Read the book: «Связь медицины и философии»

СВЯЗЬ МЕДИЦИНЫ И ФИЛОСОФИИ

Автор: R . O . Moon , M . D . Oxon

Автор перевода: доц., к.э.н. Швец Ю.Ю.

Лондон, Нью-Йорк, Бомбей, Калькута

1909

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта небольшая книга, первые три главы которой уже опубликованы в "Британском медицинском журнале" и которую я с любезного разрешения редактора могу воспроизвести здесь, не претендует на роль истории медицины. Мы уже обеспечены этим, в больших масштабах в виде энциклопедической работы Хэзера и в меньших масштабах в наиболее полной "Истории медицины с древнейших времен" Уитингтона. Обеим этим работам я очень обязан, как и "Истории медицины" Курта Шпренгеля, ссылки на которую взяты из французского перевода Журдена (1815).

Ее цель - показать на примере различных важных эпох в мировой истории, насколько тесно медицина была связана с современной мыслью и философией; как медицина не более чем искусство может работать сама по себе, не подвергаясь влиянию интеллектуальной среды, в которой она оказалась. Таким образом, мы увидим, почему одни эпохи были особенно благоприятны для прогресса медицины, а другие - наоборот.

Если говорить в целом, то медицина развивалась в периоды большой интеллектуальной активности и оставалась в состоянии стагнации в периоды интеллектуального оцепенения; хотя это правило не должно трактоваться слишком радикально, так как бывали времена большого интеллектуального пробуждения, которые давали безудержную свободу действий, и это почти всегда уводило медицину по ложному пути. Мне кажется, что такой взгляд на историю медицины может оказаться не лишним в практике нашей профессии, позволив нам, возможно, подойти к изучению и наблюдению за болезнями с более широким кругозором. Взлеты и падения стольких систем и методов лечения, хотя и прививают нам благоразумный скептицизм, не должны заставлять нас отчаиваться. Огромное преимущество истины перед ошибкой заключается в том, что она может быть открыта вновь. Изучение истории медицины имеет то преимущество перед изучением истории искусства, что оно прогрессивно, ибо " В искусстве нет процесса прогресса, есть вариации идеала. Почти все литературы имеют своим истоком моду на совершенство. Напротив, наука продвигается вперед посредством совершенно противоположных процедур"¹.

Таким образом, хотя мы справедливо и обоснованно гордимся достижениями медицины в XIX веке, которые она разделила с наукой в целом, мы чувствуем, что можем предъявить к ней еще одно требование: каков результат всего этого прогресса? Действительно ли это улучшение участи человека, или это только решение большего числа изобретательных головоломок - знание ради знания, искусство ради искусства - таков ли вывод из всего этого дела? К счастью, нет. Знания нужны для того, чтобы жить. Конечная цель жизни - жить. То, что прогресс медицинской науки значительно снизил уровень смертности, никто не может отрицать. Крики, которые иногда раздаются, что наблюдается огромный рост заболеваний, о которых раньше и слыхом не слыхивали, просто абсурдны; этот рост заболеваний - всего лишь увеличение их дифференциации. Поскольку в свое время словом "лихорадка" называли почти все заболевания, при которых пульс и дыхание учащались, а кожа становилась горячей, общее количество болезней не увеличилось из-за того, что различным лихорадкам дали разные названия. Если взять более технический пример, то заболевание нервной системы под названием "рассеянный склероз", несомненно, с ростом знаний будет разделено на несколько заболеваний спинного мозга, но общая сумма болезней не станет больше. Тем не менее, в этом крике есть доля правды: по мере того как жизнь человека усложняется с развитием цивилизации, возможность незначительных отклонений от полного соответствия окружающей среде становится все более значительной; становится все труднее быть абсолютно здоровым, поскольку современная жизнь требует более высокого уровня здоровья. Это особенно заметно в случае сумасшествия; ведь цивилизация, увеличивая количество социальных и моральных правил, которые необходимо соблюдать, увеличивает возможность их нарушения.

Современная медицина настолько увлеклась отслеживанием мельчайших деталей болезни, что не смогла уделить столько внимания здоровью в целом, как это было в прошлые времена. Прежние эпохи медицины с их обширными обобщениями, охватывающими всю жизнь, не получили достаточно позитивных знаний о человеческом организме, чтобы оправдать такие обобщения. Как французские революционеры думали, что общество можно перестроить de novo (с нуля) из первых принципов в соответствии с разумом, не зная законов исторического роста общества, так и создатели систем в медицине пытались установить законы для человеческой жизни, не имея достаточных знаний о механизме человеческого организма.

Простая жизнь и высокое мышление всегда должны быть правилом мудрых, но попытка вернуться к простоте дикаря или даже к элементарной жизни более примитивного народа невозможна и нежелательна; простая жизнь многих народов, которые называют блаженными, потому что у них нет истории, связана с очень примитивным мышлением или с отсутствием мышления вообще. Никто из представителей великих народов Запада не желает возвращаться к такому положению вещей: усложнение мышления и чувств следует скорее приветствовать, поскольку оно все больше отличает человека от животных, которые погибают; но, с другой стороны, усложнение его физической или животной жизни - это как раз то, чего следует избегать во что бы то ни стало. Здесь он может мудро подражать дикарю, поскольку таким образом у него будет наиболее прочная основа, на которой может развиваться его интеллектуальная и нравственная жизнь; ведь, несомненно, цель жизни состоит в том, чтобы сочетать простоту дикаря с тонкостью мудреца. Поэтому медицина, чтобы занять достойное место в социальном организме, должна охватить всю жизнь и быть готовой предложить тип интеллектуальной и другой деятельности, подходящий для любого пациента точно так же, как она выписывает рецепты при телесном недуге. В некоторой степени этот метод практиковали иезуиты; но у них целью было воспитание особого типа характера с целью достижения совершенно определенной цели, тогда как в нашем случае это просто стремление дать каждому человеку возможность наилучшим образом использовать свою жизнь. Сохранение жизни всегда должно быть честью и долгом врача, но сделать жизнь пригодной для жизни также должно быть его целью. Если жизнь потеряла свой вкус, как ее можно прожить? Исключительно стремясь к здоровью, не потеряем ли мы цель жизни, "et propter vitam vivendi perdere causas"? Функция поэта, говорит нам Гете, состоит в том, чтобы так представлять вещи, чтобы мы могли считать жизнь терпимой; и врач, заботясь о здоровье тела как о некой необходимой предпосылке, должен всегда иметь перед глазами ту более широкую перспективу, которая позволит ему справиться с tedium vice², Weltschmerz³, maladies de l’infinite («болезнь бесконечности»), или как бы мы ни называли эти недуги, которые кажутся неотделимыми от тягот передовой цивилизации, стремящейся к новому рождению.

Содержание :

Глава I. Отношение раннегреческой философии к раннегреческой медицине

Глава II. Постгиппократические медицинские школы и современная философия

Глава III. Отношение Галена к философии своего времени

Глава IV. Влияние раннего христианства на медицину

Глава V. Арабская медицина и арабская философия

Глава VI. Различные влияния, затронувшие медицину в средние века

Глава VII. Медицина и ренессанс

Глава VIII. Парацельс и медицина его времени

Глава IX. Влияние философии на медицину в семнадцатый век

Глава X. Влияние философии на медицину в начале восемнадцатого века

Глава XI. Влияние современной мысли на медицину во второй половине XVIII века

Глава XII. Влияние современной мысли на медицину в девятнадцатом веке

ОТНОШЕНИЕ МЕДИЦИНЫ К ФИЛОСОФИИ

Глава

I

. Отношение раннегреческой философии к раннегреческой медицине

Тенденция современной цивилизации к мельчайшей и тщательной специализации заставляет нас забыть о том, что было время, когда такие важные отрасли человеческой деятельности, как религия, философия и медицина, были практически не отделены друг от друга. В первые дни существования Древней Греции разум с одинаковой энергией устремлялся во все области человеческого знания; жрецы, философы и врачи еще не были разделены на несколько каст. Поэтому наметить, разделить и в какой-то степени изолировать несколько областей человеческого разума было важной проблемой для ранних греческих мыслителей. В мире искусства существовало примерно такое же положение вещей, поскольку музыка, танцы, поэзия, живопись, скульптура и архитектура неразрывно сливались воедино, образуя одно гармоничное целое. Все эти виды искусства, в соответствии со спенсеровской доктриной прогресса от однородности к разнородности, постепенно разделились и развивались по своим индивидуальным линиям в некоторой степени независимо друг от друга. Это привело к тому, что, рассматривая картину или статую, мы едва ли задумываемся о правильности архитектуры комнаты или галереи, в которой она выставлена, так же как, слушая великого певца, принято обращать особое внимание на слова песни. Однако в этой области искусства Вагнер около пятидесяти лет назад, несомненно, совершил огромную революцию и попытался, о чем свидетельствуют ежегодные паломничества в Байрейт, реинтегрировать несколько видов искусства и гармонично поставить их на службу эмоциональному выражению. Именно за это доктор Макс Нордау заклеймил его как дегенерата особо порочного типа.

Самый восторженный вагнерианец и горячий сторонник этой реинтеграции и координации искусств, вероятно, признал бы, что музыка, танец, поэзия, живопись и т. д. извлекли наибольшую пользу из своего долгого периода изолированного развития и, следовательно, смогли подняться на гораздо более высокий уровень совершенства, чем это было бы возможно, если бы дифференциация не имела места.

Если это верно в сфере искусств, то, несомненно, не менее верно и в медицине, философии и религии, и интересно рассмотреть, насколько медицина достигла независимого и отдельного существования в ранние дни греческой цивилизации.

Тесная связь медицины с религией была характерна для всех первобытных рас, и греки не стали исключением из этого правила. Самые ранние записи о жизни эллинов свидетельствуют о том, что сила исцеления была атрибутом всех богов, хотя в наибольшей степени ею обладали Аполлон, Артемида и Паллада.

Позднее, в послегомеровские времена, боги начали специализироваться, и Асклепий предстает как единственный бог врачевания, а медициной занимались жрецы его храмов, которых называли "асклепиадами". Удивительная интеллектуальная активность этой одаренной расы проявляется в том, как медицина освободилась от пут религиозного формализма и суеверных верований на очень ранней стадии своего развития. Если сравнивать ее с египтянами, индийцами или вавилонянами, то контраст будет еще более разительным. О том, что греки были так же глубоко восприимчивы к религиозному мистицизму, как и восточные люди, убедительно свидетельствует странное общество Элевсиса; но они отличались от восточных людей природной силой и многогранностью своего интеллекта, что делало их нетерпимыми к истинам, санкционированным только внешним авторитетом.

Это освобождение медицины от религии произошло во многом благодаря умозрениям досократовских философов, но их полезность для медицины, возможно, была недооценена из-за других зол, которые они принесли с собой, и особенно из-за чрезмерного использования дедуктивного метода. Их склонность постоянно находить общее в частностях, а затем делать самые масштабные умозаключения, несомненно, была вредна для трезвого и стабильного изучения медицины. С другой стороны, хотя выводы, к которым приводил этот метод, слишком часто были причудливы и абсурдны, это было, конечно, лучше, чем полное отсутствие метода, как это было у других народов древности. В любом случае, он послужил мощным стимулом для интеллектуальной деятельности, которая является необходимой предпосылкой для любого прогресса, будь то в искусстве или науке. Одним из самых ранних признаков интереса к медицинским или, скорее, физиологическим вопросам является высказывание Анаксимена о том, что мир дышит. Он считал, что как человек живет, втягивая в себя воздух, так и мир живет, вдыхая воздух из бесконечной массы за небесами. Этот философ, процветавший в 550 году до н. э., считал, что воздух - это конечная субстанция, из которой создан весь мир, так же как Фалес считал первичным веществом воду. В данном случае мы имеем аргумент от микрокосма к макрокосму, и Анаксимен использует свои физиологические наблюдения за дыханием для поддержки своей космологической теории.

Гераклит Эфесский (500 г. до н. э.) оказал большое влияние на последующих философов и даже на Платона, который в юности был гераклитянином.

Его доктрины оказали влияние и на медицину, как мы узнаем из различных отрывков из "De Data" Гиппократа.

Его основные идеи хорошо известны; так, например: "Все вещи находятся в постоянном движении, и ничто не имеет постоянства; человек не может дважды войти в одну и ту же реку, все постоянно переходит в нечто другое, и это доказывает, что это одна природа, которая принимает самые противоположные формы и пронизывает самые различные условия ... все происходит от Одного, и Одно от Всего"⁴. Для этого философа мир представлялся вечно живым огнем, определенная часть которого постоянно разжигалась, а такая же часть постоянно гасилась, и таким образом поддерживался постоянный поток вещей, но внешне мир оставался относительно стабильным.

Эту теорию космоса Гераклит применил к человеку, который, как и макрокосм, состоит из огня, воды и земли; но как в случае с миром огонь является единственным важным элементом и отождествляется с единой мудростью, так и в микрокосме сознание имеет только огонь. Когда он покидает тело, остальные элементы, земля и вода, оказываются совершенно бесполезными. Огонь, который оживляет человека, подвержен "восходящему и нисходящему пути", так же как и огонь мира; и снова мы читаем в De Deageta, что "все вещи проходят, как человеческие, так и божественные, вверх и вниз". Мы находимся в таком же вечном движении, как и все остальное в этом мире. Мы не одинаковы в течение двух мгновений подряд. Огонь в нас вечно превращается в воду, а вода - в землю; но поскольку противоположный процесс происходит одновременно, мы, кажется, остаемся прежними. Человек, как и весь мир, подвержен определенным колебаниям в своих "мерах" огня и воды, что порождает чередование сна и бодрствования, жизни и смерти. Сон был порожден вторжением влажных, темных выдохов воды в тело, которые вызывают слабое горение огня. В душе, где огонь и вода были уравновешены, равновесие восстанавливалось утром равным наступлением огня на воду. Гераклитовская идея о том, что "невидимая гармония" Вселенной и человека поддерживается борьбой противоположностей, не случайно породила несколько странные взгляды на диетологию и медицину.

Пифагор (мл. 550 г. до н.э.) был самым известным из всех этих ранних мыслителей, и его влияние на медицину было, безусловно, самым большим. Строго говоря, его положение не совсем аналогично положению других ионийских философов, ведь он был не только философом, но и религиозным лидером, основателем братства и учителем "образа жизни". Его положение скорее сопоставимо с положением Кон-фуция и Лао-Цзы в Китае, с которыми он, действительно, был современником. Слава Пифагора сохранилась скорее благодаря его религиозным и нравственным учениям, чем замечательным рассуждениям о числе, хотя в настоящее время нас больше интересуют именно они. Пифагорейское учение о числе часто понимали неправильно.

Когда Пифагор говорил, что "вещи - это числа", он пытался объяснить разумный мир из разумного начала, это не была идеалистическая гипотеза. Числа для Пифагора не были абстракцией, как это происходит с нами, хотя нам трудно представить их иначе. Аристотель говорит нам, что эти числа должны были быть математическими, но "они не были отделены от объектов чувств"; поэтому они не могли быть математическими числами в обычном смысле этого слова, поскольку из них состояли тела. В действительности эти числа Пифагора были пространственными числами - то есть их точки имели величину, линии - ширину, а поверхности - толщину. Таким образом, если современный геометр считает, что линия имеет только одно измерение, то пифагорейцы отождествляли ее с числом два. Они считали, что числа складываются из геометрических фигур, что они представляют собой части пространства, отрезанные и ограниченные различными способами. Свойства числа изучались с помощью геометрических построений. Пифагорейцы говорили о квадратных и продолговатых числах, а нечетные называли "гномонами"⁵. Не умея отличать идеальные или умопостигаемые числа от чувственных или материализованных, они были вынуждены отождествлять с величинами чисто идеальные вещи, такие как справедливость, которая описывалась как равное число, умноженное на равное, то есть на одно из двух первых квадратных чисел, четыре и девять, поскольку оно возвращает равное за равное. На медицину, несомненно, повлияла эта доктрина о важности числа, и из нее возникло медицинское учение о "критических днях". Стоит также отметить, что Эмпедокл, находившийся под влиянием пифагорейского учения, говорит о том, что плод формируется в утробе матери на тридцать шестой день, а завершается на сорок девятый, и, вероятно, его подтолкнуло к этому рассуждению то, что эти числа являются квадратами 6 и 7 соответственно. Числу 7 Пифагор и его ученики придавали особое значение; возможно, благодаря занятиям медициной они заметили, что вторые зубы появляются на седьмом году жизни, половое созревание совпадает с четырнадцатым, а борода появляется на двадцать первом. В практическом плане пифагорейцы изменили медицину в сторону диеты и гимнастики; их школа очень мало использовала припарки и мази, еще меньше - внутренние лекарства, и меньше всего - нож и каутерию. Многие врачи придерживались этой школы, среди которых наиболее известен Алкмеон из Кротона. Эмпедокл из Агригентума {фал. 460 г. до н. э.), помимо того что был философом, был также практическим врачом, и Гален приписывает ему основание италийской школы медицины. Безусловно, некоторые его доктрины были более благоприятны для научного изучения медицины, чем доктрины его предшественников. Например, "мы не должны пытаться построить теорию Вселенной на скорую руку, вместо того чтобы просто пытаться понять каждую вещь, с которой мы сталкиваемся, в том виде, в котором она понятна".

"Мы не должны отказываться от помощи органов чувств, ведь они - единственные каналы, по которым знание может проникнуть в наш разум; мы должны использовать их все и пренебрегать свидетельствами ни одного из них, даже вкуса". Здесь, действительно, мы, кажется, на мгновение вдохнули что-то из атмосферы современной науки. От Эмпедокла до нас дошли различные физиологические или квазимедицинские рассуждения. Так, по поводу дыхания он сказал: "Мы дышим через все поры кожи, а не только через органы дыхания Попеременные вдохи и выдохи вызываются движением крови от сердца к поверхности тела и обратно. Все вещи вдыхают и выдыхают воздух. У всех есть бескровные трубки из плоти, протянутые по поверхности тела, и в устьях этих трубок крайняя поверхность кожи перфорирована по всей длине порами, плотно прилегающими друг к другу, чтобы удерживать кровь, в то время как для воздуха открыт свободный проход. Затем, когда кровь отступает от них, бурлящий воздух стремительно врывается внутрь, а когда кровь отходит, она снова выдыхается". Слезы и пот возникают в результате нарушения, которое сворачивает кровь; они, так сказать, являются сывороткой крови.

Опять же, восприятие вызвано встречей элемента в нас с тем же элементом снаружи; наше знание меняется в зависимости от состояния нашего тела. О его взглядах на дату формирования плода мы уже говорили, обсуждая Пифагора, но в этой связи можно упомянуть его любопытное описание секреции молока: "На десятый день восьмого месяца появляется белый гной", что явно означает секрецию молочной железы. Он открыл лабиринт уха, расчленив коз; он также заметил, что в растениях сочетаются два пола, но считал, что они появились в несовершенном состоянии Вселенной, и что различие полов - результат постепенной дифференциации, вызванной приходом в мир ненависти. Он также считал, что любовь - это принцип, способный привести четыре элемента в союз, но рассматривал его с чисто физиологической точки зрения и полагал, что это тот же импульс к союзу, который заложен в человеческих телах. И здесь мы снова имеем пример использования физиологических наблюдений для объяснения космоса.

Анаксагором из Клазомен (450 г. до н. э.) мы заканчиваем список досократовских философов. Он занимает среди них самое почетное место; он был учителем Перикла, а Аристотель говорит о нем как о "единственном трезвом человеке среди пьяниц". Именно он ввел идею разума как причины движения среди элементов, и поэтому ему приписывают введение сверхчувственного в философию. Однако это слишком далеко, и есть некоторые основания предполагать, что понятие ума у Анаксагора было лишь высоко дифференцированным видом материи; на самом деле он представлял его как тело и заменил им любовь и ненависть Эмпедокла, которые были введены, чтобы объяснить источник движения в мире. Какое бы точное значение ни придавал Анаксагор уму, он, несомненно, считал, что он одинаков у всех живых существ, как в животном, так и в растительном царстве, и что различные степени интеллекта полностью зависят от строения тела. Растения он рассматривал как животных, застывших в земле. Его интерес к физиологии проявляется в теории, согласно которой ощущение подразумевает боль, поскольку все непохожие вещи вызывают боль при соприкосновении, и эта боль становится ощутимой при длительном продолжении или избытке ощущения. В человеке даже чувственное восприятие - это работа разума, но поскольку оно осуществляется с помощью телесных органов, то, следовательно, является неадекватным. Таковы некоторые из случайных философских спекуляций, повлиявших на развитие греческой медицины до прихода мастера, который должен был внести некий порядок в эту разнородную коллекцию обобщений.

Гиппократ, как мы все знаем, занимает такое же место в медицине, как Гомер - в поэзии, а Геродот - в истории. Он заслужил это гордое звание не столько какими-то особыми наблюдениями, как бы ценны ни были некоторые из них, и уж тем более не эпохальными открытиями, как наш английский Гарвей, сколько тем, что, по словам Цельса, отделил медицину от философии⁶. Он продолжил эмансипацию от религии, которая уже была частично завершена под растворяющим влиянием философов VI века, заявив, что одна болезнь не более божественна или человечна, чем другая, но что каждая возникает в соответствии с природой. Но, прежде всего, он был первым, кто поставил медицину на самостоятельную почву и освободил ее от несколько грубых спекуляций ранних ионийских философов, с одной стороны, и бесплодных теорий эклектиков - с другой, бесплодных для всех целей непосредственного медицинского прогресса, но плодотворных для рождения метафизики в будущем. Ибо здесь уместно заметить, что под философией в этой связи мы не имеем в виду метафизику, поскольку она, в строгом смысле этого слова, едва ли существовала до времен Платона и Аристотеля. Последний говорит нам, что досократовских мыслители не имели никакого представления о реальности, кроме познаваемой органами чувств.

Их философия не могла оказать непосредственной помощи медицине на ранних этапах ее развития, пока анатомия и тем более физиология не были серьезно изучены, а с другой стороны, влияние медицины на философию порой было далеко не благоприятным. Таким образом, со времен Фалеса до Платона и Аристотеля философия, пережив множество взлетов и падений, постепенно продвигалась к фундаменту стабильной метафизики, в которой признавалось, что могут существовать реальности, о которых органы чувств не в состоянии дать представление. Для целей такого прогресса простое накопление и наблюдение фактов может быть малоэффективным, как бы ни было полезно для развития медицины.

На самом деле влияние медицины иногда прямо вредило прогрессу метафизики; так, в то время, когда весь философский прогресс неизбежно шел в направлении плюрализма, кульминацией которого стала атомная теория Левкиппа, теоретики медицины того времени противились этому, считая, что медицине необходима монистическая основа мироздания, поскольку иначе невозможно было бы понять, как одна вещь может принести пользу или вред другой. Гиппократ испытал значительное влияние всех этих спекуляций, но не отмахнулся от них как от бесполезных, а показал, что наблюдение за отдельными фактами - единственный метод, с помощью которого можно добиться реального прогресса в медицине. Неестественно задаться вопросом, как получилось, что медицина, будучи однажды поставленной Гиппократом на правильную линию прогресса, не продолжила неуклонно следовать этим более научным курсом. Одна из причин, по-видимому, заключается в том, что Гиппократ, возможно, едва ли осознавал важность своей собственной работы с теоретической стороны. К тщательному наблюдению за фактами его привел естественный практический склад его гения, а не потому, что он полностью осознал важность индуктивного метода для изучения медицины. Кроме того, будучи практикующим врачом, занятым техническими вопросами и сбором фактов, он не имел ни времени, ни возможности в полной мере изложить теорию своего метода как логического инструмента для целей научного прогресса.

С другой стороны, Бэкон, когда почти две тысячи лет спустя он заново выковал оружие индуктивного рассуждения, приложил весь свой гений к формулированию своего метода; так что, хотя в какой-то степени он занимался практическими вопросами науки, мы не можем сказать, что есть какие-то особые ценные наблюдения, сделанные им, или что он принес пользу какой-то одной науке в частности. Другой причиной, помешавшей преемникам Гиппократа в медицине использовать его метод, был рост и развитие метафизики под вдохновением Платона и Аристотеля. Их философия с богатым воображением увлекла за собой многие из самых способных умов Греции, так что более прозаичный индуктивный метод, будь то применительно к медицине или чему-либо еще, все больше и больше отходил на второй план. Затем наступил постепенный упадок Греции и упадок всех философских форм мышления.

С появлением Галена (160 г. н. э.) возник огромный стимул для изучения медицины. Он был человеком огромной эрудиции и огромных медицинских знаний, и в некоторой степени он возродил традиции Гиппократа. Но, помимо огромного вклада в медицину, он также много писал по философии и пытался объединить медицину с метафизикой Платона. Этот неудачный шаг задержал дальнейший прогресс медицины более чем на тысячу лет. Система Галена была воспринята арабскими врачами как Евангелие, и необычайное почитание внешних авторитетов в интеллектуальных вопросах, характерное для этого народа, в сочетании с растущей силой и влиянием церкви, подавляло всякую независимую мысль, а следовательно, и прогресс медицины, вплоть до эпохи Возрождения. Цель Галена была достаточно похвальна, но преждевременна, поскольку медицина в то время еще не работала достаточно долго в изоляции, чтобы сделать плодотворным такой союз с религией или философией. Однако, поскольку во все века современная религиозная и философская мысль оказывала на медицинскую практику хотя бы неосознанное влияние, возникает вопрос, не настало ли время сделать эти отношения более определенно осознанными и добиться для медицины той координации с религией и философией, которой Вагнер добился для музыки с родственными искусствами.

Глава

II

. Постгиппократические медицинские школы и современная философия

В прошлой главе мы попытались объяснить связь ранней греческой философии с ранней греческой медициной. Продолжая ту же линию исследования, мы предлагаем посмотреть, насколько медицинские школы, непосредственно следовавшие за Гиппократом, были подвержены философским влияниям того времени и действительно являлись их выражением. Гете где-то говорит, что в действиях мужчин и женщин есть определенная логика, которая позволила ему в юности правильно писать о вещах, в которых он не имел опыта, но которые, когда он повзрослел, оказались правдой. Точно так же, размышляя над историей врачебного искусства, мы приходим к выводу, что существует логическая связь между различными видами деятельности человеческого разума, так что такой предмет, как медицина, каким бы независимым он ни казался, не растет и не развивается изолированно, в отрыве от других творений умственной энергии, а неизбежно связан с преобладающими философскими теориями того времени. Периоды конструктивной медицины являются следствием периодов конструктивной мысли, поэтому не стоит ожидать серьезного прогресса в первой, когда вторая находится в состоянии стагнации. Смерть Гиппократа (357 г. до н. э.) совпала с упадком философии и разложением нравов, наступившими после битв при Левктрах и Мантинее, когда Греция впала в общее состояние интеллектуальной дряблости и моральной расхлябанности. От этого умственного паралича медицина, конечно же, не спаслась. Вместо того чтобы трезво продвигаться по пути, проложенному для нее Гиппократом, она приняла дикие теории и абсурдные практики. В течение пятисот лет, которые прошли между смертью великого врача Коса и появлением Галена, казалось бы, медицинские знания находились во впадине волны. За это время не было сделано ни одного поразительного открытия или сформулированы важные принципы; люди либо терялись среди вершин спекуляций, либо погружались в трясину сомнений. Недостаток интеллектуальных способностей, столь характерный для этой эпохи, отразился и на медицинских школах, ведь когда страдает один из отделов умственной жизни нации, вместе с ним страдает и весь. Первой из медицинских школ этого периода, получившей известность, была школа догматиков. Название выбрано не очень удачно, но оно было дано им Галеном, и ему следовали последующие авторы, так что его следует принять для удобства. Грубо говоря, они занимают столетие от смерти Гиппократа до основания медицинских школ в Александрии (357-264 гг.). Ранние представители этой школы, а именно Диоксипп и Праксагор из Коса, строго следовали доктринам своего учителя Гиппократа. Они приняли его медицинское учение, однако, нисколько не прониклись его духом трезвого научного наблюдения. Так, они приняли его гуморальную патологию и сделали ее важнейшей частью своей системы. Согласно этой теории, все болезни объясняются смесью гуморов, которых четыре, а именно: (1) кровь, (2) желтая желчь, содержащаяся в печени, (3) слизь в голове, (4) черная желчь в селезенке. Основанная на этом медицинская теория заключалась в том, что лекарства действуют на преобладающие кардинальные гуморы: одни изгоняют слизь, другие выводят желчь и т. д. Эта теория управляла медициной более десяти веков и в конце концов уступила место только самым современным взглядам. Однако гораздо более важным для этой школы было влияние платоновской философии. Взяв за девиз изречение Гиппократа о том, что "врач, который также является философом, подобен Богу", они с похвальным рвением принялись за тщательноеизучение "Тимея", чтобы заслужить это звание.

Этот знаменитый диалог Платона стал их учебником философии, что привело к катастрофическим последствиям, поскольку эта работа, хотя и описывается Джоуэттом как неясная и отталкивающая для современного ума, имела величайшее влияние на античный и средневековый мир. "Неясность возникает из-за попытки представить себе всю Природу без адекватного знания ее частей и из-за более глубокого восприятия сходств, лежащих на поверхности, чем различий, скрытых от глаз. Восприятие мира как единого целого, будь то человек или животное, было источником поспешных обобщений, однако общее понимание природы породило в ранней философии дух сострадания, который не усиливался, а скорее ослабевал по мере того, как области знания становились все более разделенными".

Догматикам хватило ума понять, что медицинская наука должна основываться на физиологии; их ошибка состояла в том, что они пытались возвести полноценное здание до того, как появились материалы, подходящие или достаточные для фундамента. Благодаря богатому воображению Платона, в физиологии, как и в других вопросах, у него было множество причудливых рассуждений, которые его более прозаичные последователи считали предназначенными для строго научной истины, тогда как сам Платон, вероятно, рассматривал их только как точки зрения или понимал их в метафизическом смысле. В Новом Завете можно найти множество примеров, когда смиренные последователи основателя христианства вкладывали в Его изречения конструкции, поражающие нас своей наивностью и буквальностью. Помимо общего духа платоновской философии, на догматиков оказали влияние следующие конкретные доктрины

1. Общий скептицизм в отношении реальности чувственных объектов, которые находятся в состоянии вечного потока.

2. Жизнь состоит из духа и огня; тепло крови - источник огня.

3. Отсутствие пропорции в физических элементах тела является непосредственной причиной всех болезней.

4. Доктрина конечных причин, введенная в физиологию.

Такие фантастические представления, как можно легко предположить, привели их к странным заблуждениям. Так, восхищение Платоном побудило Диоксипп отстаивать абсурдное представление о том, что жидкость проходит в легкие; Праксагор, понимавший, что нервы - это органы чувств, хотя и не всегда отличал их от кровеносных сосудов и связок, помещал их начало в сердце, поскольку Платон считал этот орган центром ощущений. Эта школа придавала большое значение эфиру, и здесь мы обнаруживаем влияние более ранних философов: "Все пространство между небом и землей заполнено тонким паром, который является для смертных принципом жизни и причиной болезней". Пифагор считал, что движущей силой тела является воздух; Анаксагор приписывал эфиру вечное движение, а Гераклит и Демокрит рассматривали душу как тождественную эфиру.

Влияние Пифагора проявилось и в том, что эта школа придавала значение числу 7 и его кратности. Так, они считали, что некоторые твердые части ребенка уже сформированы в конце двадцать восьмого дня, а на тридцать пятый зародыш достигает размера пчелы. Предполагалось, что влияние этого числа проявляется не только до рождения, но и на протяжении всей жизни. Еще одним ярким фактором в развитии этой школы стало влияние софистов. Это привело к тому, что огромное значение придавалось умению говорить, так что быть искусным ритором стало залогом успеха в качестве врача. Умение находчиво и тонко рассуждать о болезнях ценилось выше, чем обладание какими-либо практическими знаниями. Люди предпочитали легкомысленные рассуждения тщательным и глубоким исследованиям. Слова во все времена имели огромную власть над человечеством, и дьявол в образе Мефистофеля полностью осознавал это, когда говорил студенту в "Фаусте":

"Denn eben wo Begriffe fehlen, Da stellt ein Wort zur rechten Zeit sich ein".

Древние, однако, были гораздо более подвержены этому влиянию, чем современные, и легко сбивались с пути ложными аналогиями. Более поздние представители догматической школы попали под совершенно иное влияние, а именно влияние стоиков, и они попытались применить принципы Зенона к физиологии и патологии. Естественным результатом этого стал материалистический поворот догматиков, поскольку, согласно стоицизму, "все, что существует, - это материя, поскольку только тела являются реальностью". Животное тело они рассматривали как результат действия чисто механических сил. Душа даже имеет телесную природу; она появляется на свет вместе с телом при физическом способе порождения; но материя - это часть божественного огня, который сошел в тела людей, когда они впервые возникли из эфира. Этот огонь души питается кровью, а управляющая часть души находится в сердце, центре течения крови⁷. Это учение стоиков было довольно резким изменением платоновской философии, и то, как догматики переходили от одного полюса мысли к другому, объясняет тот факт, что их практический вклад в медицину был сравнительно небольшим. Их большая заслуга как медицинской школы заключается в том, что они предприняли попытку основать научную медицину. Они постоянно искали скрытые причины болезней, и хотя зачастую их усилия были достаточно фантастичны и абсурдны, они сохраняли веру в силу разума, без которой невозможен любой научный прогресс. Попытка создать полную систему медицины была преждевременной, пока знания о ее частях были столь скудны и несовершенны.

Эмпирическая школа

В резком контрасте со школой догматиков возникла школа эмпириков. Она возникла в Александрии около 280 года до н. э., а ее основателями стали Филин и Серапион, ученики Герофила, чье имя хорошо известно, по крайней мере, всем изучающим анатомию. Как догматики считали Платона своим философским проводником, так эмпирики приняли Аристотеля в качестве своего интеллектуального лидера. Слово "эмпирический" в связи с медициной имеет дурной оттенок. Однако мы не должны считать, что эта школа была эмпирической в том обычном смысле, в котором эмпириком является каждый невежественный и необразованный человек. Эмпиризм этой школы и эмпиризм вульгарных людей имеют много общего, поскольку в каждой из них рассуждения изгнаны из медицины. В случае с обычным человеком это происходит из-за незнания искусства рассуждать, в то время как врач эмпирической школы рассуждает самым тонким образом, чтобы доказать тщетность всех рассуждений. Читатели "Эпикурейца Мариуса", возможно, помнят отрывок, в котором Патер описывает своего героя как посвятившего большую метафизическую остроту доказательству невозможности или бесполезности метафизических спекуляций: "Абстрактная теория ценилась лишь постольку, поскольку она могла служить очищению скрижали разума от предположений, лишь наполовину осуществимых или целиком визионерских, и - оставить ее в безупречной ровности для впечатлений прямого и конкретного опыта". Нечто в этом роде составляло интеллектуальную основу эмпирической школы в Александрии. Несколько влияний способствовали возникновению этой школы:

1. Реакция против догматиков. Естественное отвращение вызывала постоянная череда теорий, основанных на абсурдно малом количестве наблюдений, и систем, которые намного опережали позитивное знание; общее замешательство усиливалось тонкостями и софизмами, с помощью которых защищалось каждое мнение.

2. Благодаря огромной торговле Птолемеев появилось большое количество новых лекарств, и можно предположить, что рынок был наводнен ими. Древний продавец лекарств имел такое преимущество перед своим современным коллегой, что короли и принцы проявляли интерес к медицинским средствам, которому не пытаются подражать даже самые разносторонние монархи наших дней. Так, Аттал III, царь Пергама, изучал яды и их противоядия, даже ставил опыты с ними на осужденных преступниках. Никомед из Вифинии также использовал свой царский досуг для изучения лекарств. Самым известным из всех этих царских покровителей является, конечно же, Митридат, царь Понта. Говорят, что он каждый день принимал яд и противоядие, чтобы сделать себя невосприимчивым к ядам. Он также написал книгу о лекарствах и ядах. Поэтому неудивительно, что многие врачи больше думали о том, чтобы испробовать новые средства, чем пытались понять природу и причину болезни. '

3. Влияние Пирра и скептиков, в рядах которых было много врачей. - Пирр (340 г. до н. э.) сопровождал Александра на Восток, и там, через философа Анаксарха, который отправился в тот же поход, он познакомился с элеатской школой мысли. Эта школа, представленная Парменидом, постоянно противопоставляла знания, которые приходят к нам через органы чувств, тем, которые мы приобретаем с помощью сил разума. Поэтому Пирру было легко поверить, что один путь к знанию так же неопределенен, как и другой. Пирронам казалось невозможным познать истинную природу вещей, ведь восприятие показывает нам вещи только такими, какими они кажутся, но не такими, каковы они на самом деле. Поэтому единственная правильная позиция, которую может занять человек, - это отстранение от суждений. Эта философия Сомнения привела к тому, что исследование ограничилось узкой сферой чувственного познания. Как бы стерильна и неудовлетворительна ни была такая интеллектуальная позиция во многих аспектах, ее влияние на медицину было в определенной степени благотворным. По крайней мере, она отвлекла умы людей от спекулятивного тумана, в котором быстро терялась школа догматиков, и вернула их к скромной задаче наблюдения, которая всегда должна быть истинной основой такой науки, как медицина.

Эмпирическая школа, таким образом, ограничивала задачу медицины только практическими целями, считая тщетной попытку докопаться до конечных причин явлений. Они обращали особое внимание на совокупность симптомов, не занимаясь ни природой болезни, ни ее причинами. По их мнению, медицина занимается лечением, а не причиной болезни; их интересовало не то, как мы перевариваем пищу, а то, что можно переварить. Они приняли непреложную установку практического человека, "что болезни лечатся не красноречием, а средствами", и "что человек становится фермером или летчиком не путем споров, а путем практики". Они определили болезнь как "совокупность симптомов, которые наблюдаются в человеческом теле всегда одинаково". Таким образом, все искусство и наука медицины сводились к системе терапевтических методов. Чтобы выяснить, какое именно лечение избавит от определенного набора симптомов, они использовали три различных метода:

(1) Собственные наблюдения человека - аутопсия.

(2) Изучение современников и предшественников - история.

(3) В случае новых и незнакомых болезней, делая выводы из наиболее схожих с ними - аналогия. Эти три метода были известны как триод эмпириков. Позже был добавлен четвертый метод, названный "эпилогизмом": это был процесс вывода предшествующих событий из текущих симптомов. Таким образом, эмпирик мог заключить по сильному воспалению раны, что она была отравлена, и лечить ее соответствующим образом, не впадая в догматическую ересь поиска скрытых причин. Поскольку главной целью медицины было не понимание болезни, а ее устранение, они считали изучение анатомии излишним, а у некоторых хватало энергии писать трактаты, доказывающие ее ненужность. Еще одно интеллектуальное влияние оказала на эмпириков аристотелевская логика с ее определениями и силлогизмами. Несмотря на свои весьма практичные максимы, они тратили столько же умственной энергии на разделение слов, определение пульса и т. д., сколько догматики тратили на свои догадки о скрытых причинах болезней. Эмпиризм по незаметным градациям легко переходит в шарлатанство, и даже эта знаменитая школа в конце концов превратилась в поиск конкретики, непосредственным результатом чего стало внедрение многочисленных странных лекарств, например, заячьего сердца, верблюжьего мозга и т. д.

Методическая школа

Промежуточным звеном между школами догматиков и эмпириков стала школа методистов. Это название, несомненно, более знакомо английскому слуху как шутливое прозвище, данное студентом Крайст-Черч небольшой группе друзей, собравшихся вокруг братьев Уэсли в Оксфорде в середине XVIII века, из-за их регулярного образа жизни и поведения. Первоначально это название, конечно же, относилось к интеллектуальным, а не моральным качествам. Оно было не очень подходящим, хотя основатели этой школы, возможно, взяли на себя обязательство разработать более определенную и точную теорию болезни, чем это сделали догматики или эмпирики. Главным философским влиянием, которым руководствовались методисты, было влияние эпикурейцев; на самом деле вряд ли будет слишком много, если сказать, что вся их система была приложением эпикурейства к медицине. Великим выразителем этой доктрины был Асклепиад из Вифинии, который, хотя обычно и не считается основателем методической школы, несомненно, был ее непосредственным предшественником; более того, Фемисон из Лаодикии, которому приписывают честь основания школы, на самом деле был его учеником.

Асклепиад, как и эпикурейцы, учил, что тело человека состоит из бесчисленного множества атомов с порами. Здоровье заключается в том, чтобы размер, масса, расположение и движение атомов были в норме, а ширина пор - в норме. Задача врача состояла в том, чтобы предотвратить неправильное соотношение атомов и пор; таким образом, требовалось не так много лекарств, и уж точно не радикального характера, а применение обычных физических, механических и диетических мер. Основание этой школы совпадает с миграцией медицины из Александрии в Рим как центр интеллектуальной деятельности. Медицина действительно долго пробивала себе дорогу в Рим. Это искусство считалось не только ненужным для такой сильной и мужественной расы, как римляне, но и презренным занятием, которым занимались только слабоумные и дегенеративные греки. Катон был корифеем этого особого шовинизма, поскольку для него греки и все их произведения были ненавистны, и он мог бы повторить крик троянца Лаокоона: Timeo Danaos et dona ferentes. Некоторые из его высказываний, кажется, напоминают строгие замечания Платона о врачах, которые не прекратились и в наши дни. Асклепиад принадлежит заслуга в том, что он проложил путь медицине в Рим; но она должна была появиться вместе с литературой и риторикой в одежде философии, которая соответствовала преобладающему вкусу. Этот высококвалифицированный врач, который, кроме всего прочего, славился своим красноречием, обладал проницательностью, чтобы понять, как бороться с медицинскими предрассудками римских граждан, и поэтому он основал систему медицины, совершенно противоположную Гиппократу и всем предыдущим учениям, которые он высмеивал, но гармонирующую с общей точкой зрения римской жизни и мысли, которая в то время была в основном эпикурейской, хотя в некоторой степени и стоической. Таким образом, как мы уже видели, основывая свою медицинскую теорию на доктринах Эпикура, он позволил своей практике в значительной степени определяться принципами Зенона. Его целью было вернуть римлянам прежнюю мужественную жизнь, которую они утратили и которую тем более стремились восстановить. Поэтому его терапевтические меры полностью соответствовали этой цели, так что он рекомендовал:

1. Меньше есть и пить.

2. Растирать тело.

3. Активные и пассивные движения.

4. Большое использование холодной воды, особенно дождевых ванн.

Фемисон Лаодикийский и его преемники продолжили эпикурейское учение Асклепиад; но они пренебрегли атомами и сосредоточили свое внимание на порах, ненормальное состояние которых является причиной болезни. Поры, по их мнению, находятся либо в состоянии слишком сильного расслабления, либо слишком сильного сжатия; позже к этому добавилась идея смешанного состояния. Именно эти три фундаментальные формы болезни и составили знаменитые "сообщества" этой школы. Каждая болезнь - это выражение "сообщества", управляющего всем телом, характер которого можно распознать по общему состоянию организма и особенно по состоянию выделений. Терапия в их руках стала очень простым делом; в каждом конкретном случае болезни нужно было только решить, сужены или расслаблены поры тела, а затем применить слабительные или вяжущие средства соответственно. Для последней цели они использовали холодный воздух и воду, уксус, квасцы, свинец и мел, а слабительные средства состояли из венепункции, кукования, пиявок (которые впервые были введены этой школой в европейскую медицину), а также припарки, разжигание и тепло в целом. Чистилища они отвергали, считая, что они лишь заменяют противоположную форму болезни. Таким образом, становится ясно, что в терапии эта школа придерживалась принципа contraria contrariis curantur, который аналогичен, но антагонистичен принципу Ганемана и гомеопатии.

Такая теория, должно быть, часто приводила ее сторонников к практическому абсурду, как, например, когда более строгие представители школы считали, что даже в случае отравления не нужно рассматривать яд, а только состояние сужения или расслабления пор, которое он мог вызвать. К счастью, возможно, для пациентов, общее часто преобладало, так что методисты не всегда были последовательны в применении своих принципов. Так, Цельс приводит пример врача Кассия, который, вызвав пациента, охваченного лихорадкой и испытывающего сильную жажду, понял, что это состояние наступило после попойки, и заставил его выпить холодной воды; когда вода, смешавшись с вином, умерила его силу, он заснул и пропотел, так что лихорадка прошла. Действуя с такой готовностью, врач не задумывался о том, напряжено или расслаблено тело, а руководствовался причиной, которая предшествовала наступлению болезни. Методисты, как медицинские выразители популярной философии того времени, имели свою долю интеллектуальной гордости; так, Фессал Лидийский, один из самых выдающихся представителей школы, считал, что до его времени в медицине ничего не было известно. Переиначивая знаменитый афоризм Гиппократа, он считал, что искусство коротко, а жизнь длинна, и обязывался обучать своих учеников медицине за шесть месяцев; а на памятнике на Аппиевом пути он назвал себя "Покорителем врачей". В целом методисты имели более близкое интеллектуальное родство с догматиками, чем с эмпириками. Как и первые, они рассуждали об общей патологии и признавали различные классы патологических состояний - например, "сокращенные" и "расслабленные", - но отказывались искать скрытые причины, ограничиваясь только теми, которые были очевидны. Какими бы расплывчатыми и неопределенными ни были эти патологические состояния, они, по крайней мере, составляли основу медицинской системы, в то время как эмпирики отвергали всякую систему. Однако общим для методистов и эмпириков было то, что каждая школа позволяла себе руководствоваться общим набором симптомов; но эмпирики не допускали никаких рассуждений между симптомами и линией лечения, которую следовало бы принять, тогда как методисты отталкивались от симптомов к состоянию пор и соответствующим образом адаптировали свое лечение. Они оба сходились в том, что игнорировали изучение анатомии. История этих трех школ не представляет нам великих имен или эпохальных открытий, и в целом нельзя сказать, что медицина добилась серьезных успехов в тот период, который мы рассматриваем. Причину этого можно найти в том, что центр тяжести философской мысли переместился с чисто научного созерцания мира на решение практических вопросов, и философия стала цениться главным образом как средство, дающее людям убежище от жизненных невзгод. Интерес стал сосредоточен на человеке, а этика заняла место физики. Стоики и эпикурейцы, похоже, принимали любой взгляд на физику, который попадался под руку, не посвящая все свои силы постижению космоса, как это делали досократовских философы. Как и Платон, они, вероятно, рассматривали рассмотрение физики лишь как рациональное времяпрепровождение. Самые полезные результаты, по-видимому, были получены эмпирической школой, возможно, потому, что в ней меньше преобладала теория; в то же время, с более широкой точки зрения, такая школа всегда должна быть вредной для окончательного прогресса медицины. Какая-то система, несомненно, лучше, чем никакой, поскольку она, по крайней мере, допускает возможность рациональной координации знаний. Без веры в единство природы, которая вряд ли возможна на основе чистого эмпиризма, вся наука превращается в фантасмагорию странных образов, медицина - в сплетение плохо подобранных фактов, а сама жизнь становится невыносимой для разумного существа.