Read the book: «За все приходится платить, мой милый!»

ГЛАВА 1

ВЕРОНИКА

Я застегиваю молнию на Данькиной спортивной сумке и в третий раз мысленно прохожусь по списку: футболки, шорты, кепка, сандалии, кроссовки, дождевик, зубная щетка, книжка про динозавров, витамины, любимая пижама с космонавтами.

Из спальни доносится недовольный голос моего мужа Ивана:

- Вероника! Где мой синий галстук?

Я замираю на секунду, глядя на сумку. Галстук. Конечно. Потому что галстук важнее всего. Важнее того, что наш восьмилетний сын впервые на все лето уезжает без нас, важнее того, что я с утра не присела ни разу.

- В шкафу, на вешалке для галстуков, - отвечаю я как можно спокойнее.

- Его там нет!

Я выдыхаю, оставляю Данькину сумку и иду в спальню. Иван стоит перед распахнутым шкафом в белой рубашке и брюках, с раздраженным лицом. Вещи сдвинуты в сторону, на кровати уже лежат два пиджака, ремень и часы.

Я молча протягиваю руку и снимаю с вешалки синий галстук. Тот самый, который висит на самом видном месте.

- Вот он.

Иван хмурится, будто я специально спрятала его у него перед носом.

- Можно было сразу нормально положить.

- Он и был нормально положен.

- Не начинай, Вероника.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри поднимается усталость. Не злость даже, а тяжелая, вязкая усталость.

- Я не начинаю. Я собираю Даню, собираю себя, отвечаю на звонки твоей мамы, глажу твою рубашку и ищу галстук, который висит там, где ВСЕГДА висит!!!

Иван резко затягивает галстук на шее.

- Вот только не надо сейчас изображать жертву. Сегодня важный вечер, между прочим. Самый важный в моей карьере!

- Я помню.

- Не уверен. У тебя лицо такое, будто ты на каторгу собираешься.

Я стискиваю пальцы. Мне хочется сказать, что каторга - это жить с человеком, который разговаривает с тобой как с прислугой. Но я молчу. Сегодня и правда важный вечер. Сегодня генеральный директор Михаил Арсеньевич Царевский должен объявить о повышении Ивана прямо на корпоративе по поводу дня основания компании. Муж станет заместителем директора отдела развития. Должность, о которой он говорит последние полгода, порой даже и во сне.

Из детской выбегает Даня.

- Мам, а Ерошку можно взять?

Я тут же переключаюсь, приседаю перед ним и улыбаюсь. Ерошка – это его игрушечный плюшевый Енот

- Конечно можно. Как же бабушка с дедушкой без Ерошки справятся?

Даня смеется, обнимает меня за шею, и у меня щемит сердце. Он пахнет детским шампунем и клубничной жвачкой. Мой маленький второклассник, который уже считает себя взрослым, потому что едет в деревню без меня. Как же я буду без него скучать! Но, мы так решили. Ему будет лучше провести это лето с бабушкой и дедушкой в деревне. А я собираюсь наконец подыскать себе работу.

- Ты мне каждый день звонить будешь? - спрашивает он тихо.

- Каждый. И утром, и вечером, если захочешь.

- А папа?

Я перевожу взгляд на Ивана. Он стоит у зеркала и поправляет узел галстука.

- Папа тоже будет звонить, - говорю я за него.

Иван бросает через плечо:

- Если мне будет хватать времени на новой должности!

Даня кивает, но я вижу, как он немного сникает. Мне хочется одернуть Ивана, но в этот момент звонят в дверь.

- Бабушка! - Даня срывается с места.

Я иду открывать, а Иван, даже не оборачиваясь, раздраженно говорит мне вслед:

- Только не устраивай сейчас суету, Вероника. И не забудь, что нам через час нужно быть в ресторанном комплексе. Если опоздаем из-за твоих вечных сборов, будет просто прекрасно.

Я замираю у двери, держа руку на замке.

- Иван, я почти всё собрала.

- Почти, - бурчит он. - У тебя всегда всё почти. Ребенка собрать - трагедия на полдня, галстук найти не можешь, рубашку нормально погладить тоже надо напоминать. А потом еще удивляешься, почему я нервничаю.

Я медленно поворачиваю ключ. За дверью стоят мама и мой отчим, Павел Петрович.

По их настороженным лицам видно, что они кое-что слышали, а возможно, что и всё.

Мама смотрит сначала на меня, потом поверх моего плеча - туда, где в коридоре стоит Иван. Лицо у нее меняется не сразу: улыбка, с которой она пришла к внуку, гаснет медленно, будто кто-то постепенно гасит свет.

- Добрый вечер, - говорит она ровно.

- Бабушка! - Даня проскакивает мимо меня и бросается ей на шею.

Мама тут же обнимает его, целует в макушку, но взгляд у нее остается тяжелым.

- Ну что, путешественник готов?

- Готов! - Даня гордо показывает рюкзак и спортивную сумку.

Павел Петрович входит следом, ставит пакеты с фруктами у стены и спокойно смотрит на Ивана.

- Здравствуй, Ваня.

Иван появляется в прихожей уже с тем выражением, которое надевает при посторонних: сдержанная вежливость, усталая важность, будто он только что не ворчал на меня из-за галстука и рубашки.

- Здравствуйте, - сухо произносит он. - Проходите.

Мама помогает надеть на Даню кепку и тихо спрашивает меня:

- Ника, ты бледная. Ты ела сегодня?

- Потом поем, мам.

- Потом у тебя никогда не наступает, - ворчит она, но мягко.

Иван усмехается.

- Инна Григорьевна, не переживайте. Вероника у нас всегда занята. Правда, в основном тем, что создает видимость катастрофы на пустом месте.

Я резко поднимаю на него глаза.

- Иван.

- Что? - он пожимает плечами. - Я что-то не так сказал?

Павел Петрович медленно выпрямляется.

- Не так.

В прихожей становится тихо.

Даня переводит взгляд с одного взрослого на другого. Я тут же беру себя в руки и улыбаюсь ему.

- Дань, иди собери своего енота, хорошо?

- Хорошо, - шепчет он и уходит в комнату.

Как только он скрывается за дверью, мама поворачивается к Ивану.

- С женой так не разговаривают.

Иван напрягается.

- Простите?

- Ты прекрасно слышал, - говорит она. - Мы тоже слышали, и предостаточно.

- Сегодня мой день, - жестко говорит Иван. - Я имею право нервничать.

- Нервничать перед важным днем можно. Срываться на близких - нет. Ника не твой обслуживающий персонал.

Иван бледнеет от злости.

- Я смотрю, вы сразу готовы делать выводы.

- Мы сделали их уже давно, - тихо отвечает мама. - С женой не разговаривают приказным тоном. Особенно когда она одна на себе держит весь дом.

Иван усмехается.

- Инна Григорьевна, при всем уважении, вы не совсем понимаете ситуацию.

- Понимаю лучше, чем ты думаешь, - отрезает мама. - Моя дочь с утра бегает как заведенная, а ты даже собственный галстук найти не можешь и еще недоволен.

- Следи за тоном, Иван - говорит отчим. - Ника не твой обслуживающий персонал. И, кстати, если память тебе не изменяет, именно она писала тебе диплом, а я помог с работой. Так что не стоит делать вид, будто ты сам поднялся с нуля на вершину Олимпа.

Я чувствую, как щеки вспыхивают.

- Пап, не надо…

Иван смотрит на меня так, будто это я только что ударила его при всех.

- Прекрасно, - произносит он тихо. - Просто прекрасно.

Мама подходит ко мне ближе.

- Мы поедем. Не хочу, чтобы ребенок это слушал.

Она крепко обнимает меня.

- Позвони мне вечером. Обязательно.

- Мам, все нормально.

- Ничего не нормально, - тихо отвечает она. - Но ты почему-то очень стараешься делать вид, что все замечательно.

Павел Петрович забирает сумку, рюкзак, потом возвращается и останавливается рядом с Иваном.

- Ваня, повышение - хорошая вещь. Но забываться не стоит.

Иван молчит.

Я обнимаю Даню и родителей, через десять минут дверь за ними закрывается. В квартире наступает тишина, непривычная и пустая. Без Данькиных шагов, без его вопросов, без мультиков из детской.

Я стою посреди прихожей и смотрю на маленькую машинку, забытую на тумбочке. Беру ее в руки, провожу пальцем по крыше.

- Довольна? - раздается за спиной голос Ивана.

Я медленно оборачиваюсь.

- Чем?

- Спектаклем. Родители приехали, поставили меня на место, напомнили, кто тут кого кормит, кто кому обязан. Великолепно.

- Я не просила их ничего говорить.

- Конечно. Ты у нас всегда ни при чем.

Он снимает пиджак и бросает его на спинку стула. Я машинально хочу поднять, поправить, чтобы не помялся, но останавливаю себя.

- Иван, они услышали, как ты со мной разговариваешь. Им это не понравилось.

- А тебе, значит, понравилось выставлять меня ничтожеством?

- Я этого не делала.

- Нет, делала. Молчанием. Своим жалким видом. Этими глазами: «Посмотрите, я такая несчастная, муж меня обижает».

Я чувствую, как внутри что-то щелкает. Очень тихо, почти незаметно, но после этого щелчка я уже не могу говорить прежним мягким голосом.

- А ты меня не обижаешь?

Иван замирает.

- Что?

- Я спрашиваю: ты меня не обижаешь? Когда говоришь, что я деградирую? Когда при Дане бросаешь фразы, будто я никто? Когда все, что я делаю, считается само собой разумеющимся?

Он криво улыбается.

- Господи, началось. Вероника, ты целыми днями дома. У тебя нет начальников, отчетов, переговоров, ответственности.

- У меня ребенок, дом, твои родители с претензиями, твои рубашки, твои ужины, твои забытые документы, твой график, твоя жизнь, которую я обслуживаю уже девять лет.

- Обслуживаешь? - он делает шаг ко мне. - Какая жертва. А кто тебя заставлял? Я просил тебя не работать?

- Ты говорил, что Дане нужна мама. Ты говорил, что пока ты строишь карьеру, мне лучше быть дома. Ты говорил, что это временно.

- Ну так иди работай! - резко бросает он. - Посмотрим, кому нужен твой красный диплом спустя девять лет кастрюль и детских кружков.

Мне больно. Так больно, что на секунду даже темнеет в глазах. Но я не отворачиваюсь.

- Знаешь, Вань, самое страшное не то, что ты так думаешь. А то, что ты наконец-то сказал это вслух.

Он тяжело дышит, будто сам испугался своих слов, но гордость не позволяет отступить.

- Мне надо ехать, - говорит он холодно. - И мне нужно, чтобы сегодня ты выглядела прилично, и не портила вечер.

Я смотрю на него. На человека, которому написала диплом. Которого любила бедным студентом с вечными пересдачами. Которому верила, когда он обещал, что однажды у нас все будет по-настоящему общее: успех, дом, семья, радость.

- Я поеду, - говорю я тихо. - Но не потому, что ты приказал. А потому что я слишком много вложила в этот вечер, чтобы ты один получал аплодисменты за то, что мы строили вместе.

Иван прищуривается.

- Что это значит?

Я кладу Данькину машинку на тумбочку и прохожу мимо него в спальню.

- Это значит, что сегодня я тоже надену красивое платье. И ты впервые за долгое время вспомнишь, что рядом с тобой не пустое место.

Он ничего не отвечает. Только молча смотрит мне вслед.

А я открываю шкаф, достаю темно-красное платье, которое давно висит без дела. Да, у меня нет роскошного красного маникюра к этому платью, да, я не успела сделать себе прическу, которую бы хотела, ведь все время потратила на сборы Дани и Ивана, да я даже поесть толком сегодня не успела, но я тоже заслужила этот вечер. И ничем не меньше, чем Иван.

ГЛАВА 2

ВЕРОНИКА

Мы подъезжаем к ресторанному комплексу.

Такси мягко тормозит у широкой лестницы, подсвеченной теплыми фонарями. За стеклянными дверями - свет, музыка, силуэты людей с бокалами минералки в руках. Начало лета, вечер теплый, воздух пахнет свежескошенной травой, дорогими духами и чем-то цветущим, сладким.

Иван всю дорогу молчал.

Сидел рядом, отвернувшись к окну, будто я не жена, а случайная попутчица. Я несколько раз хотела заговорить, но каждый раз останавливалась. После сегодняшнего разговора с мамой и Павлом Петровичем он замкнулся окончательно. Вернее, нет. Не замкнулся. Обиделся. Как мальчишка, которого поймали за плохим поступком, но он уверен, что виноваты все вокруг.

- Мы приехали, - тихо говорю я.

Иван не отвечает. Расплачивается с водителем, выходит первым и даже не оглядывается, чтобы помочь мне выйти из машины, или хотя бы придержать дверь.

Я сама открываю дверцу, придерживаю подол платья и ступаю на дорожку.

Темно-красное платье чуть ниже колена, скромное, с закрытыми плечами, то самое, которое несколько лет висело в шкафу без дела. Когда-то оно сидело на мне идеально. Сегодня ткань слегка болтается на талии. Я похудела. Не специально. Просто в последнее время еда застревает в горле так же часто, как и невысказанные слова вкупе с обидами на мужа.

На моих ногах черные лодочки на низком каблуке. В руке черный клатч. Волосы я распустила - они светлые, почти пшеничные, от природы мягкие. Я хотела завить локоны, чтобы быть женственнее, но, увы не успела, потому что думала обо всех… обо всех, кроме себя, разумеется.

И вот когда мы входим в фойе, и я вижу себя в огромном зеркале у стены, мне хочется спрятаться.

Лицо бледное, изможденное. Скулы слишком резкие. Под глазами тени. На исхудавшем лице - одни только синие глаза, слишком большие, слишком усталые. Надо было накраситься ярче. Подвести губы. Скрыть все, что со мной происходит.

Но, поздно.

Тут же рядом со мной, в отражении зеркала появляется Иван.

Высокий, подтянутый, в темном костюме, с идеальной посадкой по плечам. Лощеный, красивый до невозможности. Волосы уложены, подбородок гладко выбрит, взгляд холодный и уверенный. Он выглядит так, будто вся жизнь у него под контролем.

Кроме жены. Жену он просто не замечает. Жена – лишь незаметная серая его тень.

Он отворачивается от меня и спешит в ресторанный зал, в гущу событий.

- Иван, - говорю я негромко. - Подожди.

Он даже не сразу поворачивается.

- Что?

Одно слово, сухое, чужое.

- Мы вместе пришли.

Он смотрит на меня так, будто я сказала что-то неуместное.

- И что?

Я чувствую, как внутри все сжимается.

- Ничего. Просто…

- Вероника, давай без сцен, - перебивает он. - Это рабочий вечер. Мне нужно общаться с людьми.

- А я?

Он скользит взглядом по моему платью, по лицу, задерживается на глазах, но тепла в этом взгляде нет.

- А ты можешь просто вести себя прилично. Займи себя хоть чем-то, или уезжай домой, если тебе мой триумф поперек горла!

И уходит.

Просто оставляет меня посреди фойе, среди незнакомых людей, спешащих мимо официантов с подносами, зеркал и приглушенной музыки. Я смотрю ему вслед, как он расправляет плечи, меняет выражение лица и через секунду уже улыбается коллегам. Широко, обаятельно, легко. Словно только что не говорил мне гадости ледяным тоном.

- Иван! Рад видеть!

- Взаимно, - смеется он. - Отличное место выбрали.

Он пожимает руки мужчинам, улыбается какой-то женщине из отдела, наклоняется к другой, что-то ей говорит, и та смеется, запрокинув голову. Он сразу становится душой компании. У него это всегда получалось. Для всех остальных - он остроумный, надежный, блестящий. Для меня уставший, раздраженный и бесконечно недовольный хам.

Я делаю шаг к стене, будто там можно стать незаметной. Раздумываю о том, а не вызвать ли мне на самом деле такси и не уехать ли домой, как Иван и советовал минутой ранее. Но тогда он так разобидится на меня, что и до развода может дойти. А я еще пока не уверена, что готова к подобным решениям.

Замечаю, что несколько женщин действительно смотрят на Ивана с интересом. Я вижу эти взгляды. Быстрые, оценивающие, голодные. Он замечает их тоже. И ему это нравится. Он чуть выше поднимает подбородок, улыбается ярче.

А потом в фойе появляется она.

Сначала я чувствую запах - густой, дорогой, сладковато-пряный. Потом слышу цокот каблуков. И только после этого вижу ее в зеркале.

Высокая черноволосая девушка в красном платье.

Но ее красное платье не имеет ничего общего с моим. Мое - тихое, почти стыдливое. Ее - вызов всем остальным. Длинное, струящееся, с огромным разрезом по бедру и глубоким декольте, в котором мерцает изысканное ожерелье. На ногах лодочки на невероятной шпильке. Волосы черными волнами падают на плечи. Губы алые. В глазах огонь.

Она идет так, будто весь зал принадлежит ей.

Проносится мимо меня, едва не задев плечом. Даже не смотрит. Для нее меня просто нет.

Мужчины оборачиваются. Один молодой парень с бокалом в руке забывает, что собирался пить, и часть напитка проливается ему на манжет. Его сосед толкает его локтем и что-то шепчет. Женщины напрягаются, кто-то мгновенно поправляет волосы, кто-то поджимает губы.

Она проходит мимо компании, где стоит Иван.

Их взгляды встречаются.

Я вижу это.

Не предполагаю. Не додумываю. Именно вижу.

У Ивана меняется лицо. На секунду он теряет весь свой безупречный контроль. Улыбка становится другой - живой, жадной, почти юношеской. Глаза вспыхивают так, как не вспыхивали при виде меня уже много лет. Может быть, никогда.

Он замолкает на полуслове.

- Иван? - переспрашивает кто-то из коллег. - Ты что говорил?

Но Иван не отвечает сразу. Он смотрит на нее.

А она улыбается. Медленно. Довольно. Как женщина, которая точно знает, какое впечатление производит. Ее взгляд скользит по нему сверху вниз, задерживается на лице, и в этой паузе есть что-то такое, что мне становится холодно.

Вот и все, думаю я.

Не как в кино. Не с криками, не с разбитой посудой, не с признанием. Просто один взгляд моего мужа на другую женщину - и я понимаю: во мне давно что-то умерло, но только сейчас я увидела могилу.

Я сжимаю клатч так сильно, что ногти впиваются в ладонь.

Иван наконец приходит в себя.

- Роза, - произносит он.

Значит, он ее знает.

Она останавливается, поворачивает голову.

- Иван, - отвечает она низким, бархатным голосом. - Не ожидала увидеть тебя таким… важным сегодня.

Мужчины вокруг смеются. Иван тоже улыбается.

- Работа обязывает.

- Неужели только работа?

Она говорит тихо, но я слышу. Или мне кажется, что слышу, потому что весь мир вдруг сужается до их лиц.

Иван делает шаг к ней.

Один шаг.

Но для меня он звучит как хлопок двери.

Я отворачиваюсь к зеркалу, потому что не хочу видеть продолжение. В отражении я снова встречаюсь с собой - бледной, растерянной, ненужной. В красном платье, которое должно было сделать меня красивой, а сделало только еще более жалкой рядом с женщиной, созданной для восхищения.

- Вам плохо?

Я вздрагиваю.

Рядом оказывается официант с подносом.

- Нет, спасибо, - быстро отвечаю я. - Все хорошо.

Я беру бокал воды, хотя рука дрожит. Делаю маленький глоток. Вода холодная, но не помогает.

И в этот момент двери комплекса снова открываются.

Разговоры в фойе будто становятся тише. Не прекращаются, нет. Но меняется воздух. Как перед грозой, когда еще светло, но небо уже знает, что сейчас ударит гром.

Входит Михаил Арсеньевич Царевский.

Генеральный директор компании, где работает Иван.

Я видела его раньше только на фотографиях в корпоративных новостях и пару раз издалека, когда приезжала к Ивану в офис. Но фотографии врали. Они не передавали и половины того, что исходит от этого человека.

Он высокий. Очень. В темном костюме, который сидит безупречно, но не делает его офисным манекеном. Наоборот, подчеркивает силу. Широкие плечи, прямая спина, рельефное тело, которое заметно даже под пиджаком. Лицо резкое, породистое, с четкой линией скул. Взгляд - как у орла. Спокойный, внимательный, властный.

Он не спешит. И именно поэтому кажется, что все остальные вокруг суетятся.

К нему тут же подходит мужчина в сером костюме.

- Михаил Арсеньевич, простите, буквально минуту. По завтрашней встрече с инвесторами…

Царевский останавливается, чуть поворачивает голову.

- Говорите.

Голос у него низкий. Уверенный. Без нажима, но такой, что хочется слушать.

И я невольно прислушиваюсь.

- Там изменили время созвона, и финансовый блок просит перенести презентацию на первую половину дня. Но юридический отдел еще не согласовал правки по договору.

- Кто отвечает за правки?

- Логинов.

- Скажите Логинову, что если документы не будут у меня на столе к девяти, презентацию будет вести не он, а тот, кто умеет пользоваться календарем.

Мужчина бледнеет.

- Понял.

- И без паники, - спокойно добавляет Царевский. - Паника стоит дороже ошибки.

Он говорит ровно, почти лениво, но в его тоне такая сила, что мне становится ясно - передо мной человек, которому не нужно повышать голос, чтобы все подчинились.

Я снова смотрю в зеркало.

И вдруг встречаю его взгляд.

Не напрямую. Через отражение.

Михаил Арсеньевич смотрит на меня.

Не скользит равнодушно, как остальные. Не оценивает нагло, как мужчины смотрели на Розу. Он смотрит внимательно, будто заметил что-то, что другие пропустили.

Я замираю. Секунда. Две.

Мне надо отвернуться. Опустить глаза. Сделать вид, что ничего не произошло. Но я не могу.

Его взгляд держит меня крепче любой руки.