Read the book: «Кофе со вкусом дождя»

Глава 1. Полтора года спустя

Будильник зазвонил в семь пятнадцать, и я, не открывая глаз, протянула руку и оборвала его раньше, чем он успел разбудить Теруо. Привычка, выработанная за полтора года: он вставал в семь тридцать, я — на пятнадцать минут раньше, чтобы успеть в душ первой.

У каждого из нас было по своей комнате, и в каждой стояла односпальная кровать. Так было задумано с самого переезда: две спальни, в каждой своя мебель — на случай, если кто-то заглянет без предупреждения. Первые три недели мы даже честно пытались этим планом пользоваться. Расходились после ужина по своим комнатам, желали друг другу спокойной ночи в коридоре, как воспитанные сводные брат и сестра, и закрывали двери.

Из этого ничего не вышло. Не по плану и не по уговору — просто само получилось. Сначала это были короткие «зайду на пять минут поговорить», которые растягивались на час. Потом я стала засыпать у него на плече раньше, чем успевала вернуться к себе, и он не будил меня, просто накрывал одеялом и оставался рядом до утра. К концу третьей недели притворство рухнуло окончательно: одна узкая кровать, на которой мы кое-как умещались вдвоём, оказалась удобнее двух нормальных по разные стороны коридора. А разговоры перед сном стали тем, без чего ни один из нас уже не мог уснуть.

Неудобство, впрочем, никуда не делось — спать месяц в обнимку на кровати, рассчитанной на одного человека, оказалось так себе испытанием для спины. Решение Теруо нашёл в мае: надувная приставная секция, которая крепится ремнями и липучками вдоль длинной стороны кровати — той, что обращена к свободной части комнаты, — и у изголовья делает небольшой изгиб под прямым углом. Если смотреть сверху, получается что-то вроде буквы «Г». Не самая элегантная геометрия, зато односпальная кровать превращалась в почти полноценный кинг-сайз, а при необходимости секция быстро сдувалась. «Я нашёл такие для гостевых комнат, — сказал он тогда, демонстрируя мне страницу с товаром. — Крепится за десять минут, снимается за пять. Дороговато, но зато разбирается быстрее, чем мы успеем придумать, почему у меня в комнате вдруг кровать как в отеле».

С тех пор моя комната существовала скорее номинально — там стоял письменный стол, куда я и правда иногда сбегала заниматься в тишине, и кровать, на которой давно никто не спал.

Выключив будильник, я не встала сразу. Эти десять минут до начала дня принадлежали только мне, и я их берегла. Иногда я позволяла себе думать, что мы — просто двое людей в одной постели. Без липучек, без чехла на верхней полке шкафа, без секундомера в голове. Теруо во сне всегда поворачивался ко мне и утыкался лбом в плечо, будто даже сквозь сон проверял, что я на месте, и от этого простого движения внутри становилось тепло и немного больно одновременно.

Эта мысль продержалась ровно до тех пор, пока телефон на тумбочке не зазвонил снова — теперь уже не будильник, а настоящий звонок. Тэмико.

— Юи, дорогая, доброе утро! — голос у неё был бодрый, слишком бодрый для такого раннего часа. — Мы с твоим отцом тут неподалёку, у него деловой завтрак закончился раньше. Заедем минут через двадцать, повидаемся, а то вы совсем от нас отвыкли! Не помешаем вам?

— Через двадцать? — я села так резко, что Теруо, до этого мирно сопевший рядом, тут же открыл глаза. — Нет-нет, всё отлично, ждём!

Я нажала «отбой» и посмотрела на него взглядом, который он за полтора года выучил без перевода.

— Родители, — констатировал он, уже вставая. — Двадцать минут.

Он не стал тратить время на эмоции — сразу присел у изголовья, где под приставной секцией прятался клапан, подцепил к нему ручной насос и открыл спуск. Секция начала медленно оседать, теряя форму буквы «Г» и превращаясь в плоский резиновый лист.

Мы работали слаженно, как хирургическая бригада. Пока воздух выходил, я стаскивала с нашей общей середины одеяло, которое за ночь всегда путалось между нами, и уносила его вместе со своей подушкой к себе в комнату — набросить на собственную, давно не мятую кровать, чтобы та выглядела так, будто в ней действительно кто-то спал накануне. В такие моменты мне казалось, что я стираю нас — аккуратно, без следа, как стирают карандашный набросок. Руки делали это сами, быстро и точно, а где-то под рёбрами тихо и упрямо ныло. Теруо тем временем сворачивал сдувшуюся секцию в тугой рулон и запихивал в чехол на верхней полке шкафа, за стопку зимних вещей, куда без особой цели никто не полезет.

Освободившаяся от приставки кровать тут же вернулась к своим законным размерам — узкая, аккуратная, как у любого нормального двадцатилетнего парня, который живёт один в своей комнате.

— Три минуты сорок, — сказал он, глянув на часы. — Личный рекорд.

— Не хвастайся, — я на бегу взбивала подушку у себя в комнате и слегка сминала одеяло — ровно настолько, насколько его мнёт человек, который в этой кровати действительно спал. — У нас ещё стол не убран.

Когда в дверь позвонили, квартира выглядела безупречно — две спальни, в каждой явные следы отдельной жизни, и ни одной подушки не на своём месте.

— Дети! — Тэмико влетела в прихожую с пакетами гостинцев, за ней — папа, чуть более сдержанный, но такой же довольный. — Как вы тут? Ох, как чисто!

— Это Юи у нас порядок любит, — Теруо кивнул на меня с абсолютно честным лицом.

— Не ври, — фыркнула я, забирая у Тэмико пакеты. — Это ты вчера полы мыл.

Тэмико прошлась по гостиной, заглянула по очереди в обе спальни, одобрительно кивнула. Задержалась взглядом на моей узкой кровати — на секунду дольше, чем требовалось.

Я затаила дыхание. Ручки пакетов впились в пальцы, и я не сразу поняла, что сжимаю их слишком сильно.

Она ничего не сказала. Только слегка улыбнулась — той самой улыбкой, которую я слишком хорошо узнала за полтора года, — и отвернулась к папе, который уже деловито распаковывал контейнеры с едой.

— Хидео, доставай палочки, я привезла карри, — скомандовала она, и момент прошёл.

Иногда мне казалось, что она знает. Иногда — что я просто очень хочу, чтобы она знала, и принимаю собственное желание за её взгляд. Спросить напрямую означало бы потерять оба варианта, и я не спрашивала.

Папа, в отличие от неё, видел ровно то, что ему показывали: чистую квартиру и двоих счастливых детей. Он расставлял контейнеры на столе с таким довольным лицом, что вина кольнула быстро и точно, как зубная боль, — и так же быстро отступила, оставив после себя только привычную тупую тяжесть.

Я выдохнула. Теруо поймал мой взгляд через комнату и едва заметно повёл бровью — тоже заметил. Проходя мимо с тарелками, он на секунду коснулся моего запястья тыльной стороной пальцев. Быстро, мимоходом, жестом, который для любого наблюдателя ничего не значил. Но кожа ещё долго его помнила.

Мне двадцать, думала я, доставая из шкафа третью чашку, а самое важное в моей жизни до сих пор приходится прятать в чехле на верхней полке. Когда-нибудь этот спектакль придётся заканчивать. Я откладывала эту мысль так же привычно, как откладывают разговор, к которому ещё не готовы, — не сегодня, не при карри и не при папином довольном лице.

Завтрак получился шумным — так всегда бывает, когда в доме Тэмико. Она не позволила мне даже достать тарелки («сядь, ты с утра на ногах») и хозяйничала на нашей маленькой кухне так уверенно, будто жила здесь все полтора года, а не появлялась раз в месяц. Папа устроился напротив Теруо и принялся разливать чай с видом человека, у которого наконец выдалось свободное утро и который не собирается тратить его на молчание.

— Ну, рассказывайте, — сказал он, когда карри разошлось по тарелкам. — Как учёба? Теруо, твой бизнес-клуб всё ещё строит кофейную империю?

— Строит, — Теруо потянулся за рисом. — Только теперь империя начинается с презентации на двенадцать слайдов, а не с мечты.

— Разумный порядок, — одобрил папа. — Сначала презентация, потом аренда. Я в твоём возрасте делал наоборот и потом долго расплачивался.

— Хидео, — мягко сказала Тэмико. — Дай им поесть.

— Я и даю. Я интересуюсь. — Он повернулся ко мне. — А тебя куратор не загоняла? В прошлый раз по телефону ты так зевала, что я за тебя испугался.

— Не загоняла. Даже хвалит, — я постаралась улыбнуться естественно, а не так, как улыбаются на экзамене. — Просила набросать план факультетских активностей на следующий семестр.

— Вот видишь, — папа довольно кивнул Тэмико, будто лично отвечал за мои успехи. — Упорство у неё от меня.

Всё шло так спокойно, что я успела расслабиться. Это была ошибка.

— Юи, — папа отложил палочки и замолчал, подбирая слова. Он всегда замолкал так, когда собирался сказать что-то, к чему не знал, как подступиться. — Только не воспринимай это как расспросы. Мне на днях Сугихара рассказывал, коллега, ты его не знаешь. У него дочь в прошлом месяце вышла замуж. Парень солидный, из хорошей семьи. — Он помолчал. — А потом он полвечера жаловался мне, что она на свадьбе ни разу не улыбнулась по-настоящему. Вышла, потому что «так разумно».

Теруо положил палочки на подставку. Аккуратно, очень аккуратно — движение вышло слишком выверенным для человека, которому всё равно.

— Я подумал о тебе, — продолжил папа тише. — Я ведь ни разу не слышал от тебя ни про одного парня. И мне стало… неспокойно. Не потому что ты обязана кого-то приводить. Просто я хочу, чтобы у тебя было по любви. Как у нас с Тэмико. Как когда-то у нас с твоей мамой. Всё остальное не стоит того.

Тэмико не вздрогнула и не отвела взгляд — только чуть крепче сжала его пальцы. Она никогда не вздрагивала, когда он говорил о маме, и за это я была ей благодарна больше, чем умела сказать.

А мне стало жарко. Жар поднялся от шеи к щекам медленной волной, которую невозможно остановить усилием воли, и рис во рту превратился в бумагу. Самое страшное было в том, что у меня есть именно то, о чём он говорит. Именно по любви. И именно этого я не могу ему показать.

— Нам с Тэмико достаточно просто знать, что у тебя всё хорошо, — закончил он. — Если кто-то появится, скажешь, когда захочешь. Мы не торопим.

— Я знаю, пап, — сказала я. Это было единственное, что я могла сказать честно.

— Хидео, — Тэмико накрыла его руку ладонью. — Она знает.

Она сказала это легко, глядя в свою тарелку. Потом подняла на меня глаза — на один вдох, не дольше — и снова опустила.

— А ты, Теруо? — папа повернулся к нему, и голос сразу стал другим — громче, проще, без этой осторожности. С парнем ему всегда было легче. — Ты у нас видный, в кафе небось девчонки толпой ходят. Неужели никого? Давай, не стесняйся, мы свои.

— Мне пока не до этого, — ровно ответил Теруо.

— Не до этого в двадцать лет? — папа хмыкнул. — Ладно. Но не затягивай, а то так и проживёшь с одними презентациями.

— Хидео, — снова сказала Тэмико. — Ты его допрашиваешь.

Под столом его колено на секунду прижалось к моему — коротко, как извинение — и тут же отодвинулось. Он врал так спокойно, что мне стало одновременно благодарно и стыдно: за него, за себя, за то, что мы оба так хорошо этому научились.

Собирались родители так же шумно, как приехали. В прихожей Тэмико вручила Теруо пакет, в котором глухо звякнуло стекло.

— Это вам, — сказала она. — Вам теперь обоим можно. Только в меру и только дома.

Теруо заглянул внутрь и поднял брови: бутылка хорошего сакэ с золотой этикеткой.

— Мам, это же дорого.

— Это подарок. Хидео выбирал.

— Три магазина обошёл, — гордо подтвердил папа, натягивая пальто.

Потом Тэмико обняла меня — дольше, чем обычно. Её волосы пахли знакомыми духами и чуть-чуть карри.

— Ты опять похудела, — сказала она тихо, почти мне в плечо, так, чтобы мужчины не слышали. — И спишь, наверное, по пять часов. Хоть иногда отпускай себя, хорошо? Обо всём остальном можно подумать потом.

«Обо всём остальном» повисло в воздухе между нами и осталось там.

— Я в порядке, — сказала я.

Она отстранилась, погладила меня по щеке и улыбнулась. По этой улыбке я поняла, что в качестве ответа моё «в порядке» не принято, но и спорить она не станет.

Дверь закрылась. Мы с Теруо ещё несколько секунд стояли в прихожей и смотрели на неё, как на экран, на котором закончилось кино. Шаги по открытой галерее затихли, где-то в конце коридора глухо открылся лифт, и стало тихо.

— «Мне пока не до этого», — повторила я.

— Что? — он обернулся.

— Ты сказал это папе с таким лицом, будто это правда.

— А ты хотела, чтобы я сообщил, что очень даже до этого и что у меня как раз есть до чего? — Он усмехнулся одним уголком рта, но глаза остались серьёзными. — Я видел, как ты за столом перестала дышать. Мне не тяжело говорить это при них. Тяжело потом смотреть, как ты себя за это съедаешь.

— Я не съедаю.

Он не стал спорить. Просто молча смотрел на меня, пока я не сдалась.

— Ладно. Немного.

Он кивнул, словно получил ответ, на который и рассчитывал. Мне от этого не стало легче, но стало чуть менее одиноко.

Телефон на тумбочке в спальне зажужжал. Я пошла за ним, бросив взгляд на верхнюю полку шкафа, где в чехле дремала секция. Вечером её придётся достать снова. Пока что — нет.

Чико: «ЮИИИ. До нашей с Кэнтой годовщины ещё два месяца, но я уже в панике. Три года, Юи! Спасай, а то я опять предложу аквапарк, а он до сих пор травмирован той горкой»

Я: «А что не так с горкой? Классика жанра»

Чико: «Предательница. Ладно, серьёзно, есть идеи?»

Я: «Дай подумать до вечера. У нас сегодня родители нагрянули без предупреждения»

Чико: «СЕКЦИЯ СРАБОТАЛА???»

Я: «Три минуты сорок. Личный рекорд Теруо»

Чико: «Вы как спецназ. Целую, жду идеи»

Не успела я отложить телефон, как он зажужжал снова — на этот раз общий чат.

Рюта: «Народ, кто в субботу свободен? У нас отбор закончился, хочу отметить»

Мидзуки: «Я за, если закончу с курсовой пораньше»

Чико: «Мы с Кэнтой тоже! И Юи с Теруо тащите, а то за учёбой вас совсем не видно»

Теруо: «Посмотрим по графику в кафе, скорее всего сможем»

Я подняла глаза. Он стоял в дверях спальни и печатал тот же ответ, который я только что прочитала.

— Мы стали скучными, — сказала я. — «Посмотрим по графику».

— Мы не скучные, — он убрал телефон. — Мы взрослые. Это разные вещи.

— Ты сейчас как папа звучишь.

— Не смешно, — сказал он, но уголок рта снова дёрнулся.

К вечеру дождь, начавшийся ещё в обед, разошёлся всерьёз. Первый настоящий дождь этой осени: с утра было сухо, а к шести улица за окном нашей кофейни — третьей точки мистера Кагавы, в трёх минутах ходьбы от кампуса — превратилась в тёмное блестящее зеркало, в котором плыли чужие зонты. Капли стекали по стеклу ленивыми дорожками, а огни вывесок расплывались жёлтыми пятнами. Внутри пахло молотым кофе, корицей и мокрой одеждой — тем особым запахом дождливого вечера, когда все заходят погреться «на десять минут» и остаются на час.

Поток гостей схлынул. С весны, когда мистер Кагава назначил меня управляющей этим филиалом («всё равно половину решений ты принимаешь сама, пусть хотя бы в договоре это будет записано»), я так и не научилась смотреть на зал из кабинета. Последний час я, как обычно, носила чашки вместе с официантами, потом закрыла в кабинете недельные заказы и подписала график смен. Наконец у меня появился перерыв. Я устроилась за дальним столиком у окна с планшетом — куратор просила прислать наброски к концу недели — и пыталась составить список из восьми активностей так, чтобы он не выглядел как список из пяти, растянутый до восьми.

Телефон завибрировал.

Теруо: «Ты третий раз за вечер хмуришься на планшет. Либо план хороший, либо ты голодная»

Я подняла голову. Он стоял за стойкой в пяти метрах от меня и делал вид, что очень занят протиранием кофемашины.

Я: «Плана пока нет. Есть восемь строчек, и все они похожи друг на друга»

Теруо: «Сейчас принесу кофе. Помогает и с тем, и с другим»

Через минуту он поставил передо мной чашку — латте с черничным сиропом, тот самый, — и сел напротив, вытянув ноги так, что его ботинок упёрся в мой. Мы давно перестали обсуждать эти мелкие вольности. Просто принимали их, как принимают погоду.

— Что там у тебя? — он кивнул на планшет.

— Куратор попросила набросать активности для факультета на следующий семестр. Говорит, если получится хорошо, дальше, возможно, подвернётся что-то международное. Обмен или стажировка, она не уточнила.

— Международное, — повторил Теруо. — Это серьёзно.

— Это любезность. — Я пожала плечами и отпила латте. — Она такое говорит всем, кто сдаёт работы вовремя. Я особо не думала.

Он кивнул и больше не спросил. Я видела, как его взгляд на секунду задержался на мне, но он вообще не из тех, кто давит. Он оставляет вопрос на столе, как чашку: хочешь — возьмёшь.

Слова куратора я убрала в ту часть памяти, где лежат любезности, ни к чему не обязывающие. Потом я не раз вспоминала этот вечер до мелочей: чашку с черникой, ботинок Теруо под столом, дождь по стеклу, который казался просто дождём.