Read the book: «Ценный подарок»
Оглавление
### Дисклеймер
### Глава 01. Прохожий
### Глава 02. Посетитель
### Глава 03. Проведение
### Глава 04. Раритетные экспонаты и экспозиции
### Глава 05. Закат печени
### Глава 06. Рейс
### Глава 07. Турбулентность
### Глава 08. Надёжный, любимый дом
### Глава 09. Посылка
### Глава 10. Взрывной успех телеканалов
### Глава 11. Карикатурный детектив
### Послесловие автора
### Дисклеймер
Данное произведение является художественным вымыслом. Все события, персонажи, организации, географические объекты и ситуации либо вымышлены, либо используются в художественных целях и не претендуют на достоверность.
Любые совпадения с реальными лицами, ныне живущими или ушедшими, с реальными местами или событиями — случайны и не являются умыслом автора.
Автор не преследует цели опорочить либо дискредитировать какие-либо государственные структуры, силовые ведомства, профессиональные сообщества, религиозные или этнические группы, а также частных лиц.
Книга не является инструкцией, руководством, учебным пособием или пропагандой каких-либо действий. Описанные в ней процедуры, протоколы, методы и средства не следует воспринимать как достоверные или применимые в реальной жизни.
Содержание может быть неприемлемо для лиц младше восемнадцати лет. Если вы младше — пожалуйста, отложите эту книгу. Она вас подождёт.
---
И немного отдельно, без художественного вымысла. (Напоминание о технике безопасности из школьного курса по обж.).
При обнаружении подозрительного багажа, бесхозных предметов, нежданных посылок или любых других вещей, происхождение которых вам неизвестно, — не приближайтесь к ним. Не трогайте. Не пытайтесь заглянуть внутрь. Не несите домой. Отойдите на безопасное расстояние. Предупредите окружающих. Незамедлительно сообщите в полицию или иные экстренные службы. Опишите предмет, его местоположение и время обнаружения. Дождитесь прибытия специалистов.
Помните: ваша бдительность и осторожность могут спасти жизнь — вашу и тех, кто рядом.
Берегите себя. Правда.
### Глава 01. Прохожий
Он вышел из переулка на небольшую площадь, залитую ровным, густым, почти стоячим солнечным светом. Свет этот был странным — не утренним, когда лучи косые и длинные, и не вечерним, когда всё вокруг приобретает золотистый, медовый оттенок. Он был каким-то нейтральным, никаким, словно солнце застыло в зените и забыло, что ему пора двигаться дальше. Этот свет ничего не сообщал о времени. Тени от платанов лежали на брусчатке густыми чёрными лужами, неподвижные, резко очерченные, как вырезанные из тёмной бумаги. Они тоже не давали подсказки — по ним нельзя было понять, удлиняются они или укорачиваются. Воздух был тёпел и неподвижен, без единого дуновения ветра; он пах нагретым камнем, пылью и отдалённо — водой из фонтана, который тихо журчал где-то в центре площади, за спинами прохожих.
Он остановился у края площади, у границы между тенью и светом, и сунул руку в карман лёгкой куртки. Пальцы нащупали плоский прямоугольник — телефон. Он вытащил его и нажал боковую кнопку. Экран остался чёрным, лишь на мгновение в его глубине мелькнула и погасла иконка пустого аккумулятора. Сел. Полностью. Он не помнил точно, когда это случилось — кажется, ещё час или два назад, когда он в очередной раз сверялся с картой в лабиринте узких улочек старого города. Телефон умер тихо, без прощального сигнала, и теперь лежал в ладони бесполезным куском стекла и металла.
Он не расстроился. В конце концов, на этот случай в боковом кармане рюкзака всегда лежал повербанк — небольшой, тяжёленький, завёрнутый в мягкий чехол, чтобы не царапался о ключи. Он расстегнул молнию, запустил руку внутрь и нащупал знакомый прохладный корпус. Достал повербанк, размотал кабель, который был аккуратно обернут вокруг него, и подсоединил штекер к разъёму телефона. Маленький зелёный огонёк на повербанке зажёгся — устройство принялось за работу. Телефон он убрал обратно в карман куртки, а повербанк вернул в рюкзак, оставив молнию слегка приоткрытой, чтобы провод не пережимался. Теперь тонкий белый кабель тянулся от кармана к рюкзаку, но заметить это мог только очень внимательный взгляд.
Ему хотелось знать точное время. Не приблизительное, не «где-то около трёх» или «скорее всего, уже четыре». Нет. Ему нужно было число. Час и минуты. Чёткие, неоспоримые, как математическая истина. Это было не практической необходимостью — он никуда не опаздывал, никаких встреч назначено не было. Это было чем-то иным: внутренней потребностью в определённости, в точке отсчёта. Без знания времени он чувствовал себя немного потерянным, выпавшим из системы координат, словно корабль без компаса в открытом море.
Но спросить было не у кого. На площади бродили люди — туристы с фотоаппаратами, местные с продуктовыми сумками, — но обращаться к ним не хотелось. Спрашивать время у незнакомца всегда казалось ему немного неловким, почти интимным жестом, будто ты просишь у человека не просто цифры, а частицу его собственного дня. К тому же он не говорил на местном языке, а объясняться жестами и тыкать пальцем в запястье было как-то по-детски.
Он перевёл взгляд на старую каменную башню, возвышавшуюся над площадью. На её вершине, под островерхим куполом, темнел циферблат. Когда-то, вероятно, он был главными часами города — большими, заметными издалека. Но теперь стрелки замерли в каком-то нелепом, уже никому не нужном положении. Они показывали нечто среднее между без четверти два и половиной шестого — положение одновременно и невозможное, и бессмысленное. Вероятно, механизм сломался много лет назад, и с тех пор городские власти не удосужились его починить. Башня лгала, и все вокруг знали об этом, но никто не протестовал. В туристических городах время — понятие растяжимое.
Взгляд его скользнул дальше и остановился на ряде столиков под широким полотняным навесом. Кафе. Одно из тех непритязательных заведений, которые в изобилии водятся в туристических кварталах: плетёные стулья, пластиковые меню на столах, стеклянные сахарницы с отбитыми краями. Но в нём было что-то уютное, располагающее. Из открытой двери тянуло сложным, многослойным запахом: свежая выпечка, нагретые кофейные зёрна, томатный соус, чеснок, сушёные травы. У него даже слегка засосало под ложечкой — он вдруг понял, что не ел с самого утра.
Он подошёл ближе, выбрал столик с краю — так, чтобы сидеть спиной к стене и видеть всю площадь. Поставил рюкзак на соседний стул, поправил провод, чтобы не натягивался, и сел. Стул был плетёным, с просевшим от времени сиденьем, но сидеть на нём оказалось неожиданно удобно. Навес приятно притенял, отсекая прямые солнечные лучи, но оставляя достаточно света, чтобы всё вокруг казалось чуть подкрашенным, как на старой фотографии.
Почти сразу появилась официантка — девушка в белом фартуке, повязанном поверх тёмного платья. У неё были коротко стриженные тёмные волосы и усталое, но приветливое лицо человека, который работает с самого утра. Она положила перед ним меню — плотный лист бумаги, закатанный в прозрачный пластик, с обтрёпанными уголками. Он даже не стал заглядывать внутрь.
— Суп дня, пожалуйста, — сказал он медленно, надеясь, что она понимает. — И американо. В большой чашке.
Она записала в маленький блокнот, кивнула и ушла внутрь, даже не переспросив.
Он откинулся на спинку стула и стал ждать. Ожидание было приятным, наполненным мелкими наблюдениями. Пальцы сами собой потянулись к карману, нащупали телефон. Тот всё ещё был мёртв, но от его корпуса исходило едва уловимое тепло — повербанк делал своё дело, перекачивая электричество в пустой аккумулятор. Это тепло было почти живым, как слабое сердцебиение спящего существа.
На площадь опустилась голубиная стая. Птицы деловито заходили между столиками, выискивая крошки, смешно кивая головами при каждом шаге. Один особенно наглый голубь подошёл почти вплотную к его ботинку и посмотрел на него круглым оранжевым глазом. Не дождавшись подачки, он разочарованно воркнул и удалился. Где-то внутри кафе звякнула посуда, женский голос что-то негромко сказал на местном языке. Солнце медленно, почти незаметно для глаза, переползло через край навеса и легло жёлтой полосой на его руку, на тыльную сторону ладони. Он смотрел, как свет подбирается к костяшкам пальцев, к коротко остриженным ногтям, как он делает кожу золотистой и полупрозрачной.
Прошло несколько минут — или, может быть, больше. Он не считал. Время без часов течёт иначе: оно становится вязким, тягучим, измеряется не минутами, а событиями. Вот сел голубь. Вот прошёл человек с багетом под мышкой. Вот солнце коснулось запястья. Вот официантка появилась в дверях с подносом в руках.
Она поставила перед ним глубокую тарелку. От неё сразу поднялся густой ароматный пар, ударил в нос целым букетом запахов: спелые томаты, базилик, чеснок, что-то копчёное, что-то сладковатое. Суп был оранжевато -красным, довольно густым, с тёмными точками сушёных трав на поверхности. В глубине угадывались кусочки овощей, что-то похожее на чечевицу и мелкие волокна разваренного мяса. Рядом она поставила плетёную корзинку с ломтями хлеба — серого, деревенского, с твёрдой коркой, присыпанной мукой. Ломти были неровными, разной толщины: видно было, что их отрезали вручную от большой буханки. И, наконец, чашку. Белую, керамическую, без ручки, полную чёрного кофе. На поверхности, у самого края, собралась толстая кремовая пенка — признак правильно приготовленного напитка. От кофе поднимался тонкий, горьковатый, бодрящий аромат.
Он взял ложку. Она была тяжёлой, из толстого металла, с простой округлой ручкой. Зачерпнул суп. На вкус он оказался именно таким, каким обещал быть по запаху: насыщенным, томатным, с глубиной. Чеснок чувствовался не сразу, а где-то на послевкусии, мягкой тёплой волной. Лук был разварен до прозрачности. Попадались крупицы перца, дающие короткие вспышки остроты. И ещё что - то — может быть, копчёная паприка, а может, и не она, — что придавало всему блюду лёгкий дымный оттенок.
Хлеб ломался с глухим приятным треском. Корка его была твёрдой, даже жёсткой, и чуть горчила — та самая правильная горечь хорошо пропечённого теста. Мякиш же оказался пористым, мягким, воздушным, с крупными дырками. Он макал хлеб в суп, давая ему пропитаться, и отправлял в рот, чувствуя, как текстура становится плотной и сочной одновременно. Ложка мерно постукивала о керамическое дно тарелки — ритмичный, успокаивающий звук.
Он ел медленно, растягивая удовольствие. Не думал ни о чём, кроме вкуса и тепла, разливающегося внутри. Мысли, до этого момента скакавшие с одного на другое, постепенно успокоились. Остался только он, тарелка супа, корзинка с хлебом и чашка кофе. И площадь за краем навеса. И солнце, которое продолжало своё невидимое движение.
Кофе он пил маленькими глотками, обжигая язык, но не желая ждать, пока остынет. Горечь обволакивала нёбо и сменялась мягким ореховым послевкусием. Пенка оставляла на верхней губе белые следы, которые он машинально слизывал. Кофе был хорош — не из автомата, а сваренный вручную, может быть, даже в старой гейзерной кофеварке, которые так любят в этих краях.
Тарелка постепенно опустела. Он собрал остатки супа последним кусочком хлеба, отправил его в рот и отодвинул тарелку. На её дне остались только красноватые разводы. Кофе в чашке тоже почти закончился — на донышке темнела густая жижа, которую он не допил. Затем он взял последний, уже подсохший ломтик хлеба, обмакнул его в остатки кофе — старая привычка, которую он сам не мог себе объяснить, — и съел. Горько-солёный вкус, странный, но знакомый с детства. Запил остывшим глотком воды из стакана, который появился на столе незаметно.
Он поднял руку.
— Счёт, пожалуйста.
Официантка кивнула и скрылась внутри. Сквозь стеклянную дверь было видно, как она подошла к кассовому аппарату, быстро застучала по клавишам. Аппарат загудел, зажужжал, выплюнул узкую полоску бумаги. Она оторвала её, сунула в чёрную папку и направилась обратно.
Положила папку на стол. Улыбнулась уголком губ — вежливая, ничего не значащая улыбка человека, который обслужил уже десятки посетителей. И отошла к другому столику, где только что села пара пожилых туристов.
Он взял папку в руки. Она была из дешёвого кожзаменителя, с потёртыми уголками и мелкими царапинами на поверхности. Открыл. Внутри, под металлическим зажимом, лежал кассовый чек — длинный, слегка закручивающийся по краям, с глянцевой лицевой стороной и матовой оборотной. Термобумага, стандартная, какие выдают в тысячах кафе по всему миру.
Он вытащил чек и стал рассматривать. Перечень заказанного — «Суп дня», «Американо», «Хлеб». Цена каждого пункта. Итоговая сумма — не круглая, с мелкими цифрами после запятой. А в самом низу, под жирной горизонтальной чертой, отделяющей финансовую часть от технической, — дата и время. Моноширинный шрифт, чёткий, ровный, как на старых матричных принтерах. Никаких излишеств, только цифры.
**15:08.**
Восемь минут четвёртого.
Он смотрел на эти цифры несколько секунд, словно пробуя их на вкус. 15:08. День в самом разгаре, до вечера ещё далеко. Солнце будет светить ещё больше пяти часов. Время, которое ещё утром казалось абстрактным и чужим, вдруг стало конкретным, ощутимым, почти вещественным. Теперь оно у него было — маленькое, бумажное, с глянцевым отливом.
Он аккуратно положил чек обратно в папку. Затем достал из кошелька несколько купюр — с небольшим запасом, не мелочась, — и оставил их под зажимом. Папку закрыл и отодвинул на край стола.
Телефон в кармане коротко завибрировал — признак жизни. Экран зажёгся, показал значок зарядки: один процент, затем два. Он отключил кабель, смотал его аккуратно, виток за витком, и убрал повербанк обратно в боковой карман рюкзака. Молнию застегнул до конца. Телефон оставил в руке — тот уже загружался, показывая приветственный логотип. Но смотреть на него, сверять время на чеке с временем на экране он не стал. Чек не соврёт. Да и зачем проверять то, что и так знаешь?
Он поднялся. Плетёный стул отъехал назад с лёгким скрежетом. Закинул рюкзак на плечо — привычным, давно отработанным движением — и вышел из-под навеса.
Солнце сместилось. Это было заметно сразу: тени от платанов стали длиннее, мягче, и легли наискосок через всю площадь, перечеркнув брусчатку ровными тёмными полосами. Воздух чуть посвежел, но всё ещё хранил тепло нагретого за день камня. Голубиная стая переместилась к фонтану и теперь толклась там, хлопая крыльями и вздымая мелкие брызги. Прохожих стало чуть больше, но двигались они всё так же неторопливо, подчиняясь общему ритму этого места.
Он на секунду задержался на краю площади, подставив лицо солнечному свету. Тепло легло на кожу ровным, почти невесомым слоем. Затем он пересёк открытое пространство — брусчатка под ногами была неровной, выщербленной в некоторых местах, — и скрылся в том же переулке, из которого пришёл. Тень переулка поглотила его целиком, оставив позади и кафе, и площадь, и неподвижные стрелки на башне, и всё то, что только что было его маленьким миром.
Он знал время.
