Read the book: «В память о тебе»

Глава 1. Земляничные поляны

Мне было семь лет, когда я впервые поняла, что мир не состоит из добрых людей.

То лето выдалось жарким и сухим. Земляника в лесу за нашей деревней уродилась крупная, сочная — наливалась алым соком прямо на глазах. Мы с Верой ходили за ней каждое утро, пока мать возилась в огороде или доила козу. Вере только что исполнилось двенадцать, и она считала себя уже совсем взрослой — носила волосы не в косички, как я, а в высокий хвост, и снисходительно улыбалась, когда я семенила за ней по тропинке.

В тот день мы взяли две большие корзины.

— На варенье, — сказала Вера. — Мать ругается, что прошлогоднее уже на исходе.

Я кивала, хотя мне было всё равно на варенье. Я любила сам момент — как мы идём через поле к опушке, как утреннее солнце пробивается сквозь кроны сосен, как трава холодит босые пятки. Вера всегда шла впереди, раздвигала ветки и командовала: «Сюда, тут полянка», а я послушно тянулась за ней.

Лес знал нас. Мы знали каждую тропинку, каждый ручей, каждый поваленный ствол, на котором можно было посидеть. Страх в том лесу был чужим, не нашим.

Мы вышли на поляну у старого дуба — там всегда родилось больше всего ягод. Вера опустилась на корточки и принялась срывать их быстро, почти сердито. Я пристроилась рядом, стараясь не отставать. Тишину нарушали только птицы да лёгкий шелест листвы.

Потом птицы замолчали.

Сначала я не придала этому значения. Вера тоже не подняла головы. Я помню, как потянулась к крупной ягоде, присыпанной росой, и услышала хруст ветки за спиной.—

Уже полная? — спросила я, думая, что мать решила нас проверить.В ответ — тишина. И скрежет. Словно подошва медленно поворачивается на сухой хвое.

Я обернулась.

Он стоял в трёх шагах от нас. Высокий, в грязной серой рубахе, с топором, зажатым в правой руке. Не в той руке, в которой его носят дровосеки — в правой, и лезвие топора было обращено вниз, будто он готовился не рубить дрова, а бить. Но самым страшным было лицо — не злое, нет. Пустое. Глаза смотрели сквозь нас, как сквозь стекло.

— Вера, — прошептала я.

Она подняла голову. Увидела. Замерла ровно на секунду — я заметила, как расширились её зрачки, как выпала из пальцев корзина, рассыпав ягоды по мху.

— Беги, — сказала она очень тихо, почти беззвучно.

Она бросилась на него. Схватила за руку с топором, вцепилась ногтями, крикнула что-то — я не расслышала что, потому что уже бежала. Бежала не глядя, раздирая лицо ветками, продираясь сквозь кусты туда, где, как мне казалось, была тропинка к дому.

Я слышала её крик. Один. Он оборвался так же внезапно, как замолчали птицы.

А потом наступила тишина.

Я бежала дальше, потому что знала: если остановлюсь, что-то случится. Что-то уже случилось, но детский ум отказывался давать этому имя. Я просто бежала, и слёзы застилали глаза, и лёгкие разрывались от воздуха, которого вдруг стало слишком мало.

Краем уха я уловила треск — он ломился следом.

Я свернула туда, где, как мне помнилось, был овраг. За оврагом начиналось поле, а за полем — дома. Но я забыла, что земляника в этом году уродилась и на склоне, и дожди размыли край. Я ступила туда, где ещё вчера была твердая почва, а сегодня её не было.

Земля ушла из-под ног. Я упала — нет, не упала, меня швырнуло вниз, словно кто-то огромный смахнул меня ладонью. Я летела спиной вперёд, ударяясь о корни и камни, и последнее, что запомнила, — резкая боль в затылке, словно кто-то щёлкнул выключателем.

А потом не стало ничего. Ни тишины, ни света, ни запаха леса. Только сгущающаяся тьма, которая пахла железом и ягодами.

Я очнулась в больнице через три дня.

Мать сидела у моей кровати. Её лицо было серым, как пепел, и она не плакала — слёзы, видимо, кончились за те дни, что я была без сознания.

— Где Вера? — спросила я.

Мать отвернулась к окну.

Врач сказал, что память может вернуться не сразу. Что травма головы серьезна, но я поправлюсь. Что мне повезло — меня нашёл объездчик на рассвете, на дне оврага, живую.Веру не нашли. Вообще.

Топор нашли. И пятна крови на поляне — столько, что, по словам участкового, «человек столько не теряет и остаётся живым». А тело её не нашли ни тогда, ни через месяц, ни через год.

Меня допрашивали трижды — мягко, с осторожностью, потому что ребёнок. Я рассказывала про человека в серой рубахе, про пустое лицо, про топор. Мне не поверили — ну как ребёнок запомнит лицо в таком страхе? Или поверили, но искать не стали — в деревне тогда пропадали люди, кто в город уехал, кто в запой ушёл, кто просто исчез. Вера стала ещё одной статистикой.

Через полгода я перестала ждать, что она вернётся.

Но я не перестала помнить. Травма головы стёрла не все — она заморозила картинку, сделала её чёрно-белой, но отчётливой. Каждую ночь перед тем, как провалиться в сон, я вижу это лицо. Пустое. Без возраста. Глаза, которые не отражали ни меня, ни Веру, ни этот лес, ни этот мир.

Я выросла. Стала следователем. Некоторые говорят — из-за травмы, из-за желания найти того, кого не нашли тогда. Может быть. Но я знаю точно: я ищу не Веру.

Я ищу пустое лицо.

Потому что таких лиц в моей практике встречалось слишком много. И каждый раз, когда я вижу эти ничего не выражающие глаза, я чувствую запах земляники и леса, и понимаю: он всё ещё где-то там.

Или кто-то как он.

Я расскажу вам эту историю. Не про Веру — она осталась в том лесу, и, возможно, это единственное место, где она до сих пор жива. Я расскажу вам о том, как я потратила годы, пытаясь найти это пустое лицо: поднимала архивы пропавших за двадцать лет, сравнивала почерк протоколов, объезжала деревни в радиусе ста километров, опрашивала всех, кто хоть что-то видел, — но он уходил от меня, как тень. Каждый раз, когда мне казалось, что я нащупала нить, она обрывалась.

И про то, как я поняла, что падение с обрыва спасло мне жизнь.

Но тогда, в семь лет, я думала, что оно отняло всё.

Глава 2. Чужие лица

Я пришла в полицию не по призванию. Не потому, что мечтала ловить преступников с детства, и не потому, что смотрела фильмы про отважных детективов. Я пришла туда, потому что больше никто не искал Веру.

В восемнадцать лет я перечитала дело о её исчезновении. Тоненькая папка, пожелтевшие листы — показания матери, показания мои, протокол осмотра места происшествия, три фотографии поляны. И заключение: «Пропала без вести, предположительно погибла». Ни подозреваемых, ни свидетелей, ни зацепок. Участковый тогда даже не стал поднимать версию с человеком с топором — решил, что ребёнок всё выдумал от испуга.

Я перевернула последний лист и поняла: никто не будет искать её так, как нужно. Никто, кроме меня.

Поступила в полицейскую академию. Отслужила два года в патруле — набиралась опыта, училась читать людей по их лицам, по рукам, по дыханию. Потом перевод в убойный отдел, потом, когда мне исполнилось двадцать три — сюда, в городское управление, где меня ждала новая команда.

Говорят, что коллектив — это семья. Моя семья оказалась той ещё.

— Грейнджер, вы опять опоздали на утреннюю планерку! — голос Итана Харриса разнёсся по коридору за секунду до того, как я переступила порог кабинета.

Он стоял у доски с расписанием, скрестив руки на груди. Он был на семь лет старше меня. Высокий, широкий в плечах — такие обычно занимаются борьбой или каждый день таскают штангу. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, ни одного непослушного завитка. Белая рубашка, идеально отглаженные брюки, на левом запястье часы, которые стоят как моя зарплата за полгода. А глаза — карие, тёмные, как горький шоколад. И ни одной лишней эмоции. Только лёгкое поджатие губ, которое я уже научилась расшифровывать как «недоволен всем и всеми».

— Я не опоздала, — ответила я, бросая сумку на свой стол. Короткие, медно-русые волосы, которые я вечно стригу, чтобы не мешались на осмотрах, сегодня вели себя сносно — не торчали в разные стороны. Говорят, с голубыми глазами и такой стрижкой я похожа на упрямого подростка. Мне это даже нравилось. — Планерка начинается через две минуты. Вы просто приходите за тридцать минут до начала, потому что боитесь опоздать на собственные похороны.

Итан медленно повернул голову, и в его карих глазах сверкнуло что-то вроде уважения — или раздражения. С ним никогда нельзя было понять.

— Остроумно, Грейнджер. А теперь садитесь и слушайте.

Я села. Не потому, что он сказал, а потому что заметила Ричарда в дверях.

Ричард Миллер, начальник полиции, вошёл в кабинет мягкой, почти бесшумной походкой — навык, который он приобрёл за тридцать лет службы. Ему было под пятьдесят, но выглядел он на сорок: подтянутый, седина только на висках, глаза умные и внимательные. Он никогда не повышал голос, но его «спокойное недовольство» действовало страшнее любого крика.

— Хорошо, что все уже в сборе, — сказал Ричард, оглядывая комнату. — Итан, отцепитесь от Грейнджер. Она пришла вовремя.

— Вовремя — это за минуту до начала, — буркнул Итан, но сел на своё место.

Я подавила усмешку. Ричард постоянно нас примирял. Или, точнее, постоянно давал нам задания, где мы вынуждены были работать вместе. «Для сплочённости», — говорил он с таким видом, будто мы двое упрямых ослов, которых нужно запрячь в одну телегу.

— Где остальные? — спросил Ричард.

— Валенсия у себя, разбирает вещдоки. Джейк и Мэгги выехали на вызов — мелкая кража в супермаркете, — доложил Итан.

— Вызов по краже — это для патрульных. Зачем я их послал?

— Вы их послали, потому что Джейк вчера пообещал, что больше не будет трогать улики руками без перчаток, а сегодня утром я застала его с отпечатком пальца на кофе, — раздался голос от двери.

Валенсия Родригес вошла в кабинет, поправляя воротник идеально сидящей формы. Она была красива той холодной, безупречной красотой, которая требует внимания. Тёмные волосы собраны в тугой пучок, а глаза зеленые как зеленые огоньки, макияж — ни лишней чёрточки, каблуки цокают по линолеуму, как метроном. Она была старше меня на три года, но вела себя так, будто минимум на десять.

Она бросила на Итана короткий взгляд — быстрый, почти неуловимый. Но я научилась замечать такие вещи. В её глазах загоралось что-то тёплое, прежде чем она снова становилась деловой и неприступной.

— Грейнджер, — кивнула она мне, и в этом кивке было ровно столько тепла, сколько нужно для соблюдения субординации.

— Валенсия, — ответила я тем же тоном.

Мы не враждовали. Скорее, существовали в параллельных реальностях, которые изредка пересекались. Я знала, что она влюблена в Итана — об этом знали все, кроме, возможно, самого Итана. Он был на редкость слеп к таким вещам. И Валенсия не любила, когда нас с Итаном отправляли на задания вдвоём. Не потому, что ревновала (хотя и поэтому тоже), а потому что считала меня неопытной и импульсивной.

Возможно, она была права. Но я предпочитала называть это «интуитивным подходом».

— Так, — Ричард хлопнул ладонью по столу. — Все здесь. Кроме Джейка и Мэгги, но они скоро вернутся. У нас новое дело. Кто смотрел сводку за вчера?

— Я, — ответил Итан. — Вооружённое ограбление ювелирного на Грейс-стрит. Двое в масках, скрылись на тёмном седане. Камеры зафиксировали номер частично. Я уже послал запрос в полицию округа.

— Хорошо. Грейнджер, вы работаете с Итаном. Валенсия, поднимите данные по аналогичным преступлениям за последние полгода. Джейк и Мэгги подключатся к опросу свидетелей, когда вернутся.

Я открыла рот, чтобы возразить, — Итан и я на пару? Вчера мы полдня спорили о том, в каком порядке заполнять рапорты. Но Ричард поднял бровь, и возражения застряли в горле.

— Есть, сэр, — сказала я.

Итан промолчал. Его молчание было красноречивее любых слов.

Через час мы уже сидели в машине Итана — серебристом «Фольксвагене», который внутри пах кожей и дорогим кофе. Итан вёл молча, сжимая руль так, будто это было его личное оружие. Сидя рядом с ним, я в очередной раз отметила, насколько он крупный — даже на водительском сиденье не терял своей массивности, широкие плечи почти касались моих. Я листала распечатки с камер наблюдения.

— Поверните налево у аптеки, — сказала я.

— Я знаю, куда ехать.

— Тогда почему вы едете прямо?

— Потому что ближайший перекрёсток для поворота — через четыреста метров.

— Там есть поворот за аптекой, я сама ходила пешком.

Итан бросил на меня ледяной взгляд — карие глаза потемнели. Я ответила тем же, голубые против карих, как лёд против тёмного дерева.

Мы проехали ещё минуту в тишине. Потом он всё же свернул у аптеки. И — о чудо — я оказалась права. Следов он не подал, но я заметила, как дёрнулся его кадык, когда он сглатывал раздражение.

— Вы невыносимы, Грейнджер.

— Взаимно, Харрис.

Ювелирный магазин оказался маленьким, почти игрушечным — витрины в стиле ретро, кованые решётки. Владелец, нервный мужчина в очках с толстыми линзами, встретил нас у порога.

— Вы из полиции? Слава богу! Они забрали всё! Всё, что было в витрине!

— Спокойно, — Итан достал блокнот. — Расскажите по порядку. Сколько их было?

— Двое. Один высокий, второй… ну, ниже. В чёрных масках, в перчатках.

— Оружие?

— Пистолеты. Один держал меня на прицеле, пока второй выгребал лотки. Я нажал тревожную кнопку, но они ушли за две минуты. У них была машина — седан, тёмный, марку не разобрал.

Я отошла к витрине. Стекло было разбито аккуратно — ударом рукоятки, без лишнего шума. Осколки лежали внутри. Я присела на корточки и заметила краем глаза что-то маленькое, блестящее под нижней полкой.

— Итан, — позвала я тихо.

Он подошёл. Я указала на предмет — маленькая пуговица, металлическая, с гравировкой в виде буквы «W».

— Не похоже на то, что оторвалось от продавца, — сказала я.

— Возьмём на экспертизу.

Итан достал пинцет из кармана — никогда не расставался с ним, педант. Аккуратно подцепил пуговицу и положил в пластиковый пакет. Я встала, но не рассчитала — задела головой край разбитой витрины и от неожиданности дёрнулась, поскользнулась на мелких осколках и…

— Осторожно! — Итан схватил меня за локоть, удерживая от падения. Его хватка была железной, но в глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на испуг. С такой высоты и комплекции он мог бы просто отшвырнуть меня, но нет — придержал почти бережно.

— Я в порядке, — выдохнула я, выравниваясь.

— Вы как ребёнок, честное слово, — проворчал он, но руку не убрал, пока я не встала твёрдо. — Сначала убегаете от преступников в незнакомом районе, потом ходите по осколкам в туфлях на каблуках.

— Это не каблуки, это устойчивый блок!

— Это почти шпилька.

— Вы разбираетесь в женской обуви, Харрис? Не ожидала.

Он отпустил мой локоть и отвернулся. Но я заметила — едва заметно, на долю секунды — уголки его губ дрогнули. Не улыбка, нет. Тень улыбки. Спрятанная глубоко внутри, как вещь, которую не показывают посторонним.

Владелец магазина смотрел на нас с недоумением. Я прочистила горло.

— Продолжим допрос.

— Уже всё, — сказал Итан, пряча пакет с пуговицей. — Составим протокол и передадим в отдел. Ваша задача сейчас — список украденных вещей и страховка.

— Но… вы же даже не осмотрели заднюю комнату!

— Осмотрим, — ответил Итан. — Грейнджер, идите за мной. И постарайтесь больше ничего не разбить.

В задней комнате было темно. Я включила фонарик на телефоне, и мы начали осмотр. Старый сейф, открытый; коробки из-под украшений, разбросанные по полу; стул, на котором, видимо, сидел продавец. Всё как обычно.

И тут я услышала странный звук. Мяуканье.

— Итан, здесь кот.

— Что?

— Кот. Вон там, под стеллажом.

Я наклонилась и достала маленького рыжего котёнка — грязного, дрожащего, но живого. Он уцепился когтями за мой рукав и заорал во всю глотку.

— Похоже, он забежал во время ограбления и испугался, — сказала я.

Итан смотрел на котёнка с выражением, которое я не могла расшифровать. Отвращение? Страх? Нежность? С этим человеком никогда не угадаешь.

— Выкиньте его на улицу, — сказал он.

— Что?! Нет! Он замёрзнет!

— Грейнджер, мы на месте преступления, а не в приюте для животных.

— Он свидетель! — парировала я, прижимая котёнка к груди. Котёнок согласно мяукнул.

Итан потер переносицу. Этот жест я видела впервые — обычно он был собранным ледяным монументом. Сейчас в нём что-то дрогнуло.

— Ладно. Заберёте его домой после смены.

Я улыбнулась — широко, искренне. Итан отвернулся, но я всё равно заметила, как расслабились его плечи.

Когда мы вернулись в участок, Валенсия встретила нас у дверей. Взгляд её упал на котёнка, который мирно сопел в моих руках, а потом — на Итана, который нёс пакет с пуговицей с таким видом, будто только что выиграл войну.

— Вы принесли кота с места преступления? — спросила Валенсия ледяным тоном.

— Это свидетель, — повторила я.

— Он мешал работе?

— Он мешал только моему терпению, — вставил Итан и, к всеобщему удивлению, протянул руку и погладил котёнка по голове. Одно движение, короткое, почти незаметное. Но Валенсия это увидела. Я это увидела. Даже котёнок это увидел — он замурлыкал.

Валенсия поджала губы и развернулась на каблуках, бросив через плечо:

— Экспертиза пуговицы будет готова через два дня. Надеюсь, к тому времени вы не обзаведётесь ещё и собакой.

— А почему нет? — крикнул из своего кабинета Джейк, коренастый парень с вечно взлохмаченными волосами. — У нас тут уже зверинец: Грейнджер с её интуицией, Итан с его характером…

— Закрой рот, Джейк, — сказал Итан беззлобно.

Мэгги, напарница Джейка, сидела за столом и перебирала бумаги. Она была тихой, незаметной, но за её рассеянностью скрывался острый ум — она замечала детали, мимо которых проходили все остальные.

— Интересная пуговица, — сказала Мэгги, взяв пакет. — «W» — возможно, униформа. Водители, охранники, персонал аэропорта.

— Проверьте, — кивнул Ричард, выходя из своего кабинета. Он оглядел нас всех, и на его лице появилось то самое выражение — смесь усталости и отеческой гордости. — Спорим, через неделю раскроем дело?

— Через три дня, — поправил Итан.

— Через два, — сказала я, и мы с ним обменялись взглядами.

На этот раз в его тёмных карих глазах не было льда. Было что-то живое, почти тёплое. Спортивное. Как если бы мы заключили молчаливое пари.

— Я поставлю кофеварку на кон, — усмехнулся Ричард и ушёл к себе.

Котёнок ткнулся носом мне в ладонь. Я погладила его — мои короткие волосы упали на лицо, и я машинально убрала их за ухо. И вдруг подумала о Вере. О лесе. О человеке с пустым лицом.

Вера тоже любила котят. Когда мы были маленькими, она каждый год приносила домой очередного бездомного найдёныша, и мать ругалась, но ни одного не выгнала.

Я сжала зубы. Не сейчас. Сейчас — работа, пуговица, ограбление. А человек с топором подождёт. Он ждал двадцать лет — подождёт и ещё немного.

Но однажды я найду его.

И тогда пустота в его глазах наполнится страхом.

Глава 3. Пуговица

Я не сразу поняла, почему эта маленькая блестящая штучка заставила меня замереть у витрины.

В участке, когда Мэгги унесла пакет на экспертизу, я ещё час сидела за столом, глядя в одну точку. Перед глазами стояла поляна. Земляника. И серая рубаха.

Пуговица. Такая же — металлическая, с гравировкой. Только на той, из детства, была не буква «W», а что-то другое. Или всё же «W»? Я не могла вспомнить точно. Слишком много лет прошло, слишком сильно ударилась головой.

Но тело помнило.

В тот вечер, когда я открыла глаза в больнице, мать держала в руках какой-то свёрток. Вещи, которые нашли на поляне. Я попросила показать. Там была Верина заколка, её корзина, сплющенная, и… пуговица. Я её сразу узнала — она оторвалась от рубахи того человека, когда Вера вцепилась в него.

Мать тогда сказала: «Ерунда, обычная пуговица». Участковый даже не взял её как улику. Просто выбросил.

Я закрыла глаза. Сжала край стола так, что побелели костяшки.

— Грейнджер, вы в порядке? — голос Итана выдернул меня из прошлого.

Он стоял в дверях своего кабинета, держа кружку с кофе в руке. Смотрел на меня с тем особым выражением — не то беспокойство, не то любопытство.

— В полном, — ответила я слишком быстро.

— Вы побледнели.

— У вас галлюцинации, Харрис.

Он сделал глоток кофе, не сводя с меня глаз. Я терпеть не могла, когда он так смотрел — будто сканировал, будто пытался прочитать мысли, которые я не собиралась никому показывать.

— Та пуговица, — сказал он негромко. — Вы её узнали.

Не вопрос. Утверждение.

Я промолчала. Отвернулась к окну, где серое небо наливалось вечерней синью. За окном моросил дождь — тот самый, тихий и нудный, который забирается под одежду и в душу.

— Не ваше дело, Харрис.

— Вы ошибаетесь, — ответил он так же тихо. — Всё, что происходит с моими сотрудниками, моё дело. Особенно если это влияет на работу.

— Влияет на работу? Вы про котёнка?

— Я про то, что вы смотрели на эту пуговицу как на привидение.

Я повернулась к нему. Встала. Мы стояли друг напротив друга — разделённые двумя метрами линолеума и пропастью несказанного.

— У каждого есть скелеты в шкафу, Харрис. У меня их больше, чем у других.

— Я заметил.

В этот момент зазвонил мой телефон. Я взглянула на экран — «Отец». Сбросила.

Через десять секунд — снова. Отец.

— Извините, — бросила я Итану и вышла в коридор.

— Юри, — голос отца звучал напряжённо, но вежливо. Всегда вежливо. Слишком вежливо. — Ты сегодня вечером свободна?

— У меня работа.

— Я знаю. Но… сегодня особенный день. Мать готовит ужин. Приезжай.

Я остановилась у окна в конце коридора. Особенный день. Шестнадцать лет с того дня, как Вера не вернулась домой. И они называют это «особенным днём».

— Я подумаю, — сказала я.

— Юри, пожалуйста. Мы давно не собирались все вместе. Брат приедет из универа.

Я закрыла глаза. Стефан, младший брат. Ему тогда было три года, он ничего не помнил. Ему повезло.

— Хорошо. Во сколько?

— В семь. Ты помнишь адрес?

— Я помню.

Я сбросила звонок и минуту стояла, глядя на капли дождя, которые ползли по стеклу. Потом вернулась в кабинет, подошла к Ричарду.

— Сэр, можно уйти на час раньше? Семейные обстоятельства.

Ричард поднял на меня глаза. Мудрые, усталые, всё понимающие без слов.

— Конечно, Юри. Итан, вы не подбросите коллегу?

— Моя машина в ремонте, — пояснила я.

Итан хотел было возразить — я видела, как дёрнулась его челюсть. Но Ричард смотрел на него с лёгкой, едва заметной улыбкой, которая означала: «Не спорь, это приказ».

— Хорошо, — выдавил Итан. — Через пять минут на парковке.

Мы вышли из участка под дождь. Итан открыл мне дверь своей машины — жест, которого я от него не ожидала. Сел за руль, завёл двигатель.

— Куда?

Я назвала адрес. Родительский дом в пригороде, где я не была больше года.

Итан вёл молча. Но я чувствовала его взгляды — короткие, боковые, когда он думал, что я не смотрю.

— Грейнджер, — наконец сказал он, когда мы остановились на светофоре. — Вы злая. И грустная одновременно. Сначала я подумал, что это из-за пуговицы.

А теперь вижу — что-то ещё.

— У вас диплом психолога есть?

— Нет.

— Тогда не лезьте.

Он не обиделся. Только сжал руль чуть сильнее.

— Когда кто-то злится после звонка от родственников — это обычно значит, что родственники делают ему больно.

Я повернулась к нему. В полумраке салона его лицо выглядело высеченным из камня — острые скулы, прямой нос, твёрдая линия рта. Но глаза… глаза были не каменными.

— Сегодня годовщина смерти моей сестры, — сказала я тихо. — Ей было двенадцать. Мне — семь. Её убили. А мои родители каждый год устраивают ужин с хорошим вином и десертами, потому что «жизнь продолжается».

Итан помолчал. Светофор переключился на зелёный, но он не тронулся с места, пока не закончил фразу:

— И вы едете туда, чтобы им это высказать.

— Я еду, чтобы напомнить, что она существовала.

Он нажал на газ. Больше он не задавал вопросов.

Родительский дом встретил меня светом во всех окнах. На подъездной дорожке стояли две машины — отцовский чёрный внедорожник и мамин компактный седан. В воздухе пахло дождём и жасмином, который разросся у крыльца.

— Я подожду, — сказал Итан, когда я открыла дверь.

— Не надо. Я не знаю, сколько это займёт.

— Я подожду, — повторил он твёрже.

Я хотела возразить, но передумала. Пожала плечами и вышла под дождь.

Внутри было тепло. Слишком тепло. Из кухни тянуло жареным мясом и корицей — мать всегда пекла яблочный пирог на праздники. Отец стоял у камина в дорогом домашнем свитере, бокал красного вина в руке. Стефан, мой младший брат, сидел на диване, листая телефон — он вытянулся за последний год, возмужал, но всё ещё был тем мальчишкой, который в детстве прятал мои тетрадки.

— Юри! — мать выбежала из кухни, вытирая руки о фартук. Она выглядела… счастливой. Это слово ударило меня под дых.

— Здравствуй, мама.

— Какая ты худенькая! Не кормят вас в вашей полиции? Садись, всё готово.

— Здравствуй, дочь, — отец подошёл и чмокнул меня в щёку. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то сладким. — Проходи, мы тебя ждали.

— Юри, привет! — Стефан оторвался от телефона и улыбнулся. Искренне, по-детски. Ему было девятнадцать. Он не помнил Веру. Вообще. И никогда не понимал, почему я злюсь на эти ужины.

Я прошла к столу. Белая скатерть, хрустальные бокалы, серебряные приборы. Мать налила мне вина — я не отказалась. Выпила залпом, как воду.

— Не торопись, — усмехнулся отец.

— Я не тороплюсь. Я праздную.

Наступила неловкая тишина. Стефан переводил взгляд с меня на родителей. Мать засуетилась у плиты.

— Так, сейчас будем есть. Юри, ты любишь утку?

— Вера любила утку, — сказала я.

Мать замерла. Отец поставил бокал на стол.

— Юри, не начинай, — произнёс он тихо.

— Что «не начинай»? Вы собрались в годовщину её смерти. У вас на столе — утка, пирог, красное вино. Вы улыбаетесь. Как будто ничего не случилось.

— Не случилось? — голос матери дрогнул. — Ты думаешь, я не помню? Я каждую ночь просыпаюсь и вижу её лицо.

— Тогда почему мы не говорим о ней? Почему мы сидим с улыбками, как на дне рождения?

— Потому что она бы этого хотела! — отец повысил голос. — Вера была жизнерадостной девочкой. Она не хотела бы, чтобы мы каждый год превращали этот день в поминки.

— Она была двенадцатилетней девочкой, которую убили! — я встала из-за стола, едва не опрокинув бокал. — И вы не искали её убийцу. Вы даже не пытались.

— Мы пытались! — отец ударил ладонью по столу. — Участковый сказал, что она, скорее всего, сбежала из дома. Что ты всё придумала про человека с топором.

— Потому что участковый был идиотом!

— Юри, сядь, пожалуйста, — мать взяла меня за руку. Её пальцы дрожали. — Давайте просто поужинаем. Ради меня.

Я села. Но к еде не притронулась. Стефан молча ковырял вилкой утку, не поднимая глаз.

Ужин тянулся бесконечно. Отец рассказывал о своих делах в компании, мать — о соседях. Стефан вставлял безобидные шутки. Я молчала, пила вино и считала минуты.

Потом отец отставил тарелку и посмотрел на меня серьёзно.

— Юри, я хотел тебе кое-что предложить.

— Что?

— Вернись домой. Увольняйся из своей полиции, это не женское дело. Работай у меня в компании. Я сделаю тебя начальником отдела через год.

Я засмеялась. Невесело, горько.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Ты умная, образованная. Тратишь свою жизнь на каких-то уголовников, рискуешь. А могла бы иметь стабильную зарплату, карьеру…

— Карьеру? — я поставила локти на стол. — Папа, ты хочешь, чтобы я забыла о Вере. Хочешь, чтобы я стала послушной девочкой, сидела в офисе и заполняла таблички.

— Я хочу, чтобы ты была жива!

— А я хочу, чтобы убийца моей сестры сидел в тюрьме!

Я встала. Отодвинула стул, который противно скрипнул по паркету.

— Спасибо за ужин. Я поехала.

— Юри, не уходи, — мать вскочила. — Мы же не закончили!

— Закончили. Всё закончилось двадцать лет назад. Вы просто не хотите этого признавать.

Я вышла, хлопнув дверью.

Дождь на улице усилился. Итан сидел в машине, опустив стекло ровно настолько, чтобы курить — я и не знала, что он курит. Сигарета тлела в его пальцах, дым смешивался с каплями.

Он увидел меня, быстро потушил сигарету и открыл дверь.

— Садитесь.

Я села. Дрожала. Не то от холода, не то от злости.

— Домой? — спросил он.

— Нет. В бар.

Он посмотрел на меня. Долго.

— Грейнджер, вы пьяны.

— Я выпила два бокала вина на голодный желудок. Это не пьяна.

— А капризный тон — это признак начала опьянения.

— Харрис, везите меня в бар, или я выйду и пойду пешком.

Он вздохнул. Завёл машину.

Мы приехали в маленький паб на набережной, где не было никого, кроме старого бармена и кота на подоконнике. Итан заказал мне коньяк — себе чёрный кофе.

— Вы не пьёте? — спросила я, обхватив кружку ладонями.

— За рулём.

— Вы и трезвый — как лёд.

— А вы пьяная — как вулкан.

Я усмехнулась. Первый раз за сегодня.

— Вы знаете, Харрис, вы не такой уж невыносимый, когда не командуете.

— А вы сносная, когда не спорите.

Мы сидели в полутьме. Дождь барабанил по крыше. Кот на подоконнике свернулся клубком и засопел.

— Итан, — сказала я впервые по имени. Он поднял брови. — Мою сестру убили. Топором. На моих глазах. Мне было семь лет.

Он не сказал «мне жаль». Не сказал «всё будет хорошо». Он просто сидел и слушал.

— Я упала с обрыва, ударилась головой. Очнулась в больнице. Её тело не нашли. А на поляне осталась пуговица. Такая же, как сегодня. С гравировкой. Я её видела — тогда, в детстве. Но участковый выбросил её. Сказал, что это ерунда.

— Сегодняшняя пуговица, — тихо сказал Итан. — Вы думаете, это тот же человек?

— Я не знаю. Может быть. Может быть, я просто схожу с ума.

— Вы не сходите с ума, Грейнджер. Вы — единственный вменяемый человек в этой истории.

Я подняла на него глаза. В свете тусклой лампы его лицо было мягче, чем в участке. Исчезла вся эта ледяная броня. Остался просто человек с усталыми глазами и чашкой остывшего кофе.

— Почему вы стали полицейским? — спросила я.

Он помолчал. Провёл пальцем по ободку чашки.

— Вы первая, кто спросил. Обычно я сам задаю вопросы.

— Сегодня я спрашиваю.

— Отец и мать были полицейскими. Погибли, когда мне было десять. Я решил, что должен закончить их дело. Но когда закончил — понял, что чужих дел не бывает. Всё в итоге связано.

— Поэтому вы такой… закрытый?

— Поэтому я такой, какой есть. А вы почему стали следователем? Из-за сестры?

— Да. Я хочу найти того человека.

— Найдёте, — сказал Итан так уверенно, будто речь шла о погоде на завтра. — И я вам помогу.

— С чего вдруг?

Он посмотрел мне прямо в глаза. Долгий, серьёзный взгляд.

— Потому что никто не должен терять сестру на земляничной поляне и оставаться с этим один на один.

Я не знала, что ответить. В горле встал комок. Может быть, это коньяк. Может быть — всё вместе.

— Харрис, вы сейчас чуть не расплавили свой лёд.

— Не надейтесь. Завтра на планерке я снова буду невыносим.

— Я буду ждать.

Мы ещё час говорили — о чём, я плохо помню. О книгах, о музыке, о том, что он ненавидит кошек (но сегодняшнего рыжего котёнка, кажется, пожалел). О том, что я боюсь высоты после падения с обрыва, а он боится закрытых пространств после того, как его завалило в завале на одном из заданий.