Read the book: «Ведьма поневоле. Тайга»

Глава 1

Август — это как вечер воскресенья. Вроде бы ещё выходной, но ты уже чувствуешь этот неприятный холодок в животе: завтра понедельник. Завтра всё кончится.

На календаре в углу монитора светилось «2 августа». День ВДВ, кстати. Значит, у меня есть еще двадцать девять дней. Двадцать девять дней, пока меня снова не запихнут в форму, которая наверняка стала мала, не выдадут стопку пахнущих типографской краской учебников и не заставят делать вид, что мне интересна биология или контурные карты.

Седьмой класс. Звучит как приговор.

Я кликнула мышкой, отправляя своего персонажа в очередную самоубийственную атаку на вражеский форт. На экране расцвели пиксельные взрывы. Мой герой, закованный в броню паладин, нелепо дрыгнул ногами и рассыпался на лут.

— Ну и ладно, — пробормотала я. — Не очень-то и хотелось.

Кулер системного блока гудел натужно, как старый вертолёт. В комнате было душно. Окна открыты настежь, но московский воздух в августе — это не воздух. Это горячий бульон из пыли, выхлопных газов и плавящегося асфальта. В пустыне было жарче, да. Но там воздух был сухой и честный. Он убивал быстро. А здесь он просто медленно варит тебя заживо.

Дверь скрипнула. В щель просунулась взлохмаченная голова Сашки.

— Маш, — прошептал он. — А папа спит?

— Спит, — так же тихо ответила я, не оборачиваясь. — Не шуми. У него голова болит.

Сашка кивнул и на цыпочках пробрался в комнату. В руках у него был трансформер с отломанной ногой — ветеран диванных войн. Брат забрался на диван за моей спиной и начал что-то бубнить себе под нос, сталкивая робота с воображаемым противником.

Я свернула игру. На рабочем столе висела старая обоина — пальмы, море, голубое небо. Египет. Картинка из прошлой жизни. Надо бы сменить. Поставить что-нибудь мрачное, типа готического замка или руин постапокалипсиса. Чтобы соответствовало моменту.

Папа спал в соседней комнате. Я знала это, потому что сквозь тонкую стену панельки было слышно его дыхание — тяжелое, с присвистом. Иногда он начинал кашлять во сне, глухо и мучительно, и тогда я замирала, вцепившись в подлокотники кресла, и ждала, пока кашель стихнет.

Семь месяцев.

Врачи говорили: «Динамика положительная». «Организм молодой, справится». «Нужна реабилитация».

Ага. Справится.

Папа похудел на десять килограммов. Его любимые джинсы висели на нем мешком, и он подтягивал их ремнем на две лишние дырки. Он больше не ходил в офис. Он вообще редко выходил из дома, только до поликлиники и обратно. Сидел за ноутом на кухне, писал какие-то тексты за копейки, верстал сайты, брался за любую халтуру. Потому что деньги кончались быстрее, чем здоровье.

Я видела, как мама считает мелочь перед походом в «Пятерочку». Видела, как она замазывает тональником синяки под глазами. Как она плачет в ванной, включив воду на полную, чтобы мы не слышали.

Они думали, я не понимаю. Что я всё ещё та же Маша, которой можно сказать: «Всё хорошо, доченька, просто временные трудности», и она поверит.

Но я видела. Наш семейный корабль получил пробоину ниже ватерлинии, капитан ранен, старпом в панике, а мы дрейфуем куда-то в сторону рифов.

— Бдыщ! — сказал Сашка сзади. — Ты убит, Мегатрон!

Я вздрогнула.

В голове, как короткое замыкание, вспыхнула картинка. Не пиксельная. Настоящая.

Пустыня. Раскаленный песок. И горячее дыхание, пахнущее гнилым мясом.

Гиена была не похожа на тех, что показывают в мультиках про Короля Льва. Никаких глупых ужимок. Это была машина для убийства, сгусток мышц и ненависти. Я помнила, как блестели её глаза, как слюна капала прямо мне на шею. Глаза… Жёлтые, пустые. Глаза существа, которое не знает жалости, потому что в его мире жалость — это слабость. А слабость — это еда.

Я тогда не испугалась. Точнее, испугалась, но страх пришел потом. В тот момент было только странное, звенящее спокойствие. Время растянулось, как жевательная резинка. Я видела, как напрягаются мышцы на шее зверя, как с клыка капает слюна. Я знала, что умру. Вот сейчас. Через секунду.

Но я выжила. Камень в руке… Ой, да какой нафиг камень… если бы не Захар на вертолете, меня бы тут сейчас не сидело.

Я машинально потерла шрам на руке. Тонкая белая полоска. Память о том, что жизнь — хрупкая штука. Одно неверное движение — и всё, «Game Over». И никаких сохранений. Никаких «загрузить чекпоинт».

— Маш, ты чего зависла? — Сашка дернул меня за рукав футболки.

Я моргнула. Экран монитора снова стал просто экраном.

— Ничего, — я развернула кресло. — Думаю, как бы твоего Мегатрона починить. Может, синей изолентой?

Сашка просиял. Для него синяя изолента была универсальным средством от всех проблем. Жаль, что папу нельзя починить изолентой. И мамины нервы. И наш банковский счет.

В прихожей тренькнул звонок. Резко, требовательно.

Мы с Сашкой переглянулись. Гостей мы не ждали. Все, кто мог прийти, знали, что папа отдыхает, и старались не беспокоить.

— Я открою, — шепнула я, вставая.

В глазке виднелось что-то цветастое и объемное. Бабушка.

Я щелкнула замком.

— Привет, бабуль, — сказала я, пропуская её в квартиру.

Бабушка Вера (мамина мама) была как стихийное бедствие, только локального масштаба. Она ворвалась в прихожую, пахнущая улицей, пирожками и какими-то лекарствами. В руках у неё были два пакета, набитых так, что ручки врезались в пальцы.

— Привет, Машенька, — она чмокнула меня в щеку. Губы у неё были сухие и теплые. — Родители дома?

— Папа спит, — предупредила я, кивая на закрытую дверь спальни. — Мама на кухне, готовит.

— Спит... — Бабушка поджала губы, и её лицо на секунду стало жестким, совсем не привычным «бабушкиным». — Ну пусть спит. Ему надо.

Она не любила папу. Точнее, терпела. Считала, что он «непутевый» и «витает в облаках». Даже несмотря на то, что он сделал ради меня тогда, в Египте и Судане, любить она его больше не стала.

— Ба! — Сашка вылетел в коридор, забыв про конспирацию.

— Тише ты, индеец! — шикнула бабушка, но тут же расплылась в улыбке. Сунула ему в руки пакет. — На вот, пирогов напекла. С капустой и с яблоками. Несите на кухню, живоглоты.

Мы пошли на кухню. Мама стояла у плиты, помешивая суп. Увидев бабушку, она вздрогнула и уронила ложку. Звон металла о кафель прозвучал как выстрел.

— Мама? — голос у мамы дрогнул. — Ты чего без звонка? Случилось что?

Бабушка Вера поставила второй пакет на стол. Тяжело опустилась на табуретку, обмахнулась носовым платком. Вид у неё был... странный. Обычно она начинала с инспекции холодильника или критики маминой прически. А тут сидела, смотрела в окно, и пальцы у неё мелко дрожали.

— Маш, Саш, — сказала мама неожиданно твердым голосом. — Идите в комнату. Нам с бабушкой поговорить надо.

— Я есть хочу, — заныл Сашка, учуяв запах пирогов.

— Возьми пирожок и марш в детскую! — рявкнула бабушка. Так, что даже я подпрыгнула.

Мы схватили по пирогу (я с яблоком, Сашка с капустой) и ретировались. Но дверь в комнату я, конечно, плотно закрывать не стала. Оставила маленькую щёлочку.

На кухне звякнула посуда. Потекла вода из крана.

— Ну, говори, — глухо сказала мама. — Не томи.

— Письмо пришло, — голос бабушки был тихим, шелестящим. Совсем не похожим на её обычный командный тон. — Оттуда.

— Откуда «оттуда»? — не поняла мама.

— С Енисея. Из деревни.

Повисла пауза. Такая густая, что её можно было резать ножом, как тот пирог.

— Она жива? — выдохнула мама. В этом вопросе было столько неверия и ужаса, что у меня мурашки побежали по спине. — Мам, ты же говорила... ты говорила, она умерла лет тридцать назад!

— Я так думала, — отрезала бабушка. — Мы все так думали. Или хотели думать. А она, видишь... живучая. Как...

Бабушка не договорила. Словно побоялась произнести слово вслух.

— И что? — спросила мама.

— Помирает она, Аня. Совсем плохая. Телеграмму соседка прислала, с почты районной. Пишет: «Аксинья отходит. Зовет кровь родную. Приезжайте, если хотите успеть».

— Я не поеду, — быстро, почти истерично сказала мама. — Ни за что. У меня Денис, у меня дети, у меня работа... И вообще! Я её не знаю! Я её не помню! Сама езжай!

— Поедешь, — тяжело уронила бабушка. — И Машу возьмешь.

— Что?! Зачем Машу?!

— Потому что она так велела. «Внучку и правнучку». Иначе, говорит, не уйду. А если ведьма уйти не может... сама знаешь, что бывает.

Я замерла у щели, забыв прожевать кусок пирога с яблоком.

Ведьма?

Они что, серьезно?

— Мама, ты в своем уме? — зашипела мама Аня. — XXI век на дворе! Какие ведьмы? Какая Аксинья? Это все твои суеверия дремучие! Ты пятьдесят лет назад из своей дурацкой деревни свалила. Забудь! У Маши школа через месяц, у Дениса обследование! Денег нет даже на билеты!

— Деньги я дам, — сказала бабушка. Судя по звуку, она хлопнула ладонью по столу. — Гробовые свои отдам. А поехать надо, Анька. Надо. Не ради неё. Ради нас. Если она проклянет перед смертью... мы тут все загнемся. И Денис твой первый.

Я прижалась ухом к косяку. Пазл в голове складывался криво, со скрипом, но картинка выходила жуткая.

Умирающая прабабка в тайге. Ведьма. И мы должны ехать к ней, чтобы... чтобы что? Чтобы она нас не прокляла?

В комнате заворочался проснувшийся папа.

— Аня? — позвал он хриплым спросонья голосом. — Кто там пришел?

На кухне мгновенно стихли.

— Это мама зашла! — крикнула мама Аня фальшиво-бодрым голосом. — Сейчас чай будем пить!

Я отпрянула от двери и плюхнулась обратно за компьютер. Сашка уже доедал пирог, перемазавшись в масле.

— Вкусный, — сообщил он. — А чего они там ругаются?

— Рецепт обсуждают, — соврала я. — Секретный ингредиент ищут.

На экране монитора мой паладин всё ещё лежал мертвым посреди виртуального поля.

Похоже, мой квест только начинается. И на этот раз графика будет слишком реалистичной.

За стеной бубнили.

Знаете этот звук, когда соседи включили телевизор на среднюю громкость, и ты слышишь интонации, но не разбираешь слов? Вот так они и ругались. Только это был не сериал про ментов, а реалити-шоу «Семья Кузнецовых в кризисе».

Бабушкин голос — низкий, рокочущий, как работающий на холостых оборотах дизель. Она наступала. Давила авторитетом, возрастом, страхом.

Мамин голос — высокий, срывающийся на писк. Она оборонялась. Но как-то вяло, без маны, чисто на остатках здоровья.

Я сидела в наушниках, но музыку не включила. Это старый трюк: взрослые думают, что ты глухая тетеря в своем виртуальном мире, и теряют бдительность. Сашка, правда, ничего не замечал. Он увлеченно строил из «Лего» тюрьму для трансформера, приговаривая что-то на своем тарабарском. Счастливый человек. У него мир простой: есть плохие, есть хорошие, и хорошие всегда побеждают, если вовремя найти нужную детальку.

У меня с детальками было сложнее.

— ...ты не понимаешь! — долетел мамин вскрик, пробившись даже сквозь стену. — Это безумие! Тайга! Глушь!

— ...кровь не водица... — прогудел бабушкин ответ. — ...грех на душу... Денис твой...

Опять папу приплели. Это был запрещенный прием. Удар ниже пояса. Бабушка знала, что ради папы мама пойдет хоть на эшафот, хоть к черту на рога, хоть в тайгу к безумной родственнице.

Потом всё стихло. Резко так, будто кто-то выдернул шнур из розетки.

Дверь кухни скрипнула. Послышались шаги.

— Маша! — позвала мама.

Голос был ровный. Слишком ровный. Так говорят стюардессы, когда самолет падает в штопор, а они предлагают вам томатный сок и карамельку. «Сохраняйте спокойствие, мы просто немножко умираем».

Я сняла наушники, повесила их на шею.

— Я сейчас, — бросила я Сашке. — Следи, чтобы Мегатрон не сбежал.

На кухне пахло валерьянкой и остывшим чаем. Бабушка Вера сидела на своем месте, прямая, как палка, скрестив руки на груди. Вид у неё был победный, но какой-то мрачный. Как у генерала, который выиграл битву, но потерял половину армии.

Мама стояла у окна, спиной ко мне. Плечи опущены. Потом она повернулась. Натянула улыбку — ту самую, номер пять, «для детей и слабонервных».

— Машенька, садись, — она кивнула на табурет.

Я села. Положила руки на колени. Жду кат-сцену.

— Понимаешь, тут такое дело... — начала мама, тщательно подбирая слова. — У бабушки Веры, оказывается, есть мама. Твоя прабабушка. Представляешь? Мы думали, её уже нет, а она живет далеко-далеко, в лесу, на природе...

Она говорила со мной, как с пятилетней. «В лесу». «На природе». Ага, сейчас ещё про белочек расскажет и про то, как полезно дышать свежим воздухом.

— ...и она сейчас очень сильно заболела, — продолжала мама, заглядывая мне в глаза с надеждой, что я не буду задавать лишних вопросов. — Старенькая она очень. И ей хочется нас увидеть. Попрощаться. Это такой долг вежливости, понимаешь? Мы подумали... может быть, мы съездим? Ненадолго. Это как приключение. Посмотрим тайгу, реку Енисей...

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Не злость, нет. Усталость.

Почему взрослые всегда считают детей идиотами? Это какой-то встроенный баг в прошивке? После восемнадцати лет отключается модуль «память о детстве», и ты начинаешь нести чушь про «приключения» и «белочек», когда на самом деле речь идет о смерти, страхе и обязательствах?

Мама сделала паузу, ожидая реакции. Наверное, думала, я сейчас спрошу: «А там интернет есть?» или «А комары кусаются?».

— Мам, стоп, — сказала я.

Мама осеклась.

— Я не мелкая, — сказала я тихо, но твердо. — И мне не пять лет, как Сашке. Хватит со мной сюсюкать.

— Маша, я просто...

— Тебе напомнить январь? — перебила я.

Мама вздрогнула. В её глазах мелькнул испуг. Она не любила вспоминать январь. Никто не любил. Но я помнила.

— Я пила воду из лужи, мам, — сказала я, глядя ей прямо в переносицу. — Я видела, как людей убивают. Я знаю, как пахнет гангрена и как кричат, когда больно. Ты правда думаешь, что после всего этого мне нужно рассказывать сказки про «прогулку на природе»?

В кухне стало очень тихо. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть, прислушиваясь. Бабушка Вера хмыкнула, но промолчала. В её взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение.

— Мне тринадцать, — продолжила я. — Но по факту — мне уже лет тридцать, наверное. Так что давай нормально. Без «белочек».

Мама опустилась на стул напротив меня. Сдулась. Маска «заботливой наседки» сползла, и под ней обнаружилась просто усталая, испуганная женщина, которая не знает, что делать.

— Хорошо, — сказала она глухо. — Хорошо, Маша. Прабабушка Аксинья умирает. Она живет в глухой деревне, до которой три дня на оленях, образно говоря. И она требует, чтобы приехали мы с тобой. Иначе...

Мама запнулась.

— Иначе проклянет? — подсказала я.

Мама дернулась, как от пощечины.

— Ты подслушивала?

— Я слышала, — поправила я. — У нас стены картонные. И да, я слышала про ведьму.

Я перевела взгляд на бабушку Веру. Та сидела не шелохнувшись, как каменное изваяние.

— Это правда? — спросила я. — Она реально ведьма? Или просто бабка с характером, которая всех гоняет клюкой?

Бабушка Вера медленно кивнула.

— Люди разное говорят, Мария, — сказала она своим «дизельным» голосом. — Аксинья... она тяжелый человек. Сильный. В деревне её боятся. И уважают. Она лечила. И калечила, бывало, если кто со злом приходил. Кровь у неё... густая.

«Кровь густая». Звучит как диагноз. Гематокрит повышенный, что ли? Или это на их языке означает «маны много»?

Мне стало интересно.

По-настоящему интересно. Впервые за эти тухлые полгода, заполненные школой, врачами и мамиными истериками.

Ведьма. Всамделишная ведьма в тайге. Это вам не «Гарри Поттер» и не «Битва экстрасенсов», где ряженые клоуны машут руками. Это реал.

— Я поеду, — сказала я.

Мама схватилась за голову.

— Маша! Ты не понимаешь! Это не игра! Там нет условий! Там туалет на улице! Там... там страшно может быть!

— Мам, страшно — это когда в тебя стреляют, — отрезала я. — А туалет на улице — это просто неудобство в интерфейсе. Переживу.

Я встала. Подошла к окну. Дворник внизу уже ушел, оставив аккуратные кучи свежескошенной травы.

— Мне интересно, — сказала я, глядя на траву. — Что это за Аксинья такая. Может, она мне расскажет то, чего вы не знаете. Про нашу семью. Про «густую кровь». А то живу как NPC, ничего не знаю про лор собственного клана.

— Как кто? — не поняла бабушка.

— Неважно. Проехали. Короче, я в деле. Когда выезжаем?

Бабушка Вера хлопнула ладонью по колену.

— Вот это разговор! — гаркнула она. — Наша порода! Сразу видно — в Аксинью пошла, не в... — она покосилась на маму и осеклась. — Собирайтесь. Билеты я сейчас закажу. Пенсию отложила, хватит.

Мама сидела, закрыв лицо руками. Она выглядела маленькой и беззащитной. Мне стало её жалко. Честно. Она ведь просто боится. За меня, за папу, за себя. Она хочет, чтобы всё было «нормально». Обычная жизнь, обычные проблемы.

Но «нормально» у нас кончилось в январе. Теперь у нас DLC «Тайга и Ведьмы». Принудительная установка.

Я подошла к маме и положила руку ей на плечо.

— Мам, не дрейфь, — сказала я. — Прорвемся. Мы ж Кузнецовы. Нас танком не переедешь, а уж бабкой тем более.

Мама подняла на меня заплаканные глаза. Попыталась улыбнуться, но вышло криво.

— Ты такая взрослая стала, Маш, — прошептала она. — Страшно.

— Ага, — кивнула я. — Мне тоже иногда страшно, что я взрослая. Пойду рюкзак собирать. И Сашке надо сказать, что мы уезжаем. А то он обидится, что его в рейд не взяли.

Я вышла из кухни. Спиной чувствовала два взгляда. Один — растерянный и любящий. Второй — тяжелый, оценивающий, жесткий.

Кажется, бабушка Вера впервые посмотрела на меня не как на внучку, которую надо накормить пирожками, а как на самостоятельную боевую единицу.

Ну что ж. Вызов принят.

Посмотрим, что ты за фрукт, прабабка Аксинья. И чему ты можешь научить девчонку, которая уже прошла крещение пустыней.

Бабушка ушла через полчаса. Ушла, как тяжелый танк, отстрелявший боекомплект и выполнивший задачу: посеяла хаос, раздала указания и оставила нас разгребать завалы. В прихожей еще долго висел запах её тяжелых дюшманских духов вперемешку с корвалолом. Ну и да, главное… она ехала с нами. Это даже не обсуждалось. Бабушка Вера заявила, что одну маму («с её-то топографическим кретинизмом») в тайгу не отпустит, а меня — тем более. Так что экспедиция намечалась внушительная: три поколения женщин семьи Кузнецовых против дикой природы.

Когда дверь за ней захлопнулась, мы с мамой переглянулись. Теперь предстояло самое сложное: босс-файт. Разговор с папой.

— Как мы ему скажем? — спросила мама. Она смотрела в свою чашку с остывшим чаем, как будто гадала на чаинках. — Он же... он же не поверит. Он же материалист до мозга костей. Программист. У него мир из нулей и единиц состоит, там нет места для проклятий и умирающих ведьм.

— Скажем как есть, — пожала плечами я. — Врать хуже. Папа ложь чует, как антивирус трояна.

— А Сашка? — мама подняла на меня глаза. В них плескалась паника. — Денис с ним не справится. Ты же видишь, он сам еле ноги таскает. Ему покой нужен, режим, таблетки по часам... А Сашка — это же энерджайзер ходячий. И кнопка «выкл» сломана.

Я почесала нос. Тут мама была права. Оставить пятилетнего гиперактивного пацана на отца, у которого сердце работает с перебоями, — это всё равно что оставить гранату обезьяне. Весело, но финал предсказуем.

— Няню бы... — мечтательно протянула мама. — Хоть на полдня. Чтобы гуляла с ним, кормила.

Мы обе замолчали. Слово «няня» уперлось в слово «деньги». Бюджет семьи Кузнецовых сейчас напоминал полоску здоровья босса, которого лупят со всех сторон: она стремительно краснела и сокращалась. Няня — это дорого. Хорошая няня — очень дорого. А плохую мы к Сашке не подпустим.

— Ладно, — мама резко встала. — Пошли. Чему быть, того не миновать.

Мы пошли в спальню. Папа уже не спал. Он сидел на кровати, спустив ноги на пол, и пытался найти тапочки. Вид у него был помятый, лицо серое, как старая наволочка. Под глазами залегли тени.

— Кто приходил? — спросил он, щурясь. Очки лежали на тумбочке. — Тёща любимая? Чего шумели?

Мама села рядом с ним на кровать. Взяла его за руку. Рука у папы была тонкая, с выступающими венами. Раньше у него были сильные руки, он меня одной левой подкидывал. А теперь...

— Денис, нам надо поговорить, — начала мама. Голос у неё дрожал. — Тут такое дело... Нам с Машей нужно уехать. Ненадолго. Дней на десять, может, на две недели.

Папа нахмурился. Нашел очки, водрузил на нос. Мир сразу обрел для него четкость, и эта четкость ему явно не понравилась.

— Куда? На моря? Ань, ты же знаешь, у нас сейчас с деньгами...

— Не на море, — быстро сказала мама. — В Сибирь. К моей бабушке. Она умирает.

Папа моргнул.

— К какой бабушке? У тебя же вроде все... того?

И мама рассказала. Про письмо, про Енисей, про последнюю волю. Про то, что Аксинья хочет видеть всех нас, но поедем только мы, женщины.

Я стояла в дверях, прислонившись к косяку, и следила за папиным лицом. Оно менялось. Сначала было удивление. Потом недоумение. А потом начала проступать злость. Та самая, бессильная злость умного человека, которому втирают какую-то дичь.

— Ведьма? — переспросил он тихо. — Ты серьезно, Ань? Мы живем в двадцать первом веке. Илон Маск, крипта, нейронки, а ты мне говоришь, что надо тащить ребенка в тайгу, потому что какая-то бабка-шаманка решила устроить прощальное шоу?

— Она не шаманка, — прошептала мама. — Она...

— Да плевать мне, кто она! — папа повысил голос. Лицо его пошло красными пятнами. — Вы что, кукухой поехали? Обе сразу? Две идиотки! Суеверные... деревенщины!

— Денис! — ахнула мама. — Я в Москве родилась!

— А мозги у тебя, как из средневековья! — папа попытался встать, но зашатался. Он схватился рукой за грудь, там, где сердце. Лицо исказила гримаса боли.

— Папа! — я дернулась к нему.

Мама вцепилась ему в плечи, усаживая обратно.

— Тихо, тихо, Дениска, не надо... Дыши! Где таблетки? Маша, вон они, тащи быстро!

Я метнулась к тумбочке, схватила пузырек. Руки тряслись. Не от страха перед папиным гневом, а от того, как он побледнел. Словно жизнь из него выкачивали насосом.

Папа сунул таблетку под язык. Откинулся на подушки, тяжело дыша. Глаза закрыты, на лбу выступил пот.

В комнате повисла тяжелая тишина. Никто не решался заговорить первым.

— Денис, мы не можем не поехать, — наконец виновато зашептала мама, гладя его по руке. — Понимаешь, если она проклянет...

— Замолчи, — поморщился папа. — Не хочу слушать этот бред сумасшедшего. Езжайте, раз вам так приспичило. Только вернитесь живыми. Хватит с нас приключений. Хоть не в Египет, и на том спасибо…

— А ты? — спросила я. — Ты как с Сашкой? Ты же... тебе же лежать надо.

Папа открыл один глаз. Посмотрел на меня. Взгляд был мутный, но ирония в нем еще теплилась.

— Справлюсь. Не инвалид пока. Светку попрошу. Она баба шумная, дурная, но безотказная. Приедет, жратвы наготовит, за мелким присмотрит.

Светка — это папина двоюродная сестра. Тетя Света. Женщина-громкоговоритель весом в сто килограммов, которая считает, что все болезни от «шлаков в организме» и лечит их сыроедением. Но Сашку она любила. И, главное, бесплатно.

— Спасибо, — выдохнула мама. Она готова была расплакаться.

— Идите, — махнул рукой папа. — Дайте полежать. Голова трещит, как будто я серверную стойку пробил лбом.

Мы вышли на кухню. Снова закипел чайник. Мама достала блокнот и начала рисовать план эвакуации.

— Значит так, — мама говорила сама с собой. Она снова включила режим «организатор», хотя руки у неё всё еще дрожали. — Вылетаем послезавтра. Завтра — сборы, покупка всего необходимого.

— Чего именно? — уточнила я. — Осиновых кольев и серебряных пуль? И чеснок не забудь.

— Спрея от комаров, Маша. И теплой одежды. Там тайга, там ночи холодные даже в августе.

Она начала рисовать маршрут. Получалось что-то из разряда «Фродо идет в Мордор».

— Самолет до Красноярска — четыре часа. Потом малая авиация до Енисейска. Там летает какой-то старый Ан-24. А потом... — она замялась, глядя в записи бабушки Веры. — А потом «на перекладных». Паромом на другой берег. Автобус до Брянки, а там найти какого-то дядю Мишу с моторкой.

— Моторка, — хмыкнула я. — Отлично. Пять баллов! А адрес у этой Аксиньи есть?

— Нет адреса. Деревня Старая Елань. Я гуглила — на карте её нет. Просто лес. Сплошной зеленый океан.

Я подошла к окну. Москва за окном сияла огнями. Пробки, магазины, курьеры с желтыми рюкзаками, спешащие с заказами. Цивилизация. Комфорт. Вай-фай на каждом углу.

А нас ждало белое пятно на карте. Локация, не прописанная в википедии. Я пыталась вспомнить, что там вообще? Тайга? Сибирь? Край географии?

— Знаешь, мам, — сказала я, глядя на свое отражение в темном стекле. Оттуда на меня смотрела всклокоченная, бледная девчонка с какими-то испуганными глазищами. — А вообще… Это и к лучшему.

— Что к лучшему? — не поняла мама.

— Что мы едем. Нам это нужно.

— Нужно? — мама горько усмехнулась. — Тащиться на край света, тратить последние деньги?

— Да, — твердо сказала я. — Нам нужен... патч. Апдейт. Посмотри на нас. Папа болеет. Денег нет. Ты вся на нервах. Мы застряли, мам. Нам нужна сила, чтобы всё это исправить.

Мама замолчала. Посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом.

— Ты думаешь, эта… прабабка, которую я раз в жизни видела, нам поможет?

— Я думаю, хуже уже не будет, — ответила я. — А если она правда ведьма... то я из неё эту силу вытрясу. Даже если придется лететь на метле. Ради папы. Ради нас всех.

Мама ничего не ответила. Просто вздохнула и обняла меня.

До старта миссии оставалось сорок восемь часов. Я закрыла глаза и представила тайгу. Не ту, из учебника географии, а настоящую. Древнюю. Кажется, каникулы переставали быть скучными.