Read the book: «Долгая дорога в Тегеран»

Name: Долгая дорога в Тегеран
Author: Ребекка Лоу
ISBN: 978-5-04-218794-0

Font::

Individuum®

* * *

Посвящается папе: и при жизни, и после он всегда вдохновлял меня щедростью своей души; он успел бы прочитать эту книгу, если бы я дописала ее вовремя.
И моей маленькой дочери Фрэнки: с ее рождением я поняла, через что заставила пройти своих несчастных родителей. Мам, прости (и ты, папа, тоже – если слышишь).

Пролог

«Ибо страшны не смерть и невзгоды, а страх смерти и невзгод».
Дервла Мерфи, «Полный вперед» (1965)

Дорогу я вижу хорошо – она извивается между горами и морем. Провожу по ней пальцем. Местами она отчетливо видна, местами сливается с более темной линией автострады или ныряет в ущелье у прибрежной полосы. Я выжидающе смотрю.

– Вот, – говорю. – По этой.

На моего собеседника это не производит впечатления. Он проводит рукой по подбородку, я слышу, как под его ладонью скрипит щетина. Впервые замечаю серые круги у него под глазами. Он выглядит старше своих двадцати семи лет.

– Дороги нет, – повторяет он и при этом даже не смотрит на карту. Ни к чему ему карта, он и так отлично знает эти края.

– Но вот же, – я тыкаю пальцем. – Она вроде тут проходит, разве нет?

Наконец он вглядывается. Я замечаю у него на висках седые пряди. Бедолага, думаю я. По специальности он не фиксер¹, а инженер-электрик. Я обратилась к нему по одной причине: в городе его все знают. Самер – человек, который найдет вам кого угодно, он со всем справится. Но пока наши отношения складываются не очень. Сначала он заставил меня ждать три часа из-за «небольшого взрыва газа» дома. Потом на эстакаде мы чуть не угодили под автопогрузчик – может, этим и объясняются его серые круги и седые пряди.

Ну а теперь это. Глядя на то, как избирательно Самер реагирует на дорожные знаки, можно было предположить, что спокойная прибрежная дорога ему по душе. Но он, судя по всему, решил насоветовать мне другой маршрут.

– Дорога есть, – признает он. И действительно, какой смысл отрицать? – Но плохая.

Он тычет в бледную прерывающуюся линию, подминая пухлым указательным пальцем сразу четыре деревни: «Там песок. И выбоины. На машине плохо. На велосипеде тоже».

Он бросает взгляд на прислоненный к стене громоздкий велосипед с тремя передачами и поржавевшей темно-синей рамой. Сумку со светоотражающими полосками, притороченную к рулю, украшает стикер «ПО БЕЙРУТУ НА ВЕЛОСИПЕДЕ», рядом логотип – мускулистый велосипедист в цветастой бандане балансирует на заднем колесе. Я проездила по городу несколько дней, но до этого красавца мне пока далеко.

– Тем более на этом велосипеде.

Я сдаюсь, откладываю карту. Вообще-то я уже приняла решение: до северной границы я доберусь на велосипеде. На дворе декабрь 2014 года, я приехала в Ливан, чтобы написать репортаж о самом масштабном кризисе с беженцами за всю историю этого региона: миллионы сирийцев бегут от разрушительной войны у себя на родине. Я провела в Бейруте неделю – брала интервью у политиков, активистов и сотрудников гуманитарных организаций, пытаясь составить впечатление о том, как война в Сирии повлияла на ее самого маленького и беззащитного соседа. Вот только репортаж мой выглядит сухим и безжизненным. Мне совершенно ясно: чтобы увидеть полную картину, нужно попасть в палаточные лагеря за пределами Триполи, на побережье. Поговорить с людьми, которые живут и выживают на передовой.

Однако добраться туда нелегко. Такси стоит дорого, а автобус может где-то надолго застрять или вовсе не повернуть куда нужно. И тут меня осенило: а не поехать ли на велосипеде? До Триполи по прямой меньше девяноста километров – можно проехать (всего) за день. Дорога с виду просто идеальная: льнет к морскому берегу, разматываясь нитью Ариадны прямо на север. Отсюда, из Бейрута, мне кажется, что я спокойно преодолею маршрут, миновав все опасности автотрассы.

Кроме того, не могу не признать: во мне пробудился азарт. Мне уже доводилось ездить на велосипеде в интересных регионах: Индии, Мексике, на Балканах – но не на Ближнем Востоке. Поскольку задумка меня пугает, я потратила несколько часов на поиски проводника. Пока что – безуспешно.

– В Триполи вам в любом случае ехать не стоит, – говорит Самер. – Там все еще бои с джихадистами. Можете поймать пулю. Или… – он осекся.

– Или?..

– Еще хуже.

– Хуже?

– Да, хуже, – в его голосе слышится раздражение, будто он разговаривает с ребенком. – Похитить, пытать. Хуже.

Я смотрю на него, плохо понимая, что ответить. Повисает долгое молчание – он докуривает сигарету, берет новую. Пачка ливанских «Сидарз» цветом как мой велосипед – и, вероятно, настолько же опасна.

– То есть вы не поедете со мной? – подытоживаю я.

Он медленно выпускает длинную струю дыма, встает и тянется за своей кожаной курткой. Она сильно протерлась на локтях и пахнет чем-то приятным и затхлым, как влажная древесина.

– Не поеду, Ребекка, – говорит он, и по тону я понимаю, что разговор окончен. – Боюсь, вам придется ехать одной.

После ухода Самера я долго обдумываю его слова. Он не первый, кто отговаривал меня ехать по прибрежной дороге, да и вообще самостоятельно отправляться в северные провинции. Да и велосипед явно знавал лучшие дни. Даже работники проката рассмеялись, когда я сказала, что собираюсь на нем за пределы Бейрута: решили, видимо, что я шучу.

Но мои инстинкты подсказывали мне, что все будет хорошо. Друзья из Триполи говорили, что, несмотря на отдельные очаги беспорядков, в целом на улицах города спокойно. А если дорога окажется непроходимой, всегда можно придумать другой путь. После долгих размышлений я пришла к выводу, что не стану слушать Самера – а также Мохаммеда, Мидхата, Халифа и всех прочих местных, которые, похоже, считают поездки по Ливану на велосипеде признаком психического расстройства. Была не была!

* * *

Выбраться из Бейрута не так просто. Выпутываться из клубка кольцевых дорог и эстакад, переплетенных словно макароны в кастрюле, – все равно что биться с осьминогом с тысячей щупальцев. Но вот я наконец вырываюсь на волю – и тем милее мне кажется избранный путь вдоль берега. Сразу же начинается захватывающее путешествие с прекрасными видами. Дорога, вызывавшая у многих серьезные опасения, действительно бугристая и песчаная, но в то же время тихая, живописная и почти идеально подходящая для велосипеда. Если не считать прокола в самом начале, с которым мне помог первый встречный, который по доброте душевной рискнул жизнью маленького сына, отправив его на маленьком BMX по восьмиполосной автостраде за ремнабором, все проходит гладко и спокойно. Несколько часов я качу то вверх, то вниз по краю утеса, через деревушки с побеленными домиками, блестящими в лучах солнцах, и меня овевает прохладный зимний ветер, несущий ароматы пряностей и жасмина. Из рыбацких бухт иногда доносится музыка, я узнаю «жемчужину Ливана» Файруз и Мохаммеда Мунира, «арабского Боба Марли».

В Триполи я приезжаю бодрой и успокоившейся. Военизированных отрядов суннитов и алавитов, которые предположительно хозяйничают в этих краях, нигде не видно, и до границы я добираюсь без единого происшествия.

Это скудное на события мини-приключение научило меня нескольким вещам. Во-первых, отправляясь в путь на велосипеде, всегда берите с собой заплатки для камер. Во-вторых, ливанцы всегда с радостью вам помогут. В-третьих, ливанские водители – маньяки-самоубийцы. Наконец, никогда не верьте тем, кто твердит «это невозможно». Да, кое-что действительно невозможно. Например, доехать на велосипеде до Луны – или хотя бы выехать за пределы Ливана, ведь на севере зона военных действий, а на юге – давний противник Израиль. Но заметьте разницу между просчитанным риском и безрассудством – эти явления часто путают. Решения, которые многим покажутся безрассудными, зачастую вовсе не таковы, а предполагаемые опасности – надуманны и преувеличены.

После этой короткой поездки мне в голову пришла занимательная мысль: если я смогла пересечь на велосипеде Ливан, хотя мало кто считал это осуществимым и разумным, почему бы не замахнуться на большее? Пересечь страну побольше? Или целый континент? Или даже (если прихватить побольше крема от мозолей и заручиться помощью попутного ветра) добраться из родного Лондона до Ближнего Востока?

Поначалу эта идея показалась мне бредом. Однако она обрушилась на меня с таким напором, будто уже давно таилась где-то в закромах сознания, выжидая подходящего момента. Я буду путешествовать, взяв с собой лишь самое необходимое, и разговаривать с местными, пытаться понять, как им живется. Я очищу настоящие человеческие истории от шелухи выдумок и предрассудков. И сделаю я это, подобно Патрику Ли Фермору², не как бродяга или туристка, а как странствующий мудрец, мыслитель, отправившийся на поиски истины.

По крайней мере, так я все это опишу маме. Я, в отличие от Фермора, не романтик по натуре и не питаю особых иллюзий. Я не столько Дон Кихот, сколько Санчо Панса, а скорее и вовсе Росинант: стареющая и неуклюжая женщина, чьи лучшие годы позади (по крайней мере, в том, что касается спортивной формы).

Однако я, как и Фермор, точно знаю, в чем моя цель. Для него это было «загадочное и кривобокое» Черное море, «парящие на фоне неба очертания» Константинополя. Я же стремлюсь к темно-бордовым предгорьям Эльбурса, где в лучах яркого солнца раскинулся город, окутанный покровом тайны.

Эта мысль приходит мгновенно и без каких-либо сомнений. Если я вообще отправлюсь в это путешествие, пунктом назначения станет Тегеран.

Введение

«Мне чужды запад и восток, моря и горы – я ничей»³.
Руми, персидский поэт XIII века

Впервые Ближним Востоком я заинтересовалась в десять лет во время круиза по Нилу.

Я хорошо помню то путешествие. Мы с семьей отправились в недельное плавание на теплоходе от Асуана до Каира. Каждое утро мы вставали в половине пятого, чтобы до рассвета осмотреть храмы и гробницы, а по возвращении через пять часов восполнить запас жидкости чаем с молоком. Ранние подъемы изматывали, нас в темноте загоняли в автобусы, но с этим ничего нельзя было поделать. К семи утра солнце уже стояло высоко над головой, сверкая точно лезвие палача, нацеленное прямо на вас. Это было совсем не то солнце, к которому я привыкла, не согревающее и жизнеутверждающее, а пылающее и безжалостное. Среди развалин храмов потные туристы в соломенных фетровых шляпах топтались на островках тени, словно жертвы кораблекрушения в ожидании спасения. Мы с братом прыгали от одной тени к другой, воображая, что солнечные участки – это овраги с крокодилами или грозящая засосать тебя трясина: поверить в это было не так уж трудно.

Из всей экскурсионной программы мне больше всего понравились подземелья. Внутри склепа ты оказывался будто в параллельном мире – не в огненной геенне, а в прохладном Элизиуме позолоченных саркофагов, расписанных фресками гробниц и прекрасных загадочных иероглифов, которые были повсюду, от пола до потолка. Здесь, вдали от зноя и сутолоки, нас ждала подземная страна чудес, мерцавшая безмолвным великолепием. Могущество тут было запечатлено словно в самой земле, а люди ходили плечом к плечу с богами.

– По-арабски Египет называется «Миср», то есть «фронтир», – сказал мне однажды наш гид Абдо.

Я только что спаслась от разгрома в настольном теннисе, потому что последний мячик улетел за борт, и лежала на животе, высматривая в воде крокодилов.

– По-моему, это подходящее название. В давние времена мы были главными воротами в Африку и Азию. Когда-нибудь, иншалла, станем снова.

Если точнее, таким я воображаю себе наш разговор теперь – на основании сумбурных записей в дневнике. Лет до шестнадцати я каждые каникулы вела дневник, причем египетский стал самым подробным: пухлый magnum opus, набитый полароидными снимками, примитивными зарисовками иероглифов, обрывками папируса и признаниями в безответной любви к Абдо – благодаря пышным усам и ловкой игре в пинг-понг в моих глазах он был более чем достойным кандидатом в мужья.

Египет меня очаровал. Что, гадала я, случилось с этими величественными монументами, разрушенными временем? Или создавшими их фараонами, которые считались богоподобными? Прежде я никогда не задумывалась над тем, как с ходом истории одни властители сменяют других, рождаются и рушатся империи. Для меня Британия всегда была Великой, а ее положение в мире – столь же неизменным и долговечным, как воздух, которым мы дышим. Вот только пять тысяч лет назад мы строили жилища из навоза и ивовых прутьев, а в Египте возводили из известняка пирамиды на фундаменте площадью в десять футбольных полей. В Египте даже была своя женщина-правительница – и прошло три тысячелетия, прежде чем мы решились повторить этот опыт.

На прощание Абдо подарил мне засушенный цветок лотоса, который я вложила в дневник.

– Похоже, тебе понравилась наша страна, – сказал он, пока я захлопывала тетрадку, чтобы он не увидел страницы, изрисованные розовыми сердечками рядом с его именем. – Обязательно возвращайся. Ты увидела лишь малую ее часть, куда легко и безопасно добраться, но вокруг еще много интересного.

Я пообещала ему вернуться и сдержала слово через двенадцать лет. С тех пор мой интерес к Среднему Востоку⁴ неуклонно рос. За следующие десять лет я несколько раз возвращалась в Египет для работы и отдыха, а также побывала в соседних странах: Ливане, Турции, Омане, Объединенных Арабских Эмиратах. С каждой поездкой я узнавала чуть больше об этом загадочном уголке земного шара, вместе с тем замечая, как же мало я знаю. Места эти неизменно меня озадачивали: каждое из них представало настоящим гордиевым узлом культур, верований и историй, чьи корни залегали далеко от моей родины. Я была чужаком и осознавала, что всего мне не понять. И все же мне хотелось сдержать данное Абдо слово и заглянуть за пределы «легких и безопасных мест», увидеть все по-настоящему.

Вернувшись из Ливана, я сразу же начала готовиться к поездке в Тегеран. Интересующимся отвечала, что собираюсь «в тур по Среднему Востоку». Вот только это был короткий ответ на сложный вопрос, потому что Востоков много. Один протянулся от Марокко до Пакистана, другой – от Египта до Ирана. Есть Восток с Турцией и Суданом, а есть без них. Еще один почти целиком сводится к Аравии, а другой, довольно редкий, включает разнообразные «-станы». Границы этого сложного региона никогда не были четко очерчены. Точнее, они перекраивались слишком часто – причем неизменно кем-то снаружи. Само название «Средний Восток» уже содержит в себе проблему: средний по отношению к чему? К востоку от чего? Очевидно, оно никак не описывает живущих там людей, многих из которых наверняка удивили бы те критерии, по которым они попали в этот клуб.

А вот словосочетание «Средний Восток» появилось относительно недавно. В XIX веке западные дипломаты обычно говорили про Ближний и Дальний Восток. К Дальнему относили страны к востоку от Индии, а Ближний представлял собой туманную территорию между Индией и Европой, в основном под властью Османской империи. «Пределы Ближнего Востока обозначить непросто, – писал в 1916 году английский историк Арнольд Тойнби. – На северо-западе самой заметной границей служит Вена, но с тем же успехом можно заменить ее Триестом, Львовом или даже Прагой. На юго-западе границы размыты еще сильнее…» После Первой мировой войны эта категория стала еще более расплывчатой – и излишней. Зачем нужно общее наименование для земель между Восточной Европой и Западной Азией, если общего знаменателя (Османской империи) больше нет?

Тем временем земли между Турцией и Восточной Азией начали стремительно приобретать все бо́льшее стратегическое значение. Томас Эдвард Гордон, английский военный и дипломат, не был автором термина «Средний Восток», однако именно он впервые использовал его в документах (в 1900 году) и тем самым ввел в анналы истории. Для него центром этого региона были Иран и Афганистан, которые он считал важнейшей буферной зоной в противостоянии с Россией. Через два года офицер ВМС США Альфред Тайер Мэхэн описал как «средний Восток» (с маленькой буквы) примерно тот же регион, повторив соображения Гордона и призывая Великобританию усилить присутствие своего флота между Суэцем и Сингапуром.

Сегодня эта обширная территория с размытыми границами продолжает постоянно менять очертания. В США, Евросоюзе, Великобритании и ООН используют разные определения, но хотя они и претендуют на объективность, все же за этим скрывается множество неопределенностей. Границы так называемого «Среднего Востока» остаются настолько зыбкими, что специалисты иногда предпочитают вообще отбросить это словосочетание, вместо этого пользуясь более конкретными обозначениями. Например, «Арабский мир», хотя в него не входят Израиль и Иран, которые большинство европейцев считают воплощением Среднего Востока. Или «Исламский мир» – вот только он простирается куда дальше, охватывая Африку и Азию, ведь в Индии и Индонезии проживает четверть всего мусульманского населения планеты.

Так что же такое этот Средний Восток? Похоже, никто толком не знает. И одновременно знают все. Для находящихся на Западе он предстает как островок стабильности в волнах медийной шумихи. Он ассоциируется с хаосом и репрессиями, конфликтами и террором. Это зловещий «Другой», чьи ценности чуть ли не диаметрально противоположны нашим.

Я и сама лишь недавно поставила под сомнение этот образ. В 2011 году, когда отдельные протесты переросли в настоящее восстания по всему региону, я работала в Международной ассоциации юристов (IBA) – всемирной юридической организации, в которую входит знаменитый Институт прав человека (International Bar Association’s Human Rights Institute). В качестве репортера IBA я освещала события «арабской весны», уделяя особое внимание нарушениям прав человека, военным преступлениям и конституционным кризисам. Для арабов это было время великих надежд и острого отчаяния – диктаторские режимы падали как костяшки домино, но их место занимали новые губительные силы. Каждый день СМИ сообщали о чудовищных злодеяниях, какие и представить себе трудно, но очень часто выдергивали их из контекста. С чего начались волнения? Что послужило их движущей силой? Средний Восток, где две трети населения моложе тридцати лет, долгое время был молодым регионом, которым правили старики. Так почему же выступления начались только сейчас?

Ответы на эти вопросы зачастую выглядели поспешными. Они сводились к примитивным противопоставлениям – тирания против террора, демократия против диктатуры, Восток против Запада. Но голоса живых людей, зажатых между двумя крайностями, почти не были слышны.

Средний Восток всегда был непростой темой для западного журналиста. Слишком запутанной, деликатной, далекой от наших собственных повседневных забот. Добавьте к этому многочисленные предрассудки. После 11 сентября таблоиды свели весь регион к лозунгам «Бомбы! Бурки! Фанатики!», которые отражали и одновременно подпитывали гораздо более широкую нетерпимость. «Неслучайно всплеск насилия на почве расизма в Великобритании случился ровно в тот момент, когда газетные заголовки разжигали нетерпимость и ненависть», – заметил в 2016 году Кристиан Алунд, председатель Европейской комиссии по борьбе с расизмом и нетерпимостью (ECRI). Сказал он это после того, как Комиссия представила отчет, в котором назвала The Sun, Daily Mail и Daily Express ответственными за «разжигание предрассудков в отношении мусульман» и «безрассудную халатность».

О том же сказал председатель Независимой организации по стандартам прессы (IPSO) Алан Мозес: «Я подозреваю, что газеты периодически пишут о мусульманах так, как никогда не позволили бы себе писать о евреях или католиках». Он признался, что образ ислама стал «самой сложной проблемой», с которой ему пришлось столкнуться за пять лет на этом посту.

Не только британская пресса стала жертвой этих тревожных тенденций. Согласно исследованию Иллинойсского и Арканзасского университетов, в 2015 году 81 % внутренних террористов, про которых говорили в новостных передачах США, были названы мусульманами, хотя, по данным ФБР, мусульмане составляли лишь 6 % от всех подозреваемых в терроризме на территории США. Исследование консалтинговой фирмы 416 Lab показало, что в 1990–2014 годах только 8 % заголовков New York Times, связанных с мусульманами, имели позитивный характер, тогда как 57 % были негативными. Исследователи пришли к выводу, что средний читатель «с большой вероятностью возложит коллективную ответственность на ислам/мусульман за преступления отдельных лиц».

В последние годы крайне правые западные лидеры, такие как Дональд Трамп, Виктор Орбан и Анджей Дуда, старательно раздували это пламя, поддерживая, укрепляя и легитимируя исламофобию по всему миру. Неудивительно, что большинство европейцев стали воспринимать беженцев из Сирии и Ирака как главную угрозу, хотя риск быть убитым джихадистом у них примерно такой же, как погибнуть от удара молнии. Или что три четверти американцев боятся путешествовать в арабские страны, поскольку там якобы опасно, при этом восемь человек из десяти не в состоянии показать этот регион на карте⁵.

Работая над статьями о Ближнем Востоке, я ломала голову, как избежать этих штампов. Как увидеть этот регион незамутненным взглядом? Проблема заключается не только в предвзятости газет, но и в журналистике как таковой: ее интересуют кризисы и конфликты – даешь кровищу на первой полосе, да побольше, потому что именно этого жаждет читатель. СМИ, живущие насилием и злодеями, неизбежно создают крайне искаженную картину мира, в которой все опасности преувеличены, а самые ужасные события описаны как тривиальные.

Я чувствовала, что должна придумать новый тип репортажа, который будет фокусироваться на повседневной жизни, не сводящейся к политике и кровопролитиям. Репортажа, в котором регион предстал бы не монолитным очагом хаоса и фанатизма, а разрозненной мозаикой, где внутренние различия внутри порой столь же разительны, как и разница между ним и теми, кто смотрит на него со стороны.

После короткой поездки по Ливану я поняла: что мне нужно, так это велосипед.

Когда я объявила близким, что собираюсь в одиночку проехать на велосипеде от Лондона до Тегерана, реакция оказалась неоднозначной. Многие меня поддержали, некоторые… не очень. Больше всего людей беспокоили три моих личных качества, которые, даже если мне будет сопутствовать колоссальное везение, обрекут меня на провал: я женщина (мишень для сексуальных домогательств), я из Европы (мишень для террористов) и я журналистка (мишень для тиранов).

– Ты, скорее всего, умрешь, – сказал мой друг, глядя на меня со смесью настороженности и нежности, как на расшалившегося карапуза или нагадившего на ковер щенка. – Шансы примерно шестьдесят к сорока.

Другие были еще менее оптимистичны. Один родственник со своеобразным чувством юмора прислал мне текст стихотворения Киплинга «Если…», призывая сохранять голову на плечах, «когда теряют головы вокруг», а какой-то мужик в пабе назвал меня «наивной дурой, которую обезглавят в канаве – в лучшем случае».

Мама отреагировала относительно спокойно. По крайней мере, не сожгла мой паспорт и не вызвала санитаров из ближайшей психушки. Впрочем, она написала мне электронное письмо, где излила свои чувства, чтобы избежать любой двусмысленности: «Ты даже не представляешь, насколько опустошенной я себя чувствую». Далее следовал спокойный и взвешенный анализ всех возможных невзгод, которые поджидают меня на пути. Для пущего эффекта письмо изобиловало словами «опасное», «безумное», «враждебный», «малолетняя», «опасное» (второй раз), «в постоянной тревоге», «рискуешь собственной жизнью и здоровьем», «ограбят и изнасилуют» и «семья распадется», а также дюжиной восклицательных знаков. В ответ я поступила так, как обязана была поступить любая любящая дочь: обняла, поцеловала, успокоила… и продолжила делать все, что мне заблагорассудится.

Я предполагала, что еще сильнее разволнуется мой бойфренд. На тот момент, когда я сообщила П. (так я его буду здесь называть) о своих планах, мы встречались уже три года, два жили вместе. Я не просила у него разрешения, а просто поставила перед фактом. Он принял мое решение, хотя и неохотно, и не высказал никаких серьезных возражений. Только позже я поняла, насколько безрассудно себя вела и что на его месте едва ли проявила бы такое же понимание. Компромиссы никогда не были моим коньком, но даже для меня такая упертость была чрезмерной. Я любила своего бойфренда, и все же мне очень хотелось совершить это путешествие, какой бы глупой и безумной эта идея ни казалась со стороны.

Еще одна неприятность состояла в том, что двинуться в путь я собралась в разгар войны в Сирии, когда Исламское государство⁶ находилось в расцвете сил и разразился жесточайший кризис с беженцами. К концу 2015 года из Сирии бежало почти пять миллионов человек (вдвое больше, чем за год до того), и чем дальше, тем сильнее зверствовали джихадисты. За несколько месяцев до моего отъезда ИГИЛ захватило Рамади в Ираке, Пальмиру в Сирии и Сирт в Ливии, а также взяло на себя ответственность за убийство сотен гражданских в Сирии, Ираке, Турции, Египте, Кувейте, Тунисе, Йемене и Саудовской Аравии.

По этой причине многие пришли к выводу, что я иду на риск ради острых ощущений, потому что меня влекут угроза смерти или какой-нибудь другой катастрофы. Но я не адреналиновый наркоман и вовсе не планировала умирать. Как и в случае моего ливанского приключения, мне казалось, что рискую я вполне умеренно. Ведь джихадисты контролировали далеко не весь регион, нужно было лишь не соваться на их территорию – и я твердо решила придерживаться этого правила. Я не собиралась лезть в зоны боевых действий, например в Ливию и Сирию, или горячие точки на границе Сирии или Ирака. Отважные журналисты рисковали своими жизнями, делая оттуда репортажи, но у меня была другая цель – познакомиться с людьми за пределами этих зон, то есть с подавляющим большинством населения Среднего Востока, молчаливыми 99,9 %, голоса которых ежедневно заглушает крикливое меньшинство.

Этими соображениями я неоднократно делилась с мамой, и в конечном счете все это было сущей правдой. Я отправлялась в дорогу не потому, что меня манила опасность, а потому, что была уверена: я буду в безопасности.

Конечно, были у моего плана и слабые места. Несмотря на мои благие намерения, на меня давил груз истории. Европейцы веками отправлялись к далеким берегам ради личной и политической выгоды, исследуя мир, как биолог изучает образцы в лаборатории. История открытий часто связана с эксплуатацией, начиная с мореплавателей, искавших богатство и славу, и заканчивая картографами, арабистами и шпионами, работавшими в тени империи. Даже знаменитый английский офицер и путешественник Уилфрид Тесайджер, который ничего не завоевывал, а только укреплял отношения и долгие годы прожил среди озерных арабов и курдов, был продуктом империалистической системы (когда Тесайджера спросили об одном кровожадном члене племени данакиль, он напыщенно ответил: «Он выглядел так, будто только что получил футбольную награду за матч в Итонском колледже).

И хотя путешественники эти по большей части были мужчинами, к тому же богатыми выпускниками частных школ, все же, будучи белой англичанкой, путешествующей по Среднему Востоку, я отчасти повторяла их путь, со всеми его противоречиями и нездоровыми виражами. Я не ждала от своей поездки ни денег, ни славы, однако известная доля тщеславия в моем замысле присутствовала. Да, я хотела лучше узнать историю региона, его культуру и жителей. Но еще я хотела проверить себя на прочность, пережить приключение, испытать бесконечную свободу – насколько это вообще возможно без пары крыльев.

Я знала, что нахожусь в привилегированном положении. Благодаря счастливому стечению обстоятельств я могла оказаться проездом там, откуда многим людям не выбраться, и наслаждаться личной свободой, которой у них нет. Я вернулась домой под аплодисменты и овации (да и выход этой книги тоже стал наградой), в то время как гораздо более смелые путешественники сталкивались с оскорблениями, возмущением и арестами. Все это придавало моему предприятию оттенок горечи. Я также осознавала всю иронию ситуации, когда меня предупреждали о возможных опасностях. Но мне ли надо было тревожиться – человеку, занимавшему позицию силы? Моя белая кожа и бордовый паспорт служили символом одной из величайших угроз, которая когда-либо нависала над Средним Востоком, – гегемонии империалистического Запада.

Поменять происхождение не в моих силах. Но я могла как можно более пристально взглянуть на себя со стороны и попытаться лучше понять отношения между нашими мирами, а также свою причастность к бедам, сотрясающим Средний Восток.

Реальность такова, что Средний Восток не может сбросить оковы прошлого, потому что раны еще не зарубцевались. Задолго до обнаружения месторождений нефти он уже стал ареной глобальной борьбы за власть между Востоком и Западом – причем сражавшиеся империи не особо заботились о людях, за власть над которыми бились. Неслучайно крупнейшие протесты 2011 года разразились именно в странах с недавним колониальным прошлым, где диктаторы восстали из пепла империи, чтобы либо бросить вызов господству Запада (Муаммар Каддафи, Башар Асад), либо сотрудничать с ним и извлекать выгоду из его щедрости (Хосни Мубарак, Бен Али, Али Абдалла Салех). В обоих случаях доморощенные тираны стали своего рода зеркальным отражением имперских сил, на смену которым они пришли: их власть зиждилась на насилии, принуждении и страхе.

Запад – руками своих авторитарных союзников – удерживает влияние на Среднем Востоке. Колониализм, может, и остался в прошлом, но политика остается самой что ни на есть колониальной, будь то в форме дипломатического вмешательства, военной интервенции или глобальной экономической системы, приносящей больше выгоды клептократическим режимам, чем обществу в целом. В преддверии «арабской весны» финансовые реформы, навязанные Международным валютным фондом и Всемирным банком, усилили раскол в обществах, где не хватало прозрачности и подотчетности. В результате государственные ресурсы оказались в руках удобно устроившихся непотических элит. Запад тем временем оставался, как обычно, слеп к последствиям собственных действий. В 2010 году, когда Египет раздирало самое высокое неравенство со времен феодальных 1950-х, Всемирный банк третий год подряд называл его «главным реформатором на Ближнем Востоке», восхваляя «смелое» и «благоразумное» правление Мубарака. Через несколько месяцев страна уже была объята пламенем.

Протесты были не просто призывом к более «западному» образу жизни, как их часто изображают. Протестующие также выступали против несправедливости, спонсировавшейся Западом и прочно укоренившейся на Среднем Востоке. Запад можно считать и причиной, и целью «арабской весны»: парадоксальным образом он одновременно стал символом как свободы, равенства и братства, так и эксплуатации, корысти и лицемерия.

К сожалению, большинство этих революций, несмотря на самоотверженность участников, потерпели крах (по крайней мере, в краткосрочной перспективе): Сирию, Ливию и Йемен охватили гражданские войны, а Египет снова оказался в железных оковах. Деспоты-параноики использовали протесты как предлог для ужесточения репрессий по всему региону – от преследования местных активистов и журналистов до выдворения иностранных гуманитарных организаций и НКО. Именно это подавление свободы, а отнюдь не Исламское государство, «Аль-Каида»⁷ или еще какие-нибудь фанатики, которых постоянно муссируют в прессе, представляет сегодня главную угрозу для региона.

И именно этих репрессией, удушающих, как летний зной, а вовсе не террористов, преступников, извращенцев, безбашенных водителей и всего прочего, о чем меня многократно предупреждали перед отъездом, я боялась сильнее всего те двенадцать месяцев, что провела в пути.

Мой маршрут, спланированный так, чтобы охватить как можно больше стран Ближнего Востока на пути в Иран, в итоге включал двенадцать стран: Великобританию, Францию, Швейцарию, Италию, Словению, Хорватию, Боснию, Черногорию, Албанию, Сербию, Косово, Болгарию, Турцию, Ливан, Иордан, Египет, Судан, Оман, ОАЭ и Иран. Почему мне было так важно финишировать именно в Тегеране? Дело в том, что Иран в большей степени, чем любое другое ближневосточное государство, испытал на себе разрушительное влияние Запада за последние десятилетия. Можно легко провести прямую линию между государственным переворотом 1953 года, организованным МИ-6 и ЦРУ, в результате которого был свергнут демократический лидер Мохаммед Моссадык, и революцией 1979 года, после которой в стране установился деспотичный режим исламистов, существующий по сей день. С тех пор международное сообщество поносит Иран как опасный медвежий угол, где заправляют фанатики, и западные путешественники туда почти не суются.

Однако чем больше я читала и писала про Иран, тем более примитивной и искаженной казалась мне эта картина. Исламская республика представлялась мне разделенной на две половины: с одной стороны, консервативная изолированная правящая клерикальная верхушка, презрительно относящаяся к внешнему миру, с другой – куда более прогрессивное и открытое население, принимавшее мир с теплотой. Наверняка такое разделение было грубым и не вполне корректным. Но этот явный разрыв между политической элитой и народом привлекал мое внимание. Когда стали вырисовываться планы путешествия, я уже понимала, что завершиться оно должно именно здесь.

Но у каждой концовки есть свое начало… Так что, с вашего позволения, я закругляюсь со вступлением и начинаю свой рассказ. Приятной поездки!

Глава 1. Зов неведомого. Западная Европа

Врата востока открыты: о ты, стремящийся в путь, войди в них радостно и приветливо! Воспользуйся возможностью оставить позади все мирские заботы…⁸
Ибн Джубайр, арабский путешественник XII века

Начну с признания. Я не велосипедистка. Я просто умею ездить на велосипеде.

Поэтому хочу сразу извиниться перед теми, кто приобрел эту книгу, ожидая чего-то другого. Если вы ждете вдохновляющих рассказов о спортивных достижениях и преодолении границ человеческой выносливости, бросайте ее прямо сейчас. Если вы надеялись встретить здесь детальные рассуждения про различия между консольными и дисковыми тормозами или разбор достоинств и недостатков планетарной втулки, эта книга не для вас. Без обид, просто отнесите книгу обратно в магазин и попросите вернуть деньги. Сделаем вид, что вы ее вообще не покупали.

Если честно, оценивая перед отъездом свои возможности, я понимала, что не очень гожусь для годичного велопробега на одиннадцать тысяч километров. Физподготовка у меня была так себе, умение ориентироваться отсутствовало напрочь, а люди в спандексе вызывали неприязнь. В горку на велике я не ездила уже лет шесть.

Да, в Лондоне я крутила педали почти каждый день. На легком карбоновом городском велосипеде я каталась на работу, пятнадцать километров туда и обратно. Перед отбытием я посвятила ровно ноль часов подготовке (зачем приводить себя в форму заранее, если можно заняться этим прямо в дороге?), вместо этого сосредоточившись на закупке полезных вещей, изучении маршрута и организации логистики. Я утешала себя тем, что однажды в 2009 году уже участвовала в благотворительном велопробеге Лондон – Париж в качестве журналиста (в компании двадцати четырех крепких полицейских). Меня определили в команду «Носорог» (Rhino), самую медлительную из трех (впоследствии нас несправедливо окрестили Wino), ехали мы без багажа и с машиной сопровождения. Но я решила, что все это мелочи. Я преодолела весь маршрут без травм и происшествий – а это чего-то да стоит!

Выехать я решила 20 июля 2015 года – в надежде (которой не суждено было сбыться) успеть пересечь Сахару и побережье Персидского залива до наступления весенней жары. По мере приближения этой даты я старалась не зацикливаться на масштабах предстоящего подвига. Тем не менее внутреннее напряжение нарастало, скручиваясь неприятным комком в груди и животе. Хуже всего было по ночам, когда беспокойные мысли вырывались на свободу из дневных оков и трепыхались в голове, как летучие мыши в пещере: зачем оно мне вообще надо? Должна ли я это делать? А я справлюсь? И еще один тревожащий вопрос, который рано или поздно посещает каждого человека: а что, если мама права?..

Тяготило и то, что у меня еще не было подходящего велосипеда. Фирма «Кона» подарила мне новенькую модель, прямиком с конвейера, но доставить его должны были прямо накануне выезда – то есть я не успею обкатать его и настроить под себя. С другой стороны, вроде бы невысокая цена за отличный новехонький туристический велосипед, который не только должен был стать мне надежным спутником в дороге, но и обладал замечательным названием, от которого его еще приятнее было держать у себя между ног на протяжении целого года: «Кона Сутра 2016».

Я всегда считала, что опыт – лучший учитель. Когда мы были маленькими, родители учили нас с братом кататься на велосипеде так: сначала бежали рядом, поддерживая за руль, а потом резко отпускали – и ты предсказуемо улетал в колючие кусты или въезжал в бетонные плиты. Этот болезненный и дисциплинирующий опыт врезался в голову во всех смыслах, и теперь я думаю, что начинать с приставными колесиками – не такая уж плохая идея. И все же метод был эффективным. Мы очень быстро смекнули, что в наших интересах держать равновесие, уворачиваясь от камней и колючек, словно ломовая лошадь от кнута.

Подвергаясь испытаниям, разум и тело могут демонстрировать удивительную стойкость. Мне всегда казалось, что значение навыков преувеличено. Куда важнее предрасположенность, то есть чутье и нацеленность на успех. Так что я решила просто сесть на велосипед, а со всем остальным разбираться уже по пути. В конце концов, мало чего может быть сложнее, чем наконец-то поехать самостоятельно: резкий толчок, и вот земля уходит из-под ног, и тебя уже больше никто не поддерживает.

После этого полдела уже сделано, не правда ли?

Накануне выезда я уже жалею о своем решении. Я чувствую себя совершенно неподготовленной и очень хочу отложить отъезд. Я уволилась с работы три недели назад и с тех пор только и делала, что искала спонсоров, улаживала организационные вопросы и докупала снаряжение. Времени на сами сборы почти не осталось.

Девять вечера, весь пол гостиной устлан «предметами первой необходимости» для велопутешествий: от мини-штатива и надувного кресла до складного бокала для вина и посеребренной фляжки. Среди «предметов электрической необходимости» лежат три камеры (цифровой зеркальный фотоаппарат, гоупро и камкодер), ноутбук, диктофон, зарядное устройство на солнечных батареях, обычная зарядка, электронная книга, дорожная колонка, спутниковый трекер (его купили П. и родители для моей безопасности), мини-айпод и четвертый айфон. Рядом валяется клубок проводов размером с баскетбольный мяч – придется взять их все, потому что я повытаскивала провода из коробок и теперь понятия не имею, какой из них к чему подходит.

А в самом центре возвышается мое главное сокровище, с элегантной небрежностью прислоненное к креслу, – укулеле.

Когда вещи вот так вот разбросаны, складывается ощущение, что их очень много. Я утешаю себя тем, что это сущая ерунда по сравнению с тем багажом, который в начале 1900-х арабистка Гертруда Белл перевезла на верблюдах через пустыню. В нем были: складные столы с льняными скатертями, сундук со шляпами и зонтиками от солнца, веджвудский обеденный сервиз, походная кровать и ванна, а также столько оружия, сколько ей удалось пристегнуть на чулках под многослойным кружевным нижним бельем⁹. Конечно, то была другая эпоха, и подозреваю, что даже мисс Белл отказалась бы от пары шезлонгов, если бы ей пришлось нести все это на себе. Вот только у меня, к сожалению, времени пересобирать багаж уже нет. Когда я наконец все уместила в четыре сумки на багажнике, рюкзак и сумку на руле, общий вес (включая велосипед) составил чуть больше шестидесяти килограммов. А ведь я еще не загрузила бутылки с водой и джином, а также книгу мисс Ф. Дж. Эрскин «Леди на велосипеде: что надеть и как ездить» в твердой обложке – обязательное чтение для любой серьезной велотуристки («Шерсть сверху, шерсть снизу, шерсть повсюду – вот главное правило гигиены для велосипедисток, как у мидян и персов, – мудро советует автор. – Вместо юбок необходимо носить ладно скроенные никербокеры»).

Поскольку я еще никогда не ездила с сумками на багажнике (тем более разбухшими, словно засорившаяся труба), мне приходит в голову, что стоит совершить пробную поездку. Однако уже стемнело, так что вместо этого я кладу велосипед на бок и пытаюсь наловчиться его поднимать. Через десять минут зову П., вместе нам все-таки удается – не без труда – поставить его вертикально и кое-как прислонить к стене.

– Думаешь, что готова? – не слишком любезно интересуется П.

– Да, – отвечаю я. – Привыкну.

– А тебе точно нужен целый литр крема для защиты кожи? Ты им целиком обмазаться можешь!

– Вдруг пригодится.

– А укулеле-то зачем? Ты кем себя считаешь, Лори Ли¹⁰?

Романтик во мне отчаянно протестует, но циник твердит, что в словах П. есть доля здравого смысла. Мне за тридцать, у меня ипотека и стабильные отношения – поздновато для того, чтобы скитаться «в каком-то качающемся, невесомом мире» Ли, где, «тело сжигает волшебное топливо, благодаря которому будто парит в теплом воздухе, в футе над землей». Я уже свое отпарила, а топливом пользуюсь таким, которым барыжат на придорожной автозаправке в Каракалпакстане. Тем не менее мне уже сложно выйти из образа. В последние дни я порой предавалась донкихотским мечтам о предстоящей поездке, представляя, как я лежу на каком-нибудь лугу или буколическом пастбище, наигрываю душещипательную народную балладу, а вокруг собрались послушать местные пастухи и представители фауны. В этих мимолетных фантазиях мне вовсю аплодировали, птицы взмывали в небо и принимались петь, а звери взирали на меня в задумчивой позе, хорошо известной всем по «Обитателям холмов» и «Бемби».

Но П., похоже, видит ситуацию иначе.

– Ладно, можно ее в качестве средства устрашения использовать, – говорит он, вручая мне огромный бокал красного вина. – Несколько аккордов из репертуара The Lancashire Hot Pot Swingers – и ни один уважающий себя грабитель или убийца надолго рядом с тобой не задержится.

Будильник звонит в 06:30. Потом в 06:45. Потом в 07:00. Какое же это героическое действие – встать. Начинается день, ясный и яркий, наполненный целым ворохом ожиданий. Не открывая глаз, я шевелю левой рукой в последней надежде заполучить отсрочку. Неделю назад мне сделали прививку от тифа – и с тех пор у меня каждый день будто поединок с Тайсоном Фьюри. По ночам, лежа в постели, я воображаю себя обколовшейся героиней «Реквиема по мечте», у которой начинается гангрена, я в бреду героически кричу, что все равно поеду, после чего санитары хватают меня и вводят успокоительное.

Не прокатит. С рукой все в порядке. Со мной тоже. Погода – лучше не бывает. Собрав волю в кулак, я наконец-то вытаскиваю себя из-под одеяла, надеваю велосипедную форму (майку, шорты, эластичные трусы, спортивные сандалии) и готовлю скромный завтрак из кукурузных хлопьев, трех пышек, двух бананов, булочки с черникой и трех чашек чая, стараясь растянуть последние моменты привычного уюта. Начало пути будет попроще, чем вся последующая часть: П. предложил довезти сумки на машине до дома моей сестры в Болни в Западном Суссексе, там я повидаюсь с родителями, а потом сяду на паром во Францию. В общем, меня ждет постыдное удовольствие проехаться на велосипеде в стиле Дэвида Кэмерона¹¹, с машиной сопровождения и свитой.

День начинается хорошо. Солнце – бледно-лимонный диск, теплое, но не жаркое, сомнения и тревоги рассеиваются, пока я качу на юг, огибая машины, застрявшие в глухих пробках. «Вроде ничего сложного. И чего я переживала?» – думаю я, позабыв, что сейчас везу примерно десятую часть всего моего скарба.

А потом я попадаю в Кройдон – надеюсь, больше меня туда никогда не занесет. Он вообще когда-нибудь закончится? Кройдон напоминает Монтану, через которую я когда-то проезжала на автобусе «Грейхаунд», рассчитывая влюбиться в «страну сияющих гор», как в свое время влюбился в нее Джон Стейнбек во время своего (по общему признанию, довольно-таки идеализированного) путешествия по этому штату полувеком ранее. Помню, вместо этого я заснула на границе, проснулась будто бы несколько месяцев спустя и увидела все те же поля пшеницы с перекати-поле – казалось, именно сюда стекается время, чтобы умереть. От Кройдона ощущения примерно те же. Еще и приходится въезжать на ужасную горку, чтобы отсюда выбраться: наверное, именно из-за нее здесь остаются жить столько людей.

Подъем действительно крутой. Пока я, тяжело дыша, ползу наверх, меня посещает откровение, что ехать на велосипеде в гору – совсем не то же самое, что по ровной местности. Это совершенно другой вид спорта. Может, вам и смешно, но до того мне не приходило в голову выяснять, как выглядят перепады высот на пути от Англии до Ирана. В порыве безрассудной гордыни я нависала над картой, словно великан или бог, с фантастической легкостью телепортируясь из одной точки в другую. Так что я, видимо, даже не представляю, какие ужасы ждут меня в будущем, и меня охватывает паника. Можно ли проложить маршрут так, чтобы подъемов было поменьше? Разве не было бы это самым настоящим подвигом – если не атлетическим, то уж хотя бы картографическим?

Но пока у меня нет другого выбора, кроме как продолжать ехать дальше. Нельзя же было забраться в этот Кройдон просто так! Измученная, я кручу из последних сил педали и наконец добираюсь до вершины, а вскоре и до Болни, прямо к обеду. Он проходит очень жизнерадостно. За шампанским и рыбным пирогом сестра дает мне целую корзину щедрых даров, в том числе две портативные сигнализации («одна удобная, другая громкая»), а также ценные советы по поводу того, как вывернуть нападающему большой палец («согнула, повернула, потянула!»).

Я и оглянуться не успела, как пришло время прощаться, и я оказалась в удушающих медвежьих объятиях.

– Будь бдительна, – говорит папа. Ему восемьдесят семь, он недавно начал проходить курс химиотерапии от хронического лимфолейкоза, но изо всех сил бодрится. Понадобится что угодно – сразу звони. БЛАСТ (Becky Lowe Action Support Team, «Команда Поддержки Бекки Лоу», основанная моими многострадальными родителями лет двадцать назад) тут же придет на помощь!

– И не заговаривай с незнакомцами, – добавляет мама. – Разве что с симпатичными.

С П. мы прощаемся на причале. Следующий раз мы встретимся только через два месяца, хотя сейчас я даже этого представить себе не могу. Весь день я испытывала странную отрешенность от всего происходящего, как будто уезжаю не я, а кто-то другой. Ни страха, ни возбуждения, только всплеск адреналина где-то внизу живота, будто внутри тихонько гудит питающий меня генератор. Похоже, все эмоциональные силы были брошены на предстоящее испытание, как у бегунов на длинные дистанции кислород устремляется к основным мышцам, чтобы позволить марафонцу добраться до финиша.

– Позвони, как доберешься, – говорит П., обнимая меня. – И постарайся не заблудиться по пути до Дьепа.

– Я ведь на пароме доплыву, – отвечаю я.

– Знаю я тебя. С тебя станется.

На пароме меня замечает какая-то пара и спрашивает, куда я на велосипеде собралась. Ответ «Иран» их явно впечатляет, но они тут же приходят к выводу, что я одинока и путешествую в поисках любви. К такой реакции я скоро привыкну. От мужчин-путешественников не требуют никаких объяснений, а вот путешественниц подозревают в скрытых мотивах: залечить разбитое сердце или успокоить мятущуюся душу. Может, иногда это и так, но как сюда вписываются Дервла Мерфи¹² или Гертруда Белл, у которых душа была твердая, как камень? Или Эстер Стэнхоуп¹³, Фрейя Старк¹⁴, Мэри Кингсли¹⁵, Нелли Блай¹⁶?¹⁷ Или множество современных путешественниц, цели, надежды и страхи которых столь же разнообразны, как и у мужчин?

Я уже объяснила в общих чертах, зачем пустилась в путь. Но на самом деле это были лишь оправдания. Под ними кроется более глубокая потребность, которую так просто не объяснишь. Джордж Мэллори взобрался на Эверест, «потому что он там стоит». Уилфрида Тесайджера влек в Аравию «зов неведомого». Ибн Баттута стремился превратиться из безмолвного «в рассказчика»¹⁸. Спросите любого странника о причинах его странствий – и получите совершенно расплывчатый ответ в стиле «все или ничего». Путешествия – это черная дыра умопомрачения, в которой одни видят вечность, другие – мертвую звезду. В этом смысле путешественники представляют собой настоящий парадокс. Они жаждут знаний и тайн, просветления и изумления. Они хотят одновременно разгадать тайну и насладиться ею, открыть весь мир, оплакивая, словами Роберта Макфарлейна, «сужающиеся границы неизведанного».

В баре на пароме я покупаю бутылку Château Lieujean Haut-Médoc 2010 года и наблюдаю, как береговая линия Ньюхейвена медленно исчезает между небом и морем. Дрожь в кишках утихает, нервное будущее озаряется мягким светом. «Все будет в порядке», – говорю я себе. Прохладный морской воздух становится золотистым, затем фиолетовым и, наконец, серебристо-серым. А у меня впервые возникает ощущение, что я действительно со всем справлюсь.

Мои отношения с хозяйкой гостиницы в Дьепе не заладились с самого начала. Наверное, это не особо удивительно, учитывая, что я разбудила ее в одиннадцать вечера, вломившись в дверь с громадным грязным vélo. На ней хлопковая ночнушка, сама она маленькая и угловатая, сплошные локти, колени и ноздри. Она спиралью ввинчивается в вестибюль, шипит мне taisez vous¹⁹ и снова исчезает, недовольно махнув рукой. Настоящая француженка! – восторженно думаю я.

На следующее утро я встаю рано и начинаю готовиться к отъезду. Вот только без велосипедной стойки прицепить сумки к багажнику не так-то просто. Сперва я прислоняю велик к устойчивому на вид горшку с растением – и он тут же падает. Повторяю тот же маневр с живой изгородью. Обычно я не доверяю этим колючим противным изгородям. Эта на первый взгляд кажется сносной, но в следующую секунду велик целиком проваливается в ее колючки. Только в десять утра – с двухчасовым опозданием – я наконец-то готова стартовать, но и это не просто. Вместо того чтобы сесть на велосипед прямо у отеля (боюсь, там найдутся лишние зрители), прохожу метров сто по переулку и только тогда усаживаюсь в седло, надеясь, что мои неуклюжие телодвижения выглядят достаточно беззаботно. Резко оттолкнувшись, я неуверенно соскакиваю с тротуара и тут же въезжаю в бок «Веспы». Оглянувшись, с облегчением замечаю, что меня никто не видел, кроме стада огромных коров. Они презрительно на меня пялятся. Предпринимаю вторую попытку и беспомощно выруливаю прямо под колеса приближающегося грузовика. Ах да! Во Франции же правостороннее движение.

Останавливаюсь передохнуть. Уже понятно, что ездить на велосипеде с сумками на багажнике тяжело. Но сколько-то я все-таки проехала – метров десять точно. Подсчитываю в уме. При таких темпах мне потребуется 58 лет, чтобы добраться до цели. П., сдается мне, может и не дождаться.

После множества безуспешных попыток мне удается поймать какой-никакой ритм – правда, вскоре выясняется, что не в ту сторону. Еще несколько часов я петляю по каким-то задворкам, раз за разом возвращаясь примерно туда же, откуда стартовала. К тому времени, когда я выбираюсь-таки на трассу, я уже готова все бросить. Но тут я наконец набираю приличную скорость, вес нагруженного велосипеда толкает меня вперед через взмывающие подъемы и спуски, словно шар для боулинга, нацеленный на кегли.

Мелькают километры, я стараюсь не переусердствовать. «Поначалу дамы должны преодолевать небольшие расстояния, – наставляет прозорливая мисс Ф. Дж. Эрскин. – Не более сорока миль в день». Я прислушиваюсь к ней. К пяти вечера, оставив за спиной целых сорок три мили, я оказываюсь в Форж-лез-О, сияя от радости и облегчения: от того, что жива, что могу нормально управлять велосипедом, от того, что сумки, казавшиеся на земле неподъемными, так удачно разместились на багажнике. Желая отпраздновать эти на первый взгляд незначительные, но представляющиеся мне грандиозными достижения, я решаю прогуляться по городу. В Форж-лез-О, известном прежде всего своими термальными источниками, просторная центральная площадь и красивая река жемчужно-зеленого цвета. Сегодня жизнь здесь затихла. Открыто несколько cafés и bar-tabacs, но большинство заведений закрыты. Wi-Fi есть только в туристическом центре, но и тот закрыт.

Купив камамбер и багет, я возвращаюсь на окраину города искать место для стоянки. Довольно быстро обнаруживаю прелестную полянку, залитую маслянистым солнечным светом, на которую ведет тропа, скрытая в густой листве. С чувством глубокого умиротворения ставлю палатку и стряхиваю все тяготы этого дня.

А потом вдруг понимаю, что забыла взять с собой джин, – и настроение тут же меняется. Я одна, вымотанная и непоправимо трезвая, успокоить нервы с наступлением холодной ночи нечем. Несколько часов ворочаюсь, завернувшись в спальник, замерзшая и настороженная, вздрагивая от каждого звука или промелькнувшей тени. Мыслями я уношусь к заброшенным фермам, мимо которых сегодня проезжала (похожи на логово психопата из фильма «Волчья яма»), к густым зарослям вокруг (поначалу казавшиеся живописными, в темноте безлунной ночи они напоминают плотоядные водоросли из «Жизни Пи») – и все страшные истории, книги и фильмы, которые я когда-либо видела, всплывают из подсознания, как пар из сточной канавы, заполняя мои сны.

Мне неуютно и одиноко как никогда. А впереди еще одиннадцать тысяч километров.

– У нас тут не Польша и не Венгрия, – говорит продавец, наполняя бумажные пакеты вишней, в парижском округе Сен-Жермен. – Мусульмане pas de problème²⁰. Но если они не признают нашей liberté, то проблемы уже у нас.

Примерно каждый четырнадцатый житель Франции – мусульманин, это самая исламизированная страна Западной Европы. Среди них много иммигрантов во втором и третьем поколении, чьи семьи приехали из бывших североафриканских колоний несколько десятилетий назад. Исторически французское общество относилось к ним достаточно доброжелательно. Согласно опросам, французы относятся к мусульманам лучше, чем граждане любой другой европейской страны, за исключением Германии и Великобритании. Мусульмане отвечают взаимностью. Однако, когда я приезжаю в Париж, в воздухе висит напряжение. Теракты ИГИЛ, которые унесут жизни 130 человек, еще в будущем, но уже случилась стрельба в редакции «Шарли Эбдо» и серия других нападений, одного человека обезглавили под Лионом, – и нация в шоке.

– Мы категорически осуждаем эти нападения, – говорит мне молодой мусульманский священнослужитель у Большой мечети. Это жемчужно-белое здание в мавританском стиле построено в 1926 году в память о мусульманах-тиральерах, сражавшихся за Францию в Первой мировой войне. В годы нацистской оккупации алжирский имам Си Каддур Бенгабрит прятал здесь евреев.

– Это не ислам. Эти люди не ходят в мечеть. Все их идеи – la propagande.

Чем дальше я уезжаю от центра, тем более загадочным делается город, и кольцевая дорога Периферик кажется границей между мирами. На другой стороне воздух как будто плотнее, свет тусклее, а горизонт застилают бетонные блоки в стиле брутализма, выщербленные и пепельно-серые. Вскоре я проезжаю через Ла-Гран-Борн в южном пригороде Гриньи. Подобные кварталы, изначально задуманные как социалистическая утопия, были по большей части заселены бедными арабскими или африканскими мигрантами. По словам бывшего премьер-министра Мануэля Вальса, они превратились в территорию «географического, социального и этнического апартеида». Сегодня мне здесь встречаются только пожилой китаец (он возится с двигателем мопеда, который тарахтит и извергает черный дым) и двое молодых людей, курящих травку на боковой улочке. Рядом валяются разбитые бутылки, над которыми висит порванная реклама «Живанши». Буква «е» краской цвета хаки превращена в петлю.

Я подхожу к ним и спрашиваю дорогу, чтобы завязать разговор. На обоих серые спортивные костюмы, у одного на руке татуировка – хамса (рука Бога). Говорят на ломаном, неуверенном английском.

– Он идиот, – говорит Бенжамен (тот, что с татуировкой) про Амеди Кулибали, стороннике ИГИЛ из Ла-Гран-Борн, который после теракта в «Эбдо» убил еще пять человек. – Вечно в каких-то передрягах.

– Вы мусульманин? – спрашиваю я.

– Да.

– Вроде того, – его друг Хаким улыбается. – Мы стараемся.

Им по восемнадцать, выросли здесь, хотя семья Бенжамена из Марокко, а Хакима – из Алжира. Я спрашиваю, нравится ли им во Франции, они переглядываются.

– Да, – говорит Хаким.

– Нет, – говорит Бенжамен.

И оба нервно хихикают.

– Мы любим Францию, но… – Хаким умолкает, передает мне косячок. – Здесь у нас это, как его… laïcité [секуляризм]. Некоторые считают нас угрозой. Из-за этого некоторые мусульмане бесятся.

– Бесятся?

– Ну, на словах. Но иногда – бум-бум! – он делает вид, что стреляет из пистолета.

– Че ты делаешь, она подумает, что мы террористы! – Бенжамен поворачивается ко мне. – Мы не террористы. Мы рэперы!

Я смеюсь, но он говорит всерьез.

– Нет, c’est vrai. Мы обожаем музыку.

Я прошу что-нибудь исполнить, но они стесняются. Тогда спрашиваю, где их дом.

– Франция? Марокко? Алжир?

– Франция, – отвечает Хаким. – Но для родителей, наверное, Алжир. Мы дома говорим по-арабски. Дедушка знал людей, которых французы убили во время войны.

Во Франции долго замалчивали ее неприятное колониальное прошлое. Однако в пригородах призраки этого прошлого по-прежнему бродят. Будучи центром «цивилизаторских» устремлений Франции, Алжир находился под ее властью с 1830 по 1962 год, получив независимость только после тяжелейшего восьмилетнего конфликта, в ходе которого обе стороны соревновались друг с другом в зверствах. В учебниках про это пишут скупо. Хотя недавно президент Макрон сделал шаг вперед, признав факт военных преступлений, раны тех лет еще не зажили.

Не менее просты отношения с Марокко, бывшим французским протекторатом. «Что такое Марокко для француза? Апельсиновая роща или госслужба. А для англичанина? Верблюды, дворцы, пальмы, иностранные легионеры, медные подносы и бандиты. Он может годами не замечать, что для девяти из десяти туземцев жизнь сводится к бесконечным, изнурительным попыткам добыть хоть какое-то пропитание из истощенной почвы», – язвительно пишет Джордж Оруэлл в эссе 1939 года «Марракеш».

В последние годы, пока мигранты из Северной Африки, раздираемые конфликтом идентичностей и недовольные годами пренебрежения, периодически устраивали уличные протесты и беспорядки, уровень экстремизма неуклонно рос. Кулибали, родившийся в семье выходцев из Мали, якобы воспринял радикальные идеи от какого-то алжирца в тюрьме, где, по приблизительным оценкам (официальных не существует), половина (!) заключенных – мусульмане.

По словам Хакима, его дважды арестовывали, а несколько его друзей сидят в тюрьме «ни за что».

– Правительству на нас наплевать, – говорит он. – Здесь нет никакого égalité.

– Тебе не кажется, что ты можешь здесь двигаться вперед? – спрашиваю я. – Получить образование? Хорошую работу?

– Хорошая работа для людей из хороших районов. Когда я устраиваюсь на работу, я никогда не говорю, где живу.

Тем не менее они не считают, что это повод прибегать к насилию.

– Франция не виновата в том, что появился Кулибали. Он это, как его… психопат! – говорит Бенжамен, перекидывая докуренный косяк через изгородь.

Франция мне знакома, но с велосипеда она кажется необъятной и непреодолимой. Дни превращаются в недели, я еду по плодородным, холмистым землям, спуски и подъемы нерасторопно чередуются. Появляются и исчезают вдали деревни, каждая – воплощение сельской идиллии: мощеные улочки, каменные дома, увитые плющом амбары. Цветы повсюду: на стенах и окнах, балконах и балюстрадах, я вся пропитана запахами жимолости, корицы, лаванды и навоза.

Ночую я, как правило, в палатке, хотя к этому нужно было приноровиться. Частенько я начинала искать место для лагеря слишком поздно, в результате панически ныряя в какой-нибудь подлесок, будто Джонатан Харкер, пытающийся удрать с Карпатских гор до захода солнца. Постепенно у меня выработалось чутье на места получше, в идеале неподалеку от цивилизации, но в стороне от посторонних глаз. Больше всего мне нравятся берега рек, где можно отдохнуть в одиночестве под мягкий плеск воды и покрякивание редкой утки.

Лето становится все жарче, я медленно продвигаюсь на юго-восток. К середине августа на улице уже 37 °C. Мой организм с трудом справляется с таким пеклом: поясница горит, правая рука немеет, пяточные сухожилия угрожающе скрипят. Однажды я повалилась от усталости на обочину после долгого изнурительного перегона по жаре и хромала (к своему дикому стыду) почти как персонаж фильма «Подозрительные лица» Кайзер Созе до тех пор, пока меня не подобрали и не подкинули на грузовике до ближайшей деревни обнаженные по пояс фермеры.

Одно из неудобств – седло марки «Брукс», которое, судя по всему, сделано из гранита со стальной арматурой. Хотя меня заверяли, что со временем оно якобы «станет мягче», пока что я не особо понимаю, как такое возможно, если только не исполнять на нем каждое утро танец в деревянных башмаках из балета «Тщетная предосторожность». День, когда оно превратится в подушку из сахарной ваты и сказочной пыльцы, войдет в историю как одно из величайших чудес света.

Все это не так сильно меня нервировало бы, будь у меня возможность кому-то излить душу. Но на дворе август, Франция почти опустела. Кафе и рестораны закрыты, patisseries и boulangeries²¹ пустуют. В коммуне под названием Санс я встречаю пенсионера по имени Реми, раньше работавшего на буровой вышке. Он уверен, что в страну-призрак Францию превратило недавнее ужесточение мер против вождения в нетрезвом виде.

– Они убили страну, – сообщает он. И вдогонку вдруг добавляет: – Как Муссолини!

Чтобы поправить дело, они с приятелями, похоже, решили выпить за всю Францию. Реми, предводитель их компании, попутешествовал по миру. Больше всего ему понравился Иран («из-за людей»), а меньше всего Великобритания.

– Терпеть не могу этих англичан, – говорит он с акцентом по-английски.

– Но почему? – спрашиваю я.

– Да шучу я! – отвечает он со смехом. – Ну их нахер, конечно. Но не по-настоящему!

Я спрашиваю, как здесь относятся к исламу.

– Люди любят производить amalgame, – отвечает он, подразумевая, что террористов часто смешивают с мусульманами. – Мне кажется, это опасно.

– Опасно? Правда?

– Oui! У нас тут секуляризм – это idéologie. Вот люди и пугаются так легко.

После трех недель в сельской Франции Женева кажется живой и кипучей. Мимо катят трамваи, все говорят по-английски, в сетевых магазинах полки ломятся от изобилия. Город одновременно успокаивает и вызывает дискомфорт, будто я наполовину уже одичала и привыкла к жизни на дикой природе.

Я останавливаюсь у своей подруги Кейры. Как только я вхожу к ней, она вскрикивает.

– Мама дорогая! – кричит она. – Что с твоими ногами?

Я решаю, что ее изумили мои великолепные ляжки, приобретшие объем и плотность детенышей морского слона. Однако она имеет в виду живописный узор из синяков у меня вокруг коленей – последствия того, что велосипед регулярно падал на меня по утрам, когда я приспосабливала к нему свой багаж. Поэтому я дала ему прозвище Мод – в честь кидающейся на всех подряд ослицы-социопатки из старого комикса в New York American. Я объясняю это Кейре, она кивает.

– Здорово придумала, – говорит она. – Выглядит так, будто ты в абьюзивных отношениях.

От Кейры я много чего узнаю про эксцентричность швейцарцев. Швейцария всегда казалась мне занятным местечком, этакий оксюморон этических крайностей во плоти. Это всемирная столица дипломатии и прав человека: здесь находятся штаб-квартиры учреждений ООН и Красного Креста, тут были заключены Женевские конвенции. При этом здесь же сконцентрированы офшорные богатства, охраняемые специальными законами о банковской тайне, что способствует массовой преступности и неравенству во всем мире. Страна напоминает мне богатенького дядюшку-филантропа, чья харизматичная внешность скрывает немало сомнительных секретов, не говоря уже о поразительно консервативных взглядах на общество. Кейра рассказывает, что женщин беспощадно дискриминируют на работе, а исламофобия широко распространена. В 2009 году ультраправая Швейцарская народная партия (SVP) выступила за запрет на возведение новых минаретов, напечатав плакаты с женщинами в никабах рядом с минаретами в форме ракет. Их предложение было принято референдумом, получив 57,5 % голосов.

Все это – печальная противоположность идеалам Шенгена. Национальные границы могут исчезать, но между людьми, расами, племенами вырастают новые, еще более жесткие. Число мусульман в Швейцарии за последние 30 лет выросло в пять раз, отношение к ним становится все негативнее. Согласно опросу газеты Sonntagsblick 2017 года, более трети швейцарцев видят в исламе угрозу, несмотря на то что мусульмане составляют всего 6 % населения, и только один из восьми имеет гражданство.

– Швейцария до сих пор одна из самых толерантных стран Европы, – утверждает Кейра. – Но у Народной партии все больше сторонников, расизм усиливается. Будь я эмигранткой-мусульманкой, меня бы это тревожило.

Подъем в Альпы начинается достаточно мягко, я еду мимо рек цвета скошенной травы и живописных долин с елями, лиственницами и соснами. В пастельного цвета известняковых обнажениях отражаются кучевые облака, на смену яркому солнцу Романдии приходит спокойный янтарный свет. Каждый вдох освежает, как будто в атмосфере остался один лишь чистый кислород. В Шенгенской зоне нет паспортного контроля и национальных границ, которые сковывают наше чувство пространства, поэтому я перемещаюсь из Швейцарии обратно во Францию, словно плыву на гребне воздушного потока.

А в Шамони меня ждет потрясение. Поставив палатку в тени Монблана, я обнаруживаю в телефоне несколько пропущенных звонков от брата. Перезваниваю – новости отвратительные.

– Прости, что говорю об этом по телефону, – начинает он мягко, – но у папы плохая реакция на химиотерапию. У него заражение крови, которое перекинулось на сердце и мозг.

Брат делает паузу, потом с трудом продолжает.

– Врачи говорят, ему, возможно, осталось месяца полтора.

Эти слова словно бьют меня наотмашь. На следующее утро я добираюсь поездом до Милана, оставляю Мод у подруги и первым же рейсом лечу домой. Следующую неделю дежурю у папиной постели. Он слаб и бредит, иногда приходит в себя.

– Ты же уехала на велосипеде! – восклицает он. – Что ты здесь делаешь?

Тяжело видеть обычно неутомимого папу таким беспомощным. Кругом все говорят о паллиативной помощи, домашнем уходе и хосписах, но я все никак не могу связать эти разговоры с человеком, чей свет всегда горел так ярко. Наша семья решает заручиться вторым мнением; в ожидании консилиума и мы все цепляемся за последний лучик надежды.

Тянутся долгие больничные дни. Глядя сквозь стерильно чистые жалюзи на унылую парковку, я думаю о том, сколько всего мой отец сделал для своей семьи за те семьдесят лет с тех пор, как у него родился первый ребенок. От сына мясника из Ланкашира ждали, что он продолжит дело семьи Лоу, забив на высшее образование. Но он был способным мальчиком и сначала получил заветное место в Болтонской грамматической школе²², где растянутые ланкаширские гласные изгнали из него, как демонов в экзорцистском обряде, а потом поступил в Бристольский университет. Там он быстро заявил о себе – правда, благодаря не столько учебным успехам, сколько плодовитости. К моменту выпуска он был уже не только женат, но и имел маленького сына. И в следующие десять лет зря чета времени не теряла, произведя на свет еще пятерых отпрысков.

В 1978 году отец развелся с первой женой и вскоре после этого познакомился с моей мамой, жизнерадостной эмигранткой из Венгрии младше его на восемнадцать лет, сбежавшей от нищенского прозябания под пятой Советского Союза. Родилось еще двое детей, мой старший брат и я. Мы росли в том же доме, в том же промышленном регионе Средней Англии, где до нас росли наши сводные братья и сестры. Выбор места (в районе тоже находилась грамматическая школа) не был случайным. Все папины решения были продиктованы любовью, прагматизмом и непоколебимым чувством семейного долга. Денег на частные школы у него не было, но он смог обеспечить нам лучшее (по крайней мере, в его глазах) образование, какое не купишь за деньги.

И вот я гляжу, как поднимается и опадает его грудь с каждым его слабым вздохом, и поражаюсь всем тем жертвам, которые отец принес ради нашей жизни и свободы. Он с юных лет ограничивал себя в выборе, чтобы выбор был у нас, неустанно работал, чтобы вырастить нас, прокормить, поддержать, обеспечить кровом и поддержкой. Все для того, чтобы дать нам возможности, которых никогда не было у него самого. Чтобы научить нас выживать и заботиться о себе. Чтобы мы могли поступить в достойный университет, начать хорошую карьеру – а потом, если нам вдруг заблагорассудится, помахать рукой близким и отправиться в сумасбродное путешествие на край света.

Проходит неделя. На седьмой день я сижу на своем обычном месте рядом с окном и видом на унылую парковку. В газете сплошные новости о войне в Сирии и наплыве беженцев в Европу. В The Guardian вышло открытое письмо от 23 ученых с осуждением устроенной Асадом резни, в которой погибло сто мирных жителей в Думе, пригороде Дамаска, вдобавок к десяткам тысяч уже погибших. Пока я читаю, в палату заходит медсестра и просит меня выйти для разговора в коридор. Но сначала она открывает жалюзи, ей на лоб падает луч света, и я вижу, что ее глаза сияют. Мы выходим в коридор, но я знаю, что она скажет. Похоже, новые препараты помогли. Завтра скажут точнее, но первые признаки обнадеживают. По ее тону я понимаю, что это переломный момент, то самое чудо, на которое мы все надеялись.

Мир продолжает крутиться. В Сирии идет война. Люди теряют дома, близких, жизни. Но мне вернули моего папу, и за одно это я сейчас благодарна.

Через неделю я снова в Милане. Благодаря антибиотикам папино состояние быстро улучшается, и, хотя будущее остается неопределенным (химиотерапию больше делать нельзя, а насколько далеко зашла лейкемия, пока неизвестно), я почему-то настроена оптимистически. Он оказался у самого края, вступил в безнадежную битву и одержал победу. Какие еще проблемы или осложнения могут его одолеть?

Воспрянув духом, я еду дальше на восток. Пейзажи в Италии живописны, но без французской красоты и бескрайности. А еще тут устрашающе много аэродинамичных велосипедистов, которые постоянно меня обгоняют, оставляя плестись позади. Особенно бросаются в глаза затянутые в лайкру древние деды с иссохшей коричневой кожей и выпирающими в тщетной надежде на эластичность гениталиями. Один такой персонаж сообщает мне, что проехал тысячу километров из Катандзаро, оставив дома жену и новорожденного ребенка. А они были не против его отъезда? – интересуюсь я.

– È complicata! – восклицает он. – Моя жена, она molto difficile!²³

Август перетекает в сентябрь, и каждый день несет свой урок. Я узнаю, что лучше не запихивать бананы в сумку на руле или плохо завернутый шоколад в рюкзак. Камамбер ни в коем случае нельзя оставлять на ночь в нагретой сумке на багажнике (особенно рядом с нижним бельем!). Персональную сигнализацию не стоит носить с собой в туалет: она может свалиться в унитаз и орать десять минут кряду, чем привлечет внимание полудюжины незнакомцев и одного полицейского не при исполнении.

А главное, я узнаю́, что приезжать в Италию в разгар лета – это полное безумие, потому что вся ее красота задушена толпами, заполоняющими улицы. Среди туристов много англичан, я вижу в них свое отражение, как в кривом зеркале. Глядя на этих бедолаг, которые бродят по улицам со своими вечными рюкзаками и палками для селфи, я вспоминаю, как марокканский путешественник Ибн Баттута в XIV веке описывал афрани (жителей Западной Европы), посещавших Эль-Аксур. «Они невыразимо уродливы, – пишет он в труде с броским названием „Подарок созерцающим диковины городов и чудеса путешествий“ (известном как просто „Путешествия“). – Они по большей части высоки ростом и грузны, с волосами цвета соломы и бледными лицами в красных пятнах. <…> Кроме того, многие из них носят на спине переметные сумки, как большие, так и малые, подобно вьючным животным. <…> Выглядят они в высшей степени недостойно»²⁴.

В Венеции просто не протолкнуться. Туристы одновременно обеспечивают жизнь города и его же убивают, приносят доход, но при этом способствуют росту цен и душат местное производство. Говорят, что даже vaporettos²⁵ теперь импортируют из Греции. Если никто не вмешается, Венеция рискует превратиться из культурной идиллии в коммерциализированные развалины, если это уже не произошло. В 2009 году коренного населения стало меньше 60 тысяч, и по Гранд-каналу провезли гроб, символизировавший гибель великой Венецианской республики.

Несмотря ни на что, непревзойденная красота города просвечивает сквозь толпы туристов, снующих по каналам. В каждой трещине и выемке, сверкающем канале и изогнутой арке видны следы былого имперского величия. Перебираясь с острова на остров, я прохожу мимо древних византийских мозаик, изысканных готических узоров и ренессансных балюстрад, которые чаруют и радуют глаз. Меня, впрочем, интересует не столько западное наследие, сколько восточное: часовые башни, купола, караван-сараи и другие остатки исламской культуры, находящиеся в основании метрополии, которая сегодня доступна нашему взору²⁶.

Без торговли с мусульманами Венеция наверняка бы так и осталась рыбацкой деревушкой. На пике могущества Венецианской республики половину дохода ей приносил исламский мир. Венецианская монополия на восточные морские пути продолжалась более четырех веков. Ткани, специи, жемчуг, красители, павлины и драгоценные металлы импортировались из Аравии и Персии в обмен на янтарь, кораллы, ткани, древесину, соль и рабов. Масштабы торговли впечатляли. В XIV веке Петрарка наблюдал флотилии кораблей, которые, словно «плавучие горы», отплывали из венецианской гавани и направлялись в Александрию, Триполи и Бейрут. Венецианские караван-сараи строились повсюду от Испании до Китая для многочисленных странствующих купцов. Рост торговли между Востоком и Западом сопровождался расцветом культурного обмена: на европейские рынки проникли переводы с арабского и фарси, в том числе первое печатное издание Корана²⁷.

Исламское влияние стало не просто еще одним слоем в этом и без того многослойном в культурном отношении городе – оно легло в основание фундамента. Если вглядеться, его можно увидеть в планировке улиц, оформлении палаццо, богатой росписи фасадов. Базилика Святого Марка – микрокосм венецианского разнообразия, его крестово-купольный план берет происхождение из классической Греции, купола напоминают каирские минареты, а золотые фрески испытали на себе влияние персидского эпоса. «Он обладает очарованием цвета, присущим… большей части архитектуры Востока, – пишет про собор Джон Рёскин в книге „Камни Венеции“. – Венецианцы заслуживают особого внимания как единственные европейцы, которые, по всей видимости, полностью разделяли глубокое природное чутье восточных народов».

Сегодня Венеция во многом сохраняет атмосферу культурной исключительности, которую приобрела во времена расцвета. Город, знаменитый своим биеннале, завоевал репутацию оплота либерализма в стране, которая в целом склоняется к правым взглядам. Тем не менее, несмотря на исламское наследие и присутствие нескольких тысяч мусульман, в центре Венеции, судя по всему, нет ни одной действующей мечети. В этом году в рамках биеннале один из проектов предлагал превратить заброшенную католическую церковь в мечеть, чтобы привлечь внимание к недостатку мусульманских молитвенных мест. Проект запретили якобы из «соображений безопасности» и возражений католической церкви. Очевидно, у властей, принимавших это решение, отсутствует чувство иронии.

Когда я подъехала к этой церкви, Санта-Мария-делла-Мизерикордия, двери оказались крепко заперты. В соседнем кафе спрашиваю о мечети у компании дородных мужчин средних лет, но никто об этом и слыхом не слыхивал.

– Мечеть? – повторил один из дядечек, явно озадаченный моим вопросом. – Не, нам тут такого не надо.

– Почему? – поинтересовалась я.

– Мы не мусульманская страна. Мы выпить любим, – рассмеялся он, раскатистое «ха-ха-ха» сотрясало его круглый живот, обнажая полоску игривых розовых трусов. – А также секс с donne bellissime!

Пока я еду по Северной Италии, начинает сказываться нервное напряжение от путешествия. По многу часов в день меня одолевают мысли и чувства, которые я подавляла; теперь же они вырываются на свободу, как будто где-то глубоко внутри меня выдернули пробку. Сожаления и упреки катятся волной: люди, которых я обидела, ошибки, которые допустила, возможности, которые упустила. Эти тревоги застают меня врасплох – я даже не подозревала, что они копились внутри, притаившись в ожидании своего часа. Теперь мне от них не скрыться. Ничто меня не отвлекает, они встают передо мной во всей красе – не заметить невозможно.

Впрочем, по мере того как я кручу педали, мне становится лучше. Езда на велосипеде – это своего рода катарсис, подымающий со дна и фильтрующий весь осадок. Каждый день выматывает и в то же время приводит в восторг, мышцы и разум пульсируют от постоянного притока энергии. Никогда я еще не чувствовала себя настолько живой, сосредоточенной и свободной. Могу ехать куда хочу, смотреть что хочу, останавливаться где хочу. Могу путешествовать, пользуясь выражением Фрейи Старк, в режиме СЗ («сидя-на-заднице») – и в прямом, и в переносном смысле – неся с собой свой дом, как черепаха панцирь²⁸.

Прошло не так уж много времени, прежде чем я наконец-то поняла, почему люди становятся фанатами этого незатейливого самодвижущегося транспортного средства. Велосипед едет достаточно быстро (что тонизирует) и в то же время достаточно медленно (что вызывает глубокое ощущение присутствия). Это замечательный способ восприятия мира. На велосипеде тебя интересует не пункт назначения, а то, что ему предшествует: неизведанные маршруты, которых не увидишь на карте. Ты сливаешься с контурами земли, где больше нет места притворству. Тебя никто не ждет, а потому ничто не прихорашивается и не готовится к твоему приезду: все предстает в первозданном виде, в безыскусной простоте. Как и ты сам. Велосипедист – не только наблюдатель, но и вписанный в окружающий мир активный участник, который в своей уязвимости становится зеркальным отражением мира. Он не самозванец, а равный, не турист, а гость. Занятная диковинка, безобидная и очаровательно сумасбродная, которую люди в большинстве своем рады повстречать.

Поэтому неудивительно, что вот уже двести лет велосипед остается самым популярным видом транспорта в мире. Он полезен для здоровья, не загрязняет окружающую среду, доступен и дешев. Благодаря тому, что пассажир и двигатель – одно лицо, это самый эффективный из когда-либо изобретенных видов транспорта, на котором можно преодолеть вдвое, втрое, вчетверо большее расстояние, чем пешком. Велосипед совершает своего рода волшебную метаморфозу, превращая солому в золото. Он функционирует одновременно как механизм и метафора, показывая, на что мы способны, если получим достаточно поддержки и получим импульс, следуя своим путем.

Но это еще не все. Помимо практической, велосипед имеет политическую, психологическую и символическую ценность. Начиная с сельскохозяйственных рабочих XIX века и до активистов Black Lives Matter сегодня, это скромное устройство помогало расширять границы (как физические, так и концептуальные) и продвигать общественно-политические реформы. Одним из первых решений Гитлера после прихода к власти стала конфискация велосипедов у тех, кто протестовал против нацизма. В США полицейским во время акций BLM велели «особенно следить за велосипедистами». В викторианской Англии мужчины изо всех сил пытались подавить разрастающуюся группу «велосипедистриенок» (именно так называли тогда женщин-велосипедисток), разглагольствуя о риске подагры и туберкулеза и понося любую даму, променявшую юбку на возмутительные спортивные брюки²⁹.

Ехать на велосипеде тяжело. Задница горит, руки-ноги болят, а крем от мозолей я расходую с такой скоростью, в которой не хочу признаваться даже самой себе. Но до чего это дико, волнующе и радостно! С каждым днем я все сильнее привыкаю к этим ощущениям.

Глава 2. Пограничье. Балканы

Не бывает иностранных земель. Путешественник и есть настоящий иностранец.
Роберт Льюис Стивенсон, «Самосёлы Сильверадо» (1883)

Любляна меня удивляет. Всего 25 лет как Словения отделилась от Югославии, а в столице почти не заметно следов коммунистического прошлого. Наоборот, она динамична и прогрессивна. Повсюду общественный вайфай, вдоль мостовых и тротуаров велодорожки, на каждом углу контейнеры для раздельного сбора мусора. Даже граффити – «Мы рады беженцам!», «Прекратить репрессии!» – какие-то милые. За исключением сомнительного обычая подавать вино в крошечных наперстках, Любляна практически идеальный город³⁰.

В центре на холме Люблянский град. Со стен средневековой крепости я различаю вдали стройплощадку с новой городской мечетью: она втиснута между железнодорожным вокзалом и морем красных черепичных крыш. Пока что видны только пыльные леса, желтая облицовка да остовы минаретов в окружении труб и цемента³¹, но значим сам факт строительства. С постройки предыдущей мечети прошел целый век: ее возвели боснийские мусульмане («босняки»), призванные в австро-венгерскую армию в годы Первой мировой войны; ту мечеть давно разрушили итальянцы.

Строительство люблянской мечети – итог полувековых просьб крошечной мусульманской общины города; в основном это люди, которые переехали сюда во второй половине XX века из Боснии, Албании и Косова, а также те, кто в 1990-е бежал от преследований со стороны сербов. Впервые Словения столкнулась с исламским миром пятью веками раньше, когда невольно стала буфером между османами и Европой. С тех пор ислам здесь прочно ассоциируется с войной. Для словенцев это и сейчас так. «В Средние века мусульмане нападали на наших предков, они творили здесь дурные дела, – так в 2004 году заявлял депутат городского совета Михаэль Ярц во время своей провалившейся компании против мечети. – Это все еще в нашем подсознании».

За пределами Любляны суровые виды промышленных окраин постепенно сменяются веселыми красками сельской местности. Желто-зеленые холмы светятся под прозрачным небом, черепичные крыши пятнышками краски мелькают среди полей. Пейзаж суше, чем в Англии, но одновременно и ярче, словно кто-то усилил краски, как в старом цветном фильме. Поездка на велосипеде восхитительно умиротворяет, и до Ново-Места, городка в центре виноделия в долине Крки, я добираюсь, как раз когда солнце склоняется к горам, подсвечивая вершины янтарем. Устроившись в баре неподалеку от вымощенной брусчаткой центральной площади, я навожу справки по поводу местных вин, и мгновенье спустя официант бесплатно наполняет четыре огромных «дегустационных» бокала. Среди них и местная гордость – «Цвичек»: в нем всего 10 % алкоголя, и говорят, что это одно из тех редких вин, при изготовлении которых используют и белый, и красный виноград. Оно сухое, темно-розовое и ужасающе легко пьется. Понятное дело, французы его терпеть не могут.

Спустя пару часов, покончив с вином и графинчиком миш-маша – коктейля из кларета и фанты цвета окровавленного мочеприемника, – я забираю Мод, чтобы преодолеть последние несколько километров до Оточеца. Вихляя, выезжаю на площадь с сознанием того, что последний бокал в общем-то не был так уж необходим. Но настроение у меня внезапно лучше некуда, я с диким гоготом самозабвенно вырываюсь из деревушки в угольно-черную тьму, а дальше с трудом петляю по ухабам на запущенных проселках и гравийных дорожках: мощность у велофары примерно как у светлячка.

– Вперед, Моди! – понукаю я свою лошадку, хлопая ее по крупу. – Покажи, на что ты способна!

Когда запыхавшаяся и красная от выброса адреналина я добираюсь до кемпинга, выясняется, что шлагбаум опущен. Впрочем, такое препятствие только дурак не преодолеет, и через несколько минут я уже ставлю палатку, уминаю три плитки «Гореньки» и засыпаю, вымотанная, но очень довольная.

Ближе к Хорватии пейзаж становится и более идиллическим, и более неухоженным: он будто сбросил оковы европейской опрятности. Дома окружены сараями и коровниками, вместо садов – огороды и поля, едкий запах мульчи и навоза низко и плотно висит в воздухе. Я чувствую себя бодро и только-только задумываюсь о том, какое же это достижение – Европа без границ, как окрик полицейского заставляет меня остановиться.

– Эй! – орет он, преградив мне путь своим немаленьким телом. – Как сюда попасть?

– Что-то не так? – вежливо интересуюсь я.

Попала я сюда, протиснувшись сквозь бетонные надолбы, – там как раз была удобная дырка, в которую проходил велосипед. Но в эти подробности я решаю не вдаваться.

– Это не есть граница! Паспорт?

Хорватия – член Евросоюза, но она, как выясняется, не входит в Шенгенскую зону. В отличие от Швейцарии, которая – чтобы вас окончательно запутать – в Шенгенскую зону входит, а в ЕС нет. Получается, что в страну я попала нелегально, то есть за последние двенадцать часов, сама того не ведая, совершила целых два правонарушения. Я ожидаю допроса или как минимум выговора, но оказывается, в подобных ситуациях очень помогает то, что ты женщина, якобы глупая по природе и не способная следовать простым указаниям.

– Простите, – бормочу я, пытаясь как можно убедительнее улыбаться в стиле «какая же я дурочка». – Там знаки были какие-то непонятные³²…

Через двадцать минут, следуя отрывистым указаниям, я успешно прохожу границу в положенном месте, но, к сожалению, триумф мой недолог. Дорога тут, мягко говоря, не очень, я раз за разом оказываюсь на неровных тропках, которые становятся все ухабистее и болотистее, а потом и вовсе превращаются в сплошные ухабы и болота вообще без тропок. В конце концов, вспотев и перепачкавшись, я подъезжаю к ресторану на окраине Загреба, где словоохотливый бариста подает мне картофельный суп, не переставая чистить пивные краны и изливать мне душу. Он объясняет, что жизнь сложная штука.

– Оказывается, мы боролись не за независимость, а за приватизацию. Пришли олигархи и все подмяли под себя. Кругом коррупция.

Я спрашиваю про беженцев, он говорит, что они часто проходят здесь, когда темно.

– Я их иногда вижу, они ночуют в поле.

– А местные не против?

– Кто как. Но я еще помню хорватов, бежавших от сербов. Если вижу беженца, я ему помогаю.

Середина сентября, Венгрия только что натянула колючую проволоку на границе с Сербией. Раньше беженцы двигались через северные страны Шенгена, теперь им приходится забирать к западу, через Хорватию и Словению. Сейчас хорватское правительство считается этаким флагманом альтруизма. Здесь принимают мигрантов, лечат больных, предоставляют транспорт для передвижения по стране; правительство утверждает, что не намерено закрывать границы. Тем не менее пройдет неделя – и после прибытия 13 тысяч человек всего за два дня граница с Сербией будет закрыта, все пропускные пункты, кроме одного.

«Европа была распахнута настежь, границы малозаметны, вопросов почти никто не задавал, путешественников было совсем мало», – пишет Лори Ли в «Как я вышел однажды из дома летним утром». Он отмечает, что его путешествие по Англии и Испании в 1934 году «совпало с последними мирными годами». «Что же, у нас теперь снова война?» – думаю я. Не между армиями и государствами, а между теми, кто бежит из собственных домов, и теми, кто превращает свои в укрепления?

Страстно желая избежать новой встречи с плодородными лугами Хорватии, я решилась на самоубийственный эксперимент – выбраться на автотрассу. Когда через несколько километров я съехала с нее, с облегчением и некоторым изумлением от того, что выжила в суровом испытании, все вокруг было серым. Небо, дорога, многоэтажки на горизонте – все было хмурого и убогого серого цвета.

Я пересекла границы не только стран, но и времен года. Словения похитила лето и набросила тень на остальной юг.

В Загребе в старом городе в кафе и барах звучит беззаботный смех состоятельных посетителей. В самом разгаре «винтажный фестиваль» – повсюду старые ржавые велосипеды, антиквариат по безбожным ценам и классические «Эм-джи-би-родстеры»³³. Приютивший меня молодой журналист и каучсерфер³⁴ Мирко прекрасно себя чувствует в этой толпе, хотя многое здесь ему не по карману. Еще совсем недавно он жил с родителями и четырьмя братьями и сестрами в тесной квартирке, спал на диване в гостиной, но теперь благодаря бабушке с дедушкой он – владелец собственного жилья.

На главной площади мы замечаем бывшего премьер-министра – Ядранку Косор, первую и единственную женщину, занимавшую этот пост со времен обретения страной независимости. Столица невелика, и встретить на улице крупного политика, судя по всему, обычное дело.

– Кричишь им: «Пошел ты!», а они тебе в ответ: «Сам иди!», – объясняет Мирко. – Все равно что сказать «привет».

Мы добираемся до коттеджа в горах, где собралась компания друзей Мирко. В саду в беспорядке посажены яблони и гранатовые деревья, с деревянной шпалеры с томной грацией свешивается виноград. Молодые люди – продавец, парикмахер и начинающий археолог – все недовольны состоянием дел в стране.

– Здесь даже беженцы не хотят оставаться, – жалуются они. – Вот насколько тут паршиво.

Мы пьем травяной чай из пивных кружек и глядим на пологие холмы, укрытые лохматой мантией хвойного леса.

Коттедж скрывает причудливую коллекцию христианских крестов: одни выкованы из металла, другие вышиты бисером, есть даже из сахарной глазури и теста. Я спрашиваю, какие отношения у католиков с мусульманами – последние составляют всего 1,6 % населения, – и мне отвечают: «Нормальные».

– В Загребе несколько мечетей, – говорит Новак, археолог. – Одна из них, кажется, самая большая в Европе.

При этом он признает, что память о непростых исторических отношениях жива. В 1500-е годы, после разрушительных набегов турок-османов, многие хорваты с юго-востока бежали на север или за границу, церкви были разрушены или превращены в мечети. Век спустя все повторилось с точностью до наоборот. Всплеск национализма на Балканах привел к тому, что турок прогнали, мечети и медресе разрушили, мусульман выселили, истребили или превратили в рабов.

– Мы – последний рубеж защиты от турок, – говорит Новак. – Их империя заканчивалась здесь, на территории нашей страны, многие по-прежнему считают нас оплотом христианства. Поэтому-то беженцам не всегда рады.

– Словенский философ Славой Жижек³⁵ говорит, что не стоит идеализировать беженцев, – добавляет Мирко, передавая мне миску с блестящими зернами граната. – Он говорит, нужно признавать, что их ценности отличаются от наших и что они отнюдь не безупречные люди. Жижек не против беженцев, – уточняет Мирко. – Он считает, что мы в любом случае должны им помогать, хорошие они или нет. Думать иначе могут только фашисты, плохие парни. Они-то и есть настоящая проблема.

К октябрю я стала страстной поклонницей дикого кемпинга. Ставить и убирать палатку я научилась с армейской сноровкой, и к рассвету обычно была готова двинуться в путь. Возможно, впрочем, у меня развился легкий обсессивно-компульсивный синдром: все должно было лежать на своих местах. Если горелка оказалась там, где должна быть аптечка, а носок юркнул в отделение с продуктами, я никуда не поеду, пока не наведу порядок. Столь болезненное внимание к деталям может показаться чрезмерным, но я боялась что-нибудь упустить. Я из тех, кто бросается из крайности в крайность, так что либо я буду держать свое имущество под контролем – как нервный сержант держит в повиновении свою роту, – либо оно разлетится по равнинам Европы и сгинет навеки.

Иногда умение быстро собрать палатку очень ценно. У границы Боснии я переезжаю раздавленную змею, наполовину скрытую придорожной травой, и меня, всю жизнь панически боящуюся змей, сразу же накрывает. «Мама дорогая, – думаю я, – наверняка тут в полях их полным-полно!» Ничто не заставит меня заночевать там, где в траве скрываются полчища рептилий, поэтому я заезжаю на заброшенную стройплощадку и обнаруживаю на темной утрамбованной земле целое кладбище ржавых тракторов и бульдозеров. Здесь голо, уныло и жутковато, зато почва сухая и твердая как камень – явно никаких змей, так что мне это место кажется раем. Минут через двадцать палатка поставлена, я наполняю себе стаканчик на ночь и тут же засыпаю.

Почти сразу – по ощущениям, прошло несколько секунд – я пробуждаюсь от оглушительного рева. Выбравшись наружу, я вижу, что техника ожила, двигатели рокочут, свет фар разрывает предрассветную дымку. В нескольких метрах от входа в мою палатку медленной траурной процессией катится десяток машин, водители недоуменно всматриваются в диковинное изумленное существо в исподнем, скрючившееся перед ними. В шесть утра все это производит неслабое впечатление; я настолько потрясена близостью строительной техники, что сворачиваю лагерь со скоростью молнии – луна не успевает потускнеть.

Несколько дней я еду по Боснии. Красота и убожество сосуществуют в сложной гармонии, я проезжаю сербско-православный регион Республики Сербской, потом Федерацию Боснии и Герцеговины, где большинство составляют босняки. Пейзаж постоянно меняется: то золотые нивы, то унылые многоэтажки, то бескрайние долины, то находящаяся в упадке брутальная архитектура. Возможность с легкостью двигаться вперед, в то время как местные жители, от которых я принимаю помощь и поддержку, скованы жизненными обстоятельствами, выглядит едва ли не оскорбительной. Мне каждый день предлагают еду, питье, дружбу, тепло: тысячи незамысловатых проявлений доброты, за которую я никогда не смогу расплатиться.

В основном везде солнечно и мирно, хотя отзвуки раздора звучат вполне явственно. В Республике Сербской я узнаю́, что после двадцатой годовщины резни в Сребренице, где в 1995 году более 8 тысяч босняков были убиты боснийскими сербами, этнические конфликты участились. Сербский национализм, похоже, возрождается на Балканах, подстегиваемый и Россией, и местными лидерами: последние винят мусульман в собственных промахах.

– Эти беженцы точно тут не задержатся? – спрашивает меня сербский офицер, пока я разбираюсь с пистолетом-пулеметом «Застава М84» на мобилизационном пункте, на который случайно наткнулась в парке. Я обнаруживаю, что стрелять очень увлекательно. – Или в Сараево тайно пытаются увеличить мусульманское население?

Не доезжая до Баня-Луки, фактической столицы Республики Сербской, я устраиваю лагерь возле недостроенной церкви, у дороги. Спускается тьма, я проваливаюсь в сон без сновидений. Грохот в двух шагах от палатки грубо возвращает меня в явь. На сей раз источник шума – не войско ожившей сельскохозяйственной техники, а двое мрачнолицых рабочих с отбойником и бензопилой. Один – коренастый и хмурый, с лицом цвета свежей свеклы, второй тощий и бледный, со щетиной на подбородке. Оба похожи на палачей. Я вылезаю из палатки, свекольнолицый подходит ближе, хмыкает и давит на гашетку пилы – я застываю от страха.

– Добар дан! – скрежещет он. – Да ли желите сигарету?

Добрый день! Хотите сигаретку? Они вовсе не убийцы. Они строители и вообще-то принесли мне завтрак. Кроме сигареты мне предлагают яблоко, два печенья и нечто, что на первый взгляд кажется бутылкой белого вина. Отхлебнув, они передают ее мне, и не нужно много времени, чтобы убедиться, что это не вино, а дьявольское зелье, сделанное из языков адского пламени.

– Добро? – ободряюще интересуется Свекольный.

Я киваю, не в состоянии выговорить ни слова. Губы онемели, а пищевод, кажется, растворился.

– Добро, – хриплю я наконец. – Спасибо, очень любезно с вашей стороны.

Сараево поднимает мне настроение. После постепенно нарастающей неприязни к Республике Сербской вид города на фоне неба – разномастной мешанины католических шпилей, исламских минаретов, еврейских куполов и православных колоколен – кажется мне торжеством единения. Особенно трогательны «сараевские розы»: трещины, оставшиеся от бомбардировок времен Боснийской войны, заполненные алой смолой. Травматичное прошлое превращено в прекрасное произведение искусства.

Знак «Встреча культур» на главной пешеходной улице Сараева – Фархадии – видимый символ раскола, свойственного городу. Повернись к востоку – перед тобой остатки исламского прошлого: мечеть Гази Хусрев-бега, выстроенная османским наместником, который превратил Сараево в один из самых могущественных городов на Балканах; Башчаршия – старый город с характерными черепичными крышами, изумрудно-зелеными куполами и каменными аркадами базаров; Слатко Чоше – «Сладкий угол», получивший имя от кондитерских, которые стоят здесь уже несколько веков. Обернись к западу – там щегольские магазинчики, ярко-розовая краска и декоративные карнизы напоминают об Австро-Венгрии. Я иду в эту сторону, минуя оживленные бары, модные бутики и собор Святейшего Сердца Иисуса, служащий современным символом города, чьи романские колокольни увенчаны шедеврами неоготики.

Я остановилась у своей австрийской подруги Никки – она исследовательница в местном научном центре.

– Я изучаю, как боснийки совмещают мусульманскую и европейскую идентичность, – рассказывает она за чаем. – Что интересно, для них в этом нет особенных противоречий.

При османском правлении Босния – наряду с Албанией и Косово – стала одной из немногих европейских стран, где большинство жителей приняли ислам и отказались возвращаться в христианство.

– Местная разновидность ислама скорее социальная, чем политическая, – продолжает Никки. – На нее сильно повлиял суфизм, но она вобрала боснийские обычаи. Здесь нет многоженства и женитьбы на сестрах, женщины не всегда покрывают голову. Это особый европейский тип ислама³⁶.

По словам Никки, главные проблемы Боснии связаны не с религией, а с экономикой: безработица, коррупция, неравенство доходов. Из-за этого, как она считает, и открываются старые межконфессиональные раны.

– До войны границы между культурами не были такими жесткими. Сейчас страна утратила идентичность, поэтому люди пытаются обрести ее в расе и религии. Политика и пресса играют на существующих этнических различиях, и всё это страшная грязь.

Из Сараево я автобусом еду в Подгорицу в Черногории. Изначально это не входило в мои планы, но я безнадежно выбилась из графика, и иначе мне не успеть на свидание с П. На автовокзале выясняется, что через коварное ущелье ходят только микроавтобусы, и мне долго приходится уговаривать угрюмого водителя запихнуть расчлененную Мод в багажник. В результате он сдается, и чтобы отпраздновать победу, я трачу последние боснийские деньги на пачку английского овсяного печенья.

Только я уселась, появляется водитель. Оказывается, провоз Мод обойдется в дополнительные четыре марки (два фунта) – он явно придумал эту сумму только что. Денег у меня нет, я пытаюсь предложить взамен печенье, но в боснийских автобусах печенье не считается приемлемым бакшишем. Водитель неподвижно стоит, поджав тонкие губы, и ждет.

Очень быстро становится ясно, что он непреклонен, так что, хмурясь и ругаясь себе под нос, я собираю вещи, чтобы выйти. И тут пожилая женщина, моя соседка, поднимается и останавливает меня. Она лезет в сумочку, достает несколько монет и… к величайшему моему изумлению и облегчению оплачивает мой проезд.

Я тронута до глубины души и в первый момент просто теряюсь.

– Спасибо! – выпаливаю я наконец. – Хвала лепо!

Она улыбается и прикладывает ладонь к сердцу. А потом шепотом произносит только одно слово:

– Мусульманка.

Переправа через каньон реки Тара – глубочайшее ущелье Европы – изумительна и страшна. Мы, дребезжа, спускаемся со склонов, мчимся по петлистой дороге и едва не задеваем утесы, за которыми – бездна. Время от времени я гадаю, не отказали ли тормоза и не решил ли водитель поквитаться с кем-то из пассажиров. Одного я не могу отрицать – пейзажи умопомрачительные, этакий обманчивый парк юрского периода: юная зелень, серые скалистые кряжи и озера цвета павлиньих перьев. Вокруг множество разнообразных деревьев: я опознаю сосну, бук и ель и кляну себя за дендрологическое невежество.

Немного обидно, что я здесь не на велосипеде. Представляю себе сладкое безумие такой поездки. Хотя трудно сказать, так ли понравилась бы она мне на самом деле. Когда ты под защитой металлического кокона, яростный первобытный мир снаружи кажется очень притягательным. Но, находясь во власти стихий, я, скорее всего, воспринимала бы его иначе. «Когда опасность или боль слишком близки, они не способны даровать радость, – пишет Эдмунд Берк в трактате, посвященном возвышенному. – Но с некоторого расстояния и с некоторыми изменениями… они радуют».

Благодаря бесшабашности нашего водителя я успеваю выгрузиться и подъехать на велосипеде к аэропорту до прибытия П. Я страшно рада его видеть, и когда мы здороваемся, я чувствую, как тревога покидает мои тело и разум с внезапностью, которая удивляет меня саму. До этого я даже не сознавала, насколько напряжена.

– Добралась! – восклицает он с неподдельным изумлением. – То есть не забыла в Загребе свернуть направо?

Мы проводим вместе несколько дней, осматривая Черногорию. Крошечная страна с небольшим населением – почти столько же, сколько в Глазго. Но сколько в ней природных чудес – от золотых пляжей и пресноводных озер до меловых ущелий и сияющих фьордов! Эта изумительная красота – одновременно и благословение, и проклятие: она привлекает туристов и инвестиции, но заодно и алчных богачей. Ряды многоэтажек вдоль береговой линии обнажают грязное брюхо незаконной застройки, а нарядные яхты намекают, что дальше будет только хуже. Это идиллия, где тикает часовая бомба, поскольку налоговое законодательство заманивает сюда дерипасок и ротшильдов, и страна постепенно превращается в туристическую мекку для сверхбогатых.

Миг – и отдых в прошлом, в последний день я отмечаю покалывание в ногах. Своего рода сигнал – пора обратно в седло, пока мышцы опять не утратили спортивную форму: так опадает суфле, если слишком рано снять его с огня. Тяжело так скоро расставаться с П., но он немного смягчает удар, делая мне самое щедрое предложение, какое я слышала от него за пять лет отношений: предлагает забрать с собой укулеле.

Мой восторг не выразить словами. Должна признаться, впрочем, что отношения у нас с укулеле не сложились. Конструкция велосипеда не предполагает, что на нем будут возить укулеле; на нем удобно возить устойчивые и сговорчивые предметы, которые не так свободолюбивы и не вываливаются из сумок. Укулеле не такая. Она скользкая и верткая и постоянно претендует на то, чтобы занимать гораздо больше места, чем ей пристало.

«Я вообще-то звезда! – так и слышен ее вопль. – Я играла джем с Джорджем Харрисоном! Моих струн касались Pearl Jam! А ты затолкала меня невесть куда, прямо себе под задницу, и низвела до такого убогого существования».

Тут инструмент издает боевой клич, сбрасывает оковы и шлепается на дорогу, а потом лежит там, примолкший и ошарашенный, пока ты не закинешь его на место и он вновь мстительно не вопьется тебе в зад.

И вот мы обе наконец обрели свободу, которой так жаждали. Зря все-таки П. уговорил меня взять укулеле с собой.

Я еду вдоль излучины Циевны, поднимаясь все выше в горы. Зелень блестит в полуденном солнце, пышная, как в сказке. Миную кладбище, увешанное оранжевыми гирляндами, и мшистый ручей, над которым стоит домик из белого камня; вокруг на склонах – полосы осадочных пород, напоминающие годовые кольца на старом дереве.

Забираюсь вверх километров двадцать пять, чувствую, что ноги устали. Не сдаюсь, понимая, что граница Албании уже близко, – и тут дорога внезапно, без всякого предупреждения заканчивается. Совсем. Впереди – и это ясно как день – ничего. Конец пути; как будто дорогу всосало в склон горы, а потом, пониже, ее поглотили папоротник и сосны.

Я замечаю неподалеку домик, возле него стоит женщина. Подлетаю к ней, спрашиваю насчет пограничного пункта.

– А, – говорит она, качая головой. – Граница нет построить.

– Не построена? – я таращусь на нее в ужасе. – Что вы имеете в виду?

– Не. Построить, – повторяет она медленнее. На ее лице смесь снисходительности и жалости – знакомое выражение, вызывающее у меня приступ тоски по дому и маме. – Надо ехать озеро Скадар.

Озеро Скадар? Это же километров двадцать назад! Я в отчаянии озираюсь – вдруг найдется кто-то, кто сможет помочь, но без толку. Больше здесь никого, и выход один – возвращаться.

Через пару часов я, совершенно выдохшись, возвращаюсь к озеру. Какой-то местный не советует ехать к границе под конец дня.

– Албания опасная, – говорит он. – Туда в темноте не ездят.

Он далеко не первый, от кого я слышу такое предупреждение: почти все черногорцы, с которыми я общалась, живут в непреходящем страхе перед северным соседом, как будто каждый день только тем и занимаются, что отражают атаки свирепых орд, спускающихся с албанских Альп. Впрочем, в этом нет ничего нового. «Нет народа, который вызывал бы у соседей такой ужас и отвращение, как албанцы, – писал в 1811 году лорд Байрон. – Греки не считают их за христиан, а турки за мусульман… У них повадки хищников».

На следующее утро я все-таки выдвигаюсь – пораньше – к пограничному пункту на озере Скадар. Чем ближе, тем чернее и угрюмее вокруг, – пейзаж будто спалило солнцем. Проезжаю скособоченную табличку с надписью: “SHITEN PLLACE”, крошечный босоногий мальчуган сжимает в руке пачку «Мальборо». На фоне всего этого уныния у пограничника неожиданно жизнерадостный вид.

– Вилькам! – выпевает он, с ухмылкой ставя штамп мне в паспорт. – Берегитесь дождя!

Албания сразу же кажется беднее и миловиднее, чем черногорское приграничье. Я проезжаю стада тощих коров и овец, поднимаюсь на горки цвета охры, пронзающие легкие мимолетные облака. Повсюду кресты – на машинах и изгородях, подоконниках и заборах, – а на дальней стороне долины огромный меловой контур, заставляющий вспомнить пуританского Великана из Серн-Эббас³⁷.

Тут я вижу дорогу, и у меня перехватывает дыхание. Она поднимается из долины пугающе отвесным зигзагом: здесь начинается горный массив Проклетие.

На диво подходящее название. Таких тяжелых подъемов мне еще не попадалось, физически я совершенно не готова к подобному. Мне страшно даже подступаться, и двадцать минут я грызу морковку и слушаю местного мужичка, который что-то невнятно втолковывает мне про своих куриц. Наконец я трогаюсь в путь, и все оказывается действительно ужасно. Икры горят, спина ноет, каждые сто метров я останавливаюсь, чтобы отдышаться. Но я сказала себе, что спешиваться не стану. Этот подъем кажется мне знаковым. Если я его одолею, значит, я настоящая велосипедистка; можно больше не чувствовать себя шарлатанкой – глядишь, и самоуважение появится. Так что я ползу, пыхчу, поскальзываюсь, проклинаю все на свете и недоумеваю, почему подъем не кончается. За очередным поворотом снова гора, и вот я уже ощущаю себя Сизифом, обреченным толкать в гору камень, который раз за разом неизменно скатывается вниз. Стараюсь настроиться на волну Ранульфа Файнса³⁸ («Вперед, вперед, вперед»), но все как-то не удается, и уже очень скоро я перехожу к куда менее изысканной мантре, а вершина, сволочь, все так и не появляется.

Добралась я туда только три часа спустя, но оно того стоило. Подо мной глубокое извилистое ущелье, которое будто фосфоресцирует: внизу, между болотно-зеленых берегов, струится, отсвечивая медью, река. Слева, от вершины до самого дна долины, змеится дорога с дьявольски крутыми поворотами – я таких еще не видела. Передохнув, я бросаюсь по ней вниз, как ребенок, впервые севший в санки: глаза слезятся, волосы развеваются, рюкзак колотит по спине. Я моментально достигаю дивного полуобморочного состояния между еще контролируемым азартом и бесшабашным безумием и в конце концов, чуть не грохнувшись, торможу внизу, посреди неприкаянного стада коз.

Я в восторге. Получилось! ПОЛУЧИЛОСЬ! Это моя любимая велофишка: за мучениями всегда следует награда. Интересно, думаю я, есть ли другой вид спорта, так же тесно связанный с состоянием человека и с точки зрения физики (за подъемом всегда спуск), и с точки зрения этики (что посеешь, то и пожнешь)? Жалко, что нет времени насладиться моментом. До ночи я должна доехать до Вермоша, а это семьдесят километров к северу – следует поторопиться.

Рельеф оказывается непростым. Льет дождь, грунтовка раскисает, Мод поскальзывается, колеса буксуют. Дорогу преграждают свиньи, собаки воют и пускаются за мной в погоню, глубокие рытвины превращают езду в нескладные скачки с препятствиями. В итоге я все-таки сдаюсь. Мод пасует перед здоровенными кочками, точно недовольный оманский верблюд, которого заставляют пробираться через дюны долины Хадрамавет, а я уже не в силах ее понукать. Решаю – пусть меня подвезут. Подхожу к каким-то людям, но они не в состоянии понять, что мне нужно, и зовут на подмогу соседей. Тем как будто все ясно, но они хотели бы убедиться в верности своих выводов, поэтому звонят приятелю из дома напротив – он является с телегой, полной овец. Таращится на меня, таращится на Мод, меняет овец местами и восклицает:

– О зот! (Господи!)

Проходит довольно много времени – и решение найдено. Местный рыбозаводчик отвезет меня в соседнюю деревню, там передаст другу, а тот на машине доставит меня в Вермош. Я восторженно его благодарю, предлагаю денег, он отказывается. Его друг, Мурат, тоже отказывается от денег, несмотря на то что подобрал уже троих автостопщиков – одного местного и пару из Израиля, – и несмотря на то что он коварный албанец, которому ни в коем случае нельзя доверять. Он угощает нас фруктами и сладостями и героически спасает от неминуемой гибели на узкой каменистой дороге, пролегающей между утесом и ничем не огороженным обрывом, где на нас обрушивается ливень апокалиптической силы: как будто мы оказались на автомойке.

Я засыпаю ненадолго, а когда просыпаюсь, вокруг темным-темно, и машина тащится по грязи, перебираясь через речушки. Где мы? Мне вдруг приходит в голову, что черногорцы могли быть правы. Вдруг это хитрая ловушка? Вдруг нас везут в какой-то жуткий пыточный застенок, где ограбят и бросят на верную смерть? Подкрепляя эти мрачные мысли, израильская чета оживленно обсуждает культуру ношения оружия в Албании, где от огнестрела якобы гибнет в два раза больше людей, чем в Америке.

– Здесь существует древний кодекс чести, называется Канун, – поясняет девушка. – Это традиция бандитских банд, которая была особенно сильна при турках, когда Албанию, по сути, предоставили самой себе.

Канун, по ее словам, возродился после падения коммунизма, с расцветом беззакония и коррупции.

– Теперь каждый сам вершит правосудие.

К счастью, у нас в машине никто ни с кем не устраивает кровавых разборок. Да и Мурат вовсе не убийца. Он высаживает нас перед какой-то фермой, помогает выгрузить багаж и вверяет заботам супружеской пары – оба полные, уютные, с розовыми, как жвачка, щеками. Мгновенье спустя, приветственно взмахнув рукой, Мурат исчезает.

Мы входим в христианскую часовню. На стенах религиозные изображения, в том числе гипсовая статуя архангела Гавриила и гобелен ручной работы, на котором Иисус с одухотворенной прозорливостью смотрит в небеса. Мы узнаём, что запад Албании – оплот католицизма внутри по преимуществу мусульманской страны. Так сложилось благодаря удаленности региона и тому, что исторически он был автономен, власть османов сюда не добралась.

Мы устраиваемся в уютной дубовой гостиной, пахнет дымом от очага. На огне булькает большой чугунный котел, от которого исходят ароматы баранины, розмарина и чеснока. Пока мы ждем ужина, я спрашиваю у нашего попутчика-албанца, Петера, католик ли он, как наши хозяева.

– Нет, – отвечает он, – я бекташи.

Это умеренная суфийская секта, перекочевавшая сюда из Турции после того, как там ее запретил Ататюрк.

– Но нас в Албании очень мало осталось.

Как я узнаю́ позже, бекташи сыграли важную роль в формировании албанской нации. Когда в XIX веке Албания пыталась покончить с османским правлением, эта секта отказалась вступать в альянс с исламскими правителями и поддержала «Рилиндье» – движение албанского возрождения, благодаря которому в стране и сложилось национальное самосознание. Свой вклад внесли и христиане – они поставили национальное единство выше приверженности своей религии и отказались принять данное им Западом определение Antemurale Christianitatis (т. е. «Барьерное христианское государство») между Европой и исламским Востоком.

Похоже, главенство государства над вероисповеданием сохранилось и поныне.

«У Албании есть прекрасная черта, – сказал папа Франциск, приехав сюда в 2014 году. – Я имею в виду, что здесь последователи разных религий мирно живут и сотрудничают друг с другом».

Петер не вполне согласен с Папой.

– На самом деле проблемы есть, – говорит он, накладывая себе на тарелку горку шопского салата. – Кое-кто из политиков серьезно критикует ислам. А христианские священники считают, что ислам навязан Албании насильно.

– Боятся ли люди экстремизма? – спрашиваю я.

– Ну, некоторым не нравятся приверженцы более строгого арабского ислама, на которых влияют страны Персидского залива. Но сейчас гораздо сильнее турецкие мусульмане, их лидер – Фетхуллах Гюлен³⁹. Они умереннее, а те, арабские, мне кажется, не подходят нам, албанцам.

Он опрокидывает рюмку ракии и морщится.

– Чего я не понимаю – уж вы меня простите – это почему на Западе так боятся ислама. Он же везде разный. Бывает европейско-либеральный, турецко-светский, саудовский строгий – какой угодно. Мы состоим в НАТО. Хотим вступить в ЕС. Мы не живем по законам шариата. Когда спрашивают, может ли ислам сосуществовать с западными ценностями, я этого просто не понимаю. Он и так сосуществует!

После завтрака я покидаю ферму. Каменные стены метровой толщины снаружи увешаны ржавыми садовыми инструментами и пухлыми связками лука, черепичная крыша, мокрая от дождя, сияет, как маяк в густом утреннем тумане. Я гружу вещи на велосипед, вдоль корыта с огромными бородавчатыми тыквами топчутся свиньи, облачная дымка светится над покрытыми лесом горами.

Уехать оказывается не так-то просто. Покинув двор, я попадаю в огромное болото жидкой грязи, не меньше часа толкаю и тащу Мод через ледяные потоки и раскисшие поля, прежде чем оказаться на твердой почве. Дождь продолжает лить, я пересекаю часть Черногории и наконец-то добираюсь до городишка под названием Беране, где заселяюсь в мотель, напоминающий нечто среднее между борделем и исправительной колонией. Дальше мой путь лежит в Рожае, где за десять фунтов меня запускают в комнатушку цвета фуксии, без занавесок, но со сломанным унитазом. Размазанная по стене кровь с прилипшими волосами прилагается совершенно бесплатно.

Беране и Рожае находятся в обширном и бедном, по преимуществу мусульманском регионе Санджак, который протянулся вдоль сербско-черногорской границы. Бедность здесь не та, о которой пишут в газетах: она угрюмая и непримечательная, словно тяжелый негромкий гул. Местные жители, до которых никогда не было дела ни Подгорице, ни Белграду, постоянно становились жертвами безжалостных преследований; они более лояльны к Боснии и Турции (мусульмане называют себя «босняками», а само название «Санджак» происходит от османского «флаг» или «район»). Здесь повсюду чувствуется мрачная безысходность.

Из Рожае я направляюсь в Сербию. Ехать невесело: дождь, туман, эскорт из воющих псов, которые преследуют меня неутомимо и оголтело, будто их самих гонит пчелиный рой. В непрерывном крещендо автомобильных гудков мерещится целый язык. В зависимости от тембра и долготы гудок может означать «привет», «берегись», «свали нафиг», «зад у тебя классный» или всё сразу – так я и еду среди нескончаемой какофонии.

Одолев несколько беспросветно темных тоннелей, специально сконструированных так, чтобы избавляться от лишних велосипедистов, я оказываюсь на сербской границе. Пограничник берет мой паспорт, листает его медленно и вдумчиво, потом возвращается в начало и повторяет все заново. Утомленный этим довольно скучным занятием, он откладывает паспорт, смотрит на меня, улыбается и… приглашающе похлопывает себя по коленям.

«Мама дорогая, – думаю я. – Он хочет, чтобы я села ему на колени?!»

Прикидываю, как быть (закатить оплеуху? Заорать? Сесть и расплющить ему ребра своими накачанными теперь ляжками?), но он тянется куда-то и накидывает мне на голые коленки пальто.

– Бр-р-р, – говорит он, и я облегченно выдыхаю. Похоже, передо мной не извращенец, а заботливый молодой человек. Не всегда сразу отличишь одно от другого.

Ноги у меня, кстати, действительно замерзли. Середина октября, на пятки наступает зима. Я очень надеюсь, что она меня все-таки не догонит, и я вовремя доберусь до солнечного юга, как герои мультиков, которым всегда удается убежать от торнадо или цунами, и они как по волшебству оказываются в безопасности. В любом случае мне нужно ускориться. Стараясь об этом не забывать, я выдвигаюсь, за час проезжаю узкую полоску Сербии и попадаю на северную границу Косова, где речка Ибар разливается и образует мглистую лагуну.

До края Европы совсем немного. Впервые я ощущаю, что он – почти что – прямо передо мной.

Мои первые впечатления от крупного косовского города Митровицы записаны в дневнике аллитеративно-однозначно: «скучный, серый, суровый, сумрачный». На дорогах валяется мусор, им же засыпаны тротуары, пыльная вывеска у границы гласит: «Выполняйте Резолюцию № 1244 Совета Безопасности» – имеется в виду указ о выводе югославских сил из Косова в 1999 году; тут же нарисован большой боевой вертолет.

Я снимаю комнату в первом попавшемся мотеле. Это недостроенный неожиданно гулкий сарай в стиле фильма «Сияние», им заправляет гном с пугающим адамовым яблоком. Комната просторная, но грязная, я требую, чтобы гном сделал уборку. Если не жаловаться, сервис не улучшится, – думаю я и тут же в ужасе себя останавливаю. Три месяца пути – и я превратилась в собственную мать!

За окном у меня длинный парк, упирающийся в ряды унылых многоэтажек, которые тянутся до самых туманных предгорий. Это южная окраина города, она соединяется с северной частью мостом через реку Ибар. Позднее, попав на этот мост, я обнаруживаю, что он перегорожен поваленными бетонными надолбами, рядом вооруженная охрана, а по центру расположен заросший бурьяном клочок земли, иносказательно называемый «Парк мира». Этот наглядный материальный символ этнических разногласий, разорвавших город и страну надвое, потрясает меня.

– Редко кто ходит через реку, – поясняет мне позже официант. – За пятнадцать лет я был там всего дважды, только потому что отец заболел. Там у них врачи лучше.

После ужина я словно оказываюсь в джунглях. Албания только что выиграла у Армении в квалификационном матче турнира УЕФА, все дружно празднуют. Гудят автомобильные гудки, взрываются петарды, толпы болельщиков поют и воют от счастья. Их неистовая энергия заражает: люди поддаются первобытному порыву единения со своими и отмежевания от чужих. На уровне футбола это безобидно. Но что, если это изменится? Что, если игра станет реальностью и гудящие клаксоны уступят место пулям и надолбам на мостах?

Перейти мост – все равно что оказаться в другой стране. Здесь говорят на сербском, а не на албанском, и вместо евро в ходу динары. Обменять деньги, впрочем, не проблема: к вашим услугам черный рынок. Собственно, тут вообще можно почти все – так утверждает мой друг Дэвид, сотрудник НКО, проживший здесь уже несколько лет.

– Отмывать деньги, красть, ездить без прав – что угодно. Беда в том, что, пока не выстрелишь по крайней мере трижды, полиция не появится.

По его словам, сроки открытия моста постоянно откладывают, так что вражда бурлит, но подспудно.

– Это две совершенно разные культуры. Трудно себе представить, что они смогут когда-нибудь соединиться в одно целое.

Косово, население которого на 90 % состоит из албанцев-мусульман, в одностороннем порядке объявило о своей независимости от Сербии в 1990 году. Белград жестко выступил против, и все закончилось вмешательством НАТО. В ходе конфликта сербы разграбили более двухсот мечетей, в том числе и мечеть у моста через Ибар, построенную в XIX веке, она пока так и не восстановлена, несмотря на призывы мусульман Митровицы. Были уничтожены исламские библиотеки, медресе, пятивековые архивы мусульманской общины Косова. В ответ мусульмане напали на сербов и опустошили десятки православных церквей. Сегодня чуть больше половины членов ООН признают Косово. Но только не Сербия. Мне, по правде говоря, немного жаль это некогда могущественное государство. Всевластный сержант, прежде гонявший в учебке бесправных рядовых, теперь, озлобившись на всех, стоит один-одинешенек в сторонке, бессильно грозя кулаком. Маятник качнулся в другую сторону, и заносчивые ура-патриоты, бывшие некогда жертвами безжалостных турецких военачальников, пытавшихся установить в Белграде свое тираническое правление, попались в сети того же национализма, что век назад подвиг их на изгнание турок.

– Как по мне, эти долговременные этнические разборки – занятная штука, – замечает Дэвид. – В смысле, кого тут винить? Сербов? Турок? Может быть, крестоносцев? Со временем истоки конфликта забываются, а спираль насилия и мести раскручивается сама по себе.

Важно, подчеркивает он, что этническая и религиозная принадлежность лишь подстегивают конфликт, но редко становятся первой искрой.

– Возьмите русских, – продолжает он. – Со времен Екатерины Великой они считали себя ревностными защитниками православия, но это только повод. Истинная цель, понятное дело, власть.

Я размышляю о Косове: вторая по числу мусульман европейская страна, однако на момент написания этой книги только 31 из 57 членов Организации исламского сотрудничества признают ее, поскольку она имеет союзнические отношения с США.

Я говорю об этом Дэвиду, он улыбается.

– Вот именно! Религия всего лишь инструмент. Политика торжествует над верой. Снова и снова.

Косовары далеки от сдержанности, когда им выпадает возможность выразить симпатии к Америке. Иногда приязнь граничит с поклонением, как бывает с влюбленным, которому влиятельный предмет его нежных чувств помог в трудную минуту. В Приштине я иду по бульвару Джорджа Буша мимо огромной бронзовой статуи Билла Клинтона, сжимающего в руке пачку документов, датированных 24 марта 1999 года – в этот день НАТО нанес первый удар по Белграду, – захожу в бутик Hillary, где в пугающем количестве висят монохромные брючные костюмы. На крыше гостиницы красуется крошечная статуя Свободы, а в ларьках главного торгового района – футболки с надписями «СПАСИБО, США» и «КЛИНТОН, МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ», не говоря о прочей звездно-полосатой дребедени.

Я блуждаю по городу и пытаюсь проникнуть в суть этой новорожденной столицы. В первый момент она предстает приятным прогрессивным городом, где почти нет признаков тревожной нестабильности. Но, если приглядеться, город выглядит так, как будто по нему прошлись пескоструем: по его структуре, идентичности, истории. От богатого османского прошлого остались лишь разрозненные фрагменты, а застройка центра представляет собой эклектичную мешанину: здания будто побросали в кучу, как тряпки в секонд-хенде. Мне сказали, что отчасти это потому, что строительную отрасль никто не регулирует и ею правит мафия⁴⁰.

Ужинаю я с приятелем-юристом на Улочке с Кафе – косовары, исчерпав запас американских президентов, видимо, переходят на более внятные топонимы, – и он мне рассказывает, что, хотя в Приштине, на первый взгляд, уничтожили наследие ислама, город становится все более религиозным.

– В Косове более 800 мечетей, новые открывают каждый месяц. Повсюду продают хиджабы и молитвенные коврики. Жизнь быстро меняется.

– Слишком быстро?

– Для некоторых – да. Но лично меня это не смущает.

Он смотрит на меня.

– Как ты думаешь, с какой ближневосточной страной чаще всего идентифицируют себя косовары?

Я задумываюсь.

– С Палестиной?

Он улыбается.

– Нет, с Израилем. Он тоже окружен врагами, на его стороне тоже воюет Америка. Кроме того, есть связи со времен Второй мировой – тогда албанцы спасали евреев от нацистов.

По его мнению, местный национализм – куда более серьезный повод для беспокойства, чем религия.

– Косово – молодая страна, она пока еще не знает, что она такое. Этот вакуум идентичности и может в будущем стать источником проблем.

Граница с Болгарией меня разочаровывает, хотя я и не могу сказать, что именно ожидала увидеть. Какую-нибудь величавую развалину в стиле «Озимандии»⁴¹? Аллегорический оскал колючей проволоки, предвещающий неминуемый распад империй? Сама не знаю, но железного занавеса как-то не видно. Вместо него ничем не примечательный КПП, где дежурят любезные пограничники, которые пропускают меня, почти не глядя.

На ночь я останавливаюсь в Тране, опрятном симпатичном городке в пастельных тонах. Меня осеняет, что я в двенадцатой стране из двадцати запланированных – это стоит отметить. Я отыскиваю лучший гостевой дом из всех, в которых до сих пор останавливалась: роскошный дворец, где не только дают чистое постельное белье, не только включаются все лампочки, а полотенцесушитель, вообразите себе, работает, – но еще и в ванной никакого налета и лобковых волос.

После длительного торжественного душа я отправляюсь в ресторан и заказываю бутылку Domaine Peshtera 2011. Стоит она всего три фунта, и я выпиваю ее в баре в одиночестве. Проходит час, другой, я начинаю замечать ранее не замеченные подробности интерьера: узор на плотной обивке мебели отличается изысканностью и фактурой, которая меня странным образом завораживает. Бледное продолговатое лицо официанта висит неподалеку, подобно луне, оно то скрывается за тучей, то вновь возникает совсем рядом с моим. Я заказываю рюмку ракии, потом еще одну. А потом, без предупреждения, голову мою заполняют Глубокие Мысли, так что я отправляюсь на улицу покурить, потому что, хотя официально я больше не курю, мне не всегда удается сосредоточиться на такого рода мыслях (лучших из всех, что приходят мне в голову) без сигареты. Стоя на пороге, я смотрю, как дождь хлещет по навесу и перламутровым потоком бежит через улицу. Будущее – будто хлопья пепла на горизонте, клубы тумана, который вот-вот развеется. Но есть в нем и лучи света, а может, и клочок синевы. Я прищуриваюсь: отсюда поди разгляди. Синева это или очередной слой серого?

В ресторане я пытаюсь обменять евро на болгарские левы и прихожу к выводу, что официант меня надул. Скандал набирает обороты, в него вмешивается какая-то женщина с потным лицом. Разговор распадается на фрагменты, звуча то громче, то тише.

– Нет времени, – рыдает, как мне кажется, кто-то из мужчин. – Хоть из деревьев сок выжимай – все равно надо!

Я заказываю последнюю рюмку ракии и иду к себе спать.

Проснувшись утром, я не могу понять, где я. Дело не в том, что я запамятовала город и отель; дело в том, что я не помню, в какой я стране. Несколько секунд окружающее кажется совершенно чужим, будто меня выдернули из дома и, словно булавку, воткнули в случайную точку на карте. Я перебираю в голове варианты: Албания, Черногория, Сербия, Косово… страны, через которые за последние десять дней я проезжала, причем через некоторые не по одному разу… и тут в голове щелкает: Болгария! Я оглядываю комнату, и все встает на свои места: пустая пачка из-под сигарет, рюмка, куча грязной одежды, неповоротливый бык, который топчется у меня внутри черепа. Постанывая, я сползаю с постели, раздвигаю шторы – но в комнате все так же темно. Небо цвета угольной пыли, мир – какой-то сырой мазок. Дождь не прекращался всю ночь, сейчас льет как из ведра, будто в небесах прорвало трубу. Велотрусы, повешенные на спинку стула, так и не просохли.

Спустившись, я двадцать минут занимаюсь увлекательным делом: заворачиваю вещи в полиэтиленовые пакеты, и только потом делаю робкий шаг за порог. Через секунду шагаю обратно. Это все равно что ехать на велосипеде сквозь стиральную машину. Очки залило, а форма тут же промокла вновь. Оставим мокрые трусы до времен старческого слабоумия – начинать прямо сейчас не хочется. Я решаю переждать.

После обеда я наконец трогаюсь в путь. Все вокруг скрыто густым туманом. По-прежнему моросит, лишь изредка из дымки выступают бледные лица, точно трупы, выброшенные на берег прибоем. В Софию я приезжаю иззябшая и злая, опять темно. Я добираюсь до дома, найденного на warmshowers.org⁴², и застаю в квартире полный кавардак. У хозяев младенец и еще один малыш – карапуз-социопат, и родители с ними явно не справляются. Мать едва может говорить, а отец по мере сил не позволяет карапузу съесть занавеску и исцарапать паркет пластмассовым трицератопсом.

– Простите, не обращайте на Томми внимания! – кричит Юэн, наклоняясь, чтобы оторвать сына от моей ноги, к которой он приник, точно пиявка. – Он просто очень любит гостей!

Выясняется, что эта пара – не просто завзятые велотуристы, но, к моему изумлению, они еще и ездят в походы вместе с детьми. Как по мне, трудно выдумать пытку хуже – если только не запрячь мелких вместо хаски или не заставить их охотиться ради еды – но тут уж, как говорится, каждому свое. Невольно я проникаюсь приязнью к этой душевной и бестолковой чете, чей неряшливый шарм напоминает битников. Юэн, валлиец, рассказывает, что перебрался в Софию несколько лет назад, когда женился на болгарке, но к некоторым «дурковатым» местным обычаям не может привыкнуть до сих пор.

– Например, здесь мотают головой в знак согласия, – говорит он, – все, кроме тех, кто бывал за границей, – те чаще кивают.

Так что над страной постоянно висит этакая непреходящая двусмысленность – возможно, этим объясняется то, что ей за последние тридцать лет почти ничего не удалось достичь.

– Болгария и правда в трясине. Это самая бедная страна Евросоюза, коррупция зашкаливает. Ничего невозможно планировать, поэтому люди тратят все, что есть, и живут одним днем. Здесь есть специальное слово для этого: прахосник – человек, который все, что ему ни дай, пустит на ветер.

Судя по всему, прахосников особенно много среди представителей мусульманской общины. Болгария граничит с Турцией, много веков находилась под османской властью, здесь самый высокий процент мусульман во всем Евросоюзе. Многие, говорит Юэн, живут в бедных удаленных областях на северо-востоке; их первый язык – турецкий.

– Для ультраправых, которые пользуются большой поддержкой, они подходящие козлы отпущения. После событий в Сирии все, разумеется, стало еще хуже. Беженцев в СМИ называют «быдлом», «паразитами», а православная церковь недавно обвинила их в том, что они «захватили» страну. Неприятно это слышать.

Как и повсюду на Балканах, за такими настроениями стоит давняя история. Незадолго до падения Османской империи на всей территории Болгарии вспыхнули бунты, которые подавлялись с особой жестокостью, а восстание в горах Родопи закончилось гибелью 15 тысяч мирных жителей. «Ужасов я навидался, – пишет американский корреспондент Януарий Алоизий Макгахан, посетив место очередной бойни. – Перед нами снова были груды черепов и скелетов, сплошь женщины и девочки. <…> Все [они] были обезглавлены». Статьи Макгахана вызвали возмущение по всей Европе, отчасти благодаря им Британия отказалась поддержать Османскую империю в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Православная коалиция одержала победу, Болгария обрела независимость, почти миллион мусульман покинули страну. В 1989 году, после падения коммунистического режима, уехало еще 360 тысяч этнических турок, и в свете недавних событий их истории звучат пугающе знакомо: разделенные семьи, издевательства пограничников, опасные переходы по непроходимым краям.

– В последние десятилетия миллионы мусульман погибли или вынуждены были бежать с Балкан, – говорит Юэн, опускаясь в кресло и наполняя большой бокал красным вином. Он наконец-то уложил сына.

Я оглядываюсь и внезапно понимаю, каково это, когда дом задело землетрясение или торнадо.

– Раньше они бежали на восток. Теперь бегут на запад. А люди еще удивляются, откуда эти взаимные обиды…

Ко времени моего отъезда из Софии температура опускается почти до нуля, я вынуждена надеть носки с сандалиями, а то ноги немеют. Это очень стильно, хотя, похоже, опережает свое время, так что, наверное, к лучшему, что я быстро выбираюсь из города в сельскую глухомань. Несколько дней я качу по неровным дорогам и растрескавшейся грязи мимо гниющих лесопилок и дряхлых сараев. Встречаю цыган на повозках, запряженных ослами, фермеров на тракторах и согбенных старушек, которым, по моим понятиям, лет триста или четыреста. Я качу, и небо постепенно светлеет, и папоротник горит на солнце всеми цветами: от бирюзового и болотно-зеленого до алого, абрикосового и золотого.

В патриархальном городке Копривштица ко мне подходит француз, предупреждает, что здесь собаки. Вы поосторожнее, объясняет он, они бывают опасными. Впрочем, они обычно нападают, только если их дразнить. Добавляет, что вот уже пять лет как он переселился в Болгарию, и за это время из его знакомых загрызли всего двух человек.

– Сочувствую, – отвечаю я. – Действительно загрызли?

Да, подтверждает он.

– Но они оба были уже довольно старыми, так что не переживайте.

Теперь я еще как переживаю и еду куда быстрее. Вот только выясняется, что главная угроза на сегодня – не кровожадные псины, а ослики. Проигнорировав предупреждение встречного автомобилиста «Achtung, die Straße ist sehr schlecht!»⁴³, я на приличной скорости несусь вниз по склону. Хорошенький лохматый ослик на зеленом склоне на мгновенье отвлекает мое внимание, и тут откуда ни возьмись прямо передо мной возникает глубокая яма поперек всей дороги – такую не объедешь. Мод взбрыкивает, как молодая кобылка, я вылетаю из седла, не успев понять, что происходит, описываю над рулем высокую дугу, увлекая за собой багаж, и очень чувствительно прикладываюсь к земле.

Здорово оглушенная, я некоторое время лежу на асфальте. Наконец с опаской приподнимаюсь и с облегчением обнаруживаю, что раны у нас с Мод только поверхностные. Серьезно пострадал лишь ноутбук: в нем замкнуло цепь, потому что на него вытек пакет молока – я еще раз корю себя за то, что не последовала мудрому совету мисс Эрскин. «Пить чистое молоко, да еще в больших количествах, опасно», – наставляет она (это ее курсив). Разумеется, в молоко надлежит влить яйца и добавить «чайную ложку виски».

Позаботившись по мере сил о покалеченной Мод (руль погнут, тормозные ручки перекошены, багажник сломан), я мрачно бреду к ближайшему мотелю – он большой и розовый, как шар бланманже, и находится ровно в центре леса, будто дом из зловещей сказки. Я единственный постоялец, и согбенный седой старичок – то ли приспешник Носферату, то ли нет – отводит меня в мою комнату размером с туалетную кабинку, где уже обитает семейство дружелюбных тараканов. Чтобы немного взбодриться, я отправляюсь в хмурый обеденный зал и заказываю бутылку «Загрея» – каберне совиньон, премиум резерв 2006 года, густой и крепкий, как кровь, на вкус – божественный нектар, и мне совершенно все равно, кто – Вакх, Дионис, Радегаст, Суцелл или какое-то еще невоздержанное божество – владеет нынче тучной многослойной болгарской почвой.

Я сижу в зале, настроение постепенно улучшается, и тут входит, шаркая, тот самый старичок.

– Что будете на обед? – спрашивает он по-немецки (это единственный иностранный язык, на котором я когда-то худо-бедно говорила, но уже лет десять как перестала).

– А что у вас есть? – спрашиваю я.

– Что будете? – повторяет он.

– Пасту? – говорю я.

– Пасты у нас нет, – отвечает он. – Есть сосиски с картошкой.

Через четыре минуты он возвращается с тарелкой пересушенной говядины и жареного картофеля.

– Сосисок не оказалось, – объясняет он. – Что будете на десерт?

Мы пересекаем широкий безрадостный двор, проходим мимо нагромождения тесно составленных секций из рифленого металла. Здесь, сообщают мне, раньше селили тех, кто просил политического убежища, но теперь тут пусто. Мы переходим во второй двор, по периметру которого тянется бетонная постройка цвета начавшего желтеть синяка. По стенам змеятся трещины, из открытой двери натекла лужица ядовито-желтого цвета.

– Добро пожаловать в рай, – говорит, когда мы входим, мой спутник. – Дом, милый дом.

Внутри наш путь лежит мимо очень грязного сортира, где из сломанного крана на пол сочится вода. В углу стоит наполовину выпотрошенная, замотанная полиэтиленом стиральная машина.

– Берегитесь крыс, – обнадеживающе предупреждает меня мой спутник Хашем, пока я разглядываю забитую сточную трубу. – Они тут размером с собак.

Мы поднимаемся на второй этаж. Здесь несколько спален, в каждой множество коек. Хашем живет вместе с еще пятью мужчинами, хотя места там в лучшем случае на двоих. Матрасы чумазые и затертые, на стенах пятна сырости, будто растет грибок. Пахнет по́том. В углу брошено несколько холщовых мешков, молодой человек в худи с логотипом Nike сидит на кровати и пишет сообщение в телефоне. Едва войдя, начинаешь задыхаться. Хашем жестом показывает, что нужно идти дальше, и мы выбираемся наружу тем же путем, которым пришли, прежде чем к воротам прибудет новая смена охранников.

– Так, – выговаривает Хашем, когда мы, задыхаясь, выскакиваем на улицу. – С тебя пиво!

Я добралась до приграничного города Харманли в надежде, что смогу попасть в местный лагерь для беженцев. Болгарские лагеря известны своей недоступностью, так что я сильно сомневалась в успехе. Но мне повезло: едва приехав, я встретила Хашема, обитателя этого лагеря, и он – в обмен на кружку пива – помог мне уболтать охрану.

Мы с Хашемом заходим в прокуренный бар с застоявшимся воздухом, он просит Staropramen. Говорит, что впервые в жизни его угощает пивом женщина. Он бы меня тоже угостил, но только что проиграл в карты 12 тысяч евро и ждет, когда родные пришлют ему денег.

– Болгария нам ничего не дает, – сообщает он. – Ну и ладно. Мы мужчины. Мы борцы.

Кризис с беженцами тяжело ударил по Болгарии. В 2011 году убежища просила тысяча человек, в 2015-м – двадцать тысяч. Столько людей негде было разместить, центры интеграции не справлялись. Теперь же многие лагеря – в том числе и в Харманли – стоят полупустыми. По словам Хашема, большинство их обитателей бежали в Германию: это самая желанная цель, потому что там недавно отменили сомнительный Дублинский регламент⁴⁴.

Осушая одну бутылку пива за другой, Хашем рассказывает о себе. Он сирийский курд, в 2012 году бежал от войны в Турцию, в 2013-м попал в Германию через Болгарию, Сербию, Венгрию и Австрию. Безуспешно просил политического убежища, перебрался в Нидерланды, провел там год, потом его по Дублинскому регламенту депортировали обратно в Болгарию.

– Европа – моя единственная надежда, – говорит он. В Турцию он вернуться не может, потому что там его поймали с поддельной норвежской визой, пришлось сматываться. – Завтра еще раз попробую. Последний шанс, потом долго не представится.

Не могу сказать, что новый знакомый вызывает у меня теплые чувства. Есть в нем что-то жуликоватое, а кроме того, сюжет его повествования постоянно меняется. Он признается, что собственно в Сирии никогда не жил, хотя его родители из Эль-Камышлы на турецко-сирийской границе. Его дядя убил кого-то – кровная месть – и семья вынуждена была бежать.

– Жизнь курда дешево стоит, – говорит он, пожимая плечами. – Уноси ноги – или ты труп.

Мы отправляемся на бензоколонку, где возле заправки пьют апельсиновый сок друзья Хашема. Все бритоголовые, татуированные, в футболках Adidas или The North Face. Они приветливые и дружелюбные, не спрашивая, покупают мне выпить. Мы сидим, подъезжает черный мерседес-внедорожник с тонированными стеклами, из него выбирается какой-то мужик и кивает в нашу сторону. Это местный «старший», шепчет Хашем, занимается переправкой нелегалов, хотя это видно и без пояснений. Спортивный костюм из акрила, золотая цепь и светящиеся желтые кроссовки – он явно из числа криминальных типов, которые этого не скрывают. Я спрашиваю, сколько я должна буду заплатить, чтобы попасть в Германию, мне отвечают: «До 750 фунтов», чтобы пересечь границу с Сербией, и «тысячи» за весь путь, все зависит от моей платежеспособности. Теперь, объясняют они, стало сложнее, чем раньше, потому что больше пограничников, границы на замке, появились физические преграды – например, тридцатикилометровый забор из колючей проволоки, который недавно построили между Болгарией и Турцией.

Разговор заходит о Сирии, новые знакомые говорят, что одинаково сильно ненавидят и Исламское государство⁴⁵, и Башара Асада. Меня это несколько удивляет. Курды – самое многочисленное этническое меньшинство в Сирии, Турции и Ираке. Одно из самых многочисленных в Иране – и они давно борются за расширение своей автономии, сталкиваясь при этом с безжалостным преследованием. На карте Османской империи существовала даже провинция Курдистан. Но после Первой мировой войны, когда империалистические державы нареза́ли территорию Ближнего Востока на куски, отдельные группы курдов бесцеремонно распихали по разным враждующим между собой государствам, и их надежда обрести собственную родину рухнула.

С тех пор идея курдской государственности остается похороненной, но она не забыта и продолжает тлеть под запутанным переплетением границ.

– Это обязательно случится, – говорит Хашем. – Мы сильны как никогда. Мы побеждаем ИГИЛ⁴⁶, а этого больше никто не может.

По дороге к моему отелю Хашем оставляет тон мачо. Деньги ему так и не прислали, – бормочет он. Не дам ли я ему 20 левов (6 евро) на завтрашний автобус?

– Ладно, – отвечаю я, чувствуя непонятную неловкость. – Разумеется.

На следующее утро мне приходит голосовое сообщение. Хашем проспал и пропустил автобус. А еще он влюбился в меня, в «своего ангела». Обалдев от такой наглости, я провожу день, осматривая город, и игнорирую все более настырные звонки Хашема. Харманли – место труднопостижимое, местами очаровательное, но в целом душновато-застойное. По темным углам стоят группками молодые люди в одинаковых поношенных черных кожаных куртках, с нервными бледными лицами – они напоминают веточки, обломавшиеся при первых заморозках. Всё здесь – желания, движения, радость, надежда – будто зависло в безвременье, в стране теней, населенной неприкаянными душами; я обнаруживаю, что отчаянно хочу покинуть это место и двигаться дальше.

Я возвращаюсь в номер и собираю вещи, и тут раздается стук в дверь. Это Хашем.

– Ты где была? – выпаливает он, глаза воспаленные, выпученные. – Почему на звонки не отвечала?

– Не хотела с тобой разговаривать, – отвечаю я, потрясенная тем, что он сумел меня отыскать. Он пошатывается, от него несет спиртным и табаком. – Мне кажется, ты мне наврал. Ты вроде говорил, что тебе важно сегодня уехать?

Чтобы от него отвязаться, я соглашаюсь выпить еще по рюмочке в соседнем баре. Мы заходим, он плюхается за стол и требует двойную порцию водки. Повторяет, что любит меня, потом несколько корректирует свое утверждение, уточнив, что любит «всех англичанок». Постепенно Хашем пьянеет, его речь становится бессвязной, но он утверждает, что очень меня уважает. И хочет со мной переспать. Это очень мило, отвечаю я, но этого никогда не будет. Потом я встаю и ухожу, но он, страшно злой, бросается за мной.

– Я тебя убью! И трахну! – кричит он – в такой вот довольно зловещей последовательности. Я несусь в гостиницу и успеваю вбежать к себе номер, пока он нетвердой походкой ковыляет через вестибюль.

Потом я слышу несколько гулких ударов и крик. Затем тишина.

Впоследствии выясняется, что Хашем накинулся на портье и был арестован. В первый момент меня охватывает чувство вины. Он ведь неплохой человек, думаю я, просто отчаявшийся и запутавшийся. Явно смекалист, легко схватывает языки (говорит на четырех). Но, как выясняется, я зря переживала. Через неделю мне приходит сообщение. Хашем все-таки сумел добраться до Мюнхена – и просит прощения. Я не реагирую, но чувствую некоторое облегчение. Может, он еще и вернется к нормальной жизни.

После встречи с Хашемом я яснее вижу, какие трудности создает кризис беженцев. Не все мигранты святые, не все отличаются честностью. Я думаю о том, что сказал Мирко в Хорватии: «Мы все равно должны помогать им, хорошие они или нет. Думать иначе могут только фашисты, плохие парни. В этом настоящая проблема».

После Харманли я пускаюсь в новую авантюру – 118-километровый переезд в поселок-призрак Маточина. Дороги все в ямах и выбоинах, последние 15 километров я трясусь по едва заметному грязному проселку мимо нескончаемых полей и пастбищ.

Наконец выезжаю на горный кряж, нависший над долиной, и вижу его: зачарованный поселок, похожий на догорающие уголья, светится внизу фантасмагорическим густо-розовым светом.

Издалека создается странное впечатление, что в Маточине кипит жизнь. Но я знаю, что передо мной лишь призрак, труп, которому кисть бальзамировщика придала видимость жизни. В поселке осталось всего несколько жителей, почти все дома заколочены. Я захожу в старую школу и в музей – оба здания заросли, ставни на них закрыты, осматриваю разрушенную крепость Букелон, которая была одним из главных опорных пунктов римлян во время битвы при Адрианополе в IV веке. Столкновение завершилось сокрушительной победой готов, и считается, что именно оно стало началом упадка Западной Римской империи.

После краткой разведки я готова держать путь в поселок под названием Штит – я слышала, что там, возможно, есть гостевой дом. Вот только перед самым выездом дорогу мне преграждает пятерка собак – они скалят зубы и дружно оглушительно лают. Кровожадные поджарые псы берут меня в окружение, а я отчаянно и безуспешно пытаюсь забыть пророческие предупреждения француза из Копривштицы.

– Пошли вон! – ору я и швыряю камень, он отскакивает от чугунного черепа одного из псов. – Прочь!

Мои вопли только приводят их в ярость, они рычат и подходят ближе – нас разделяет всего пара метров. Я уже начинаю паниковать, но в этот момент откуда-то прилетает, вращаясь, посох и в воздухе повисает вопль банши: «А-ло-о-ло-о-о-о-ло-о-о-о-о!» Мне на помощь спешат три беззубых пастуха, семеня со всей доступной им скоростью. Стая отступает, я в безопасности, прилив адреналина бросает меня в объятия моим обалдевшим спасителям.

Я покидаю поселок уже с наступлением ночи, старательно пытаюсь объезжать бесконечные неровности проселочной дороги, где не видно ни зги. Как раз то место, где совсем не хочется в первый раз пробить колесо, и стоит мне, искушая судьбу, подумать об этом, как раздается ужасное: «Пф-ф-ф-ф», и я чувствую, как Мод заваливается подо мной, точно подстреленная. Вот прямо сейчас? – кипячусь я. Обязательно прямо сейчас? Ругаясь, я прижимаюсь к обочине и спешиваюсь… и тут слышу, как вокруг с маниакальным восторгом воют шакалы. Да чтоб вас, думаю я. Здесь-то я и погибну. Закончу свои дни, прямо как героиня дешевой пародии на фильм ужасов, по дороге в какой-то там Штит. Я извлекаю термос и делаю экстренный глоток каберне совиньон «Хан Крум». Становится легче, я делаю еще глоток. Как же быть?..

И тут, как по волшебству, ко мне второй раз за день приходит спасение. Подъезжает какой-то человек на грузовике и любезно предлагает меня подвезти. Спустя двадцать минут я уже сижу в уютном гостевом доме, и восьмидесятилетний ковбой, разительно похожий на Фредди Меркьюри, приносит мне сытный ужин: суп из требухи и бурбон, одновременно демонстрируя свою коллекцию холодного оружия, рыбьих чучел и картин с полногрудыми тетками, которых безжалостно рубят в куски на полях битв.

На рассвете я выдвигаюсь к турецкой границе. Рядом с Елхово встречаю англичанина-эмигранта, он рассказывает, что до последнего времени через их поселок регулярно проходили беженцы.

– Полицейские их иногда избивали, грабили и выдворяли обратно в Турцию, – рассказывает он. – Были и вовсе страшные истории. Двоим сломали ноги, они потом замерзли насмерть, а еще я слышал, что застрелили одного афганца⁴⁷.

Я еду дальше. Дорога к границе непримечательна, по обе стороны однообразные луга. Время от времени желтый знак предупреждает: «ОПАСНАЯ ЗОНА», и я гадаю, какие же ужасы ждут меня на той стороне, на бескрайней анатолийской равнине, где смыкаются два разных мира. Десять километров… пять… один… Дороги Европы ложатся мне под колеса нитями разматывающегося клубка. Европа, маяк надежды для очень многих. Место, где не сбываются мечты. Три месяца в пути, а я все пытаюсь понять, что же это за регион со смазанной идентичностью, бастионом стоящий напротив Востока.

До сих пор мой маршрут во многом повторял путь первых крестоносцев, с которых начались два века кровопролитных сражений между на первый взгляд столь разными мирами. Сколько всего произошло с тех пор! Тысячу лет назад Европа блуждала во мраке, а на Ближнем Востоке сиял свет; христиане были упертыми варварами, а мусульмане – просвещенными мудрецами. Теперь все переменилось, Запад вновь центр мира, но надолго ли? Какие ценности объединяют нас? Где теперь наши либеральные идеалы?

Границы – это прагматичная необходимость. Они привносят порядок в хаос, создают основу эффективного правления. Вот только они не реальны. Не зафиксированы. Чем выше ты поднимаешься, тем хуже их видно – до тех пор, пока не останутся только горизонт и бескрайняя белизна неба.

Глава 3. Между крестом и полумесяцем. Турция

«Возможно, связующее звено между Востоком и Западом – это велосипед, транспорт, который всех нас делает братьями и сестрами».
Манифест американского велодвижения Pedal Power, 1970-е годы

Вдоль границы по горам тянется черный зазубренный шрам – забор из колючей проволоки. На противоположной стороне змеится, скрываясь из виду, семикилометровая очередь грузовиков, напирающая на пропускные пункты, точно вода на плотину. От такого зрелища приходишь в замешательство: безжалостный человеческий эгоизм, обычно скрытый, выставлен напоказ. Но я вижу и доказательства дружеских чувств: водители, коротая время, гоняют вместе чаи и проявляют шоферскую взаимовыручку.

Я предупреждена насчет полицейских, террористов и бандитов и помню заметки Фрейи Старк о «невероятной любвеобильности» турецких мужчин: «Страшно чувствовать себя в такой опасности, даже в моем возрасте!» – кокетливо сообщает она своему агенту (пожалуй, с излишним энтузиазмом), так что на этот отрезок пути я вступаю с некоторой опаской. Впрочем, я скоро успокаиваюсь. Переход границы – как переключение из сепии в цвет: все выглядит ярче, солнечнее, симпатичнее. Из радиоприемников в машинах и из кафе доносятся азаны (призывы к молитве), люди улыбаются и кричат мне вслед: «Мерхаба!⁴⁸» Дороги – одно удовольствие. Больше никаких ям и ухабов под колесами, вместо них гладкое ровное полотно, уходящее к горизонту. Как и в Средние века, движение на восток переживается как движение вперед, от запустения к свету.

Я сворачиваю с шоссе на проселочную дорогу. Вместо машин здесь тракторы, вместо домов – сараи и коровники. В дверях бездельничают мужчины в кепках, бродячие собаки щелкают зубами и устремляются за мной в погоню. Все это время в голове крутится сумасшедшая мысль: «Я добралась до самой Турции! Наконец-то я на Среднем Востоке!»

Хотя, если честно, пока еще нет. Несмотря на восточный антураж, эта стоящая особняком часть страны, одинокой розой цветущая в бескрайней анатолийской степи, традиционно считается частью Европы. Только оказавшись в Стамбуле, я смогу с полным правом заявить, что пересекла на велосипеде целый континент. Там, на Босфоре, в промежутке в 31 километр, встречаются два могучих левиафана, Европа и Азия, и ширины пролива явно недостаточно, чтобы служить водоразделом между ними.

Историческое название территории, по которой я еду, – Восточная Фракия, и этот выступ побережья как-то не вписывается в остальную Турцию. Он тяготеет к Балканам, и в составе Болгарии или Греции ему явно было бы куда уютнее, чем в качестве нынешнего невнятного довеска Анатолии. В давние времена Фракия действительно была одним целым и занимала солидную территорию от Босфора на востоке до нынешней Софии на западе. Она славилась свирепыми воинами, фракийцами из греческой мифологии: считалось, что это потомки Фракса, сына бога войны Ареса; а еще здесь один за другим правили несколько убийц и сумасбродов – кое-кто из них, случайно или злонамеренно, якобы убивал и поедал собственных детей.

Учитывая, сколько ужасов мне наговорили про Турцию, простительно, что поначалу я считаю, будто за прошедшие века здесь мало что изменилось. Я кручу педали и жду, что того и гляди повстречаю воюющие кланы, злокозненных дикарей и банды наемников-гладиаторов, гордо шествующие по голой степи. Может, они и существуют, но мне, к сожалению, не попадаются. У орды язычников с блестящими от масла торсами (уж позвольте мне помечтать), готовых к битве, сегодня, похоже, выходной.

Впрочем, одна античная традиция здесь, кажется, уцелела. По преданиям, наследники Фракса якобы любили, отдыхая после утомительного дня резни, опрокинуть кубок-другой вина; Восточная Фракия и по сей день остается основным винодельческим районом Турции. Вино, кстати, отменное: крепкое, роскошное, пикантное (кстати, ровно этого я хотела бы и от своих наемников-гладиаторов). Все это я выясняю в городке под названием Сюльоглу, хотя при первом знакомстве выглядит он не слишком многообещающе. Центральная улица грязная и запущенная, не видать ни одного магазина, ресторана или гостиницы, с горя я отправляюсь в полицейский участок, где меня встречают со смесью тревоги и недоумения. Двое незадачливых молодцев что-то бормочут и явно очень переживают, потом зовут коллегу, который озадаченно чешет нос и нарезает круги по кабинету. В конце концов появляется какая-то важная шишка и сообщает, что они рады будут предоставить мне на ночь свой подвал – там стоит несколько покоцанных японских мотороллеров и три изумительных оранжевых дивана, все это покрыто толстым слоем пыли; спасенная от уличного холода, я принимаю их предложение.

Начало не очень впечатляет, но полицейские оказываются гостеприимными хозяевами – они не только раз за разом поят меня чаем и снабжают сигаретами, но и приносят мне первый в моей истории настоящий турецкий донер. Для меня это незабываемый опыт. Я давно уже помешана на кебабах, и попробовать социально приемлемый донер для меня просто исполнение мечты. Я всегда втайне опасалась, что «турецкий кебаб» окажется какой-нибудь отжившей традицией или приманкой для туристов вроде пляшущих воинов-масаи или расписных папирусов в Каире. К счастью, легенды не врали.

Так что первая моя встреча со страной поистине божественна, пусть и не слишком высокодуховна. Стражи порядка из Сюльоглу не выглядят слишком перегруженными служебными обязанностями. Они часами курят, треплются и перекладывают бумажки, в рациях потрескивают помехи, а пистолеты безвольно и бесцельно висят на боку. Несоответствие между их безразличной вялостью и целым арсеналом у пояса кажется одновременно и комичным, и зловещим: Турция стремительно движется от консервативной полудемократии к автаркическому силовому государству, и даже провинциальные неопытные полицейские теперь напоминают преторианскую гвардию.

Я как раз допиваю четырнадцатую чашку чая и ломаю голову, как бы вежливенько вырваться от сердечных, но скучных хозяев и завалиться спать, и тут появляется местный фармацевт Юсуф – мы уже успели познакомиться с ним на улице.

– Я рассказал про вас жене, и она очень просит, чтобы вы у нас погостили, – заявляет он, и дважды меня просить не приходится.

Через час я уже сижу в их гостиной – скромной, бежевой, украшенной традиционными турецкими завитушками.

– Вы пьете вино? – интересуется Юсуф и наполняет мой бокал прежде, чем я успеваю ответить. – Оно у нас лучшее в мире.

– «Кайра каледжик карасы», местное пино-нуар, – добавляет его жена Елена. Она гречанка, дородная, миловидная, с саркастичной сдержанной улыбкой. – Турция – винодельческая страна, и почти половину всего вина производят здесь. Удивительно, да?

– Удивительно, что гречанка пьет турецкое вино, – замечаю я.

– Эта гречанка замужем за турком! – она смеется и пихает Юсуфа под локоть. – И о чем я думала?

– Мы вносим вклад во всемирную дипломатию, – сообщает Юсуф, защищаясь от очередного толчка. – К сожалению, греки очень драчливые, так что это непросто.

Они рассказывают, что познакомились в Афинах и влюбились с первого взгляда. Правда, оказалось нелегко уговорить дедушку Елены – он счел, что этот союз никак не вписывается в рамки взаимной вражды, которую две страны лелеют на протяжении поколений. Греки, озлобленные многовековым правлением Османской империи и одержимые желанием закрепиться на бывших турецких территориях, в мае 1919 года вторглись в Анатолию, рассчитывая на быструю победу. Однако армия их была разбита, и почти полтора миллиона православных греков были изгнаны из домов предков.

– Знаешь, мы проиграли войну из-за мартышки, – говорит Елена, раскладывая для меня диван-кровать в гостиной. – Она напала на нашего короля и убила его, власть перешла к его отцу Константину, а тот не пожелал воевать. Никчемный человек.

– Ну уж не из-за мартышки! – Юсуф с деланым отчаянием всплескивает руками. – Греки не умеют достойно проигрывать. – Он притягивает Елену к себе, целует. – И вообще они все чокнутые.

«Очень удивительно, сказал он, что кричат они всегда в полночь. <…> Мы были в гавани, а они все на молу, и в полночь они начинали кричать. Чтобы успокоить их, мы наводили на них прожектор. Это действовало без отказа»⁴⁹.

В повести «В порту Смирны» Эрнест Хемингуэй вспоминает мучительный поздний этап Греко-турецкой войны. В сентябре 1922 года турецкая армия вошла в Смирну, и выжившие при нападении в ужасе сгрудились в порту. Многих убили, в том числе женщин и детей, на воде образовался серый понтон из трупов. Поблизости, в греческом и армянском кварталах города, вспыхнул пожар, унесший десятки тысяч жизней.

Все это время затравленные люди невероятно красиво пели. Когда впоследствии Хемингуэй – он тогда работал репортером Toronto Star – говорил с очевидцами, они прежде всего вспоминали именно пение. А еще – женщин с мертвыми детьми. «Иногда они держали их на руках по шесть дней. Ни за что не отдавали. Мы ничего не могли поделать. Приходилось в конце концов отнимать их».

В 1821 году греки дрались за свою независимость с яростью тигров, загнанных в угол. Теперь настала очередь Турции – и турки своего не упустили. Жгли деревни, насиловали женщин, истребляли мирное население. Обе стороны сражались жестоко – кровопролитие в ответ на кровопролитие, огонь в ответ на огонь. К сентябрю 1922 года все было кончено. Смирна, когда-то знаменитая множеством народов, была силой принуждена к единообразию. Греков в ней не осталось – все были изгнаны, депортированы или убиты.

А что насчет англичан, которые обещали эту территорию Греции, но одновременно предложили ее Италии? Которые подделали договор – он вывел турок из себя и заставил перейти к боевым действиям? Которые руководили этой бойней, сами обойдясь почти без потерь?

Что ж, мы зажгли искру и смотрели на пожар.

В один прекрасный день я встретила на дороге велосипедистов, чету настоящих антиподов, буквально с обратной стороны земли. Мэт – юрист из Новой Зеландии, Мел – бухгалтерша-австралийка, и мы, как подобает людям с общими языковыми и культурными корнями, тут же вступили в непринужденную беседу. И вот мы уже катим вместе вверх и вниз по склонам, между пшеничных полей и тыквенных грядок, через захудалые городишки с элегантными – по контрасту – мечетями. Нам очень комфортно друг с другом, и я страшно радуюсь, что у меня появилась компания. С ними я больше занята разговорами, чем самокопанием, а общность цели поднимает настроение и подгоняет вперед.

Как-то вечером мы останавливаемся в городке Субаши – до нас дошли слухи, что здесь есть гостевой дом. В первый момент сама мысль, что в этой захолустной дыре может найтись какой-то приют, кажется абсурдной, однако долго искать не приходится, и гостевой дом оказывается выше всяких похвал! Огромный – не только по меркам этого места. Размером с небольшую школу. Издалека он выглядит величественно, хотя чем ближе мы подъезжаем, тем больше замечаем изъянов, и вот он уже кажется нам не позолоченным палаццо, каким представился поначалу, а скорее запущенным курортным отелем, какие встречаются в одряхлевших приморских городах вроде Блэкпула или Скегнесса. Снаружи – бассейн цвета горохового супа, над ним нависают каменные горгульи, которые наверняка оживают по ночам, а внутри под переплетением крикливых электрических гирлянд, в темном обшитом красным деревом вестибюле на нас таращатся восковыми глазами манекены в натуральную величину – прямо как в фильме ужасов.

Портье не отличается любезностью. Похоже, давненько ему не приходилось общаться с клиентами – лет этак восемьдесят или девяносто. Я из вежливости указываю на портрет на стене – на нем изображен мужчина в феске со стальным взглядом и ухоженными усами.

– Ататюрк, – сообщаю я на случай, если портье не в курсе. – Великий человек.

– Да, – откликается портье.

– Он вам нравится?

– Разумеется, – портье переворачивает страницу Корана, раскрытого перед ним на стойке. – Не позволил отдать Турцию в рабство.

Я киваю. Именно такого ответа я и ждала: бывшего правителя боготворят все, вне зависимости от убеждений, от молодых светских прогрессистов до пожилых набожных традиционалистов. В то же время один из многочисленных турецких парадоксов состоит в том, что этот человек почти в одиночку создал сильнейшую мусульманскую демократию, не будучи при этом ни мусульманином, ни демократом. Объединив разрозненные и разномастные земли, Мустафа Кемаль Ататюрк вылепил свою страну из тумана войны, как Бог вылепил человека из глины, и при этом считал, что религии не место в политике.

Портье вручает мне ключ, я шагаю к номеру – и тут слышу из вестибюля вопль Мел:

– Пожалуй, давай переночуем в спальных мешках – у меня в одеяле что-то шевелится!

Выясняется, что Стамбул – не самый лучший город для велосипедиста. Между окраинами и центром раскинулся изуверский лабиринт городской застройки, способный довести до исступления самого стойкого велопутешественника: этакое эшеровское переплетение десятиполосных трасс, вертикальных подъемов, непроглядно-черных тоннелей и бросающихся под колеса котов. Штурм центра занимает несколько часов, и когда мы со спутниками наконец пробиваемся к цели – помятые и обалдевшие, – небо уже полыхает закатным заревом. Я жду, что здесь, в сердцевине зарождающейся бури, в центре лабиринта вот-вот воздвигнется грозный силуэт Минотавра, под копытами которого кучей лежат останки сожранных велосипедистов. Но вместо этого мы видим с гребня холма офисные высотки, отсвечивающие янтарем, озаренные неоном кебабные, домишки из шлакоблоков, тележки с турецкими бубликами – симитами, турецкие флаги и османские минареты. Вокруг бродят под ручку парочки, а торговцы цветами, в шароварах и с приклеенными улыбками, зазывают покупателей. Все выглядит очаровательно и мирно – совсем не так, как в прошлый мой визит сюда в ноябре 2013 года, когда повсюду еще виднелись следы, оставленные разбушевавшейся толпой.

Стоя на узкой полоске земли, где сталкиваются лоб в лоб два континента, я ощущаю значимость момента. Позади три месяца и 4200 километров – первый отрезок моего путешествия завершен: я добралась до ворот Востока. Оставила позади «свою» страну, «свою» культуру, «своих» соплеменников – и теперь двигаюсь к «ним», тем, что говорят иначе, думают иначе и поклоняются иным богам. Однако мне не кажется, будто это резкий водораздел, скорее постепенное движение. Еще одно звено в цепи. И действительно, а что меняется? Я уже преодолела несколько мусульманских стран: Боснию, Албанию, Косово. Побывала там, где пользуются разными алфавитами и воюют по разные стороны. Повстречалась с людьми, с которыми у меня нет ничего общего, и с теми, с кем надеюсь дружить до гроба. Что такого уникально чуждого таится в Анатолии, чего я не видела бы раньше?

В определенном смысле, у турок с Западом больше общего, чем у Запада с самим собой. На протяжении многих поколений Турция стучится в двери Европы: в военном, культурном, политическом смысле. Сто лет назад турки, славяне, помаки, босняки, греки, курды и многие другие были единым целым – все они попали в одни и те же имперские сети. За много десятилетий до Ататюрка султаны-реформисты восхваляли европейскую политику, науку и искусство, а с мусульманами всего мира вели себя как халифы.

Стоя в сумерках рядом с парком Гези, я не чувствую воодушевления. Я утомлена. И мне страшно хочется выпить. Так что, найдя себе ночлег, мы с Мел и Мэтом запираем дверь, раскупориваем бутылку и торжественно клянемся никогда больше не ездить по Стамбулу на велосипеде.

– Эрдоган все делает для богатых, а бедных подкупает, чтобы они его поддерживали, – сообщает мне Селим. – Дает им деньги и уголь перед выборами и прикидывается религиозным.

Селима я отыскала на сouchsurfing.com и, трогательно простившись с Мэтом и Мел, перебралась в его квартиру в Шишли – коммерческом районе на севере Стамбула. Поглощая горячий донер с бараниной, тридцатилетний банкир поясняет мне, как именно президент все крепче сжимает Турцию в кулаке.

– Он – классический диктатор. Сперва крадет у нас свободы, а потом отвлекает всех яркой показухой. У нас теперь четвертый по длине в мире подвесной мост и президентский дворец в тридцать раз больше Белого дома, – Селим поддевает вилкой сочную полоску мяса. – Он назвал его Джумхурбашканы Кюллиеси, представляешь? Это значит – «исламский религиозный центр».

Я спрашиваю про протесты в мае 2013 года, и впервые за все время глаза у Селима вспыхивают. Тогда, говорит он, все объединились: молодые и старики, богатые и бедные, прогрессисты и консерваторы.

– Напоминало Вудсток. Там стояли санитарные палатки, поэты читали стихи, участники убирали мусор… Были даже очереди! – Для Турции, – подчеркивает он, – это ненормально. Родным и друзьям мы помогаем постоянно, но сделать что-то на благо общества – это не для нас. Тогда было ощущение настоящей революции.

В Англии зачастую верно как раз обратное, замечаю я. Люди охотно делают что-то для общества: стоят в очереди, сдают мусор в переработку, объединяются в группы, но на личном уровне сохраняют дистанцию.

– Мы индивидуалисты. Любим сидеть в своем коконе.

– Да, – кивает Селим. – У вас сильное гражданское общество, результат исторического развития. Вам не так важно опираться друг на друга, потому что система хороша сама по себе. Работает. А здесь все иначе.

В протестах приняли участие около 3,5 миллиона человек – все началось с митинга против застройки парка Гези, одной из немногих зеленых зон столицы, и быстро вылилось в общенациональные выступления, затронувшие более широкий круг проблем – коррупцию, неравенство, растущую автократию Эрдогана. По всей Турции начались беспорядки, ставшие отражением и «арабской весны», и охватившего весь мир движения Occupy. Здесь не было ни централизованной организации, ни единого лидера. Правительство подавило протесты, около 8 тысяч человек пострадали, более десятка погибли. Парк, впрочем, отстояли, а еще родился новый дух неповиновения.

– Стоило оно того? – спрашиваю я. – Что-то изменилось?

– Ну, раскол в стране больше прежнего, а паранойя Эрдогана еще сильнее, – отвечает Селим. – Зато и люди внутренне изменились. Мне кажется, мы утратили страх⁵⁰.

Стамбул – город запахов. Есть города, где главное – цвет, музыка, свет, и все это есть и в Стамбуле. Но для меня это прежде всего город запахов. Тут и солоноватый аромат Галатского моста, где рыбаки забрасывают удочки, чтобы выудить луфаря или бонито из истощенных вод пролива. И подкопченная сладость кальянов-наргиле – дымка, выходящая клубами из разверстых ртов. Густой запах мидье-долмы, туго набитой рисом и специями. Терпкий запах моря, и перечный – улиц; нотки пара из хамамов и землистый запах мечетей; сдобное благоухание симитов и жирная вонь из выхлопных труб. Запахи оседают во всех складочках этаким ольфакторным отпечатком. Я, точно гончая, иду по следу, петляя по древним переулкам между небольших площадей с видом на Босфор – я ищу ускользающее бьющееся сердце города.

– Печаль, – произносит мужчина с роскошными усами. – Вот чем пахнет от этого здания. Раньше пахло надеждой, теперь – печалью.

Берат – гид, который предложил мне свои услуги. Мы стоим перед Айя-Софией – Собором Святой Софии, в ее пепельно-розовых стенах спрессованы в плотную массу полтора тысячелетия истории. Этот собор построили византийцы в 537 году, изумительное здание воплощает в себе и Восток, и Запад, если смотреть сверху, оно образует православный крест, его купол – дань Леванту, мраморные стены хранят отпечаток мавританской, греческой и кельтской традиций. Изначально это был христианский храм, потом турки превратили его в мечеть, при Ататюрке она стала музеем – здание давно служит ярким примером объединения. Теперь, впрочем, Эрдоган собирается вновь сделать его действующей мечетью⁵¹.

Айя-София – подходящая метафора для всей Турции: страна, точно дрейфующая лодка, постоянно прибивается то к одному, то к другому берегу, а противоположные идеалы служат своего рода автопилотом, тянущим ее обратно на стремнину. Двадцать лет назад казалось, что страна нашла свое место под руководством Эрдогана, последовательного умеренного правителя, который в популистских обращениях к широким массам поминал и Ататюрка, и Аллаха, умело сопрягая патриотизм, модернизацию и ислам. Однако в последние годы патриотизм превратился в ультранационализм, демократия в демагогию – и надежды угасли.

– А может, это запах страха, – продолжает Берат, оживляясь. – Эрдоган хочет вернуть нас в Османскую империю. Это пугает.

Я киваю, хотя в голове у меня и крутится, что Берат недооценивает старую империю. Может, для Мартина Лютера турки и были «пособниками дьявола», для Вольтера – «варварами-узурпаторами», а для венгров – кровожадными «детоубийцами», но они, судя по всему, создали куда более терпимое и справедливое общество, чем феодальная Византия. Подобно своим предшественникам-арабам, турки-османы ставили прагматизм выше набожности и предпочитали облагать христиан и евреев высокими налогами, чем гнать их прочь или обращать против воли в ислам⁵². В середине XIX века в Османской империи царил необычайно прогрессивный дух – дискриминация по религиозному признаку считалась противозаконной, рабство было запрещено, существовало светское образование и – что удивительно – гомосексуальность перестала считаться преступлением – веком раньше, чем в британском законодательстве.

Дух прогресса особенно явно ощущается в Стамбуле, на протяжении многих поколений процветающем в своем многонациональном лоскутном одеянии. Небоскребы возвышаются над минаретами XV века, муэдзины состязаются от громкого ритма панка и хип-хопа; в барах, не имеющих лицензии, из-под прилавка наливают водку гулякам самых разных национальностей. Определенные противоречия, безусловно, существуют, местные жители традиционных взглядов не всегда рады толпам приезжих иностранцев, и все равно город выглядит удивительно единым. Он кажется приютом, где сходятся противоположности, где разнонаправленные действия создали необычное сообщество, напоминающее сложное плетение знаменитых турецких ковров.

Доказательство космополитичности наследия города – многочисленность его имен. Римляне назвали его Византием, латинизировав имя, данное ему когда-то древними греками. Потом он получил название Константинополя («Города Константина» по-гречески), после того как в 330 году этот император провозгласил его новой столицей Римской империи. После завоевания турками в 1453-м город превратился в Стамбул – так турки переиначили греческое «стим боли» («по направлению к городу»). Так, будучи языческим городом, он носил латинизированный вариант греческого названия, в христианскую эпоху – греческий вариант римского названия, а в исламскую – его именем стал турецкий вариант греческой фразы. В 1920-е годы звучали призывы переименовать его в «Гази-Мустафа-Кемаль», включив исламский титул («гази» – «воин») в название склонной к секуляризму столицы.

Мультикультурность Стамбула особенно впечатляет, если вспомнить, что именно здесь произошли два величайших раскола в истории человечества: в 476 году пала Западная Римская империя, а в 1054 году Константинополь и Рим прекратили церковное общение, после чего христианский мир распался на собственные Восток и Запад. Конфликт вспыхнул с новой силой в 1204-м, когда папские войска, идущие в Четвертый крестовый поход, в результате непредвиденного и ничем не оправданного нападения полностью разрушили город. Это привело к катастрофическим последствиям как для Константинополя, так и для христианства в целом. Византия сумела вернуть город под свой контроль, но ему уже не суждено было вернуть былое величие – прошло всего два века, и он оказался легкой добычей турецких гази, до времени выжидавших в стороне.

Ислам подступил к самому порогу Европы. И остался здесь на следующие пять веков, могучий и уверенный в себе.

В 1993 году курдского правозащитника Тахира Эльчи целых три месяца избивали, раздев догола, обливали ледяной водой и подводили ток к его гениталиям. Иногда его подвергали ложным расстрелам – пули пролетали так близко, что он чувствовал запах нагретого металла.

Тахира арестовали по беспочвенным обвинениям в терроризме, ему вменяли в вину связи с Рабочей партией Курдистана (РПК) – курдской военизированной организацией левого толка, которая с конца 1970-х боролась за расширение прав и автономию курдов в Турции. Эльчи и пятнадцать арестованных вместе с ним правозащитников обратились в Европейский суд по правам человека, который назначил ему компенсацию в размере 25 тысяч фунтов. Тахир говорит, что в тот момент эта история ни на что особенно не повлияла, но впоследствии служба безопасности стала все реже прибегать к пыткам.

– Они теперь знают, что это не сойдет им с рук, – говорит мне Эльчи, сидя за чаем в кофейне в Бейоглу. – Теперь они пользуются более изощренными методами: притеснения, подкуп, слежка.

Тахир бесстрашно борется за права человека. Среди его клиентов не только курды, но и другие маргинализированные группы, он часто выступает посредником между государством и РПК. Однако эскалация насилия продолжается, и Эльчи винит обе стороны в неспособности прийти к соглашению.

– Отчасти дело в успешной борьбе курдов с ИГИЛ, это воодушевило их и не понравилось Эрдогану. Тот открыто заявил, что «главная угроза» Турции – РПК, а ИГИЛ – «второстепенная».

Тахир считает, что именно поэтому в начале Сирийской войны президент оказывал поддержку ИГИЛ транспортом и ресурсами.

– Он надеялся, что они помогут ему справиться с РПК. Вот только своими действиями он породил чудовище.

Эрдоган всегда отрицал, что чем бы то ни было поддерживал Исламское государство, однако обвинения, высказанные Тахиром, повторяют многие. В 2014 году Институт исследования прав человека Колумбийского университета собрал убедительное досье из публикаций СМИ, свидетельствующее о связях Эрдогана с ИГИЛ, а газета Cumhuriyet в 2015 году опубликовала изображение, где видны грузовики турецкой гуманитарной службы, якобы перевозящие через границу оружие. Эрдоган пообещал, что журналисты, выпустившие в свет эти кадры, будут наказаны – и сдержал слово: редакторов без промедления отправили под суд и в тюрьму⁵³.

Тахира преследовали всю его жизнь. Всего несколько недель назад его арестовали за то, что он заявил: РПК не является террористической организацией.

– Я не называю их террористами, потому что они больше не нападают на мирных граждан, – поясняет он мне, когда я прошу рассказать об этом случае. – Но я всегда утверждал, что насилие незаконно. Теперь у нас есть Народная демократическая партия, то есть демократические инструменты.

Это наша последняя встреча с Тахиром. Через два дня он будет выступать с речью на востоке страны, перед мечетью в городе Диярбакыр, и его убьют в перестрелке между полицией и РПК⁵⁴.

Это известие потрясает меня до глубины души, мне не сразу удается принять услышанное. Тахир сознавал степень риска, но не боялся.

Я еду дальше, я-то защищена надежно: паспорт приторочен к поясу, будто щит.

Такое чувство, что в Стамбуле решили пропустить целое время года. Когда я приехала, на градуснике были приятные 25 градусов тепла. Прошло две недели – и начались заморозки, в студеном утреннем воздухе изо рта идет пар. Я решила, что внесла достаточный вклад в распространение новой велосипедной моды и собираюсь сменить носки и сандалии на нормальную обувь – я покупаю дешевые кроссовки, а к ним утепленные легинсы, перчатки и флиску. Теперь, полностью в черном, я меньше похожа на баварскую походницу средних лет и больше – на бесшабашного велониндзя.

Паро́м везет меня через Босфор, я слежу, как Европа скрывается в медного цвета дымке, исчезает из виду. Мне мерещится, что континенты смещаются, как будто двигаюсь не я, но вся Анатолия. Турция с Западом долгие годы тянулись друг к другу, но сейчас расстояние между ними кажется непреодолимым. Переговоры с ЕС зашли в тупик, и впервые с тех пор, как пять веков назад турки осадили Вену, они, похоже, с удовольствием разворачиваются к Востоку, оставляя мечты об интеграции с Европой.

Я схожу на землю и тут же ощущаю невероятный покой. Азиатская часть Стамбула более сонная и менее показная, чем европейская, иностранцев и латте на овсяном молоке здесь меньше, зато простора больше. Хотелось бы задержаться здесь подольше. Но время поджимает, поэтому я пересекаю Мраморное море и еду дальше между пастбищ, колючих деревьев и оливковых рощ в Бурсу, – здесь желтолицый полуспившийся человек по имени Орхан знакомит меня с искендером, султаном мира кебабов, состоящим из божественной смеси баранины, томатного соуса, йогурта и раскрошенной питы, – а потом я качу вдоль узкой тусклой реки к первым отрогам Мраморных гор.

Эскишехир путеводной звездой является из тумана, здесь кипит жизнь, это университетский город: промышленный, интеллектуальный, обаятельный. В историческом районе Одунпазары вымощенные камнем улочки вьются меж деревянных домиков с выступающим вторым этажом – разноцветные фасады сияют на фоне темных балок. Скоро Рождество, поэтому я заезжаю на базар прикупить домой подарков. Меня ошеломляет колоссальный выбор серебра, текстиля и украшений из сепиолита – местного жемчужно-белого мягкого минерала – столы и полки просто переполнены.

Я рассматриваю товары и ловлю себя на том, что в их изысканности и изяществе мне чудится что-то определенно персидское. В Турции вообще есть что-то определенно персидское: в кухне, культуре, архитектуре, любезности. Сперва мне приходит в голову, что это просто результат контактов между соседями на протяжении многих поколений, но потом я узнаю́, что тысячу лет назад огромная племенная группа турок-сельджуков покорила внушительную территорию между Египтом и Китаем и принесла туда персидскую культуру. «Нет турка без иранца, – гласит знаменитая пословица XI века, – как нет шляпы без головы!»⁵⁵

1.Фиксер – локальный помощник, сопровождающий иностранных журналистов или путешественников, который переводит, договаривается, организует встречи, помогает ориентироваться, защищает и решает «местные» вопросы. – Прим. ред.

2.Патрик Ли Фермор (1915–2011) – британский писатель, путешественник и военный. В молодости он пешком пересек Европу от Голландии до Константинополя, описав свои приключения в классических книгах «Время даров» и «Между лесом и водой». – Прим. ред.

3.Пер. Д. Самойлова.

4.В русском языке «Ближний Восток» обычно означает только страны, прилегающие к восточному Средиземноморью (Египет, Ливан, Сирия, Ирак, Иордания, Израиль, Палестина), тогда как «Средний Восток» в более узком смысле включает Иран, Афганистан и прилегающие регионы. Перевод «Средний Восток» здесь используется для точного отражения авторского замысла, поскольку Middle East в англоязычной традиции включает страны, упомянутые в тексте: Египет, Ливан, Турцию, Оман, ОАЭ. – Прим. ред.

5.По данным Pew Research Center (2016) и YouGov (2017). – Здесь и далее прим. автора, если не указано иное.

6.Террористическая организация, запрещенная в РФ. – Прим. ред.

7.Террористическая организация, запрещенная в РФ. – Прим. ред.

8.Пер. Л. Семенова.

9.Но даже Белл далеко в плане багажного эксцентризма до лорда Байрона, который, как говорят, в одном из путешествий возил с собой двух гусей, чтобы использовать в пищу, но в итоге вынужден был забрать их с собой обратно домой, потому что ему было очень жалко их убивать.

10.Лори Ли – британский писатель, наиболее известный своей автобиографичной книгой «Сидр и Рози» (1959), которая описывает его детство и молодость в идиллической сельской Англии. – Прим. ред.

11.Дэвид Кэмерон – британский политик, премьер-министр Великобритании с 2010 по 2016 год. Известен своей любовью к велоспорту. – Прим. ред.

12.Ирландская путешественница и писательница, автор книги «Полный вперед. Из Ирландии в Индию на велосипеде» (1965). – Прим. ред.

13.Британская путешественница по Ближнему Востоку, археолог; известна в том числе как участница восстания друзов против ливанского правителя Башир Шихаба II. – Прим. ред.

14.Британская писательница и путешественница. Написала более двух десятков книг о своих путешествиях по Ближнему Востоку и Афганистану, а также несколько автобиографических работ и эссе. – Прим. ред.

15.Британская исследовательница и писательница, оказавшая существенное влияние на представление европейцев о тропической Африке. Автор двух книг – «Путешествия по Западной Африке» (1897) и «Западноафриканские исследования» (1901). – Прим. ред.

16.Американская журналистка и путешественница, основоположница расследовательской журналистики, известная своими репортажами, а также книгой о самостоятельном путешествии вокруг света за 72 дня. – Прим. ред.

17.Как ни странно, лишь немногие из этих женщин считали себя феминистками. Белл и Старк в молодости даже были связаны с антисуфражистским движением, обе открыто предпочитали мужское общество женскому. Однако в своих поступках, в отличие от убеждений, они были явными феминистками, построившими независимые и бесстрашные карьеры, которые вдохновили поколения женщин гораздо сильнее, чем любые активистки, размахивающие плакатами.

18.Ибн Баттута – марокканский путешественник XIV века, который провел 29 лет в странствиях по Среднему Востоку и Северной Африке, преодолев 120 тысяч километров, то есть в пять раз больше, чем Марко Поло.

19.Молчите (фр.). – Прим. ред.

20.Это не проблема (фр.). – Прим. ред.

21.Кондитерские и булочные (фр.). – Прим. ред.

22.Грамматическая школа (англ. Grammar School) – тип средних учебных заведений в Великобритании, традиционно ориентированных на академическое образование и подготовку к университету. – Прим. ред.

23.Все сложно! Моя жена, она очень непростой человек! (ит.). – Прим. ред.

24.Пер. Л. Куббеля.

25.Речной трамвай, маршрутный теплоход, главный вид общественного транспорта в островной части Венеции. – Прим. ред.

26.Караван-сараи (постоялые дворы) получили свое название от персидских слов kārvān («караван») и sarāy («дворец»). Традиционно они находились в 25 километрах друг от друга, то есть на расстоянии среднего дневного перехода верблюда.

27.Итальянцы познакомились с исламом гораздо раньше, когда в 902 году арабы завоевали Сицилию и остались там на два века. Мусульманские халифы подталкивали дхимми (христиан) к принятию ислама, однако не силой. При мусульманах начался прогресс в применении ирригации, торговле и сельском хозяйстве, искусства процветали. Долгое время после их изгнания влияние мусульман ощущалось в науке и искусстве, а в сицилийский язык вошли многочисленные арабские понятия, такие как cassata (пирог) – видимо, от арабского кашатах и mafiusu (бравада) – видимо, от арабского махиас.

28.Фрейя Старк родилась болезненной и в бедности, но никогда не позволяла этим тяжелым обстоятельствам взять над собой верх. Необычайно умная, эксцентричная и эгоистичная, она много путешествовала по Среднему Востоку и стала знаменитой исследовательницей, картографом, писательницей, альпинисткой, арабисткой и пропагандисткой. Будучи сторонницей империализма, она в конце концов усомнилась в имперской этике и пришла к мысли, что Британия должна играть в регионе исключительно культурную роль, отказавшись от непосредственного правления. «Я все больше и больше убеждаюсь в неправильности всех наших попыток вести утилитарный образ жизни в ущерб человеческим отношениям, – писала она в 1943 году. – Отношения между людьми важнее всего».

29.В 1895 году американка, мать троих детей Энни Лондондерри стала первой женщиной, в одиночку совершившей кругосветное путешествие на велосипеде (а по большей части под парусом – она была той еще мошенницей). Эта 24-летняя девушка носила плотную юбку и корсет, взяв с собой только сменную одежду и пистолет. Вот у кого нам всем нужно учиться!

30.Здесь уместно сказать, что со временем я начала возить с собой термос с вином – теперь после дневного переезда у меня всегда под рукой прохладный аперитив. Это кажется гедонизмом, но на самом деле я достаточно скромна по сравнению с другими: альпинист Альберт Смит, например, поднимаясь в 1851 году на Монблан, якобы взял с собой шестьдесят бутылок столового вина, шесть – «Бордо», десять – «Сен-Жоржа», пятнадцать – «Сен-Жана», три бутылки коньяка и две – шампанского.

31.Эта мечеть, на строительство которой ушла умопомрачительная сумма в 30 миллионов фунтов, открылась в феврале 2020 года.

32.Мужчины, поосторожнее: женщины прибегают к этой тактике уже не первый век. Одна из «семи основных добродетелей путешественницы», согласно Фрейе Старк, это умение «хладнокровно… пользоваться мужской глупостью». Во время своей первой поездки в землю друзов в 1928 году она с успехом применила это умение, убедив французских жандармов в том, что случайно забрела в эту местность по причине «неточностей в путеводителе Томаса Кука». При этом она находилась в 90 километрах от Дамаска и ехала верхом на осле. «Если ты женщина, твое великое и единственное утешение в том, что ты всегда можешь прикинуться, будто глупее собеседника, и это никого не удивит», – писала она.

33.MGB Roadsters – британские открытые двухместные автомобили. – Прим. ред.

34.Человек, зарегистрированный на сайте couchsurfing.com, через который путешественники могут связаться с людьми в разных странах, предлагающими бесплатное жилье.

35.Книга Жижека, в которой рассмотрен этот вопрос, называется «Против двойного шантажа: беженцы, террор и другие проблемы с соседями» (Against the Double Blackmail: Refugees, Terror and Other Troubles with the Neighbors, 2016).

36.В 1928 году великий муфтий общины босняков Мехмед Джемалудин Чаушевич заявил, что ношение покрывала – это культурная традиция, а не требование исламской религии; позже, когда при советской власти было запрещено закрывать лица, этот аргумент подхватил лидер боснийской мусульманской общины Ибрахим Фейич: «В исламе считается грехом позволять себе то, что запрещает религия, – сказал он в своей речи в поддержку запрета. – Но столь же греховно запрещать себе то, что религия позволяет».

37.Геоглиф на склоне холма у деревни Серн-Эббас в Англии – гигантская фигура обнаженного мужчины с дубиной. – Прим. ред.

38.Британский путешественник, обладатель ряда рекордов на выносливость. – Прим. ред.

39.Влиятельный умеренный исламский ученый, имеющий миллионы последователей в Турции и по всему миру, десять лет назад он впал в немилость у президента Эрдогана и теперь живет в изгнании в США. – Прим. авт. Умер 20 октября 2024 года. – Прим. ред.

40.В Косово действительно свирепствует коррупция, даже на уровне правительства. В 2011 году был обнародован конфиденциальный доклад НАТО, в котором говорилось, что президент страны, бывший командующий Армии освобождения Косова Хашим Тачи – одна из самых крупных «акул» местной организованной преступности.

41.Сонет «Озимандия» (Ozymandias) написан английским поэтом-романтиком Перси Биши Шелли в 1818 году. В нем рассказывается о развалинах некогда великой статуи, затерянной среди песков пустыни, – символе бренности власти и славы. – Прим. ред.

42.Каучсерфинговый сайт для велосипедистов.

43.Осторожнее, дорога очень плохая! (нем.). – Прим. ред.

44.Регламент позволяет странам ЕС депортировать беженцев в тот пункт, через который они попали на территорию Евросоюза. В результате все бремя ложится на страны, расположенные ближе к границе. Регламент вызвал многочисленные споры, но попытки наложить на него вето провалились. Более справедливое предложение – система квот, в рамках которой люди, просящие убежища, были бы более равномерно распределены по Европе, – не получила широкой поддержки. Особенно удручающим был отклик Великобритании: к 2020 году к нам попало только 20 тысяч сирийских беженцев (0,02 % от населения страны). Германия, напротив, приняла почти миллион (1,2 %).

45.Запрещенная экстремистская организация. – Прим. ред.

46.Здесь и ниже, когда местные говорят про ИГИЛ, они называют его Daesh – это не нейтральное, а презрительное наименование. – Прим. ред.

47.Я потом проверила в интернете: в первом случае речь шла о двух иракцах-езидах – они бежали от ИГИЛ, а афганца застрелили пограничники. По словам офицера, это был несчастный случай – пуля срикошетила, так что в результате никого так и не наказали.

48.Здравствуйте! (турк.). – Прим. ред.

49.Пер. с англ. В. Топер. – Прим. ред.

50.После неудачной попытки государственного переворота в июле 2016 года, в котором обвинили Фетхуллаха Гюлена, давление Эрдогана на гражданское общество только усилилось. Он отправил в отставку и уволил сотни тысяч военных и чиновников, многие из них вынуждены с тех пор влачить нищенское существование.

51.Что и произошло в июле 2020 года.

52.«Фердинанда можно назвать мудрым правителем, – заявил в 1492 году султан Баязид II, когда в его владения явились изгнанные из католической Испании евреи и арабы. – Он обездолил свою страну и обогатил мою!»

53.За последние годы в Турции в тюрьму отправлено больше журналистов, чем в любой другой стране, на данный момент она занимает малопочетное 153-е место из 180 во Всемирном рейтинге свободы прессы: ниже Пакистана, Южного Судана и России.

54.Официального независимого расследования этой перестрелки так и не было, никого не задержали. Впоследствии лондонская исследовательская группа Forensic Architecture, которая с помощью цифровых технологий расследует эпизоды государственного насилия, проанализировала ситуацию и сузила круг подозреваемых до троих офицеров полиции. В итоге им, а также одному боевику из РПК в марте 2020 года предъявили обвинения в убийстве. На момент написания книги следствие еще не было закончено.

55.Именно сельджукское государственное образование – Румский султанат – дало жизнь нынешней Турции. После победы сельджуков над византийцами в 1071 году эти воины-мусульмане создали собственное независимое государство, конфедерацию отдельных бейлыков, один из которых в итоге разросся в Османскую империю.

The free sample has ended.