Read the book: «Не отпускай меня...»

Пролог

Светящееся табло на крыше вокзала показывает по очереди время и температуру воздуха. Плюс три по Цельсию. Два часа тридцать шесть минут. Время словно застыло. Я тут меньше часа, а кажется, что полночи прошло.

Стою на пустом перроне, крепко вцепившись в чемодан. Будто там какая-то великая ценность. А на самом деле, я даже не помню, что туда складывала. По-моему, бросала всё, что под руку попадалось. Главное, паспорт взяла. Я инстинктивно сую руку в карман, нащупываю его плотную корочку.

Накрапывает дождь, хотя уже не накрапывает, а льет вовсю. Плащ насквозь мокрый, в туфлях хлюпает, с волос течет ручьем. Но в здание вокзала не захожу. Там люди, а я не хочу, чтобы меня кто-то видел. А то, что дождь – это даже хорошо. Никто не поймет, что я плакала, нет, до сих пор плачу, глотая слезы…

Наконец из громкоговорителя раздался короткий треск помех, а затем женщина-диспетчер объявила: «На первый путь прибывает скорой поезд номер восемьдесят Москва-Благовещенск. Стоянка поезда – две минуты».

Из здания вокзала начинают потихоньку выползать люди. Я отворачиваюсь, хотя никому нет до меня дела.

Вскоре вижу огни приближающегося поезда и нарастающий шум. Вот ночную тишину оглушает мощный гудок. Стуча колесами, тянется состав, мелькают квадраты полутемных окон.

Поезд постепенно сбавляет скорость. Под конец почти ползет и, скрипуче вздрогнув, останавливается.

Мой – четвертый – вагон протягивает в самый конец перрона. И я со всех ног бегу, волоча за собой чемодан.

Проводница меня встречает зевком. Едва успеваю вскарабкаться в тамбур, как поезд трогается. Мимо проплывает вокзал, затем – депо, какие-то постройки, дома и улицы спящего поселка, в котором я жила последние несколько месяцев.

Глядя в окно на исчезающие огни, шепчу еле слышно: прощай. Где-то там остался он…

Мой любимый, мой мучитель, мой палач.

Интересно, как скоро он заметит мой побег? И что почувствует тогда?

Сердце мучительно сжимается, а стук колес заглушает то ли всхлип, то ли стон, сорвавшийся с губ.

Пожалеет ли он обо мне хоть чуть-чуть? Хоть разок? Хоть на секундочку? Или только обрадуется? А, может, подумает: наконец-то избавился от этой ненавистной Зои?

Впрочем, я и сама прекрасно знаю ответ: скорее всего, ему будет глубоко плевать…

На глаза снова наворачиваются слезы. Смахнув их ладонью, я протискиваюсь по узкому проходу к своему купе. Там давно спят. С верхних полок слышно мерное сопение. Поэтому я, стараясь не шуметь, снимаю мокрый плащ и заталкиваю свой чемодан в рундук.

В детстве я обожала ездить в поездах – меня всегда усыпляли покачивания и постукивание колес. Но сегодня мне не спится. Я лежу, свернувшись калачиком, и, укутавшись в одеяло, пытаюсь согреться. Хочу уснуть и забыться хотя бы до утра, но мысли и воспоминания рвут душу.

Еще полтора года назад у меня было всё, о чем только можно мечтать – дом, друзья, любящая семья, блестящие перспективы. А сегодня я – изгой. Меня ненавидят, презирают и не желают знать даже самые родные и близкие люди. От меня отвернулись все, кроме младшей сестренки Алисы, но она – сама еще ребенок.

Мне некуда пойти и не с кем даже просто поговорить. Я бы смогла это вынести, если бы рядом был он. Но он меня оттолкнул. Жестоко и безжалостно. Он тоже меня ненавидит. И, наверное, даже больше, чем другие. Что ж, у него на это хотя бы есть причина. Очень веская причина. Неоспоримая. Я и сама себя ненавижу за то, как поступила с ним.

Если бы только можно было отмотать время назад и сделать всё по-другому…

Я пытаюсь понять, с чего всё началось. В какой момент моя жизнь полетела под откос, и я потеряла всё, что было дорого. Могла ли я тогда поступить иначе?

Закрываю глаза и в мыслях переношусь на полтора года назад…

1

Полтора года назад

На террасе за длинным дубовым столом сидели гости.

Во главе, конечно, папа. Рядом с ним по правую руку – бабушка и дядя Володя, папин старший брат, он у нас врач, точнее, главврач в железнодорожной больнице. Дальше – пара знакомых лиц из прокуратуры, их имена я подзабыла. Слева от папы – я, затем Денисовы, Сан Саныч и его жена. Раньше он тоже работал с папой в прокуратуре, но уже года четыре как судья. Ну и замыкал круг Иван Федорович Кирсанов, он – полковник, командир местной воинской части и живет в соседнем коттедже. Наши участки разделяет только невысокий штакетник.

С папой они дружат очень давно. Ездят вместе на рыбалку и охоту. По субботам парятся в бане. Они и внешне чем-то похожи: высокие, мощные, суровые, даже грозные. Бабушка говорит про них: «Нашли же друг друга два солдафона».

Когда-то жена Ивана Федоровича и моя мама тоже были близкими подругами. Но мама уже десять лет как умерла, болезнь забрала ее у нас. А его жена сбежала с молодым офицером. Теперь они оба одиноки. Хотя у папы есть мы: я и мои младшие сестры, Ася и Алиса. Есть бабушка и родной брат. А у Ивана Федоровича – никого.

– Друзья, – грузно поднимается папа с бокалом коньяка. Он возвышается над столом как скала. – Кое-кто, помнится, фыркал, мол, нет у меня сына, одни девчонки. Некому, дескать, пойти по стопам отца. Так вот, скажу я вам, этот кое-кто сильно ошибался. Моя Зоя не только поступила сама в Москву! На юридический! Но и второй курс подряд закончила на отлично. Так-то! Растет моя смена, гордость моя!

Гости тут же устремили на меня радостные взгляды и давай поддакивать и чокаться бокалами.

– Молодец Зоя! Наш человек! Так держать! За тебя!

А я в этот момент как раз жевала шашлык и могла только смущенно улыбаться с набитым ртом.

Папа закатил эту пирушку в мою честь. Утренним поездом я приехала домой на каникулы, сдав сессию раньше срока. И да, папа не соврал – на одни пятерки. Но от всеобщего внимания и хвалебных речей мне стало неловко. Да и заскучала я быстро. Поэтому вскоре, извинившись, тихонько выбралась из-за стола и пошла к сестрам. Их ко «взрослому столу» папа еще не пускал. Да и меня сегодня с гостями усадили впервые.

«Гордись, тебя удостоили великой чести, а мы пока не доросли», – ерничала Ася.

Я поднялась на второй этаж, однако ни Асю, ни Алису в доме не нашла. В общем-то, ничего удивительного. У них ведь тоже каникулы. На улице лето. Жара. Кому охота в такую погоду дома сидеть? Наверное, пошли купаться, рассудила я. Прошлым летом мы круглыми днями пропадали на пляже: плескались, загорали, дурачились.

Наш коттеджный поселок располагался как раз у самого залива. А от нашего дома – буквально семь минут пешком по тропинке через небольшой пролесок и вот он, берег.

Я немного послонялась без дела, повалялась в гамаке на заднем дворе, а потом решила – тоже пойду искупаюсь. Может, как раз и девчонок там встречу.

Надела купальник. Он у меня сплошной, и Аська называет его костюмом утенка за желтый цвет и махровую ткань. Но он неожиданно оказался маловат – грудь в нем стала выглядеть приплюснутой. Пару лет назад меня бы это привело в восторг – я тогда сильно комплексовала, что у меня всё плоско и страстно хотела, чтобы хоть какие-то формы появились. Но сейчас стояла перед зеркалом в замешательстве. А затем достала мамин купальник, старый, но симпатичный – в бело-синюю полоску, с раздельным верхом и низом. А вот он был, наоборот, мне немного большеват. Но я нашлась – нижнюю часть затянула вязочками потуже, а в каждую чашечку лифа вложила по свернутому носку. Покрутилась перед зеркалом и осталась вполне довольна. Выглядело очень даже ничего.

Сверху натянула легкий сарафан и побежала к заливу. Правда, сестер там не обнаружила. И вообще никого. Приуныв, я побродила в одиночестве вдоль сонного берега.

Не то, чтобы я обиделась на сестер, но могли бы и подождать меня. Я ведь так по ним соскучилась. Все-таки несколько месяцев не виделись и из-за папиных гостей даже не успели толком пообщаться.

От полуденной жары меня слегка сморило, и я решила искупаться, а потом уже идти обратно домой.

У самой воды берег был песчаный, а чуть подальше, шагах в сорока, начинался пролесок, разделявший залив от коттеджного поселка. Я сняла сарафан и повесила его на один из кустов. Там же оставила босоножки. Тихонько зашла в воду, уже прогретую солнцем. Окунулась с головой, побарахталась немножко, еще раз окунулась, а когда вынырнула – увидела, как из пролеска на берег выскочили незнакомые парни с криками и громким хохотом. Как табун молодых жеребцов.

Я сразу занервничала. Черт, угораздило же их заявиться сюда именно сейчас! Не то чтобы я была такая пугливая, но оказаться в безлюдном месте одной среди пятерых развязных парней… Нет, наверное, все же пугливая, потому что наша Аська уж точно не растерялась бы, а у меня внутри всё задрожало.

Кто вообще они такие? И откуда взялись? Это ведь закрытый пляж, только для своих. Чужие сюда не суются. А здесь у нас всего-то десятка два коттеджей, и я прекрасно знаю всех жителей. Но эти парни точно не наши...

2

С минуту я еще сидела в воде, глядя, как они резвятся на берегу. Думала – сейчас парни пойдут купаться, а я быстренько выскочу и побегу домой. Они уже скинули майки, оставшись в одних штанах. Но тут двое из них затеяли шуточную потасовку, и остальные тоже остановились. Наблюдали, подначивали и улюлюкали.

Пока они не обращали на меня внимания, увлекшись борьбой, я все же решилась и вышла из воды. Чуть в стороне от них. Потихоньку, стараясь обойти их по дуге, направилась к тому месту, где бросила свои вещи. И когда оставалось буквально несколько шагов до куста, на котором висел мой сарафан, один из парней, долговязый, с выгоревшими добела короткими волосами, случайно заметил меня.

– Ух ты, какая телочка! Куда спешишь? Беги ко мне.

Еще двое сразу же обернулись. А потом и те, что дрались, увидели меня и тотчас забыли про свой поединок.

– Классная задница! – прокомментировал кто-то из них.

Все пятеро потянулись ко мне, окружая кольцом. Мне бы быстро рвануть прочь, пока еще была возможность. Пусть и в одном купальнике. Но от страха ноги онемели.

Я застыла столбом, в ужасе глядя, как они смыкают круг. Все как один, полуголые, загорелые, крепкие, мускулистые. В сравнении с ними я просто Дюймовочка.

Еще пара секунд, и всё – я оказалась в ловушке. От страха меня затрясло. А они только посмеивались и пялились на меня.

– Попалась, – осклабился один.

– Ну че, познакомимся, малая? – прогнусавил долговязый. – Повеселимся чуток, а? Не бойся, мы тебя не обидим. Больно не будет…

– Ага, – поддакнул ему другой парень. – Тебе понравится.

Компания загоготала. Только один не смеялся, но при этом пугал даже больше остальных. Стоял как раз напротив меня, широко расставив ноги и сунув руки в карманы армейских штанов. И с наглой ухмылкой бесстыже меня разглядывал, перекатывая в губах травинку. Несмотря на то, что он молчал, было чувство, что он среди них главный заводила.

От страха пересохло во рту. Кое-как я вымолвила, обращаясь к нему:

– Дайте пройти.

– Иди. Кто тебя держит? – хмыкнул он.

Я сделала пару шагов, но тут же еще один парень, обогнав меня, подскочил к кусту и сорвал с него мой сарафан.

– Отдай! – кинулась я к нему, но тот проворно отвел руку подальше, а потом, скомкав мою одежду, швырнул ее долговязому.

– Ну че, малая, поиграем? – гаркнул тот весело

Я шагнула к нему. Он несколько раз, дразня, протягивал мне одежду, но, когда я пыталась взять, сразу одергивал руку и заливался смехом. А затем перекинул следующему. К нему я уже и подходить не стала – понятно же, что не отдаст.

Вместо этого посмотрела прямо в глаза пацану, тому, что с травинкой. Откуда-то взялась уверенность, что, если он велит своим дружкам прекратить, они послушаются.

– Отдай мою одежду, – как можно тверже произнесла я.

– Забирай, – ухмыльнулся он.

И тут же за спиной один из этих сволочей пропел трескучим басом:

– Эй, подруга, посмотри на меня! Делай как я, делай, делай как я…

– Ха, Гриня, – крикнул кто-то из них. – Ты еще примерь! Тебе пойдет.

Я оглянулась – этот самый Гриня тряс моим сарафаном, приставив его к себе, и пританцовывал. Вся компашка покатывалась со смеху. Но когда я все же попробовала отобрать, он, как и другие, быстро скомкал мое несчастное платье и швырнул его у меня над головой, гаркнув:

– Лови!

Сарафан упал прямо к ногам наглеца с травинкой. Тот не стал ни ловить, ни подбирать. Он и рук из карманов не вынул. Я кинулась к нему, и все остальные сразу заверещали:

– Лёха! Че стоишь! Хватай скорее! Блииин…

Я подняла сарафан из тонкого нежно-сиреневого батиста с его испачканных грязью кирзовых сапог. Этот наглец даже не отошел, не отодвинул ногу. Как еще поверх не наступил!

Внезапно осмелев от злости, я оглядела его с ног до головы и в сердцах бросила:

– Сволочи вы и трусы! Попробовали бы вы так же поиздеваться над тем, с кем вы на равных. Нет, вы можете только как шакалы… нападать стаей на одного. Трусы вы последние!

Парни стали еще больше потешаться надо мной, крича наперебой:

– Эй, Лёха, берегись! Что-то телочка разбушевалась... Ишь, горячая какая... По ходу, пора её обуздать… Но сначала отшлепаем... Эй, подруга! Иди ко мне… Сделаем друг другу приятно… Твои ножки будут круто смотреться у меня на плечах…

Я старалась не слушать их похабные шутки, чтобы не паниковать еще сильнее. Я смотрела только на него одного, но со всем презрением и злостью, на какие была способна. Однако его мой гнев никак не трогал, а, может, даже веселил.

– Да кто над тобой издевался, мочалка? Кому ты нужна? – ухмылялся он. – Шуток не понимаешь?

Урод!

На самом деле, внешне пацан был симпатичный. Тёмно-серые глаза, длинные ресницы, чувственные губы. Одна бровь – идеальной формы, будто нарисованная черным карандашом, а вторая – с изломом там, где ее пересекал давний, уже белый шрам, хотя это его не портило.

Такие парни девчонкам чаще всего и нравятся. Смазливые, наглые, грубые. И у этого наверняка отбоя нет от глупых малолеток. Меня же, наоборот, такие отталкивают. Не внешностью, а тем, что они обычно ведут себя как самовлюбленные ублюдки. И этот – яркий тому пример.

– Шутка – это когда смешно и остроумно. А это просто тупо. Уровень дебилов! Хотя что с вас взять, – под стать ему скривилась я. – Какие сами, такие у вас и шутки.

– Успокойся, истеричка. Бери свое тряпье и чеши к мамочке, – он тоже начал злиться.

Меня передернуло. Я до сих пор болезненно реагирую на любые слова о маме.

– Думаешь, ты такой крутой, да? – негодуя, выпалила я. – Стоишь тут, выпендриваешься со своими дружками, хотя я вам ничего плохого не сделала! И ты, и твои дружки – полное ничтожество… тупое, самодовольное, озабоченное быдло!

Он стиснул челюсти так, что заострились желваки. В глазах его вспыхнула ярость, несмотря на то что остальные парни вообще не приняли мои слова всерьез и только расхохотались.

– Ну ты напросилась, – процедил он. Я отступила, но он протянул руку и вдруг зацепил пальцем лиф снизу, между чашечками, и дернул на себя. Мокрые нейлоновые вязочки натянулись как резиновые.

Я взвизгнула и влепила ему пощечину. И вдруг услышала, как кто-то из них крикнул:

– Ха! У нее сиськи улетели!

Остальные тут же покатились со смеху. И этот урод тоже.

Я опустила глаза вниз – на песке валялись носки, те, что я вложила в чашечки лифа.

Прижав сарафан к груди, я, полыхая от стыда, бросилась прочь. А вслед мне полетело:

– Эй, мочалка! Сиськи свои забыла!

И снова хохот и улюлюканье…

3

Не разбирая дороги, я неслась к дому. Пока не наступила голой пяткой на сосновую шишку. Вскрикнула от боли и… разревелась. Хорошо хоть эти сволочи за мной не увязались. Но все равно – до чего было больно, обидно и стыдно. Такой позор!

Всхлипывая и прихрамывая, я доплелась до дома. Заслышав голоса и смех, доносящиеся с террасы, поморщилась. Меньше всего хотелось сейчас встретиться с кем-то из гостей. Да и с папой тоже. Поэтому я обогнула дом и зашла с бокового хода.

В ванной я снова расплакалась. Такой долгожданный первый день дома – и так безвозвратно испоганен кучкой каких-то озабоченных придурков! Зачем я только потащилась на этот берег…

Мало-мальски успокоилась я только к вечеру, однако все равно настроение было хуже некуда. Ничего не хотелось. Лежала, свернувшись калачиком, у себя в комнате совершенно разбитая и глубоко несчастная. Но хотя бы гости разошлись, а то под конец они там уже песни завели. Мне же от их заунывного пьяного пения совсем тошно стало.

Вскоре вернулась Алиса.

Она у нас самая младшая. В этом году закончила девятый класс.

Отец всех нас любит, конечно, но в ней прямо души не чает. Я не ревную, я сама ее люблю чуточку больше, чем заполошную Асю.

Наверное, потому что Алиса очень похожа на маму в молодости. Светловолосая, голубоглазая, хрупкая. Немного капризничает иногда. Но тут папа виноват – разбаловал ее. И то я за ней уже давно никаких капризов не припомню. А еще она из всех нас самая добрая и жалостливая. Аська даже дразнит ее сентиментальной дурочкой.

Алиса тихонько постучалась в мою комнату. И не вошла, пока не дождалась моего угрюмого «да». Она всегда такая – деликатная, даже с родными. Аська бы влетела как ураган.

Подойдя ко мне, – а я так и валялась на тахте, пытаясь читать журнал «Мы» – Алиса присела с краю.

– Посижу у тебя?

– Конечно, что спрашиваешь, – отложила я журнал в сторону.

– Что читаешь?

– Повесть. «Дневник Наташи» Владимира Чередникова.

– А-а, – понимающе кивнула она. – Я ее читала. Прикольная… А ты не обиделась, что мы ушли? Я не хотела, но Ася… Знаешь же, что она как привяжется, так не отстанет. Сказала, что ты все равно до вечера будешь с гостями. А ей очень надо было куда-то. А без меня папа ее из дома не отпускает. Он ее наказал. Она на той неделе пришла домой почти в два часа ночи.

Алиса примолкла, посмотрела на меня виновато.

– Скажи, пожалуйста, скорее, что ты не обиделась. А то я переживаю…

– Не обиделась, – улыбнулась я сестре. – Но теперь я от тебя не отстану, пока не расскажешь, как вы тут без меня жили эти полгода.

– Да обычно, – пожала плечами Алиса. – Ничего особенного. Расскажи лучше ты про себя. Как тебе там, в Москве? Скучаешь по дому?

– Очень!

– Но все равно прикольно ведь жить одной? Аська тебе ужасно завидует.

– Да нечему завидовать.

– Ну как? Столица же! Столько там всего!

– Я все равно никуда не хожу. Только в институт и в библиотеку. Ну, один раз в мавзолей сходила. И в Третьяковскую галерею.

– А на концерты? Ни разу? А звезд видела? Юру Шатунова? Нет? А «Маленького принца»? Ну или хоть кого-нибудь?

– Нет, – покачала я головой. – Говорю же, я нигде не бываю.

– А парень у тебя есть? – допытывалась Алиса.

– Нет.

– А почему? Ни за что не поверю, что в тебя никто не влюбился!

Я вдруг снова вспомнила мерзкую сцену на берегу, и меня передернуло.

– Не нужны мне никакие парни.

– А чего так? – разочарованно протянула сестренка.

– Потому что у них у всех на уме только одно… И вообще, некогда мне о парнях думать.

– А Ася сказала, что ничего плохого в этом нет. Говорит, что естественно, то не безобразно. И что…

– Слушай ее больше! – раздраженно перебила я сестру и поспешила перевести тему разговора: – А вы где были? Гуляли?

– Ну, сначала – да, гуляли с Аськой. Пока не встретили ее подруг, Вику Трифонову и Светку Лядову. Они меня спровадили, а сами… – Алиса покосилась на дверь и снизила голос до шёпота: – Кажется, пошли на дискотеку в «Прометей».

4

«Прометей» – это наш главный местный клуб. С понедельника по четверг там всё прилично: идут всякие кружки и секции, показывают фильмы, утром – детские, вечером – для взрослых. Но в пятницу и субботу разворачивается настоящая вакханалия под названием дискотека.

Я, конечно, ни разу на тех дискотеках не была, но наслышана. Это не школьные вечера. Там и пьянство, и разврат, и драки. Причем дерутся и девчонки, и парни, и стенка на стенку, и район на район, и школа на школу. Ни одной дискотеки без происшествий не проходит. А еще, папа говорит, в последнее время в клубе стали сбывать наркотики. Все знают, что это Кемаловы, но никто ничего сделать не может.

Дома за ужином папа ругается, что десять лет назад их бы влёт скрутили и отправили в места не столь отдаленные, лес валить. Но в те годы они сидели тихо, как мыши в норах. А теперь их диаспора вовсю хозяйничает в городе и устраивает свои порядки. И неплохо приплачивают кому надо, чтобы закрывали глаза на их делишки.

Правда, насчет этого папа при нас помалкивает, бережет честь мундира. Но я еще зимой, во время новогодних каникул, случайно подслушала, как он обсуждал с Иваном Федоровичем этих Кемаловых и их «взносы в профсоюз». Они тогда вдвоем с соседом глушили коньяк на кухне, а я встала среди ночи и спустилась вниз попить водички. Ну и заслушалась, даже про воду забыла.

– Понимаешь, они, как зараза, уже повсюду. Скоро не они к нам, а мы к ним будем на поклон ходить.

– Что, совсем наглеют? – спросил Иван Федорович.

– Еще как! Ладно, они подмяли весь местный рынок, ладно, девочки под ними, ладно – казино по ночам… Но эти мрази еще и наркотой теперь занялись! Толкают эту гадость, считай, детям. Вон, недавно на дискотеке в этом чертовом «Прометее» парень окочурился. Юра Гурков. Зойкин бывший одноклассник, между прочим. Прямо в туалете, на заплеванном полу, у толчка. От чего, думаешь? От передоза. А я его пацаном помню. Смышленый такой был. К Зойке на день рождения приходил. В бадминтон я их как-то учил играть. Ну это когда мы еще на Пролетарской жили. И мать его помню. А тут смотрю протокол… Мать его рыдала, просила найти виновных… А кого тут искать? И так ясно. И ничего сделать нельзя.

Папа прервался. Судя по звукам, выпил рюмку, фыркнул, захрустел огурцом. Потом продолжил:

– Ей-богу, задавил бы их голыми руками. Детей бы уж не губили. Так, знаешь еще что? Эти мрази повадились втягивать тех, с кого можно что-то взять. Или чтобы родителей на крючок посадить. Дочку нашего Сергеева, Иринку, знаешь? Он уволился недавно из органов. Помнишь, какая умница-красавица была? А сейчас… увидел вот на днях – не узнал. Тощая, страшная. И из дома, говорят, всё вынесла. То же самое и с сыном Кости Ларина. Тот вообще из-за сынка своего дурного на зоне сейчас. А этим мразям хоть бы что. Процветают.

– Ларин – это тоже из ваших? Из прокурорских? Да, наглеют Кемаловы, наглеют. Раньше уважали власть, а сейчас… – вздохнул Иван Федорович. – Ну, хоть платят исправно?

– Да тошно уже у них брать, Ваня, тошно, – воскликнул папа. И тут же согласился: – А не будешь брать – быстро найдутся другие, не такие щепетильные. Для кого деньги не пахнут. И в два счета тебя отправят… хорошо если просто на покой…

– Относись к этому, как к неизбежному злу, Паша. Сейчас везде так. У нас тоже всякого дерьма хватает, а раньше такой порядок был, комар носа не подточит, всё строго, ну ты и сам знаешь, – подхватил полковник. – А эти Кемаловы… они, конечно, те еще черти, но! Ты посмотри, что за молодежь пошла. Стадо, тупое стадо, без мозгов, без идеалов, без цели. Ничего не хотят, ни к чему не стремятся, вот и кончают плохо… Не то что мы в их годы. Не все такие, конечно. Если, скажем, у твоей Зойки есть голова на плечах, она же к этой дряни и не притронется. Так что это, считай, естественный отбор…

– Что верно, то верно. Но будь моя воля, я бы этих мразей Кемаловых к стенке как в тридцать седьмом. И дискотеки бы запретил, а то устроили в клубе рассадник…

Тогда меня их разговор шокировал. Потряс до глубины души. Отчасти из-за Юрки Гуркова, который так ужасно умер – я ведь его помню нормальным. Хорошим мальчишкой. Помню, как друг к другу в гости в детстве бегали, как он мне с физикой и алгеброй помогал, как пиджак свой мне на плечи накинул, когда после выпускного всем классом пошли на берег встречать рассвет...

Но, наверное, еще сильнее меня потрясло то, что папа, оказывается, связан с цыганской диаспорой, пусть и не по доброй воле. Деньги у них берет, и наверняка не за просто так. Такое горькое разочарование накатило. Я даже поплакала и поклялась себе, что закончу институт, тоже стану прокурором и никогда, ни копеечки не возьму у таких, как Кемаловы.

Нет, папу я все равно люблю и уважаю, но лучше бы я этого не слышала. Я попыталась себя утешить, найдя ему оправдание: просто у него нет выбора…

Сестрам я ничего не рассказала. Алиса слишком любит папу, он для нее непререкаемый авторитет. Такая новость ее бы сломила. А Аське, по-моему, было бы просто плевать.

Однако она сошла с ума, если в самом деле уперлась на дискотеку!

Если папа узнает… даже представить страшно. Он нам строго-настрого запретил даже приближаться к «Прометею», когда там идет дискотека.

– Кажется или точно пошла? – уточнила я у Алисы.

– Кажется, точно пошла, – снова прошептала сестра. – Просила ее прикрыть, если что.

– Она совсем рехнулась! – охнула я, подскакивая с тахты.

Папа, конечно, сейчас хорошенько подпил с гостями и наверняка скоро отправится спать, но мало ли… Вдруг ему взбредет в голову подняться к нам, проверить, чем мы тут занимаемся. У него бывают такие порывы. А уж если что-то случится в клубе, он сразу узнает.

Но самое главное – я действительно испугалась за Аську. Она у нас совершенно безбашенная и пустоголовая. И как магнит притягивает всякие неприятности.

Я быстро натянула джинсы и кофту с капюшоном.

– Зоя, ты куда? – встревожилась Алиса.

– Аську искать, пока эта дура не влипла в очередную беду. Только папе ни слова!

Алиса, глядя на меня испуганными глазами, часто закивала. Потом вдруг подскочила ко мне и обняла.

– Да перестань, глупенькая. Я же не на войну иду, – засмеялась я, хотя и сама нервничала. – Через час обе будем дома.

Уходила я опять через боковой ход, как воришка, чтобы папа не засек. Впрочем, мне повезло – он как раз увлеченно смотрел «Версии» по ОРТ и громко спорил с ведущим. Папа этого Доренко на дух не выносит, но смотрит каждый выпуск и всякий раз ругается. И сейчас из гостиной доносился его раздраженный бас:

– Да что ты там знаешь? Знает он! Развелось вас паразитов!

5

«Прометей» от нас не так уж далеко. На велосипеде я бы домчалась минут за пятнадцать. Но побоялась ехать одна. Позвала с собой Егора Плетнева.

Егор живет на соседней улице и, что удобно, у него есть мопед. Правда, пришлось его, конечно, поуговаривать.

– Да что с твоей Аськой случится? – ворчал он. – Нагуляется и вернется. А мне надо пленку проявлять.

– Ты Аську будто не знаешь! Напомнить, что она учудила на твой день рождения? Или как чуть на море не уехала? А пленка твоя никуда не денется.

Егор примолк – а что он мог сказать? Прошлым летом она и правда чуть не укатила на море с какими-то незнакомыми парнями. Папу тогда отправили в Москву в командировку. Я должна была следить за сестрами. И я честно старалась, но не под замком же их держать круглосуточно. Аська тогда всё с той же Светкой Лядовой пошла гулять, встретила каких-то двух чужаков на девятке. Они сказали, что едут на море и позвали их с собой. Не знаю уж, что они им наплели, но эти дуры на полном серьезе собрались ехать с ними. И даже доехали до Железногорска. Но там эти парни остановились на заправке и повздорили с кем-то. Началась драка, и девчонки убежали – хоть на это ума хватило. На последней электричке вернулись домой и потом со смехом рассказывали, как «съездили на море».

Помню, у меня чуть инфаркт на месте не случился, а им весело. Я ей: «Ася, вы с ума сошли?! Как можно сесть к незнакомым парням в тачку? Вас бы прибили где-нибудь по дороге и выбросили. И никто бы даже не знал, где вас искать». Она на это, закатив глаза, простонала: «Какая же ты зануда, Зойка».

Ну а в день рождения Егора Плетнева Аська чуть не спалила его дом, тоже по дурости. Решила вдруг, что стало как-то скучно. Без спроса забралась к ним в кладовку, нашла там коробку с бенгальскими огнями, притащила и устроила фейерверк прямо посреди комнаты. Одна из искр попала на штору, та сразу вспыхнула, все завизжали, повскакивали… В общем, мы еле потушили. У меня так и остался шрам на руке – обожглась, когда пыталась сдернуть пылающую штору, чтобы затоптать.

В общем, Аська – это настоящее стихийное бедствие, и постоянно ищет приключений на свою пятую точку. Специально лезет туда, куда нельзя. И так было с самого детства. Она у нас и в лесу терялась, и тонула, и в колодец проваливалась, и током ее било, и даже мужик на нее нападал. Другая бы уже давно от психологической травмы лечилась, а ей хоть бы что. Как с гуся вода. И никак не уймется.

– Ладно, – нехотя согласился Егор. – Жди меня на улице, сейчас выкачу мопед. Только быстро! И это… в клуб заходить я не буду.

Плетнев, конечно, совсем не богатырь, но вдвоем все равно не так страшно.

Когда мы подъехали, уже совсем стемнело, но площадь вокруг клуба была ярко освещена огнями, и народу там толпилось, наверное, ненамного меньше, чем на самой дискотеке.

– Я тут вас подожду, – сказал Егор, остановившись в тени.

– Пойдем со мной?

– А вдруг мопед угонят? И вообще мы так не договаривались.

– Ладно, жди тут.

На всю округу грохотал «It’s my life» доктора Албана. Казалось, даже асфальт под ногами вибрировал.

Все скамейки на площади были облеплены молодежью. Некоторые прямо тут же, на улице, подтанцовывали.

Я, конечно, слегка растерялась – где в этой толпе искать Аську.

Возле одной скамьи, что ближе всех к клубу, началась какая-то суета. Два парня громко выясняли отношения, крыли друг друга матом, что-то предъявляли, а девчонки, которые были с ними, старались их успокоить. Однако те только сильнее распалялись. Потом один толкнул другого, и понеслось. Сначала эти двое вцепились друг в друга. Затем подтянулись парни с соседних лавочек. Вроде как в качестве зрителей, но не прошло и пяти минут, как там уже образовалась куча мала из дерущихся. Вокруг орали, визжали, матерились, хохотали.

Вскоре из клуба повалил еще народ – кто-то смотреть на потасовку, а кто-то и участвовать.

Я подошла ближе, пытаясь найти глазами Аську. Когда уже совсем отчаялась – услышала совсем рядом ее истошный вопль. Рванула к ней и очень вовремя. Она тоже сцепилась с какой-то незнакомой толстой девчонкой, и та как раз драла ей волосы, обзывая шалавой и другими словечками похуже.

Не задумываясь, я с размаху залепила девчонке сумкой по голове. Та остановилась, отпустила Аську. Пока она соображала, я схватила сестру за руку и потащила прочь. Девчонка крикнула что-то грозное и попыталась нас схватить, но мы быстро шмыгнули от нее и затерялись в толпе. Однако пока продирались сквозь народ, кто-то случайно зарядил мне локтем прямо в скулу.

С горем пополам мы выбежали к зданию почты – туда, где остался ждать Егор. Но не обнаружили там ни Плетнева, ни его мопеда. Поискали его немного и пошли домой пешком.

– Да очканул он, вот и свинтил, – изрекла Аська. – Сыкло!

– Зато ты, как посмотрю, самая смелая, – одернула ее я. – Нет, правда, ты совсем ничего не понимаешь? Зачем ты потащилась в клуб? Ты вообще головой хоть иногда думаешь?

– Не-а.

– Оно и видно! А если бы с тобой что-нибудь случилось? А если бы…

– Ой, хватит! Давай без нотаций, а? – заныла Аська. – У меня и так башка трещит. Эта корова чуть все волосы мне не выдрала.

– Зачем ты в драку полезла? Тебя могли покалечить, затоптать, да что угодно!

– Никуда я не лезла. Я там с мальчиком одним познакомилась из третьей школы. Пообщались немного. И эта корова мне такая: «Греби отсюда, к нему чтоб близко не подходила», – передразнила девчонку Аська и сама же рассмеялась. – Прикинь? И тут как раз медляк заиграл. Он меня пригласил. А я что, дура отказываться? Он же такой прикольный. Мы с ним потанцевали, потом на крыльцо вышли, и тут заварушка началась. Мы пошли смотреть, и вдруг эта корова откуда ни возьмись. И сразу на меня с кулаками…

– И что же твой прикольный мальчик тебя не защитил?

– Ты совсем, что ли, не шаришь? Парни в бабские разборки не лезут, – с деловым видом сообщила Аська. – Да и его самого куда-то снесло…

– И все-таки, Ася, ты не должна так себя вести. Папа запретил ходить в клуб, и он прав…

– Блин, Зоя, ну, хватит меня пилить. Если делать только то, что папа велит, то с тоски можно сдохнуть. Тебе нравится во всем слушаться папу, вот и слушайся. А мне жить не мешай.

Вот так всю дорогу препираясь с Аськой, мы минут за сорок дошли до дома. Свет горел только в моей комнате. Даже не свет, а ночник.

– Папа уже спит. Пронесло… – пробормотала я.

– Угу.

Потихоньку, на цыпочках мы прокрались по коридору до лестницы и поднялись на второй этаж. Я напоследок показала Аське кулак, она мне – язык. Несносная она все-таки! И ничему ее жизнь не учит.

Я зашла к себе и обнаружила Алису. Она сладко спала на моей тахте. Видимо, осталась ждать нашего возвращения и уснула.

6

А утром я едва сумела разлепить глаза. Пошла в ванную и ужаснулась – левый глаз заплыл, а под ним растекся здоровенный синяк. И никак этот кошмар не спрячешь, ничем не прикроешь.

Алиса, увидев меня, испуганно ахнула, Аська захохотала, как ненормальная. Но хуже всего была реакция папы.

– Это… это что? – выкатив глаза, спросил он.

– Я ударилась… нечаянно, – залепетала я, пряча взгляд и чувствуя, как приливает к лицу краска.

Врать я совсем не умею. Просто патологически. Когда пытаюсь сказать неправду, тут же покрываюсь пунцовыми пятнами, начинаю заикаться, а в глаза вообще не могу смотреть. В общем, выдаю себя с потрохами.

Конечно, папа сразу всё просек. К тому же, про потасовку в «Прометее» он уже знал.

– Только не говори мне, что ты была в клубе, – рявкнул он.

А у меня все слова сразу в горле комом встали.

– А ну, посмотри на меня! – он подошел ко мне, взял за плечи. Стиснул их так, что чуть руки не отстегнулись. – В глаза смотри, я сказал! Ударилась, говоришь? Мне уже доложили, что вчера в «Прометее» была массовая драка. Там тебе поддали? Отвечай! Так, ясно… Ну что ж, молодец, не успела приехать и сразу отличилась. Я даже представить себе не мог в кошмарном сне, что моя дочь… моя дочь! Потащится в этот вертеп… Какой срам!

Я не выношу, когда папа орет. Почему-то я от этого прямо цепенею в страхе, хотя он ни разу нас не бил. Даже пальцем не трогал. Но у меня сердце едва не останавливается от его рева.

– Вот уж от кого-кого, а от тебя я такого не ожидал!

Аська тем временем встала из-за стола и потихоньку выскользнула из кухни. Алиса осталась на месте, глядя на меня перепуганными глазами.

– Как ты могла?! – рычал папа. – Я-то думал, ты умная, серьезная, порядочная… Гордость моя. А ты… Да уж, гордость. Позор!

Потом наконец отпустил мои плечи. Отошел к окну, тяжело и яростно дыша. А я стояла, низко наклонив голову, чтобы он не видел, что я плачу.

– Значит так, – отчеканил он после ужасающе долгой паузы, во время которой я стояла ни жива ни мертва. – Ты будешь наказана. До конца августа будешь сидеть под домашним арестом, ясно? Ни шагу со двора без моего позволения! Поняла?

Я кивнула, не поднимая глаз. Папа, больше не говоря ни слова, вышел из кухни. Алиса тут же подскочила и обняла меня.

***

На самом деле, домашний арест для меня не особо страшен. Я ведь и так не рвалась болтаться по городу. А уж с таким фингалом и подавно. Гораздо больше меня расстроило то, что папа во мне разочаровался. Он так со мной говорил! Таким тоном! Это меня просто раздавило.

После завтрака я сидела у себя. Сначала плакала, потом успокоилась, но все равно выходить из комнаты не хотела. Сидела на подоконнике и смотрела в окно. Оно у меня, как и у Аськи, выходит на дом соседа, Ивана Федоровича. Точнее, на его баню, которую он строит с прошлого лета. Не сам, конечно. Солдаты из его части строят. С раннего утра стучат молотками, сверлят, шумят.

Иван Федорович всегда использует солдат как бесплатную рабочую силу. Порой и папе своих бойцов одалживает. Зимой вот от снега чистили нам и крышу, и двор.

Сейчас двое из них, полуголых и загорелых, тащили строительные носилки с грудой кирпичей. Потом я увидела папу. Он прошел мимо бани, рыкнул на солдат и направился к дому соседа. Наверное, сейчас будет жаловаться под коньячок, как я его подвела, как осрамила.

За стеной о чем-то спорили сестры. Я не вслушивалась, но потом они стали препираться все громче и громче, так что некоторые слова и даже фразы целиком я вполне могла различить.

– Скажи всё папе! – говорила Алиса. – Это же ты виновата. Зоя из-за тебя пострадала! Она же за тобой в клуб ходила!

– Еще чего! – возмущалась Аська. – Я ее ни о чем не просила.

– Ты должна признаться!

– Никому ничего я не должна. И марш из моей комнаты!

– Куда ты собираешься?

– Куда надо. Гулять!

– Ну как ты так можешь?! Зою из-за тебя наказали, а ты идешь гулять! Как тебе не стыдно?

– Хочу и иду! Ты мне еще тут поуказывай, малявка.

– Ты, Ася, плохой человек.

– Зато не дура, как некоторые.

– Ты должна остаться.

– Да с чего бы? Разве отец меня наказал? Нет. Почему я должна киснуть дома? Потому что наша святая Зоя не смогла отмазаться нормально?

– Если ты не признаешься, я сама всё папе расскажу.

– Ах ты, мелкая дрянь! Только попробуй! И вся школа узнает, как ты сохнешь по Шацкому…

– Я не сохну…

– Все узнают, как ты за ним следила… как письма ему тайком подбрасывала… какие оды сочиняла…

Алиса ахнула и выбежала из Аськиной комнаты, хлопнув дверью. Вскоре и Аська ушла, напевая под нос что-то веселенькое. А я отправилась утешать Алису.

Упав лицом в подушку, она горько рыдала. И сначала никак не реагировала на меня. Потом постепенно затихла. Поднялась вся зареванная, с красным лицом и опухшими глазами.

– Какая же Аська подлая… – шмыгнула носом Алиса. – Я ей по секрету про Шацкого сказала. А она… гадина она!

– А мне расскажешь? – Я пересела к ней на кровать и обняла за плечи.

– Мне, короче, мальчик один нравился. Денис Шацкий. Он из нашей школы. На год меня старше. В одиннадцатый класс пошел. Он мне давно нравился…

Алиса резко повернулась ко мне.

– Только обещай не смеяться и не осуждать меня!

– Обещаю, – улыбнулась я.

– В общем, я ему письмо написала… С признанием. Даже два письма. Еще одно – в стихах. Я не подписалась… ну, то есть немножко подписалась…

– Это как?

– Поставила А с точкой в конце. А он это письмо вслух зачитал на перемене в коридоре… издевательски так… Все хохотали, называли меня всякими обидными словами… Ну, не прямо меня, а эту «А.», но это же на самом деле я… Мне так обидно было! А Вика Рязанцева, она сейчас с ним ходит, сказала, что вычислит меня и прибьет. На Рязанцеву мне плевать, но вот то, что он меня так высмеял… это ужасно… Аська тоже слышала и даже видела – он мое письмо всем показывал. И, в общем, она догадалась, что это я написала. Прикопалась ко мне дома: «Сознайся. Я же твой почерк узнала». Но обещала, что никому не разболтает.

– Аська только грозится. Ты же ее знаешь.

– А как думаешь, почему он смеялся над моим письмом?

– Да забудь. Он просто дурак. Глупый малолетка. И не стоит твоего внимания.

Она согласно кивнула. Потом, шмыгнув носом, спросила:

– Расскажи папе правду. Ты ведь ни при чем.

– Не хочу.

– Не выгораживай Асю. Она же виновата.

– Не в ней дело. Не хочу перед ним оправдываться. Да и как-то некрасиво это. Что я как маленькая, побегу к папе жаловаться? Нет, не хочу. Пусть он что хочет, то и думает. Мне плевать.

Тут я, конечно, уже бравировала. Мне вовсе не плевать. Просто, наверное, хотелось сохранить какие-то остатки гордости. Однако Алиса посмотрела на меня чуть ли не с ужасом: как я могу так о папе?

После обеда к Алисе пришла ее подруга Лера. Позвала в кино. Алиса из солидарности со мной сначала отказалась, но я уговорила все-таки пойти. А сама опять засела у распахнутого окна, с грустью наблюдая за солдатами соседа. Даже им было весело. Они хоть и трудились, но постоянно перебрасывались шуточками, смеялись, дурачились.

И тут вдруг из бани показались еще двое парней. Я узнала их моментально. Вздрогнув, чуть не свалилась с подоконника. Это же с ними я вчера столкнулась на берегу! Это те самые подонки, которые глумились надо мной. Один – долговязый, кажется, его называли Гриней, а второй – которого я приняла за главного. И который так меня унизил. Его имя я тоже запомнила. Лёха. Алексей, значит. Вот он – самый гадкий и отвратительный из них! Самый наглый и бесстыжий.

Раздетые оба по голому торсу, они отошли в сторонку к кустам смородины и закурили. Они тоже над чем-то смеялись. От жгучей ненависти у меня застучало в висках. Я спрыгнула с подоконника и закрыла створки окна, лишь бы не слышать их голоса и смех.

7

На следующий день дома разразился скандал похлеще, чем накануне.

Утром я спустилась к завтраку позже всех. Полночи не спала – отчасти все еще не перестроилась с московского на наше время. Там ведь еще ранний вечер, когда у нас уже глубокая ночь. А отчасти – переживала из-за ссоры с папой. Не то чтобы я на него обиделась, но он меня очень ранил.

Как легко он меня осудил! И сию секунду забыл, как я все время из кожи вон лезу, чтобы быть лучшей. Достойной его. Я ведь так учусь, что света белого не вижу. Зато медаль золотая и в зачетке ни одной четверки. Мне даже повышенную стипендию платят. Никаких гулянок и развлечений, никаких парней, романов и лишних знакомств – все его наказы неукоснительно соблюдаю. Господи, я даже в кино сто лет не была. А ему хватило такой малости, чтобы всё-всё перечеркнуть…

Его «Позор!» до сих пор звучало у меня в ушах и разъедало душу.

А я ведь всегда его жалела, любым его поступкам находила оправдания, даже тем, что мне претили. Как вот с Кемаловыми.

Нет, ему и правда не позавидуешь. Я-то знаю, как тяжело ему было.

Отец очень любил маму. Любил с самой школы. Они – бывшие одноклассники. Правда, мама не сразу ответила на его чувства. У нее был долгий роман с другим. И замуж она собиралась за другого. Но тот ее бросил. Потом папа сделал маме предложение, и она его приняла. Может быть, и от отчаяния, но позже полюбила и даже как-то сказала, мол, жаль, что не сразу его разглядела. Папа никогда не попрекал ее бывшим, да и вообще ничем, он ее на руках носил, сдувал пылинки, боготворил. А когда она заболела, он бился за нее до последнего, несмотря на неутешительные прогнозы врачей. При этом не унывал сам и маме внушал, что все будет хорошо. Нам тоже ни на секунду не давал почувствовать, что в наш дом пришла беда.

Я даже не представляю, каких сил ему это стоило, но однажды случайно застала сцену, поразившую меня до глубины души. В тот день папа на своих стареньких жигулях возил нас в парк. Мы тогда очень весело провели время. Объедались сахарной ватой и мороженым, пили газировку из автоматов, катались на аттракционах, фотографировались. Он в тире выбил для Алисы плюшевого медведя. Аська раскапризничалась, что тоже хочет. Папа и ей настрелял какого-то зайчика. Потом привез нас домой, довел до квартиры и пошел обратно. Сказал, что ему еще нужно в магазин. Немного погодя, я побежала за ним следом, мама попросила что-то купить, уже не помню что. Но ни папы, ни его машины во дворе не оказалось. Я дошла до магазина, покрутилась там, покружила во дворах – нигде его не было.

Я его все-таки нашла. Возле гаражей. Точнее, его Жигули. Потом уже увидела и его. Он сидел в машине и горько рыдал, закрыв лицо руками. Это так меня поразило – мой сильный, всемогущий, жизнерадостный папа плачет!

Я не стала к нему подходить. Потрясенная поплелась домой. А вскоре и папа пришел – радостный и энергичный, как всегда. И ни за что не скажешь, что он плакал.

Мамы не стало осенью того года. И папа остался один, с нами тремя. Алисе тогда только-только исполнилось шесть, Аська пошла во второй класс, а я – в четвертый.

Он горевал, много пил, а потом с головой ушел в работу. Но прежним папа уже не стал. Мне даже кажется, со смертью мамы он больше ни разу не улыбнулся.

А еще я все время вспоминала, как он тогда плакал, и очень старалась облегчить ему жизнь. Научилась готовить, стирать, гладить. И, конечно, следила за сестрами. С Алисой проблем не было никогда – где ее оставишь, там же и найдешь. Но Ася... с нее ни на минуту нельзя было глаз спускать. Что она только ни вытворяла! И не слушалась ни черта. Но я ему не жаловалась, не хотела лишний раз расстраивать.

И вообще всегда, что бы я ни делала, думала в первую очередь: лишь бы папу не огорчить, лишь бы папу порадовать. Даже на юриста поступила в угоду ему, тогда как сама с детства мечтала быть врачом.

С такими невеселыми мыслями я уснула только перед рассветом. Поэтому и встала поздно. Спустилась вниз, на кухню. Ася, папа и Алиса завтракали в суровом молчании. Но когда я, пробормотав «Доброе утро», села за стол, папа тут же недовольно высказал:

– Скоро обед, а она только соизволила проснуться. Совсем распустилась.

Я вспыхнула. Аська, жуя сырник, прыснула так, что изо рта вылетели крошки и одна повисла у нее на губе.

Алиса решительно отложила вилку. Посмотрела на нас троих поочередно. На Аську – с негодованием, на меня – с жалостью, на папу – словно крича: «Ну как ты так можешь?!».

Я подала ей знак, мол, ничего страшного, не заводись. Но она вдруг выпалила:

– Папа, так несправедливо! Зоя ни в чем не виновата!

– Ты о чем? – нахмурился папа.

Алиса на секунду повернулась к Аське, которая тут же перестала жевать и смотрела на нее исподлобья.

– Ася, извини, но я так не могу. Это несправедливо! – повторила Алиса. – Папа, это Ася вчера пошла на дискотеку с подругами, а Зоя, как узнала от меня, что она там, побежала за ней. Привела ее домой, а ты…

– Сучка, – одними губами прошептала Аська.

– Ты ходила на дискотеку?! В «Прометей»?! Тогда как ты и так наказана?! – громыхал отец, багровея на глазах. – Зная, что там творится?!

– Там просто танцуют! – хорохорилась Аська, хотя явно трусила.

– Танцуют? Танцуют?! – в ярости выкрикивал папа. – Дура безголовая! Сколько таких дур там опоили! Сколько изнасиловали! А скольких подсадили на наркоту! Кучи шприцов выметают после каждой такой дискотеки. Может, раньше… когда-то, там и были танцы-шмансы, а сейчас это хуже притона. Вчера там была драка с поножовщиной. Ты хоть представляешь себе, чем могла закончиться для тебя эта дискотека, идиотка? Или совсем мозги отшибло?

Папа разорялся еще долго. Перечислял самые ужасные случаи, что происходили в «Прометее» за последние пару лет. Называл ее и дурой безмозглой, и дрянью, и паршивой овцой – и это еще самое мягкое. Папа, когда входит в раж, совсем за речью не следит. Алиса даже уши закрыла, пока он не проорался.

На нее папа тоже побухтел немного за то, что она не доложила ему сразу же. Ну а мне папа не сказал ни слова, даже не взглянул в мою сторону.

– Значит, так, – изрек он, грузно поднимаясь со стула. – Все лето ты будешь сидеть дома. Готовиться к экзаменам, чтобы хотя бы в следующем году поступила в институт. А то ишь придумала – швеей она будет.

– Не швеей, а модельером, – тихо поправила Аська.

– Да какая разница! У тебя должно быть высшее образование и точка! Так что сидишь теперь и готовишься с утра до ночи, ясно? И за ограду ни шагу. Больше никаких прогулок, ничего. Гулять будешь только во дворе и на балконе. И не дай бог тебе ослушаться!

Аська, какая бы безбашенная ни была, отца все-таки боялась. И сейчас сидела притихшая, не смея даже поднять головы. Но когда мы с Алисой выходили из-за стола, она украдкой показала ей кулак.

8

Папа уехал на работу. Мы с Алисой вымыли после завтрака посуду. Потом она выкатила из гаража велосипед и поехала в Химки. Купить хлеб, молоко, что-то еще из продуктов. Я проводила ее до ворот. С удовольствием поехала бы с ней – погода была чудесная, но синяк под глазом даже не начал бледнеть, хоть я и натирала его специальной мазью.

Сначала я хотела остаться до ее возвращения во дворе – поваляться в гамаке с книжкой, понежиться на солнце. Но не прошло и двадцати минут, как с соседнего участка раздались мужские голоса и хохот. Опять эти ненавистные солдаты…

Пока они меня не заметили, я выбралась из гамака и зашла в дом. И сразу услышала, что Аська болтает с кем-то по телефону в гостиной. Двери она затворила, но все равно можно было легко различить почти каждое слово.

– … говорю же, не смогу теперь… эта мелкая сучка сестра моя… Алиса, кто еще… сдала меня отцу. Прикинь, коза какая? … Да капец! Он тут орал как резаный. И теперь никуда меня не отпускает… так что накрылось всё медным тазом…

Мне даже страшно было представить, что там у нее накрылось медным тазом. Но специально прислушиваться к ее жалобам я не стала и собиралась уже подняться к себе в комнату, как вдруг Аська выдала:

– О, слушай, Светка, что скажу. Помнишь, этой весной какая-то влюбленная дура писала Дэну Шацкому письма? Ну он еще читал их тогда вслух и ржал… Да-да, эти… – Аська хохотнула. – Короче, прикинь, эта дура и есть моя тупая сестра… Да, Алиса… Она тащится по Шацкому уже… не знаю, давно, короче… И эти письма она ему подбрасывала. Потом рыдала, когда он ее оборжал…

Аська залилась хохотом. Я спустилась. Распахнула дверь и остановилась на пороге. Аська сидела на диване задом наперед. Точнее, лежала на спине с трубкой у уха, задрав ноги вверх и сложив их на спинку дивана. Меня она не видела и, просмеявшись, продолжила:

– Так она до сих пор по нему сохнет… ага… Да почему? Можешь рассказать кому хочешь, хоть девкам, хоть самому Шацкому… А чё? Пусть знает, какое счастье ему привалило…

Она опять захохотала. Я подошла и нажала на телефоне рычаг, сбросив звонок. Аська тотчас запрокинула голову и, увидев меня, спустила ноги, перевернулась и села нормально.

– Э! Ты совсем уже? – возмутилась Аська.

– Ну и дрянь ты, Ася. Как ты могла? Это низко!

Аське стало неловко – глаза у нее забегали, сама покраснела, но вслух бросила с гонором:

– А тебя в твоих институтах не учили, что подслушивать неприлично?

– Это ты еще будешь говорить о приличиях? Ты сейчас предала родную сестру, разболтала ее тайну.

– Она первая разболтала. Я ее предупреждала.

– Только она сделала это из чувства справедливости и открыто, а ты – из мелочной глупой мести и исподтишка. Не думала я, что ты такая подлая.

– Да, да, да, конечно, это вы у нас святые и правильные, а я – паршивая овца, как меня назвал отец, – высказала Ася и подошла к окну. Встала ко мне спиной – видать, не хотела смотреть в глаза.

В коридоре хлопнула входная дверь, и раздался бодрый голосок Алисы.

– Я – дома! Зоя, Ася, я нам по мороженому купила…

***

– Ненавижу ее! – захлебывалась горькими рыданиями Алиса, лежа лицом в подушку. – Ненавижу! Не хочу такую сестру! Лучше бы ее вообще не было! А еще лучше – чтоб не было меня!

– Не говори так, – утешала я ее. – Ты что?

– Зоя, Зоенька, я жить не хочу… умереть хочу… прямо сейчас… Нет, правда, я не буду жить... я не могу...

Мне стало не по себе от ее слов. Я до сих пор помню историю с дочкой нашего директора школы. Три года назад, когда мы учились в выпускном классе, в 11 «В» пришел новенький. Эдик Шаламов. Он многим девчонкам нравился, из-за него даже дрались.

Поначалу он встречался с моей одноклассницей, Ирой Шестаковой. А потом переключился на дочку директора, она нас на год младше была. Хорошая, скромная девочка. Очень красиво пела. А он ее соблазнил. Переспал и бросил. А потом еще и растрепал всем об этом.

В школе на нее стали тыкать пальцами, оскорблять, обсмеивать. Ирка вообще хотела бедную девчонку со свету сжить, но не успела. Эмилия, так ее звали, не выдержала и чуть не совершила ужасное…

Слава богу, ее откачали. Но больше у нас ее никто не видел. Она куда-то уехала. Папа сказал, что директор увез ее от позора подальше и его просил всё замять поскорее. Хотя все у нас, даже Ирка Шестакова, пожалели, что травили ее. Устыдились и раскаялись.

Тогда эта история произвела на меня, да и на многих у нас, сильнейшее впечатление. Поэтому сейчас слова Алисы прямо ножом по сердцу полоснули.

– Ну что ты, моя хорошая? – гладила я ее разметавшиеся светлые волосы, чуть сама не плача. – Этот мальчишка не стоит этого. Он даже слез твоих не стоит. И вообще ни один мальчишка не стоит. Пусть катится к черту. А у тебя всё хорошо будет, вот увидишь. К осени вообще никто даже не вспомнит об этом.

– Нет… – рыдала Алиса. – Больше меня никто не увидит. Никто и никогда. Потому что я больше из дома никогда не выйду. И в школу больше не пойду. Я такой позор не вынесу… Скажи папе, что я сильно заболела и с кровати больше не встану… Ой, Зоя, мне так плохо... Зачем она так? Ненавижу ее!

Наревевшись до икоты, до лихорадки, окончательно ее вымотавшей, Алиса наконец уснула. А я до поздней ночи сидела рядом, глядя, как подрагивают на щеках длинные, слипшиеся от слез ресницы. Не хотелось оставлять ее одну. Потом и уснула там же, в кресле.

9

Следующие три дня Алиса ходила как в воду опущенная. На все папины расспросы механическим голосом отвечала: ничего не случилось, не заболела, все хорошо.

С Аськой она вообще не разговаривала. Да и со мной уже не так откровенничала, словно замкнулась в себе.

Я не на шутку за нее тревожилась. Но, к счастью, это ее состояние долго не продлилось. И к концу недели она опять ожила. Забыв про свои клятвы, Алиса снова стала ходить с подругой гулять, в кино или на пляж. Вечерами мы с ней смотрели видик или просто болтали о том о сем. Про Шацкого она больше не вспоминала. И всё ждала, когда у меня сойдет этот проклятый синяк, чтобы и меня вытянуть «в свет». Но он, зараза, только-только начал цвести. Так что приходилось мне отсиживаться дома.

Со скуки я перечитала все, какие нашлись, старые журналы «Пионер» и «Юность». Пересмотрела все видеокассеты, а некоторые и не по разу. Время от времени переругивалась с Аськой, которая от домашнего заточения превратилась в фурию. Иногда поглядывала из окна, как у Ивана Федоровича работают солдаты. Скорее бы уж они достроили эту несчастную баню и сгинули отсюда!

Аська тоже их приметила. И теперь ходила по двору мимо них в одном купальнике. Не ходила даже, а дефилировала, покачивая крутыми бедрами. Причем расхаживала именно там, где работали эти солдаты. Они аж работать переставали, пока она шла. Замирали на месте, пожирая ее голодными глазами.

А то еще она взяла в моду расстилать покрывало на траве где-нибудь поблизости от них и ложиться загорать, меняя позы. Порой на такие вызывающие, что мне делалось стыдно. Один раз я ее и вовсе без лифчика увидела. Она, конечно, лежала на животе, но все равно… Эти же стояли и пялились на нее из-за забора, пуская слюни.

– Зачем ты их дразнишь? – спросила я ее.

– Я всего лишь загораю, – состроив невинную гримасу, ответила Аська.

– Ну да, конечно. Никогда не загорала, а тут вдруг каждый день повадилась. И не где-нибудь, а именно перед солдатами. Мне можешь не рассказывать.

– Да что ты все время ко мне цепляешься? Ничего такого я не делаю. Я за-го-раю! Если при этом на меня смотрят парни, то я тут при чем? Я ничего такого не делаю.

– Смотри, Ася, как бы папа не узнал про твои забавы.

Аська вмиг разозлилась.

– Ты просто мне завидуешь. Я нравлюсь парням, на меня заглядываются, а на тебя даже никто не смотрит. Вот ты и бесишься. Но я тебе так скажу: ты завидуй молча, ага?

***

Днем я обычно не сплю, но тут неожиданно сморило. А разбудил меня чей-то смех. Со сна я испугалась, но потом поняла, что доносится он с улицы. Это опять веселились солдаты.

– Как зовут тебя, красивая? – услышала я мужской голос.

– А ты угадай, – игриво ответила ему Аська со своего балкона.

– Оля, Наташа, Лена, Катя, Светлана… – перечисляли снизу.

– Холодно, – смеялась моя сестра.

– Сдаюсь.

– Что-то ты быстро. Я думала, ты понастойчивее будешь, – вовсю кокетничала Аська.

– Катя, Маша, Вика?

– Холодно.

– Оксана, Марина, Альбина?

– Эм… чуть теплее… самую-самую капельку…

– Арина?

– Не-а.

– Аня?

– Еще теплее! Почти жа-а-арко… – протянула она загадочно.

В конце концов он добрался до Аси.

– О! Горячо! – выдала она таким тоном, будто фильм для взрослых озвучивает.

– Вау! – возликовали снизу.

– А как тебя зовут?

– А ты спустись, я тебе скажу.

Я все-таки подошла к окну и осторожно, из-за шторы, выглянула так, чтобы меня с улицы не увидели. И тотчас отпрянула.

Черт возьми! Это был тот самый подонок. Как там его? Леша! Какого черта Аська с ним заигрывает? И какого черта он к ней лезет?

– Не могу, – жалобно ответила Аська.

– А что так? Мама не пускает? – с усмешкой спросил этот наглец.

– Папа, – пожаловалась Аська. – Запер меня дома. Вот и сижу я в четырех стенах как в тюрьме.

– А ты прыгай, я тебя поймаю, – бесстыже зазывал ее он.

Аська залилась от смеха.

– А вдруг нет?

– Поймаю. Не бойся. Как я могу такую красивую не поймать?

Вот же нахал! Как он смеет так настырно лезть к моей сестре? Внутри закипала ярость на него.

На Аську я тоже злилась. Ну вот что она за дура такая? Готова флиртовать напропалую с кем угодно. И даже думать не хочет, чем это может обернуться. Мало ей было того, что на нее однажды напал какой-то озабоченный мужик, затащил к гаражам, облапал всю, и если бы не случайный прохожий, то страшно подумать, что еще бы он с ней сделал. Или что их с Лядовой чуть не увезли неизвестно куда. Нет, она никаких выводов не делает и строит глазки любому мало-мальски симпатичному парню.

– А что делать будем?

– Узнаешь. Но обещаю, скучно не будет.

– Ну, смотри, – шутливо пригрозила она.

Я снова выглянула в окно. Этот подлец и впрямь перемахнул через штакетник и стоял теперь прямо под нашим балконом.

Неужели эта дура и правда собралась спрыгнуть? Совсем рехнулась?!

Я бросилась к ней в комнату.

– Ася! – крикнула с порога. – А ну стой! Ты с ума сошла?

– Зоя, иди нафиг, а? – обернулась она. – Я к тебе не лезу, и ты ко мне не лезь.

– Ася, да не будь ты такой дурой.

– А я хочу быть дурой, – заявила она. – Хватит с нас и тебя, умной.

– Ася, я прошу…

– Эй, красивая, – позвал этот нахал ее снизу.

Она снова повернулась к нему, облокотившись о балюстраду.

– Прости, в другой раз. Тут моя старшая сестра-зануда прискакала и выносит мне мозг. Пока-пока…

Она сделала ему ручкой и вернулась с балкона в комнату. Демонстративно взяла с полки учебник и уселась с ним в кресло.

– Всё? Довольна?

***

На следующий день я снова их застала. Теперь уже во дворе. И хотя эту парочку разделял штакетник, казалось, он вот-вот на нее набросится, закинет на плечо и утащит в пещеру, как первобытный человек свою добычу. Впрочем, немудрено. Аська сама из кожи вон лезла, чтобы завести его еще больше. На ней и так был довольно откровенный купальник. Так она еще и всячески крутилась перед ним, эротично выгибалась, выпячивала грудь, потягивалась, запрокинув руки за голову. А потом вообще наклонилась что-то подобрать с земли. Так он чуть шею не вывернул, разглядывая ее зад. Видел бы эту сцену папа – его бы удар разбил. Но он допоздна на своей работе.

Вечером я зашла к ней в комнату.

– Я хочу с тобой серьезно поговорить, Ася.

Она тут же закатила глаза.

– Может, не надо, а? У меня в кои-то веки нормальное настроение, так ведь ты его сейчас обязательно испортишь.

– Ты не должна общаться с этим солдатом, – проигнорировала я ее выпад. – А уж тем более не должна крутить перед ним задом.

– Так я и знала. Начинаются нотации… Блин, Зоя, давай я сама буду решать, с кем мне общаться, а?

– Давай ты лучше вспомнишь о какой-никакой женской гордости, о достоинстве. Ты же практически вешаешься на незнакомого парня, грязного, потного солдата.

– Разуй глаза. Он же красавчик. Красавчику можно быть и грязным, и потным, он все равно отпадный. И вообще, Алиске вон указывай, с кем ей общаться. Это она у нас правильная и чистенькая принцесска. А мне и кто попроще подойдет.

– Ася, ты не понимаешь. Да пусть он будет хоть сто раз красавчиком, но он же подонок. Он тебя соблазнит и бросит. Ему ведь только одно надо.

– Ты-то откуда знаешь? – фыркнула Аська. – Можно подумать, ты такая опытная.

– Я его знаю.

– Лёшу? Откуда? – удивилась Аська.

Я не хотела кому-либо говорить про ту унизительную ситуацию, но никак нельзя было допустить, чтобы моя глупая сестра повелась на этого подонка.

– Я его встретила на берегу в тот день, когда приехала.

– И что?

– И они напали на меня. Он и еще несколько парней. Я еле ноги унесла.

– Прям вот так напали? В смысле, хотели тебя тра…

– Да! – поспешно ответила я, лишь бы она не произносила это гадкое слово вслух. Меня и так замутило от воспоминаний. – Ася, он – озабоченный, наглый и грубый. Неотесанное быдло. Они там все такие. Не общайся с ним больше. Я же за тебя беспокоюсь, глупая.

– Ладно, – неожиданно легко согласилась Аська.

10

На выходные папа с Алисой поехали в гости к бабушке в Железногорск. Точнее, к дяде Володе, на его юбилей.

Нас с Аськой тоже приглашали. Но я из-за синяка до сих пор не показывалась людям на глаза. Его даже солнцезащитными очками не скроешь. А Аська сама не захотела.

– Кому интересны эти пенсионерские посиделки. Ну, разве что тебе, – скривившись, ответила она на мое: «Да поезжай, бабушка нас всех так ждет. Я бы обязательно поехала».

Уезжали они на два дня. Поэтому папа строго-настрого велел присматривать за сестрой, никуда ее не отпускать и, если вдруг что, сразу звонить дяде Володе. Самой Аське он тоже, конечно, сделал внушение.

Она прикинулась раскаявшейся скромницей, пообещала, что будет вести себя как паинька и во всем меня слушаться. Но папа совсем не знает Асю, если ей поверил.

Как только они уехали, я сразу ее предупредила:

– Даже не думай, что я буду тебя покрывать. Если надумала куда-то идти, я позвоню папе.

– Да я не куда-то, – взмолилась она. – Я только на залив. Искупаюсь, поваляюсь на берегу и приду. Всего на часок, честное слово!

– Нет. Папа запретил.

– Ну, Зоя, пожалуйста! Ну, ты-то должна меня понять. Лето, а я дома сижу сутками из-за отцовской придури. Как в тюрьме. Как будто я преступница какая-то. Мне уже повеситься хочется. Ни у кого такой тирании дома нет, как у нас. Ну, пожалуйста, ну, Зоечка! Я всего на часик. А я за это, когда приду, дома все полы перемою. Хочешь?

– Да что тут мыть? И так чисто.

– Будет еще чище! Я еще что-нибудь сделаю полезное, все, что скажешь. А хочешь, пойдем со мной?

– С этим? – я показала на синяк, который стал чуть поменьше, но все еще сильно бросался в глаза.

– Да кто тебя увидит? А даже если увидит, не все ли равно, кто что подумает?

– Нет, не все равно.

– Ну, пожалуйста, Зоечка, – она сложила ладони в молящем жесте и лицо состроила такое же – смиренно-просительное.

Я засомневалась. С одной стороны, отпускать ее куда-то очень не хотелось. Не из вредности. Просто я ведь слово отцу дала. А с другой – папа действительно перегибает палку, и мне ее тоже жаль. Мне-то, человеку спокойному, уже до чертиков надоело сидеть безвылазно дома. А этой неугомонной авантюристке, наверное, совсем невмоготу. Раз вон даже предлагает что-то по дому потом сделать. Обычно ведь ее не допросишься.

В конце концов, рассудила я, что плохого в том, если она прогуляется до берега среди бела дня. Это же не на ночь глядя идти в клуб. И у Ивана Федоровича сегодня тихо. Нет ни его самого, ни его солдат.

– Ну, хорошо, – после недолгих сомнений разрешила я. – Только до залива и только на час! В четыре будь дома как штык. Если задержишься хоть на минуту – я звоню папе. Если уйдешь еще куда-то – я звоню папе. Ты поняла?

– Так точно, командир, – просияв, отрапортовала Аська и помчалась наверх переодеваться.

Она надела купальник и шорты. И взяла свой плед, чтобы потом позагорать на берегу. Перед уходом чмокнула меня в щеку, выбежала во двор и у ворот махнула рукой.

А я от нечего делать решила перебрать старые фотографии. Достала парочку тяжеленных альбомов в красной бархатной обложке и еще несколько маленьких и легких. Сгрудила всё это богатство на журнальный столик, а сама уселась рядом прямо на ковер. Так удобнее будет их перебирать. А заодно включила кассету с фильмом «Знахарь».

Я его уже видела, но все равно засмотрелась. Даже про фотографии забыла. Опомнилась только через час с лишним. И подскочила. Проверила время – четверть пятого. Выглянула в окно – Аськи нигде на горизонте нет. Ну вот и как ей верить?

Расстроенная я слонялась из комнаты в комнату, то и дело подходя к окну или выглядывая во двор. Аськи не было…

Она могла, конечно, просто забыть о времени. Это в ее духе. Но мне с каждой минутой становилось все тревожнее. А вдруг с ней что-то случилось?

Не выдержав, я помчалась к заливу, кляня себя на чем свет стоит: «Дура! Какая я дура! Как я могла отпустить ее одну! А вдруг она уто… нет, нет, нет, только не это! Хоть бы она просто зазевалась. Хоть бы с ней все было хорошо!».

Я выбежала к заливу, но лишь поодаль увидела двух женщин с детьми. Аськи нигде не было.

Меня затрясло от страха. Где ее искать? Куда бежать? И, как назло, в голову упорно лезли самые плохие мысли…

11

Я как сумасшедшая бегала по берегу и кричала: «Ася!». И раз за раз в отчаянии повторяла: Господи, только бы она была жива!

Так, стоп, попыталась я как-то успокоить себя, надо прекратить панику и подумать логически. Наверное, стоит поискать ее шлепанцы или одежду вдоль берега. Если ее вещей нет – то она просто ушла. Во всяком случае, не утонула…

А вдруг не ушла? Вдруг ее силой утащили? А, может, она вообще сюда и не приходила и придумала историю с купанием-загоранием просто для отвода глаз? И где мне тогда ее искать?

Стараясь худо-бедно держать себя в руках, я прошлась от тропинки сначала в одну сторону, потом – в другую. Заодно спросила у тех женщин с детьми, не видели ли они Асю.

На мой вопрос обе покачали головой, но затем одна как будто что-то вспомнила.

– А хотя нет, была тут девушка… в красном таком купальнике…

– Да, это она, – обрадовалась я. – Она куда-то ушла? В какую сторону?

– Честно говоря, я не заметила. Мельком видела, что она была где-то вон там, – она махнула рукой, – а когда они ушли и куда, я даже не обратила внимания.

– Они? – озадачилась я.

– Да. Девушка и парень.

– А давно вы их видели в последний раз?

– Не скажу точно. Ну, может, минут двадцать назад…

– Спасибо, – поблагодарила я и с тяжестью на душе побрела обратно.

– Мам, а у тети синяк, – услышала я за спиной детский голос. И тут же тихое: «Тшш! Нельзя так говорить».

А я так расстроилась, что даже не сконфузилась. Вообще плевать стало на этот синяк. Но как же обидно, что она обманула меня! Хотя я тоже хороша, знаю ведь Аську как облупленную и все равно купилась на ее заверения.

Что ж, зато она жива-здорова. Это ведь главное.

Я шла по тропинке через пролесок и вдруг отчетливо различила шорохи, возню, чей-то мужской голос и Аськино хихиканье.

– Леш, а тебе влетит за самоволку?

– Если запалят. Ну и смотря кто запалит. Если ротный – наорет и все. Может, наряд влепить. Он у нас – мировой мужик. Понимающий. А если комчасти, сосед ваш, или замполит, то могут и на гарнизонную губу отправить.

– Губу?

– Гауптвахту. Это как тюрьма.

– Надолго?

– Да нет, на неделю, может.

Я в замешательстве остановилась. Как-то стыдно стало вторгаться в их беседу. Но и уйти, оставив с ним Аську, я тоже не могла.

Пока я набиралась мужества, они продолжали ворковать.

– А если бы за это тебя очень сильно и страшно наказали, ты бы…

– К тебе бы, моя сладкая, я б все равно пришел, даже если б потом расстреляли.

Аська снова хихикнула. А он хрипло произнес:

– Иди ко мне.

Потом они, наверное, стали целоваться. Мне бы пресечь все это дело и увести Аську домой, но я никак не могла решиться. Стояла в смятении и ждала неизвестно чего.

– А можно его потрогать? Ой, какой большой…

– Не бойся, малыш. Я буду очень осторожен. Ты, главное, расслабься…

– Я и не боюсь… сейчас… подожди секундочку…

Поборов наконец стеснение, я пошла на звук. Продралась через кусты и чуть не наступила на них. Аську и этого подонка. Вскрикнув, я остановилась.

Они лежали на сбитом пледе. Оба совершенно голые.

Увидев меня, Аська взвизгнула, а он выругнулся. Затем спросил у Аськи негромко и неприязненно:

– Это что, и есть твоя сестра?

Аська кивнула.

Он поднялся, ничуть не стесняясь своей наготы и ничем не прикрываясь. Я как-то не ожидала такого и случайно увидела его торс, его пах с темными кучерявыми волосками и его мужской орган, огромный и вздыбленный, просто жуть. Охнув про себя, я резко отвернулась, густо заливаясь краской. Никогда прежде я не видела полностью обнаженных мужчин вживую, да и на картинках тоже. И смутилась так сильно, что щеки зажгло огнем. А все красноречивые слова из головы повылетели.

Я смотрела куда-то в сторону невидящим взглядом, стараясь успокоить разогнавшийся пульс.

Однако какой же он мерзавец! Все-таки совратил Аську. Ну почти. Если бы я не появилась именно сейчас, то… Меня замутило. Как забыть то, что я увидела?

Судя по звукам, он натянул штаны и теперь застегивал ремень, гремя пряжкой. Я наконец осмелилась взглянуть на него. И тут же напоролась на взгляд, полный ненависти и презрения.

Аська тоже злилась, ерзая на пледе и неуклюже пытаясь надеть лифчик.

12

Вот он полностью оделся и шагнул ко мне вплотную. Мне захотелось отступить, столько от него исходило давящей ярости. Но отступать было некуда – за спиной колючие кусты.

Смерив меня все тем же враждебным взглядом, он грубо произнес:

– Тебе чего надо? Какого хрена ты к нам лезешь? И что ты там Асе про меня наплела, а? Кто это тебя чуть не трахнул, кто чуть не изнасиловал, ты, сказочница шизанутая? Что за ересь ты распускаешь? Да я б с тобой не стал, даже будь ты последней бабой на земле. Кому ты вообще сдалась, такая стремная? Пацаны над тобой прикололись немного, а ты уже нафантазировала.

– Ася, собирайся. Идем домой, – старалась я не обращать внимания на его слова.

– Да, щас, и так одеваюсь… – недовольно буркнула Аська.

Этот же подонок продолжал испепелять меня ненавистным взглядом, цедя оскорбления:

– Ты себя видела в зеркале? Ни один потный и грязный солдат на тебя даже и не позарится.

Ну надо же, как его уязвили мои слова, которые зачем-то передала ему дурная Аська.

– Такая чувырла сама, а еще кого-то из себя строит, – ухмыльнулся он презрительно.

Я сглотнула ком в горле. Подняла на него глаза. И, пытаясь подавить внезапную дрожь, как можно тверже произнесла:

– Если ты еще хоть раз тронешь мою сестру, мерзавец, ты очень пожалеешь.

– Да пошла ты. Скажи спасибо, что я баб не бью, а то за твой поганый язык я б тебе под второй глаз фонарь повесил.

– Я тебя предупредила. Если не хочешь проблем – держись от моей сестры подальше.

Потом он подал руку Аське, помог ей подняться, глядя на нее совсем по-другому. Даже сквозь злость, которая так и кипела в нем, в его взгляде проступила нежность.

– Идем, – велела я сестре.

Подняв с травы покрывало, она шагнула за мной следом. И тут же он поймал ее за талию и притянул к себе. Она послушно прижалась к нему, подставив губы под поцелуй.

– Убери от нее свои руки, подонок! – потребовала я.

Но он, глядя мне прямо в глаза со злой усмешкой, нарочно стал целовать ее тягуче, медленно, с причмокиванием. Фу!

Я дернула ее за руку.

– Пошли, я сказала!

Она нехотя поддалась.

А дома мы разругались вдрызг.

– Ты ведь мне обещала! Я никогда в жизни больше тебе не поверю.

– А сама-то! Ты всё про Лёшу сочинила! – огрызалась Аська. – Оболгала его! Чуть ли насильником не выставила! А никто тебя не трогал, никто тебя не домогался. Как я вообще могла в такую чушь поверить.

– Я сказала правду.

– Что же ты тогда молчала при нем, а?

– Ты, Ася, совсем дура? Я, по-твоему, должна была спорить с этим вахлаком? Оправдываться перед ним? Доказывать ему что-то? Да с какой стати? Мне все равно, что говорит какое-то неотесанное хамло. Разговаривать с ним – себя не уважать. А вот ты повела себя как…

– Как кто? Договаривай.

– Сама знаешь. Ты хочешь, чтобы на тебя тоже пальцем показывали? Говорили: вон, идет Аська Верник, которая дает каждому. Хочешь, чтобы тебя тоже подстилкой называли? Смеялись вслед?

Если я и преувеличиваю, то совсем немного. Потому что и кроме Эмилии Майер были на моей памяти еще девчонки с похожей историей. Просто в их случае не произошло такой трагедии.

Взять хотя бы Олю Дееву, которая училась со мной в одном классе. Она пошла с девчонками на дискотеку в «Прометей» и вместе со всеми выпила. Мне потом говорила, что впервые и совсем немного. Вроде как даже отказывалась, но девчонки уломали. И сразу же ее развезло. И как переспала с парнем, она даже не помнит. Но все это произошло там же, в клубе, в уборной. Многие видели. И он еще, как назло, оказался из третьей школы. Так ее потом очень долго дразнили. Всякие похабные жесты ей показывали. В лицо говорили скабрезности. Напевали при ней: «Спит, спит Оля с кем попало…». В туалете и на партах писали про нее гадости. Она кое-как доучилась, но даже на выпускной не пошла. Сразу после школы уехала из города. И никто ее не пожалел ни разу. Даже те, кто не издевался, говорили: сама виновата.

Лишь то, что случилось с Эмилией, как-то всех встряхнуло и хоть немного отрезвило.

– Времена уже не те. И я не даю каждому! – верещала Аська. – У нас с Лёшей любовь! Настоящая! Я люблю его, а он любит меня. Да!

– Дурочка!

– Ты мне просто завидуешь. А он мне сам признался в любви!

– Да было бы чему завидовать. Ася, я серьезно. Если я еще хоть раз тебя с ним увижу, я расскажу папе про эту вашу любовь. Даже не сомневайся. Думаю, ты догадываешься, что он с вами обоими сделает.

Глядя на меня исподлобья, она выпалила со злостью:

– Ненавижу тебя!

Мы обе в растрепанных чувствах разбрелись по своим комнатам и больше до конца вечера не сказали друг другу ни слова. Да и вообще на глаза не показывались.

У меня в комнате стояло высокое трюмо. Я встала перед ним, глядя на себя в зеркало. Выглядела я и правда ужасно. С синяком на пол-лица, косматая, в растянутой линялой футболке. Я же думала, что дома буду сидеть, не предполагала, что придется куда-то бежать. Впрочем, зачем я оправдываюсь? Я и в самом деле не красавица.

Его слова, конечно, очень ранили. Я даже немного всплакнула. И потом долго убеждала себя: «Мне плевать. Мне нет дела до его слов. Еще бы меня не волновало мнение какого-то подонка и быдла!».

***

На следующий день Аська опомнилась. Наверное, испугалась, что скоро вернется отец и я ему расскажу про ее похождения. Так что весь день она старательно ко мне подлизывалась и даже извинилась. В добавок сама пожарила картошку, отварила на нас двоих сардельки и настрогала салат с помидорами и огурцами, а после обеда вымыла посуду, опять же, по собственной инициативе.

Но я бы и так ничего папе не рассказала. А вечером, перед самым возвращением отца, Ася с покаянным видом попросила уже прямо:

– Зоя, ты на меня еще сердишься? Я не хотела, честное слово! Пожалуйста, не говори папе! Это был самый-пресамый последний раз! Клянусь!

13

Продержалась Аська недолго. Все-таки натура взяла свое. Хотя поначалу она демонстративно изображала из себя скромницу. Где-то на антресолях раскопала мамино старое платье, длинное и балахонистое, и ходила в нем. И все время смотрела на меня так, будто вопрошала: ну что? Довольна?

Однако спустя неделю я снова застукала ее с этим подонком.

На этот раз они прятались в сарае Ивана Федоровича, где он хранит садовый инвентарь и всякие инструменты. Папа попросил у него компрессор и отправили за ним меня.

Я их не сразу заметила. В сарае, даже с включенной лампочкой, было довольно темно. Хотя это, наверное, мне так казалось после солнечного света. Я стала шарить по полкам, по верстаку. Потом услышала за спиной шорох, обернулась и увидела, как Аська, оправляя сарафан, выбежала из сарая.

А этот остался. Шагнул из темноты, прожигая ненавидящим взглядом.

Я, если честно, внутри дрогнула и хотела тотчас уйти. Черт с этим компрессором, скажу, что не нашла. Но когда я бросилась к выходу, он метнулся ко мне наперерез.

Выскочить я не успела. Он меня поймал. Его руки, точно стальное кольцо, обвили талию и с силой дернули на себя.

Взвизгнув, я внезапно оказалась прижата спиной к шершавой деревянной стене сарая. Прижата его телом, полуголым и пышущим молодым жаром. Ноздри забивал его запах. Запах мужчины. Горьковато-терпкий и будоражащий. Я отвернула голову и старалась дышать поверхностно, через раз.

Грудь его тяжело и часто вздымалась. Как и моя.

– Отпусти сейчас же! – облизнув вмиг пересохшие губы, потребовала я. Но он и не подумал. Не ослабил свою хватку ничуть, не отстранился. Наоборот, еще плотнее вжался в меня. Прессом, пахом, бедрами.

Это было неприлично, удушающе стыдно. От этого вмиг ослабели колени и кровь ударила в лицо, опалила скулы, застучала в висках.

Я попыталась оттолкнуть его. Уперлась одной ладонью в его грудь, другой – в каменные бицепсы. Но не сдвинула его ни на миллиметр. Он нависал как скала и давил собой. И все мои трепыхания не приносили ни малейшего результата.

– Ты следишь за нами? – выдохнул он мне в губы. – Шпионишь? Нет своей личной жизни, так портишь ее другим?

– Убери от меня свои грязные лапы, сволочь! – пыхтела я, пытаясь вырваться.

– Грязные лапы? А ведь тебе это нравится, – самодовольно ухмыльнулся подонок. – Вон как завелась.

– Ты мне омерзителен!

– Ну да, оно и видно. Тебя хоть раз хоть один мужик трогал? Нет? Так я и думал. Потому ты и бесишься. И нос свой везде суешь. А ночами, поди, мечтаешь, чтобы тебя наконец отодрали…

– Заткнись! Мерзость какая! Фу! Только такие приматы, как ты, думают, что все сводится к… этому делу. И не хватает ума понять, что не всем это надо!

– Ну да, тебе-то точно не надо. Именно поэтому ты себе сиськи из тряпок делаешь, – глумился он.

– Отпусти меня сейчас же или закричу!

– Кричи сколько влезет. Но если ты навредишь Асе, я с тобой разберусь очень жестко. И не посмотрю, что ты девка.

– Это ты вредишь Асе! А я ее защищаю от таких ублюдков, как ты.

– Я тебя предупредил. Попробуй только пойти сейчас пожаловаться на нее вашему папаше. Горько потом пожалеешь.

Он наклонился ко мне близко-близко и прошептал в самое ухо, задевая его губами так, что всю шею подернуло мурашками:

– Я тебе обещаю.

Наконец он отстранился и убрал руки. Я опрометью выскочила из сарая и побежала домой. Хотелось немедленно смыть с себя его наглые прикосновения, его запах, которым я пропитана насквозь.

Глотая слезы, я терла себя губкой как ненормальная, стоя под горячим душем. И все равно, казалось, его следы так и горели на коже.

Вечером ко мне забурилась Ася, вся из себя несчастная и смиренная.

– Расскажешь отцу?

– Расскажу.

– Ну не надо. Пожалуйста! У нас ничего не было. Мы только разговаривали. Ну и поцеловались разок. И всё. Это же не преступление.

Я молчала.

– Если расскажешь, я сбегу из дома. И вы меня никогда не найдете.

Я опять ни слова в ответ.

– Ну, Зоя, ну пожалуйста, не говори отцу. Я же ничего такого не сделала…

Я ее даже не слушала. И слезы ее, и мольбы на меня больше не действовали.

Нет, про то, как их застукала в кустах, я рассказывать не собираюсь. И даже про сарай не скажу. Не из-за ее рыданий и, уж точно, не из-за угроз этого подонка, а просто папу пожалела. Для него такая новость будет ударом. Я решила, что скажу мягко, обтекаемо, без конкретики.

Пусть поговорит с Аськой и заодно с Иваном Федоровичем, чтобы тот приструнил своих бойцов. Потому что сама я уже устала ее опекать. И не хочу больше. Очень сильно не хочу. В памяти тотчас всплыли слова: "Ты шпионишь за нами?". Почему-то от них мне становилось нехорошо, даже как будто стыдно, так что опять горело лицо, хотя я не шпионила, а вообще случайно их застала.

– Ну, Зоя...

Я не реагировала.

Наконец она ушла.

14

С того дня, как подонок зажал меня в сарае, прошло несколько дней, а я все не могла успокоиться. Почти не выходила из дома. Окна свои не только не открывала, но даже не раздвигала шторы – лишь бы не видеть и не слышать этого мерзавца и его дружков. Иногда мне даже снилась та сцена в сарае, причем так отчетливо, что я снова как вживую ощущала его горячую кожу, стальные мускулы, этот проклятый запах и даже его руку на своей груди. И просыпалась с колотящимся сердцем.

Ненавижу его! Мерзавец, подонок, неотёсанный чурбан!

Скорее бы конец августа – я уеду и всё забуду.

Но до моего отъезда оставалось больше месяца...

Аську подводить под монастырь я не стала. Папе сказала только то, что некоторые солдаты Ивана Федоровича ведут себя с ней слишком фривольно, не называя имен. Сосед в тот же день выстроил их в ряд и страшно наорал, сама слышала.

Этот, конечно, принял всё на свой счет. Понял, в чей огород камушек. А вот пусть теперь попридержит свое достоинство в узде. Потом, правда, смотрел на меня так, будто пытался взглядом сжечь. Но хотя бы ничего не сказал, и на том спасибо. Хотя, скорее всего, промолчал, потому что я в тот момент была не одна.

Ко мне как раз приходил Егор Плетнев, звал на день рождения. Я в дом его заводить не стала, разговаривала с ним во дворе. Точнее – отказывалась, а он уговаривал. А этот проходил как раз мимо со строительной тележкой и посмотрел так, что не только мне, но даже Плетневу стало не по себе.

Егор сразу перестал меня уламывать и ушел. Я тоже поспешила в дом от греха подальше. Мне и одного его убийственного взгляда хватило, чтобы занервничать.

***

В один из дней мы с Алисой гуляли по городу. С утра съездили на Киевский рынок, купили там по просьбе папы свежих груздей. Ему вдруг захотелось на ужин жареной с грибами картошки. Заодно зашли в Стекляшку, объелись мороженным. И на автобусе вернулись обратно.

Папа не мог нас отвезти – он был в тот день в суде. Ждали мы его только к вечеру. Если не к ночи. После суда папа частенько задерживался допоздна и приезжал навеселе.

Мы с Алисой сидели на террасе, ели малину из чашки и играли в песни.

– Шесть семь в мою пользу! – радостно провозгласила счет Алиса. – Теперь твоя очередь загадывать слово.

Я обвела взглядом залитый солнцем двор, террасу, в общем, всё, что попало в поле зрения. Посмотрела на сестру, которая в ожидании крутила пуговку на блузке.

– Пуговица, – загадала я.

Алиса тотчас озадаченно наморщила лоб.

– Что-то не могу вспомнить ни одной песни с пуговицей...

Минуты две она сосредоточенно перебирала в уме песни, неслышно нашептывая их себе под нос. Потом просияла.

– Знаю! Слушай! У солдата выходной, пуговицы в ряд… – напела она мелодично.

– Молодец, – улыбнулась я и тут же вспомнила: – Интересно, как там Ася.

Мы ее где-то час назад звали посидеть с нами. Она пожаловалась на головную боль и сказала, что полежит у себя в комнате.

– Ой да! Я совсем забыла про нее. А пойдем проведаем? – предложила Алиса. – Вдруг ей стало хуже...

– Ну пойдем.

– Погоди, я ей в блюдце малины отложу.

Алиса торопливо наполнила блюдце ягодами.

– Всё, пошли.

Мы поднялись к ней в комнату. Но там ее не оказалось. Поискали дома и на участке, даже в гараж спустились – нигде ее не было. Как сквозь землю провалилась.

Затем снова вернулись в ее комнату и вышли на балкон.

Рядом с недостроенной баней Ивана Федоровича толклись солдаты. Один из них вознамерился зайти внутрь, но другие парни его остановили.

– Да дай пройти, у меня там сигареты.

– Ну подожди. На вот, мою добей, – протянул ему окурок.

– Да че там такое-то?

– Да там Лёха с этой своей…

Парень несколько раз развратно качнул бедрами взад-вперед и кивнул в нашу сторону. Но, увидев нас на балконе, тотчас прекратил свои похабные движения и вообще как-то бочком-бочком стал отходить за спины товарищей, пока не скрылся из виду.

– А-а, – понимающе протянул тот, кто просил курить. – Так бы и сказали. И давно они там?

– Да, по ходу, Леха уже на второй круг пошел, – ответили ему.

И все снова захохотали.

Алиса посмотрела на меня с благоговейным ужасом.

– Зоя, ты слышала? Это же то, о чем я подумала?

Я обречённо кивнула. Господи, какая же Аська дура! Какой стыд! Какой жуткий позор!

Мы спустились вниз, вышли на террасу. И тут услышали, что у ворот остановилась машина. Это вернулся папа.

– Он же говорил, что сегодня допоздна будет? – спросила Алиса.

Я пожала плечами.

– Мамочки, что сейчас будет, – прижала она ладошку к губам.

– А чего это вы тут стоите, мои красавицы? Меня встречаете? – спросил папа, заходя во двор. – А где оркестр и цветы?

Папа крайне редко шутит. В общем-то, никогда – на трезвую голову. Но сейчас он немного выпил. Я уловила запах.

– Ты рано, – пролепетала Алиса.

– Да, заседание перенесли. А Ася где? – спросил отец.

Мы с Алисой переглянулись. Алиса сделала страшные глаза и еле заметно качнула головой, мол, тихо, ничего не говори.

– У нее болела голова, – выпалила вперед меня. – Она пошла к себе.

И я решилась. Пора с этим ее безумием заканчивать.

Ася совсем уже с катушек слетела. И этот подонок тоже… Плевать он хотел на мои предупреждения. А что еще я могла сделать против него? Ничего. Пусть, значит, получает по полной программе, раз не понимает слов.

– Папа, я должна кое-что тебе рассказать. Это касается Аси.

Алиса дернула меня сзади за футболку.

– Слушаю, – сразу посерьезнел папа.

– Папа, наша Ася крутит любовь с одним солдатом.

– Каким солдатом? – не понял он.

Я махнула рукой в сторону дома Ивана Федоровича.

– Это ты опять про Ваниных бойцов? Я же с ним говорил на днях... Так что, у Аськи с кем-то из них шуры-муры? – папа стремительно мрачнел. – С кем? Он сейчас тут? Я ж ему покажу, паршивцу! Говори, где он?

– Папа, они оба сейчас в бане. Они... – я не смогла произнести это слово вслух.

– В бане? В той, что строится?

Я кивнула.

– Зачем они там? Что они там делают? – на миг озадачился папа. А потом всё понял сам.

В считанные секунды он побагровел так, что страшно было на него смотреть. Выругнувшись матом, он развернулся и огромными шагами очень быстро пересек наш двор. Рванул на себя калитку в заборе, разделявшем наши участки, так, что она чуть не слетела с петель. И устремился прямиком к бане. Солдаты, заметив его, засуетились. Один крикнул: «Леха!». Второй заскочил в баню, но поздно. Отец, растолкав их, сам туда ворвался.

И в следующую секунду раздались крики отца и Аськины вопли.

Спустя пару минут она выбежала из бани. Полностью голая, только руками себя прикрывала. Затем выскочил папа, размахивая ремнем, а следом – подонок. Он пытался папу остановить. Тот развернулся и начал его бить. Я боялась, что этот мерзавец будет с папой драться. Но он, слава богу, только уклонялся от ударов, но даже не старался дать сдачи.

– Выслушайте нас, пожалуйста… – Этот идиот пытался еще что-то папе сказать. – Мы с Асей...

В какой-то момент папин кулак все же его настиг, угодив в челюсть. Он перестал закрываться, и папа принялся наносить удары один за другим. Словно в раж вошел. Даже когда тот упал, он продолжал бить его ногами. Солдаты мялись рядом, но не решались его остановить.

Алиса зажмурилась и отвернулась.

Аська, оглянувшись, побежала назад, к ним, вереща на всю улицу:

– Папа, нет! Ты его убьешь! Перестань!

Тогда папа кинулся к ней и с размаху стеганул ее ремнем. Она отскочила и помчалась с воплями прочь. А папа до самого дома гнался за ней, хлестал ремнем и осыпал распоследними ругательствами.

15

Этот кошмар продолжился дома. Аська пронеслась мимо нас с Алисой, пулей влетела по лестнице на второй этаж и закрылась в своей комнате. Но папа вынес дверь и продолжил ее бить.

Мы тоже вернулись в дом.

Сверху доносились звуки шлепков и крики:

– Дрянь бесстыжая! Позорница! Шалава подзаборная! Потаскуха! Ты не только себя, ты всех нас осрамила! Как мне теперь людям в глаза смотреть? Хорошо, что твоя мать этот позор не застала…

– Мы с Лешей любим друг друга! Мы скоро поженимся! Папа, не надо! Мне больно!

– Я тебе поженюсь! Я всю дурь из тебя выколочу!

– Папа, прекрати! А-а! Мне больно! Я тебя ненавижу! Я никогда тебя не прощу! Ты мне больше не отец! Слышишь, я ненавижу тебя! Ты мне никто!

Алиса сползла по стене на корточки и закрыла ладонями уши. Ее бедную аж трясло. Мне тоже было не по себе. Я поднялась к Асе, поймала папу за руку.

– Папа, пожалуйста, перестань! Хватит! Успокойся!

Он еще дергался, но я буквально повисла у него на руке. Аська и так была вся исполосована пунцовыми следами от армейского ремня. Видимо, он его там, в бане, схватил.

С огромным трудом мне удалось вытянуть его из Асиной комнаты и отвести вниз, на кухню. Спускаясь по лестнице, он еще яростно клокотал, громогласно ругался, грозил, что уничтожит Аськиного солдата. Но переступив порог кухни, резко притих. Будто выдохся.

Я хотела заварить папе чай с мелиссой и мятой, чтобы он успокоился, но заметила, что он вдруг побледнел, даже посерел и как-то обмяк, а еще потирает рукой левую грудь.

– Пап, тебе плохо? Сердце? – испугалась я.

Он даже не ответил внятно, только что-то промычал.

– Алиса! Папе плохо! Накапай ему скорее корвалол! Бутылек в холодильнике, сбоку, на дверце.

Алиса тут же встрепенулась, засуетилась, а я побежала в гостиную к телефону. Набрала скорую.

– Верник Павел Павлович, сорок пять лет. Мой папа – прокурор города, – добавила я, хоть диспетчер и не спрашивала, кто он. Но так к нему, возможно, приедут быстрее. Папина должность всегда на всех действует. А женщина на том конец провода показалась мне равнодушной и вялой.

– Адрес? – сразу как-то бодрее спросила она.

– Химки, коттеджный поселок, улица Мира, дом двадцать пять. Приезжайте скорее! – выпалила я на одном дыхании.

– Ждите.

Скорая приехала достаточно быстро, не прошло и пятнадцати минут. Мы к этому времени помогли папе перебраться в гостиную и уложили его на диван. Потом Алиса побежала на улицу встречать скорую у ворот и почти сразу вернулась уже с врачами.

Папу осмотрели, послушали, сделали ЭКГ на переносном аппарате.

– Да, изменения в работе сердца есть, – произнес пожилой врач, разглядывая ленту с кардиограммой. – Предынфарктное состояние. Однако это тоже дело такое, опасное. Поэтому лучше поехать с нами в больницу. Полежите недельку-другую, прокапаетесь, подлечитесь.

– Вот еще! – фыркнул папа. – Никуда я не поеду.

– Павел Павлович… – начал было врач.

– Сказал, не поеду! Дайте мне какую-нибудь таблетку и всё.

Но тут к нему подсела Алиса.

– Папочка, не отказывайся! Ты же сам говорил, что врачам виднее. Помнишь, когда меня положили в больницу с ангиной? Папочка, мы за тебя очень боимся. Что я буду делать, если ты умрешь? – всхлипнула она.

– Ну, ну, не плачь. Хорошо, – нехотя согласился отец. – Что там надо? Вещи какие? Паспорт?

– Пап, я всё соберу, – встала я.

Мы с Алисой тоже поехали в больницу. И вместе с папой сидели в приемном покое, пока его оформляли. Впрочем, долго ждать не пришлось. Его быстро определили в кардиологию.

Обратно мы возвращались пешком – автобусы уже не ходили.

Дома я поднялась к Аське. Она не вышла, когда папу увозили. И когда мы с Алисой вернулись, тоже не поинтересовалась, что с ним.

– Ась, как ты? Хочешь чаю? Или, может, поесть? – спросила я у нее.

Она лежала в спортивном костюме на кровати, лицом к стене. И даже не пошевельнулась. Я присела рядом.

– Ась, папу в больницу положили. У него предынфарктное состояние.

– Так ему и надо, – буркнула она.

– Что ты такое говоришь?

Она резко обернулась и посмотрела на меня с ненавистью.

– Что думаю, то и говорю! Я его ненавижу! Пусть сдохнет, я только рада буду.

– Замолчи сейчас же! Он твой отец!

– И что? Я его не-на-ви-жу, – по слогам отчеканила она. – И тебя ненавижу. И эту блаженную дуру Алиску ненавижу. Вы все мне уже вот где, – Ася полоснула ребром ладони по шее. – Век бы вас не видеть.

– Ты сейчас просто злишься, вот и говоришь что попало. Но ты сама виновата в том, что случилось.

– Иди к черту! Это ты во всем виновата. Таскалась за нами, следила, и отца в баню привела ты. Правильно Леша сказал про тебя. Ты – лживая лицемерка. А я еще и от себя добавлю: завистливая сучка ты, которая только притворяется хорошей. Тебя никто не любит, вот ты и завидуешь нам. Потому что мы любим друг друга. И мы все равно с ним поженимся, поняла? Он мне уже предложение сделал, а я согласилась. У него скоро дембель, и мы с ним уедем к нему. А вас я вообще больше видеть не хочу. Убирайся из моей комнаты!

– Ну какая тебе женитьба?

– А вот такая, тебя не спросила, – огрызалась Аська.

– Женитьба – это же не по кустам и сараям обжиматься. Брак – это очень серьезно...

– Ой, ты-то откуда знаешь, что такое брак? Тебе он точно никогда не светит. Тебе даже обжимания не светят. Сдохнешь старой девой.

– Тебе сейчас очень плохо, поэтому я сделаю вид, что ничего не слышала.

– Лучше уйди отсюда! Уходи, я сказала! Оставьте меня все в покое!