из нас, кто так и остался в этом проклятом теле с этим проклятым мозгом, по-прежнему обречён.

Глава 6

Я внезапно оказался где-то ещё.

Это был моментальный переход, словно переключение канала в телевизоре. Я мгновенно оказался в каком-то другом месте – в другом помещении.

Поначалу я был ошеломлён странным физическим ощущением. Конечности у меня как будто онемели, словно я спал, поджав их под себя. Но я не спал…

И в этот момент я осознал одну вещь, которую больше не ощущал, – пропала боль в левой лодыжке. Впервые за два года с тех пор, как я упал с лестницы и надорвал связку, я не ощущал в ней никаких болей вообще.

Но я помнил эти боли, и…

Я помнил!

Я по-прежнему оставался самим собой.

Я помнил своё детство в Пойнт-Кредите.

Помнил, как каждый день по дороге в школу дрался с Колином Хэйги.

Помнил, как первый раз прочитал «Диномир» Карен Бесарян.

Помнил, как разносил «Торонто Стар» – в те времена, когда газеты были бумажными.

Помнил блэкаут 2015 года и самоё тёмное небо в моей жизни.

И я помнил, как у меня на глазах свалился отец.

Я помнил всё.

– Мистер Салливан? Мистер Салливан, это я, доктор Портер. Поначалу вам может быть трудно говорить. Не хотите ли попробовать? Как вы себя чувствуете?

– Орош-о. – Слово прозвучало странно, так что я повторил его несколько раз: – Орош-о. Орош-о. Орош-о.

Мой голос звучал как-то не так. Но, с другой стороны, я сейчас слышал его так же, как Портер, моими собственными внешними микрофонами – ушами, ушами! – без дополнительного резонанса в носовых пазухах моей биологической головы.

– Великолепно! – обрадовался Портер; он был бестелесным голосом, звучащим откуда-то из-за пределов моего поля зрения, и я никак не мог определить направление на него. – Не хватает дыхательной аспирации, – продолжил он, – но вы научитесь это делать. Далее, у вас сейчас может быть множество новых ощущений, но вы не должны чувствовать никаких болей. Это так?

– Да.

Я лежал на спине, предположительно на каталке, которую видел раньше, уставившись в белый потолок. Да, имелся некоторый недостаток чувствительности, своего рода онемение – хотя я ощущал мягкое давление на тело от, полагаю, махрового халата, в который я, кажется, был одет.

– Хорошо. Если почувствуете какую-то боль, дайте мне знать. Вашему мозгу может потребоваться некоторое время, чтобы научиться интерпретировать сигналы, которые он получает. Мы сможем исправить любой дискомфорт, если он появится. Вы меня понимаете?

– Да.

– Теперь, прежде чем мы начнём двигаться, давайте убедимся, что ваши коммуникационные способности в порядке. Посчитайте, пожалуйста, в обратном порядке от десяти.

– Десять. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Пять. Щетыре. Три. Два. Один. Ноль.

– Очень хорошо. Попробуйте ещё раз «четыре».

– Щетыре. Шэтыре. Чэтыре.

– Продолжайте.

– Щетыре. Жетыре.

– Снова проблема с аспирацией, но вы справитесь.

– Жэтыре. Шэтыре. Чэ-тыре. Четыре!

Я услышал, как Портер хлопнул в ладоши.

– Отлично!

– Четыре! Четыре! Четыре!

– Да, да, я думаю, вы с этим справились.

– Четыре! Черепаха, чаща, чечевица, ночь, дочь, картечь. Четыре!

– Здорово. Вы по-прежнему хорошо себя чувствуете?

– По-прежнему… ох…

– Что? – спросил Портер.

– Зрение на секунду пропало, но снова появилось.

– Правда? Такого не должно…

– О, и вот опять…

– Мистер Салливан? Мистер Салливан?

– Я… чувствую… ох…

– Мистер Салливан? Мистер Салли…

Ничто. Я не знаю, как долго это длилось – ни малейшего понятия. Полнейшее ничто. Когда я пришёл в себя, то заговорил:

– Док! Док! Вы здесь?

– Джейк! – голос Портера. Он шумно выдохнул, словно испытывая глубочайшее облегчение.

– Что-то случилось, док? Что это было?

– Ничего. Совершенно ничего. Э-э-э… а-а-а… как вы себя чувствуете?

– Странно, – ответил я. – Я как будто другой – тысящей разных способов, которые не могу описать.

Портер какое-то время молчал, должно быть, на что-то отвлёкся. Но потом сказал:

– Тысячей.

– Что?

– Вы сказали «тысящей», а не «тысячей». Попробуйте ещё звук «ч».

– Тысящей. Тысяшэй. Тыся-чэй. Тысячей.

– Хорошо, – сказал Портер. – Разница в ощущениях – это нормально, но если в целом вы чувствуете себя хорошо…

– Да, – сказал я. – Просто великолепно.

И в этот самый момент я осознал, что это так и есть. Я был расслаблен. В первый раз за многие годы я пребывал в покое и безопасности. Массированное кровоизлияние в мозг мне больше не грозило. Нет, теперь я буду жить совершенно нормальной жизнью. Я доживу до своих библейских семидесяти; доживу до восьмидесяти трёх – ожидаемой продолжительности жизни мужчин, родившихся в 2001 году, по данным Статистической службы Канады, – и буду жить дальше. Я буду жить. Всё остальное – вторично. Я проживу долго-долго – без паралича, без превращения в овощ. Какие бы трудности ни ждали меня на этом пути, оно того стоило. Теперь я это знал.

– Очень хорошо, – сказал Портер. – Теперь давайте попробуем что-нибудь простое. Посмотрим, сможете ли вы повернуть голову в моём направлении.

Я сделал как он просил – и ничего не произошло.

– Не работает, док.

– Не волнуйтесь. Это придёт. Попытайтесь ещё раз.

Я попытался, и в этот раз голова в самом деле перекатилась налево и…

И… и… и…

О господи! Господи! Господи!

– Этот стул вон там, – сказал я. – Какого он цвета?

Портер удивлённо повернулся.

– Э-э-э… зелёного.

– Зелёного! Так вот как выглядит зелёный! Это… это круто, правда? Так приятно глазу! А ваша рубашка, док? Какого цвета ваша рубашка?

– Жёлтого.

– Жёлтого! Вау!

– Мистер Салливан, вы… вы дальтоник?

– Больше нет!

– Боже! Почему вы нам не сказали?

Почему я им не сказал? «Потому что вы не спрашивали», – было бы правдивым ответом, но я знал, что есть и другие. По большей части я боялся, что если я об этом скажу, то они станут настаивать на воспроизведении этой особенности моей личности.

– Какого рода дальтонизмом вы страдаете… страдали?

– Дей-чего-то-там.

– Дейтеранопия? – подсказал Портер. – У вас недостаток М-колбочек?

– Да, вот это самое.

Почти ни у кого не бывает полной цветовой слепоты; другими словами, почти никто не видит мир чёрно-белым. Мы, дейтеранопы, видим мир в оттенках синего, оранжевого и серого, так что многие цвета, которые кажутся контрастными человеку с нормальным зрением, для нас выглядят одинаково. Мы видим красный и жёлто-зелёный как бежевый; розовый и зелёный как серый; оранжевый и жёлтый как цвет, который, как мне говорили, был цветом кирпича; сине-зелёный и пурпурный как лиловый; индиго и бирюзовый как голубой.

Лишь синий и оранжевый выглядят для нас так же, как и для людей с нормальным зрением.

– Но теперь вы видите цвета? – спросил Портер. – Потрясающе!

– Это точно, – восхищённо согласился я. – Всё такое… такое пёстрое. Думаю, я до сих пор не понимал толком, что значит это слово. Какое чудовищное разнообразие оттенков! – Я перекатил голову на другую сторону, в этот раз практически не задумываясь. И обнаружил, что смотрю в окно. – Трава – о господи, только посмотрите! И небо! Какие они разные!

– Мы покажем вам что-нибудь красочное на видео сегодня вечером, и…

– «В поисках Немо», – перебил я его. – Это был мой любимый мультик, когда я был маленький, – и все восхищались тем, насколько он богат красками.

Портер рассмеялся.

– Как пожелаете.

– Здорово, – сказал я. – Счастливый плавник!

Я попытался поднять руку в немовском рыбьем жесте «дай пять», но она не пошевелилась. А, ну да: «это придёт со временем»; меня же об этом предупредили.

И всё-таки, как же это здорово – быть живым и свободным.

– Попробуйте снова, Джейк, – сказал Портер. И изумил меня, когда сам поднял руку в жесте из мультика.

Я сделал ещё одну попытку, и в этот раз у меня получилось.

– Вот видите! – сказал Портер, энергично задвигав бровями. – Всё будет в порядке. А теперь давайте вытащим вас из постели.

Он ухватил меня за правую руку – я ощутил это как матрицу из тысяч точечных прикосновений вместо одного сплошного – и помог мне сесть. У меня иногда случаются приступы головокружения и становится дурно, когда я резко встаю из горизонтального положения. Но сейчас ничего подобного не было.

Я пребывал в очень странном сенсорном состоянии. Во многих отношениях мои органы чувств испытывали недостаток раздражителей: я не ощущал никаких запахов и, хотя имел понятие о том, что сижу, что означало наличие некоторого чувства равновесия, я не чувствовал никакого ощутимого давления на заднюю поверхность бёдер и ягодицы. Однако органы зрения, атакованные новыми, невиданными цветами, едва справлялись с потоком сигналов. А если я смотрел на что-то однородное, скажем, на стену, то почти начинал различать решётку пикселов, из которых состояло поле моего зрения.

– Как самочувствие? – спросил Портер.

– Нормально, – ответил я. – Отлично!

– Я рад. Тогда, наверное, пришло время рассказать вам о секретных заданиях, которые вы должны будете выполнить.

– Что?!

– Ну, вы знаете. Бионические конечности. Шпионаж. Секретный агент-киборг и всё такое.

– Доктор Портер, я…

Брови доктора Портера ликующее заплясали.

– Простите. Полагаю, когда-нибудь мне это надоест, но пока я никак не могу удержаться. Единственным вашим заданием будет выйти из этого здания и вернуться к своей прежней жизни. Это значит, что вас нужно поставить на ноги.

Я кивнул и ощутил его руку у себя под мышкой. Снова ощущение было не такое, как обычное давление на кожу, но я, без сомнения, чётко осознавал, где именно он меня касается. Он помог мне повернуться так, чтобы ноги свесились с края каталки, а потом с его помощью я принял вертикальное положение. Он подождал, пока я кивну в знак того, что со мной всё в порядке, и потом осторожно отпустил меня, оставив стоять на собственных ногах.

– Ну как? – спросил Портер.

– Нормально, – ответил я.

– Головокружение? Дурнота?

– Нет. Ничего такого. Но не дышать – это очень необычно.

Портер кивнул.

– Вы к этому привыкнете – хотя иногда могут случаться неожиданные приступы паники, когда мозг начинает орать: «Караул, мы не дышим!» – Он улыбнулся своей добродушной улыбкой. – Я бы посоветовал вам в подобных обстоятельствах сделать глубокий вдох и успокоиться, но вы, разумеется, не сможете. Так что просто подавляйте это ощущение или просто подождите, пока оно не пройдёт. Сейчас вы чувствуете панику из-за того, что не дышите?

Я подумал об этом.

– Нет. Нет, сейчас всё нормально. Хотя и странно.

– Выждите время. Нам некуда торопиться.

– Я знаю.

– Не хотите попытаться сделать шаг?

– Конечно, – ответил я.

Но прошло несколько секунд, прежде чем я воплотил слова в жизнь. Портер явно был наготове, чтобы подхватить меня, если я запнусь. Я поднял правую ногу, согнул в колене, приподнял бедро и перенёс тяжесть тела вперёд. Это был весьма неуверенный первый шаг, но он сработал. После этого я попытался поднять левую ногу, но она шагнула слишком далеко, и…

Да чтоб тебе…

Я обнаружил, что заваливаюсь вперёд, совершенно утратив равновесие, и что плитки пола, цвет которых был новым для меня – я даже не знал, как он называется, – несутся мне прямо в лицо.

Портер поймал меня за руку и снова поставил вертикально.

– Похоже, нам предстоит большая работа, – сказал он.

* * *

– Сюда, пожалуйста, мистер Салливан, – сказала доктор Киллиан.

Я подумал было о том, чтобы сбежать. Ну, то есть, что они могут мне сделать? Я хотел жить вечно, без висящей над моей головой судьбы худшей, чем смерть, но этого не будет. По крайней мере, не будет для этого меня. Я и моя тень: мы стремительно расходились. Она… нет, он, без сомнения, находился где-то в этом же здании. Но правила таковы, что я никогда в жизни его не увижу. Не столько для моей, сколько для его пользы: он должен считать себя истинным и единственным Джейкобом Салливаном, и если он будет видеть рядом с собой меня – плоть там, где у него пластик, кость там, где у него сталь, – ему будет трудно поддерживать эту иллюзию.

Таковы правила.

Правила? Лишь условия контракта, который я подписал.

Так что если бы я и правда сбежал…

Если я выбегу на улицу, в душную августовскую жару, сяду в свою машину и помчусь к себе домой, какие санкции за этим последуют?

Конечно, другой я рано или поздно тоже явится туда и захочет жить в этом доме как в своём.

Может быть, мы могли бы жить вместе. Как близнецы. Как горошины в стручке.

Но нет, так не получится. Подозреваю, что с этим нужно родиться. Жить с другим мной? Но ведь я так чувствителен к тому, где что лежит, и кроме того, он не будет спать ночами, занимаясь одному богу известно чем, пока я пытаюсь заснуть.

Нет. Нет, обратной дороги нет.

– Мистер Салливан? – снова сказала Киллиан со своим певучим ямайским акцентом. – Сюда, пожалуйста.

Я кивнул и позволил ей вывести меня в коридор, которого раньше не видел. Пройдя по нему, мы очутились перед двустворчатой раздвижной дверью матового стекла. Киллиан дотронулась большим пальцем до контактной площадки сканера, и дверь раздвинулась.

– Пришли, – сказала она. – Когда мы завершим сканирование остальных, водитель отвезёт вас в аэропорт.

Я кивнул.

– Вы знаете, я вам завидую, – сказала она. – Избавиться от… от всего. Вы не пожалеете, мистер Салливан. Верхний Эдем прекрасен.

– Вы там бывали? – спросил я.

– О да, – ответила она. – Такой курорт, как этот, не открывают без подготовки. Мы репетировали две недели с руководством «Иммортекс» в качестве жильцов, чтобы убедиться, что всё организовано идеально.

– И?

– У нас получилось. Вам там обязательно понравится.

– Да уж, – сказал я, отводя взгляд. Путей к отступлению не оставалось. – Не сомневаюсь в этом.

Глава 7

Я сидел в инвалидном кресле в кабинете доктора Портера, ожидая его возвращения. Как он сказал, я не первый мнемоскан, у которого возникли проблемы с ходьбой. Пусть так. Но я, вероятно, с бо́льшим, чем у большинства людей, на то основанием ненавидел инвалидные коляски – потому что именно на такой возили моего отца. Я пытался избежать этой участи, но всё равно к ней пришёл.

Впрочем, я не слишком из-за этого переживал. Возбуждение от нового тела и новых цветов, которые стали видеть мои глаза, переполняло меня настолько, что я едва осознавал тот факт, что оригинальный я в этот момент уже, должно быть, находится на пути к Луне. Я желал ему удачи. Но я не должен был о нём думать и честно старался этого не делать.

В некотором смысле, конечно, проще было того меня попросту отключить.

Интересный подбор слов: другой я был биологическим существом, в отличие от этого. Но «отключить» – именно в таком виде эта мысль пришла ко мне. В конце концов, вся эта канитель с фешенебельным домом престарелых на обратной стороне Луны была бы излишней, если бы от оригинала избавлялись бы сразу же, как только в нём пропадает нужда.

Но закон никогда бы такого не одобрил – даже канадский закон, не говоря уж о том, что к югу от границы. Да, я никогда не увижу своё другое «я», так что какая разница? Я – этот я, улучшенный, полноцветный Джейкоб Пол Салливан – был теперь истинным и единственным мной с текущего момента и до конца времён.

Наконец вернулся Портер.

– Я привёл кое-кого, кто может вам помочь, – сказал он. – У нас, разумеется, есть лаборанты, которые могли бы заниматься с вами ходьбой, но мне кажется, что она сможет вам помочь лучше. Полагаю, вы уже знакомы?

Со своего места в инвалидной коляске я видел вошедшую в кабинет женщину, но никак не мог узнать её лица. Она была не слишком красива, лет примерно тридцати, с коротко остриженными тёмными волосами, и…

И она была искусственная. Я не понимал этого, пока она не наклонила немного голову и свет по-особому не упал на неё.

– Здравствуйте, Джейк, – сказала она с приятным джорджийским выговором. Её голос был сильнее, чем раньше, и больше не дрожал. На ней было красивое летнее платье с цветочным узором; я же по-прежнему был одет в свой махровый халат.

– Карен? – сказал я. – Господи, только посмотрите на себя!

Она развернулась – похоже, она управлялась со своим новым телом безо всякого труда.

– Вам нравится? – спросила она. Я улыбнулся.

– Вы выглядите сногсшибательно.

Она рассмеялась; смех звучал немного искусственно, но это наверняка потому, что он генерировался голосовым чипом, а не из-за того, что был неискренним.

– О, я никогда не выглядела сногсшибательно. Так, – она развела руки в стороны, – я выглядела в 1990-м. Я подумывала о том, чтобы стать ещё моложе, но это было бы глупо.

– Тысяча девятьсот девяностый, – повторил я. – Это вам, получается…

– Тридцать, – не задумавшись, подсказала Карен. Но моя реплика удивила меня самого: я ведь прекрасно знал, что нельзя спрашивать женщину, сколько ей лет, и намеревался произвести свои подсчёты молча.

– Это показалось мне разумным компромиссом между юностью и зрелостью, – продолжала она. – Сомневаюсь, что смогла бы убедительно изобразить себя такой пустоголовой, какой была в двадцать.

– Вы выглядите великолепно, – снова сказал я.

– Спасибо, – ответила она. – Вы, кстати, тоже.

Сомневаюсь, что моя синтетическая плоть способна краснеть, но почувствовал себя я именно так.

– Просто несколько небольших улучшений тут и там.

Доктор Портер вмешался:

– Я спросил мисс Бесарян, не позанимается ли она с вами немного. Видите ли, у неё в этих делах опыт даже больше, чем у наших лаборантов.

– В каких делах? – спросил я.

– В том, чтобы учиться ходить, будучи взрослым, – объяснила Карен.

Я непонимающе уставился на неё.

– После инсульта, – подсказала она, улыбнувшись.

– А, точно, – сказал я.

Её улыбка больше не была асимметричной. Последствия инсульта были аккуратно скопированы в наногеле нового мозга, но они, вероятно, применили какой-то электронный трюк, просто заставив левую половину её рта выполнять в точности те же движения, что и правая.

– Ну, тогда я вас оставлю на время, – сказал Портер и театральным жестом погладил себя по животу. – Может, ещё успею перехватить что-нибудь на ланч: вам-то есть теперь не нужно, а вот я уже успел проголодаться.

– И, кроме того, – сказала Карен, и я готов поклясться, что её синтетические зелёные глаза блеснули, – когда один мнемоскан помогает другому, это полезно для них обоих, верно? Даёт им понять, что есть другие, им подобные, и прогоняет ощущение подопытного кролика.

На лице Портера отразилось уважение.

– Я точно знаю, что вы не выбирали опцию рентгеновского зрения, – сказал он, – но видите меня насквозь. Вы прирождённый психолог.

– Я пишу романы, – сказала Карен. – Почти то же самое.

Портер улыбнулся.

– Ну, тогда, если позволите…

Он вышел из комнаты, а Карен, уперев руки в боки, принялась осматривать меня.

– Итак, – сказала она, – у вас проблемы с ходьбой.

Она была не слишком высокого роста, но со своей инвалидной коляски я смотрел на неё снизу вверх.

– Ага, – ответил я, выразив в этом коротком слове смесь смущения и отчаяния.

– Не волнуйтесь на этот счёт, – сказала она. – Всё наладится. Вы можете научить свой мозг заставлять тело ему повиноваться. Поверьте, я знаю: не только потому, что у меня был инсульт, но и потому, что в Атланте, маленькой девочкой, я танцевала в балете, а это учит тело очень многим вещам. Ну что же, давайте приступим?

Всю мою жизнь я терпеть не мог просить помощи – почему-то думал, что это признак слабости. Но сейчас я о ней не просил: мне её предложили. И, приходилось признать, помощь и в самом деле была необходима.

– Э-э-э… конечно, – ответил я.

Карен хлопнула в ладоши. Я помнил, какие распухшие у неё раньше были суставы, как просвечивала кожа. Но сейчас её руки были молоды и сильны.

– Замечательно! – воскликнула она. – Мы живо вернём вас в строй.

Она протянула мне правую руку и помогла встать. Портер дал мне тёмно-коричневую деревянную трость. Она стояла прислонённая к стене, и я указал на неё. Карен её мне подала, и я как-то сумел выйти из кабинета в длинный коридор. Флюоресцентные панели покрывали потолок. Я также заметил маленькие камеры наблюдения, свисающие с потолка через равные интервалы. Не было сомнения в том, что доктор Портер или его помощники следят за нами.

– Ну хорошо, – сказала Карен, становясь напротив меня. – Помните, что вы не можете пораниться при падении; для этого ваше тело слишком крепкое. Итак, давайте попробуем без трости.

Я прислонил трость к стене коридора, но как только отпустил её, она упала на пол. Не слишком добрый знак.

– Оставьте трость, – сказала Карен.

Я поднял левую ногу и тут же качнулся вперёд, ударив ею в пол. Затем быстро поднял правую и неуклюже махнул ею, словно она не сгибалась в колене.

– Обращайте внимание на то, как именно ваше тело реагирует, – сказала Карен. – Я знаю, что ходьба – это то, что мы обычно делаем подсознательно, но попытайтесь распознать, какой именно эффект оказывает каждая ваша мысленная команда.

Я сумел сделать ещё пару шагов. Если бы я был по-прежнему из плоти и крови, я бы вспотел и тяжело дышал, но сейчас явно не выказывал никаких внешних признаков напряжения.

Тем не менее это была невероятно тяжёлая работа, и я всё время чувствовал, что вот-вот опрокинусь. Я остановился и замер, пытаясь восстановить равновесие.

– Я понимаю, что это трудно, – сказала Карен. – Но обязательно станет легче. Это как учить иностранные слова: такая мысль приводит к такому действию, а такая – оп! Глядите-ка: в этот раз бедро двигалось как надо. Попытайтесь в точности воспроизвести эту мысленную команду.

Я снова попытался двинуть левую ногу вперёд, перенёс на неё вес, потом шагнул правой ногой. В этот раз мне удалось немного согнуть её в колене, но она всё равно качнулась слишком сильно.

– Вот, – сказала Карен. – Вот так хорошо. Ваше тело хочет делать правильные вещи; вам лишь нужно объяснить ему как.

Я бы фыркнул, но этого своим новым телом тоже еще не умел делать. Коридор был пугающе длинным, его стены сходились, казалось, в целых километрах от меня.

– Теперь, – сказала Карен, – попробуйте ещё один шаг. Сосредоточьтесь – посмотрим, сможете ли вы удержать правую ногу под контролем.

– Я стараюсь, – раздражённо сказал я.

– Я знаю, что вы стараетесь, Джейк, – мягко ответила она.

Это была тяжёлая умственная работа, похожая на вспоминание чего-то, что буквально вертится на языке, только помноженная на тысячу по сложности.

– Вы делаете успехи, – сказала она. – Правда-правда.

Карен шла лицом ко мне спиной вперёд, отступая на полшага зараз. Я на секунду задумался, как давно она в последний раз ходила спиной вперёд. Пожилая женщина, панически боящаяся переломов, наверняка ходит очень аккуратно, маленькими шаркающими шажками и лицом вперёд – всегда глядя под ноги.

Я заставил себя сделать ещё один шаг, потом ещё один. Несмотря на стремление «Иммортекс» в точности воспроизвести размеры моих конечностей, я чувствовал, что центр тяжести моего туловища расположен выше, вероятно вследствие отсутствия лёгочной полости. Совсем чуть-чуть, но из-за этого я ещё больше заваливался вперёд.

И в этот момент я осознал, что размышляю о чём-то постороннем вместо того, чтобы думать о том, как ставить ноги одну впереди другой, – а значит, моё подсознание и сознание достигли по крайней мере частичного согласия относительно механики моей ходьбы.

– Браво! – воскликнула Карен. – У вас отлично получается!

В свете флуоресцентных панелей она выглядела особенно искусственно: на коже сухой пластиковый блеск и глаза не влажные, а просто блестящие, хотя, должен отметить, очень приятного зелёного оттенка.

Мы продолжили, шаг за спотыкающимся шагом. Я воображал, что, обернувшись, увижу бегущую за мной толпу крестьян с факелами.

– Вот так, – сказала Карен. – Просто идеально!

Ещё шаг, ещё…

Левая нога двинулась не совсем так, как я того хотел…

– Чтоб…

Левая лодыжка подвернулась…

– …тебе…

Моё туловище заваливается вперёд всё дальше и дальше…

– …провалиться!

Карен метнулась вперёд и легко подхватила меня руками до того, как я впечатался лицом в пол.

– Спокойно, спокойно, – сказала она, без труда удерживая меня на весу. – Всё хорошо.

Я был унижен и взбешён. Я злился на «Иммортекс» и на себя. Я резко высвободился из рук Карен и заставил себя принять вертикальное положение. Я не любил просить о помощи – но ещё больше не любил терпеть неудачу у других на глазах; это было плохо вдвойне, потому что за нами наверняка следили через камеры наблюдения.

– Наверное, пока хватит, – сказала она, придвигаясь ко мне сбоку и обхватывая меня за пояс. С её поддержкой я дохромал до оставленной позади трости и взял её.

Глава 8

Когда я был ребёнком, даже и не думал, что в Торонто когда-нибудь появится космопорт. Но теперь космопорт был почти в каждом городе, по крайней мере потенциально. Космопланы могут взлетать и садиться на любом аэродроме, пригодном для широкофюзеляжных авиалайнеров.

Коммерческий полёт в космос – это забавная вещь с точки зрения юрисдикции. Космоплан, на который мы садились, вылетит из Торонто и вернётся опять же в Торонто; он не будет посещать никакое иностранное государство, хотя будет пролетать над многими из них на высоте более трёхсот километров. Однако технически это был внутренний перелёт, и поскольку в конечном счёте мы направлялись, – правда, уже на другом корабле – на Луну, где правительство отсутствует, нам не требовался паспорт. И это было очень кстати, потому что паспорта мы оставили своим… скажем, «сменщикам». Это слово не хуже любого другого.

К тому времени, как мы явились в зал отлёта, пассажирский тоннель уже подсоединили к космоплану.

Наш космоплан являл собой одно гигантское дельтовидное крыло. Двигатели были смонтированы на его верхней стороне, а не снизу, должно быть, чтобы защитить их при входе в атмосферу. Сверху корпус был выкрашен в белый цвет, снизу – в чёрный. В нескольких местах виднелся логотип «Североамериканских авиалиний», и у космоплана также было собственное имя, нанесённое курсивом у передней вершины треугольника, – «Икар». Интересно, что за мифологически неграмотный носитель пиджака его выбирал?..

Сегодняшним рейсом отбывало десять пассажиров, связанных с «Иммортекс», а также ещё восемнадцать человек, направляющихся на орбиту с другими целями: по большей части это были туристы, судя по услышанным мной обрывкам разговоров. Среди десятерых иммортексовцев шестеро были кожурой (термин, который я подслушал, и подозреваю, он не предназначался для моих ушей), а четверо – сотрудниками, летевшими на смену тем, кто уже находился в Верхнем Эдеме.

Мы расселись по номерам мест, как в обычном самолёте. Моё место находилось в восьмом ряду у окна. Рядом со мной оказался один из сотрудников. Это был парень лет тридцати с веснушчатым лицом того типа, который, как мне говорили, сочетается с рыжими волосами, хотя относительно цвета его волос у меня уверенности не было.

Моё кресло было тем самым, особенным, которое описывал Сугияма во время своей презентации: покрытое эргономической рельефной обивкой, заполненной каким-то амортизирующим гелем. Я хотел было возразить, что мне специальное кресло не нужно: у меня-то кости совсем не хрупкие, – но свободных мест на борту не оставалось, так что в этом не было никакого смысла.

На самолётах инструктаж по безопасности делается в основном для галочки; здесь же мы провели где-то час и сорок пять минут, слушая и принимая участие в различного рода демонстрациях, по большей части связанных с пребыванием в невесомости. К примеру, там был приёмник для рвотных масс со встроенным всасывателем, которым мы должны – нет, обязаны – были воспользоваться в случае, если нас укачает; по-видимому, в микрогравитации задохнуться собственной блевотиной было проще простого.

Наконец пришло время взлёта. Огромный космоплан отстыковался от рукава и направился к взлётной полосе. Я видел, как над ней струится горячий воздух. Мы очень, очень быстро покатились по полосе и перед самым её краем резко ушли вверх. Внезапно я обрадовался тому, что у меня кресло с амортизацией.

Я посмотрел в иллюминатор. Мы летели на восток, что означало, что мы пройдём над самым центром Торонто. Я бросил последний взгляд на Си-Эн Тауэр, «Скайдом», аквариум и башни небоскрёбов.

Мой дом. Место, где я вырос. Место, где по-прежнему жили мои мама и папа.

Место…

В глазах защипало.

Место, где по-прежнему жила Ребекка Чонг.

Место, которое я больше никогда не увижу.

Тем временем небо уже начало темнеть.

* * *

Вскоре я начал осознавать социальные неудобства пребывания в искусственном теле. Биология предоставляла благовидные предлоги: я хочу есть, я устал, мне надо в туалет. Всё это исчезло, по крайней мере, в случае данной конкретной модификации тел. Да и зачем бы «Иммортексу» делать нечто подобное? Разве кто-нибудь в здравом уме хочет чувствовать усталость? Это было бы неудобно в лучшем случае, а в худшем – опасно.

Я всегда считал себя более-менее честным человеком. Однако сейчас стало совершенно очевидно, что я был постоянным производителем мелкой безвредной лжи. Я пользовался правдоподобными отговорками – «я, похоже, устал» – для того, чтобы избежать неприятных или скучных занятий; пока был биологической сущностью, оперировал целым репертуаром таких фраз, которые позволяли элегантно выйти из социальных ситуаций, в которых мне не хотелось находиться. Но теперь ни одна из них не прозвучала бы убедительно, в особенности для другого загруженного. Я был унижен своей неспособностью ходить и страстно желал убраться из-под опеки этой бабушки в оболочке тридцатилетней женщины, но никак не мог найти приличной отговорки.

К тому же мы должны были оставаться здесь ещё три дня для обследований: сегодня вторник, так что до пятницы мы отсюда не выйдем. У каждого из нас была своя маленькая комнатка – что характерно, с кроватью, хотя нам-то она была не нужна. Но я очень, очень хотел забраться в неё и остаться наконец в одиночестве. На мне по-прежнему был тот же махровый халат. И я опирался на трость, возвращаясь назад по коридору, который только что меня победил.

Карен пыталась мне помочь, но я отстранился, отвернулся и всю дорогу смотрел в сторону, на ближайшую стену. Карен, судя по всему, смотрела в том же направлении, потому что прокомментировала вид из окна, мимо которого мы проходили.

– Кажется, дождь собирается, – сказала она. – Интересно, мы ржавеем?

В другое время я бы рассмеялся шутке, но сейчас был слишком пристыжен, рассержен на себя и на «Иммортекс». Так или иначе, от меня ожидался хотя бы какой-нибудь ответ.

– Будем надеяться, что грозы не будет, – сказал я. – Я не надел громоотвод.

Карен рассмеялась громче, чем моя шутка того заслуживала. Мы шли дальше.

– Ещё мне интересно, сможем ли мы плавать, – сказала она.

– Почему нет? – отозвался я. – На самом-то деле нас вряд ли берёт ржавчина.

– О, я знаю. Я имею в виду плавучесть. Люди так хорошо плавают, потому что они легче воды. Но эти тела, возможно, в воде тонут.

Я уважительно посмотрел на неё:

– Даже не задумывался над этим.

– Это будет настоящим приключением, – сказала она, – исследовать возможности и ограничения наших тел.

В этот раз я как-то ухитрился фыркнуть, звук получился механический и странный.

– Не любите приключения? – спросила Карен. Мы продолжали идти по коридору.

– Я… Не уверен, что у меня было хотя бы одно.

– О, конечно же, было, – ответила Карен. – Вся жизнь – это приключение.

Я начал вспоминать всё, что делал в юности: женщин, с которыми спал, инвестиции, разумные и безумные, сломанные кости и разбитые сердца.

– Пожалуй, так, – согласился я.

Коридор расширился, превратившись в большую комнату отдыха с торговыми автоматами, газировкой, кофе и бутербродами. Должно быть, он предназначался для персонала, а не для клиентов-мнемосканов, но Карен жестом предложила войти. Возможно, она устала…

Нет, конечно. Разумеется, она не могла устать. Однако к тому времени, как я это сообразил, мы уже вошли. Там было несколько мягких стульев и маленькие столики. Карен села на один из стульев, тщательно расправив на коленях своё цветастое платье. Потом указала мне на другой стул. Опираясь на трость для сохранения равновесия, я осторожно опустился на него; сев, я поставил трость прямо перед собой.

– Итак, – сказал я, – что же у вас были за приключения?

Какое-то время она не отвечала, и я забеспокоился. Я вовсе не хотел подвергать сомнению её предыдущее утверждение, но, боюсь, в моём вопросе прозвучал некий вызов, требование подтвердить свои слова.

– Простите, – сказал я.

– О нет, – ответила Карен. – Ничего такого. Просто их так много. Я была в Антарктиде, и в Серенгети, ещё когда там водилась крупная живность, и в Долине Царей…

– Да неужели? – удивился я.

– Конечно. Я люблю путешествовать. А вы?

– Думаю, я тоже, правда…

– Да?

– Я никогда не был за пределами Северной Америки. Видите ли, я не могу – не мог – летать. Доктора опасались, что перепады давления в самолёте могут спровоцировать синдром Катеринского. Вероятность очень маленькая, но доктор сказал, что я не должен рисковать, разве что если поездка абсолютно необходима.

Я на мгновение подумал обо мне другом, направляющемся на Луну; это путешествие он почти наверняка переживёт. Космопланы полностью герметичны, и атмосферное давление внутри них не меняется.

– Обидно, – сказала Карен, но потом её лицо просветлело. – Зато теперь вы можете поехать куда захотите.

Я горько усмехнулся.

– Поехать! Господи, да я же едва хожу…

Механическая рука Карен легко коснулась моей.

– О, вы научитесь. Обязательно! Люди могут всё. Помню, как я познакомилась с Кристофером Ривом, и он…

– Кто это?

– Он играл Супермена в четырёх фильмах. Боже, как он был красив! Когда я была подростком, постер с ним висел у меня над кроватью. Много лет спустя он упал с лошади и повредил позвоночник. Говорили, что он никогда больше не сможет дышать самостоятельно, но он смог.

– И вы познакомились с ним?

– Ага. Он написал книгу о том, что с ним произошло; у нас тогда был один издатель, и мы вместе оказались на банкете на «BookExpo America». Он так меня вдохновлял!

– Вау, – сказал я. – Полагаю, будучи знаменитым писателем, вы встречались с множеством интересных людей.

– Ну, я вспомнила Кристофера Рива не для того, чтобы похвастаться…

– Я понимаю, понимаю. Но с кем ещё вы были знакомы?

– Давайте посмотрим… какие имена могут что-нибудь значить для человека вашего возраста? Ну, я встречалась с королём Карлом перед самой его смертью. С нынешним папой и с тем, кто был перед ним. С Таморой Ын. Шарлиз Терон. Стивеном Хокингом. Моше…

– Вы встречались с Хокингом?

– Да. Когда была на чтениях в Кембридже.

– Вау! – снова сказал я. – И какой он был?

– Очень ироничный. Остроумный. Конечно, общение было для него пыткой, но…

– Но какой умище! – воскликнул я. – Абсолютный гений.

– Это да, – согласилась Карен. – А вы любите физику?

– Мне нравятся великие идеи – в физике, философии, где угодно.

– Правда? – Карен улыбнулась. – Тогда у меня есть для вас анекдот. Знаете такой, когда Вернера Гейзенберга останавливает дорожный патруль за превышение скорости?

Я покачал головой.

– Так вот, – продолжила она, – коп говорит: «Вы в курсе, с какой скоростью ехали?!» А Гейзенберг тут же отвечает: «Нет, зато я точно знаю, где я!»

Я расхохотался.

– Это сильно! Погодите – я тоже один вспомнил. Знаете про Эйнштейна в поезде?

Теперь была очередь Карен качать головой.

– Пассажир к нему подходит и спрашивает: «Простите, мистер Эйнштейн, Нью-Йорк останавливается в этом поезде?»

Карен засмеялась.

– Думаю, мы с вами подружимся, – заявила она. – А вы профессиональный физик?

– Что вы! Я для этого слишком плох в математике. Хотя отучился два года в Университете Торонто.

– И?

Я слегка приподнял плечи.

– Вы в Канаде часто бываете?

– Время от времени. Не каждый год.

– А пиво вы пьёте?

– Когда была помоложе, – ответила Карен. – Но больше не пью. В смысле, даже в старом теле не могла – последние лет десять или больше.

– Вы слышали про «Салливан Селект»? Или «Олд Салли Спешл Дарк»?

– Конечно, слышала. Очень… А-а! Вот оно что! Вы ведь Джейкоб Салливан, верно? Ваше семейное дело?

Я кивнул.

– Так, так, так… – сказала Карен. – Значит, я тут не одна инкогнито.

Я грустно улыбнулся.

– Карен Бесарян заработала себе состояние. Я же своё просто унаследовал.

– И всё же, – возразила она, – это, наверное, было здорово. В молодости мне вечно не хватало денег. Даже иногда приходилось наведываться в продовольственные банки ⁹. Это, должно быть, очень расслабляет – знать, что у тебя никогда не будет проблем с деньгами.

Я снова повёл плечами.

– Это палка о двух концах. С одной стороны, когда я пошёл в университет, мог изучать всё, что мне заблагорассудится, и не беспокоиться о том, как это вяжется с моей будущей профессией. Я, наверное, единственный во всём кампусе ходил одновременно на квантовую физику, историю драмы и введение в философию досократиков ¹⁰.

Карен вежливо усмехнулась.

– Да, – сказал я. – Это было весело: чуть того, чуть этого. Но обратная сторона богатства состояла в том, что ты не ожидаешь, что к тебе будут относиться как к мусору. Университет Торонто ценится среди аспирантов, но студентов там производят как штамповку на заводе. Скажем так, если каждый день ходишь в Салливанскую библиотеку и твоя фамилия Салливан, то не ожидаешь, что об тебя там будут вытирать ноги.

– Могу себе представить, – сказала Карен. – Мне никогда не нравилось говорить про себя «богатая»; это звучит как будто я хвастаюсь. Хотя все клиенты «Иммортекс» богаты, так что какая разница? Но, конечно же, я никогда не предполагала, что разбогатею. В том смысле, что большинству писателей это не удаётся; у нас очень тяжёлое ремесло, и мне очень, очень повезло. – Она сделала паузу, и её искусственные глаза снова блеснули. – Знаете, в чём разница между большой пиццей пеперони и большинством профессиональных писателей?

– В чём?

– Большой пиццей можно накормить семью из четырёх человек.

Я рассмеялся, и она тоже.

– Так или иначе, – продолжила она, – я начала богатеть лишь когда мне было под пятьдесят. Только тогда мои книги стали хорошо расходиться.

Я пожал плечами.

– Если бы мне пришлось ждать пятидесяти, чтобы разбогатеть, то меня бы здесь не было. Мне всего лишь сорок четыре.

Всего лишь. Боже, я никогда раньше не думал об этом «всего лишь».

– Не поймите меня неправильно, но сейчас я, скорее, рада, что мне довелось начать жизнь в бедности.

– Полагаю, это закаляет характер, – сказал я. – Но я не просил своего богатства. На самом деле бывали времена, когда я ненавидел и его, и всё, связанное с моей семьёй. Пиво! Господи, какая социальная ответственность может быть в варке пива?

– Но вы сказали, что ваша семья подарила университету библиотеку.

– Ага. Купила себе бессмертие. Это…

Я замолк, и Карен выжидающе на меня посмотрела. Через секунду я снова пожал плечами.

– Это как раз то, что только что сделал я, верно? – Я покачал головой. – Ну да ладно. Так или иначе, это иногда бьёт в голову – иметь много денег, когда ты молод. Я… гм… в молодости я был не самым лучшим человеком на свете.

– Пэрис-наследница, – сказала Карен.

– Кто?

– Пэрис Хилтон, внучка отельного магната. Вы, должно быть, ещё под стол ходили, когда она ненадолго прославилась. Она… ну, я думаю, она была вроде вас: унаследовала состояние, в двадцать стала миллиардершей. Она вела, как это говорится у нас, писателей, разгульную жизнь.

– «Пэрис-наследница», – повторил я. – Красиво звучит ¹¹.

– А вы были бы Джейк-гуляка.

Я засмеялся.

– Да, похоже. Вечеринки, девушки. Но…

– Что?

– Довольно тяжело определить, действительно ли ты нравишься девушке, когда ты богат.

– О, об этом мне можете не рассказывать. Мой третий муж был как раз такой.

– Правда?

– Клянусь. Слава богу, существуют брачные контракты. – Она произнесла это легко. Если она и испытывала по этому поводу горечь, прошло, должно быть, достаточно времени, чтобы Карен могла об этом шутить. – Вам следовало встречаться с женщинами, которые уже были богаты.

– Надо полагать. Но, знаете, даже… – Чёрт, я вовсе не собирался говорить это вслух.

– Что?

– Ну, никогда не знаешь о людях, что они на самом деле думают. Даже до того, как я стал богат, я… была одна девушка, её звали Трисси, и я думал… я думал, мы…

Карен приподняла искусственную бровь, но ничего не сказала. Было понятно, что если я не хочу, то могу не продолжать. А я, к своему изумлению, хотел.

– Она будто бы была такой же, как я. И я влюбился в неё по уши. Мне было… да, где-то около шестнадцати. Но когда я пригласил её на свидание, она лишь засмеялась. Фактически расхохоталась мне в лицо.

Рука Карен на секунду коснулась моего запястья.

– Бедняжка, – сказала она. – А сейчас вы женаты?

– Нет.

– Были раньше?

– Нет.

– Так и не встретили подходящую?

– Э-э-э… не совсем так.

– О?

И снова, к своему собственному удивлению, я продолжил говорить:

– То есть была (собственно, есть) одна женщина. Ребекка Чонг. Но вы понимаете: в моём положении я…

Карен сочувственно кивнула. А потом, как мне показалось, решила немного разрядить обстановку.

– Впрочем, – сказала она, – вам не обязательно дожидаться, пока подходящая кандидатура появится на вашем горизонте. Если бы я так делала, то упустила бы своих первых трёх мужей.

Не уверен, взметнулись ли мои искусственные брови в удивлении, но если бы я был сейчас в старом теле, это бы, несомненно, произошло.

– Сколько раз вы были замужем?

– Четыре. Мой последний муж, Райан, умер два года назад.

– Простите.

Её голос был полон печали.

– Мне его не хватает.

– У вас есть дети?

– М-м-м… – Она помедлила. – Только один. – Снова пауза. – Только один жив сейчас.

– О, мне так жаль.

Она кивнула.

– А у вас, я так понимаю, детей нет?

Я покачал головой и указал на своё искусственное тело.

– Нет, и теперь уже, наверное, и не будет.

– Уверена, что вы были бы замечательным отцом, – улыбнулась Карен.

– Мы никогда не…

Чёрт бы побрал эти искусственные тела. Я подумал очевидную, проникнутую жалостью к самому себе мысль, но вовсе не собирался произносить её вслух. Как и раньше, мне удалось её подавить лишь после того, как несколько слов уже оказались сказаны.

– Спасибо, – сказал я. – Спасибо вам.

Пара сотрудников «Иммортекс» вошла в комнату отдыха – белая женщина и мужчина-азиат. Они удивились, обнаружив нас здесь.

– Не будем вам мешать, – сказала им Карен, поднимаясь на ноги. – Мы уже уходим.

Она протянула мне руку, чтобы помочь встать. Я машинально взялся за неё и в ту же секунду оказался на ногах: Карен подняла меня без видимого усилия.

– У нас был долгий день, – сказала мне Карен. – Уверена, что вам хочется вернуться в свою комнату. – Она запнулась, словно сообразив, что я, разумеется, никак не мог устать, и добавила: – Ну, чтобы во что-нибудь переодеться и всё такое…

Вот он – прекрасный повод, предлог, который я безуспешно искал раньше, для того чтобы вежливо удалиться, не нарушая приличий; предлог, которого отсутствие потребности в еде, сне и отдыхе меня лишило. Но я больше не хотел уходить.

– Вообще-то, – сказал я, глядя на неё, – я бы хотел ещё потренироваться в ходьбе, если вы, конечно, не откажетесь мне помочь.

Карен улыбнулась так широко, что у неё, наверное, заболело бы лицо, будь оно из плоти и крови.

– С удовольствием, – сказала она.

– Здорово, – ответил я, и мы двинулись к выходу в коридор. – Заодно ещё поболтаем.

Глава 9

Космоплан всё ещё поднимался. Я думал, что постоянное ускорение окажется неприятным, но всё было нормально. За окном далеко внизу виднелись отблески Атлантического океана. Я повернул голову, чтобы посмотреть внутрь салона, и предположительно рыжеволосый парень, сидящий рядом со мной, воспользовался шансом завязать разговор.

– Так кем вы работаете?

Я взглянул на него. На самом-то деле я не работал, но у меня был достаточно правдивый ответ.

– Я по части управления состоянием.

Он наморщил веснушчатый лоб.

– «Иммортексу» потребовался на Луне управляющий состоянием?

Тут я понял, что его так озадачило.

– Я не сотрудник «Иммортекс», – сказал я. – Я клиент.

Его светлые глаза изумлённо расширились.

– О! Простите.

– Да не за что, – ответил я.

– Просто вы самый молодой клиент из всех, что я видел.

Я улыбнулся, постаравшись, чтобы улыбка не выглядела приглашением к дальнейшему разговору.

– Всегда был торопыгой.

– Ясно, – сказал он. Потом протянул руку, такую же веснушчатую, как и его лицо. – Квентин Эшберн.

Я пожал её.

– Джейк Салливан. – Мне не хотелось больше говорить о себе, поэтому я спросил: – А вы, Квентин, чем занимаетесь?

– Обслуживаю лунобус.

– Лунобус?

– Это такой транспорт для дальних поездок, – объяснил Квентин. – Ну, не совсем поездок, на самом деле он летает на малой высоте. На Луне это лучший способ быстро покрывать большие расстояния. Вы поедете на таком, когда мы прибудем на Луну: корабль с Земли довезёт нас только до видимой стороны.

– Да, я вроде читал об этом.

– О, лунобусы – такая интересная штука! – сказал Квентин.

– Не сомневаюсь.

– На Луне нельзя летать на самолётах, потому что…

– Потому что там нет воздуха, – сказал я.

Квентин, явно немного задетый тем, что его песне наступили на горло, тем не менее продолжил:

– Поэтому вам нужен другой способ добираться из точки A в точку B.

– Надо полагать, – сказал я.

– Так вот, лунобус – он ракетный, понимаете? Что характерно, вместо того чтобы отравлять атмосферу, мы даём Луне атмосферу – неуловимо тонкую, разумеется, – состоящую из ракетных выхлопов. Сейчас на Луне используется моногидразин…

Я понял, что путешествие обещает быть очень долгим.

* * *

С помощью Карен Бесарян я постепенно овладевал премудростью ходьбы на новых ногах. Я всегда был нетерпелив; вероятно, мысль о том, что у меня не так много времени, этому способствовала. Конечно, Карен, в её восемьдесят с лишним, тоже, должно быть, чувствовала, что её дни сочтены. Но она, по-видимому, практически сразу свыклась с мыслью о том, что стала более или менее бессмертной, тогда как я пока не избавился от чувства, что время не ждёт.

Ну да ладно. Уверен: переход рано или поздно произойдёт. В конце концов, это старые люди – закоснелые рабы привычек, а не парни вроде меня. Говорят, что тебе столько лет, на сколько ты себя чувствуешь. Карен сейчас определённо не чувствовала себя старой, а возможно, и никогда.

Кроме меня и Карен новые тела в тот же день получили ещё четверо. Наверняка они были на той же презентации, что и мы, но я там не разговаривал ни с кем, кроме Карен, а лица этих людей сейчас были настолько моложе тех, с которыми мы предположительно виделись, что я никого из них не узнал. Все мы должны были провести здесь первые три дня, проходя физическое и психологическое тестирование – «диагностику аппаратного и программного обеспечения», как сказал один из служащих «Иммортекс» доктору Портеру, который в ответ наградил подчинённого очень неодобрительным взглядом.

Мне доставило удовольствие видеть, что не у одного меня были проблемы с ходьбой. Одна девушка – да, чёрт возьми, на вид ей было лет шестнадцать – так и ездила в инвалидной коляске.

Клиенты «Иммортекс» могли, разумеется, выбрать для своего нового тела любой возраст. Реконструкция делалась на основе двумерных фото – будь эта девица Карен, ей было бы шестнадцать в середине семидесятых, эпохи взбитых причёсок и синих теней для глаз. Но кем бы она ни была, она не пыталась вернуться в семидесятые: её волосы были коротко острижены и завиты в тугие кудряшки по современной моде, а на лице у неё была ярко-розовая полоса от виска до виска через переносицу – такой макияж предпочитала нынешняя молодёжь.

Кроме неё среди сегодняшних мнемосканов были ещё две женщины. Трое из четверых были белыми. Как и Карен, они решили выглядеть лет на тридцать, что означало, что эти люди, возрастом значительно старше меня, теперь выглядели заметно моложе, чем я. Оставшийся четвёртый загруженный был чернокожим. Он выбрал умудрённое опытом лицо лет примерно пятидесяти. Вообще-то, если подумать, он был похож на Уилла Смита; интересно, его оригинал на самом деле так выглядел или он заказал себе новое лицо?

Карен болтала с другими женщинами. Она, по-видимому, была знакома с по меньшей мере одной из них по делам благотворительности. Полагаю, было естественно, что четыре пожилые леди решили провести время вместе. Из чего следовало, что мне оставалось общество единственного мужчины.

– Малкольм Дрэйпер, – сказал он, протягивая громадную ладонь.

– Джейк Салливан, – сказал я, пожимая её.

Никто из нас не стал начинать глупую мужскую игру, демонстрируя силу рукопожатия, – что, вероятно, было к лучшему с нашими новыми роботизированными руками.

– Откуда вы, Джейк?

– Отсюда. Из Торонто.

Малкольм кивнул.

– Я из Нью-Йорка. Манхэттен. Но там, разумеется, таких услуг не получишь. Чем вы занимаетесь?

Этого вопроса я всегда терпеть не мог. Вообще-то я ничем не занимался, по крайней мере, для пропитания.

– Инвестициями, – ответил я. – А вы?

– Я адвокат. У вас здесь их называют стряпчими?

– Только в очень формальном контексте. Адвокат, поверенный.

– Ну, вот я это самое и есть.

– По какого рода делам? – спросил я.

– Гражданские свободы.

Я дал мысленную команду своему лицу принять уважительное выражение, но не знаю, что на самом деле на нём отразилось.

– И как бизнес?

– В нынешнем-то политическом климате? Масса дел, очень мало выигранных. Из окна моего офиса видна статуя Свободы – но её уже пора переименовать в статую «Делайте в точности то, что правительство велит». – Он покачал головой. – Я потому и пошёл на мнемоскан, понимаете? Людей моего поколения осталось не так много; людей, которые помнят, каково это – иметь гражданские свободы. До внутренней безопасности, до Литтлера против Карви, до того, как в каждый доллар и каждый товар встроили RFID-чип, по которому их можно отследить… Если мы дадим старым добрым временам изгладиться из памяти живущих – мы уже никогда не сможем их вернуть.

– То есть вы собираетесь и дальше практиковать? – спросил я.

– Да, конечно, если попадётся достаточно интересное дело. – Он полез в карман. – Вот, возьмите мою карточку, вдруг понадобится?

* * *

Невесомость оказалась просто восхитительна.

Некоторые старики опасались её и оставались крепко пристёгнутыми к своим эрго-креслам. Но я отстегнул ремни и поплыл по салону, легко отталкиваясь от стен, пола и потолка. Нам всем перед отлётом сделали инъекцию против тошноты, и она сработала отлично, по крайней мере, в моём случае. Я обнаружил, что могу непрерывно кувыркаться, и при этом голова кружиться не начинает. Стюард показал нам несколько фокусов, в частности, как вода собирается в висящий в воздухе шар. Также он продемонстрировал, как трудно бросить что-нибудь и попасть в цель – мозг отказывается верить, что брошенный предмет полетит по прямой, и постоянно берёт выше цели, чтобы учесть влияние силы тяжести.

Карен Бесарян тоже наслаждалась невесомостью. Салон был полностью покрыт изнутри чёрными пенопластовыми пирамидками, которые я поначалу принял за звукоизоляцию, но теперь понял, что на самом деле они должны были смягчать удары о стены. Тем не менее Карен была довольно осторожна и не пыталась повторять те трюки, которые выделывал я.

– Если вы посмотрите в иллюминаторы правого борта, – сказал стюард, – то увидите Международную космическую станцию.

Я в этот момент оказался вниз головой, и, оттолкнувшись от стены, поплыл к левому борту.

– Другого правого борта, мистер Салливан, – невозмутимо поправил меня стюард.

Я виновато улыбнулся и оттолкнулся от стены ладонью. Отыскав свободное место у окна, я выглянул наружу. Международная космическая станция – вся из цилиндров и прямых углов – была уже несколько десятков лет как покинута. Слишком большая для того, чтобы её можно было без проблем сбросить в океан, она оставалась на орбите благодаря регулярным коррекциям. Последний астронавт, покинувший станцию, оставил две руки-манипулятора канадского производства сомкнутыми в рукопожатии.

– Примерно через десять минут мы начнём стыковку с лунным кораблём, – объявил стюард. – На время стыковки вы снова должны пристегнуться. Не беспокойтесь, у вас будет три полных дня невесомости на пути к Луне.

На пути к Луне…

Я покачал головой.

На моём пути к долбаной Луне.