Read the book: «Тихая гавань»
Глава 1. Ревун
Ветер, этот вечный узник северных широт, родился где-то над свинцовой гладью Ледовитого океана, набрал мощь над тысячами миль холодной воды и теперь, достигнув клочка суши, именуемого островом Каменный, обрушил на него всю свою слепую, первобытную ярость. Он выл в расщелинах базальтовых скал, словно стая голодных волков, рвал в клочья клочья соленой пены с гребней исполинских волн и швырял их в узкое, похожее на бойницу, окно маячной башни.
Алексей Волков стоял у окна, и его отражение в мутном, исцарапанном многолетними штормами стекле было единственным живым существом, которое он видел. Высокий, жилистый, с глубоко посаженными глазами, цвет которых напоминал выцветший от непогоды гранит, он казался частью этого сурового пейзажа. Черты его лица, когда-то открытые и, быть может, даже располагающие, теперь заострились, обтянув скулы пергаментной кожей. Короткий ежик волос с сильной проседью, щетина, отросшая за пару дней, и глубокая вертикальная складка между бровей — все говорило о человеке, который давно разучился улыбаться. Его левая рука, машинально поглаживавшая холодный чугунный корпус старого барометра, висела на перевязи, скрытой под грубым шерстяным свитером. Это была не просто деталь одежды, а шрам на самом его существе, вечное напоминание о мире, который он покинул.
Он перевел взгляд с барометра на масштабную карту, приколотую к стене. Красный круг, обведенный жирным карандашом, отмечал область глубокого циклона, и цифры, которые он машинально записал в вахтенный журнал, не сулили ничего хорошего. Девятьсот шестьдесят восемь миллибар и продолжают падать. Для этих мест — обычное дело в конце октября. Но внутреннее чутье, то самое, что не раз спасало ему жизнь в горах Кавказа и в пыльных лабиринтах городов Востока, подсказывало: этот шторм будет особенным. И чутье, как всегда, не ошибалось.
Его не страшила ярость стихии. Пугало другое. Сама мысль о том, чтобы спуститься вниз, выйти из этой тесной, спасительной цитадели, оказаться под этим бездонным, вращающимся, давящим свинцовым куполом неба, вызывала у него тошнотворный спазм в животе и липкий, холодный пот на спине. Агорафобия. Диагноз, который он впервые услышал в госпитале после третьей контузии, прозвучал как приговор. Боязнь открытого пространства. Для того, кто полжизни провел в горах и лесах, кто действовал под открытым небом, как рыба в воде, это звучало как злая насмешка судьбы.
Внизу, в жилом отсеке маяка, уютно гудела керосиновая лампа, отбрасывая на каменные стены причудливые, пляшущие тени. Воздух был пропитан запахами машинного масла, морской соли, старого кирпича и чего-то еще, неуловимого — запахом одиночества. Он сел на прочный деревянный табурет, положил на колени блокнот, в котором вел записи, и принялся чинить старый бинокль. Руки его, большие, с натруженными, узловатыми пальцами, двигались скупо и точно. Работа с механикой успокаивала. Это был понятный, осязаемый мир, лишенный хаоса внешнего мира. Мир, в котором каждая гайка знала свое место.
Внезапно в вое ветра он уловил новый звук. Не скрежет металла и не грохот камней, а глухой, утробный удар, от которого, казалось, дрогнули стены. Волков замер, подняв голову. Через несколько секунд удар повторился. Он был ритмичным, настойчивым. Это не походило на игру стихии. Это было похоже на... колокол. Так бился о скалы корпус корабля, теряя последние силы.
Алексей встал. Он знал, что от него сейчас потребуется. Спуститься вниз. Выйти наружу. В этот ад. Одна лишь мысль об этом отозвалась новой волной паники, подкатившей к горлу. Он сглотнул, заставляя себя дышать ровнее. Вдох. Задержать дыхание. Выдох. Вдох. Выдох.
Он подошел к стальному шкафу, висевшему в самом темном углу, достал оттуда комплект штормовой одежды — прорезиненный плащ, болотные сапоги, и, самое главное, капюшон, который он мог натянуть почти до самых глаз. Это была его броня, его панцирь, который, пусть и иллюзорно, но защищал его от ужаса бескрайнего простора. Каждое движение давалось с трудом, будто он преодолевал сопротивление густой, вязкой массы. Тело, привыкшее к повиновению, отказывалось подчиняться. Инстинкт самосохранения, изуродованный болезнью, кричал ему: «Останься! Здесь безопасно!».
Он заглушил этот крик. Волков открыл тяжелую, обитую железом дверь, и в следующую секунду ураган всей своей мощью ворвался в его убежище. Ветер вырвал дверь у него из руки, швырнув ее о стену, и наполнил каменный мешок оглушительным ревом. Вместе с ним внутрь ворвались брызги ледяной воды, смешанные с песком и мелкими камешками.
Алексей, вцепившись в дверной косяк, боролся с двумя стихиями одновременно. Первая была снаружи — бесновалась, толкала, хлестала, пытаясь опрокинуть его на спину. Вторая была внутри — этот липкий, животный ужас перед бескрайним пространством, где не было стен, не было потолка, а было лишь вращающееся безумие из воды и ветра. Он чувствовал, как сердце колотится где-то у горла, как легкие отказываются наполняться воздухом.
Он перевел взгляд с горизонта — огромного, чудовищного, словно разверстая пасть небытия, — вниз, на землю. Нужно было смотреть только вниз. На бетонную дорожку, на камни, на свои ноги. Он заставлял свой мозг отключиться от панорамного восприятия мира, сузить его до нескольких метров перед собой. Это была его личная техника выживания, выработанная за долгие месяцы борьбы с самим собой.
Пригибаясь, он, словно краб, двинулся вдоль стены маяка. Каждый шаг был победой. Ветер обжигал лицо ледяными иглами, одежда мгновенно промокла и облепила тело, став холодной и тяжелой. Где-то позади, в руинах старого, заброшенного жилого корпуса, вздыхал и стонал ветер, пролезая в пустые оконные проемы. Впереди была стена ангара с генератором, но до нее было не меньше пятидесяти метров открытого пространства.
Именно это открытое пространство было его личным кругом ада. Волков перевел дух за выступом стены, укрывшись от прямых порывов, и, не давая себе времени на раздумья, рванул вперед. Он бежал, согнувшись, перебежками от камня к камню, как учили его когда-то на курсах выживания, но под этим вражеским огнем не из свинца, а из воздуха и воды. Несколько раз порывы ветра сбивали его с ног, и он, падая на колени, цеплялся за мокрую гальку, стирая ладони в кровь. Оказавшись у стены ангара, он на секунду прижался к ней щекой, чувствуя, как дрожит все тело. Тошнота отступила, уступив место физическому изнеможению. И это было лучше. Тело умело терпеть.
Он нашел спасательные жилеты, мощный фонарь-прожектор и связку прочнейшего пенькового каната. Свет в такой круговерти едва пробивал на десяток метров, но канат был жизненно необходим. Алюминиевая лодка была безнадежно разбита штормом еще две недели назад — она лежала у причала, расплющенная, как консервная банка. Весь инвентарь надо было беречь. Закрепив фонарь и закинув канат на плечо, он начал обратный путь к маяку, когда его взгляд, на мгновение оторвавшийся от земли, выхватил из чернильной темноты короткую, яркую вспышку. Она была далеко, на границе видимости, у входа в бухту, которую местные называли «Бутылочное горло». Это был не маячный свет. Это был огонь.
Огонь на судне. И этот суд, судя по характерному, беспорядочному дрейфу, был неуправляем.
Добравшись до спасительной двери, Алексей ввалился внутрь и, захлопнув ее за собой, на секунду привалился спиной к холодной стене, жадно глотая воздух. Приступ паники отступил, но он знал, что этот враг лишь затаился, готовый нанести новый удар. Он поднялся в комнату управления, включил радиостанцию. В эфире стоял сплошной треск и вой, сквозь который пробивались обрывки тревожных, панических голосов. Он уловил международный сигнал бедствия. Яхта. И, кажется, большая.
Он снова спустился к двери. Судя по вспышкам, судно несло прямо на рифы, ограждавшие остров с северной стороны. Оно было обречено. Спасти его мог только один он, но возможности его были ничтожны. Взгляд Алексея упал на ржавый, но все еще мощный ручной ревун, подвешенный на стене у входа. Он снял его с крючка и, снова выйдя в беснующуюся ночь, изо всех сил сжал рукоятку. Низкий, утробный звук, похожий на рев раненого зверя, вплелся в вой урагана. Это был единственный ориентир, который он мог дать людям в море. Один долгий, два коротких. Сигнал: «Двигайтесь ко мне».
Ураган, словно разъяренный тем, что кто-то осмелился перечить его воле, обрушился на него с новой силой. Небо над островом, казалось, опустилось еще ниже, сгустилось до черноты, и в этой черноте, в редкие моменты, когда тучи разрывались вспышками далеких зарниц, Алексей видел, как из моря вырастают стены воды высотой с трехэтажный дом. Волны с грохотом обрушивались на скалы, и земля под ногами гудела, как гигантский барабан.
Он стоял, упершись ногами в камень, держась за рычаг ревуна, как за спасательный круг, и смотрел в темноту. В этот момент он не чувствовал ни страха перед открытым пространством, ни боли в изуродованном плече. Он сам, казалось, превратился в часть этой бушующей стихии, в остров, каменный часовой, противостоящий хаосу.
А потом он увидел. Огромный, неуклюжий силуэт вынырнул из стены дождя, как призрак из преисподней. Белая двухмачтовая яхта, потерявшая мачты, с задранным кверху носом, беспомощно вращалась, влекомая течением прямо на гряду острых скал, которые местные рыбаки называли «Зубы дьявола». На ее корме, охваченной ярким пламенем, несмотря на ливень, плясал огонь, вырывавший из мрака фигурки мечущихся людей.
Волков видел все. Казалось, время замедлилось. Он знал этот фарватер, знал каждый камень, каждое подводное течение. Если яхту не развернуть сейчас, через пять минут она превратится в груду дерева и стеклопластика, а люди — в мясо, перемолотое стихией.
Он бросил ревун. Связка каната с плеча упала на землю. Алексей, забыв о боли, о страхе, об агорафобии, рванулся к кромке воды. Он был не просто смотрителем маяка, он был человеком, который когда-то поклялся защищать. И эта клятва оказалась сильнее всего.
Когда до скал оставалось метров пятьдесят, корпус яхты с чудовищным скрежетом налетел на первый подводный риф. Судно содрогнулось, накренилось на левый борт, и в этот момент в его боку, словно от удара исполинского топора, образовалась огромная пробоина. Волны, почувствовав добычу, стали рвать ее на части.
С кормы, преодолевая страх, в ледяную воду начали прыгать люди. Алексей зажег прожектор. Яркий луч выхватил из мрака хаотичную картину: маленький надувной плот, перевернутый штормом, барахтающиеся в черной воде фигурки в оранжевых жилетах, искореженные обломки, стремительно несущиеся к берегу.
Он действовал на инстинктах, отточенных годами. Привязав один конец каната к массивному валуну, он обвязал его вокруг пояса и, не раздумывая ни секунды, шагнул в бушующий прибой. Ледяная вода обожгла, сжала грудь стальными тисками, не давая вздохнуть. Волны то поднимали его, швыряя обратно на острые камни, то утаскивали назад, в ревущую бездну. Он был не пловцом, а скорее амфибией, выброшенной из родной стихии на сушу, и теперь, сражаясь с водой, он чувствовал, как просыпается та, прежняя, звериная часть его натуры.
Он настиг первого — молодого мужчину, который безуспешно пытался удержаться на скользком обломке мачты. Алексей, поднырнув под волной, схватил его за жилет и рванул к берегу. Мужчина отчаянно сопротивлялся, обезумев от паники, но Волков сжал его, как в тисках, и продолжал тащить, чувствуя, как лопаются мышцы, как от напряжения темнеет в глазах. Казалось, прошла вечность, прежде чем их выбросило на мелководье. Он вытолкнул спасенного на камни, и тот, кашляя и отплевываясь, уцепился за спасительную гальку.
Не давая себе передышки, Волков снова бросился в воду. Его ватное тело слушалось с трудом, но в голове пульсировала одна мысль: «Там есть кто-то еще». Он вытащил женщину, которая, зажмурившись, крепко вцепилась в канат. Он почти терял сознание, но не разжимал рук. Он вытащил мужчину в разорванной рубашке, который уже захлебывался, уходя под воду. Он не помнил, сколько времени это продолжалось. Он помнил только вкус соли и крови во рту, рев моря и этот проклятый, ослепляющий свет прожектора, который, казалось, был единственным островком реальности в этом вселенском хаосе.
Когда его последний раз выбросило на берег вместе с дрожащей от холода девушкой, силы окончательно покинули его. Он лежал на гальке, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Рядом с ним в отблесках пожара, догоравшего на рифах, шевелились, стонали и ползали спасенные люди. Он насчитал пятерых. Пятерых живых.
Он с трудом поднялся. Ноги не слушались, все тело дрожало. Но он знал, что расслабляться нельзя. Гипотермия убивает быстро. Нужно было вести их в маяк.
— Вставайте! — прохрипел он, пытаясь перекричать ветер. — Все, кто может идти, поднимайтесь! За мной!
Его голос, охрипший от соли и крика, звучал как-то глухо, но люди услышали. Они стали подниматься, карабкаться по скользким камням, помогая друг другу. Женщина, которую он вытащил второй, плакала навзрыд, но шла. Мужчина с рассеченной бровью, молодой парень, стучал зубами, озираясь по сторонам. Девушка, которую он вытащил последней, дрожащей рукой сжимала на груди какую-то промокшую папку, которую, видимо, не выпустила даже в воде.
И тут среди этого хаоса Алексей уловил взгляд. Это был мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и цепким, холодным взглядом человека, привыкшего повелевать. Он был в дорогом, хоть и изодранном свитере, и держался с каким-то отстраненным достоинством, не подобающим только что вытащенному из воды утопающему. Он смотрел не на Волкова, а на море, на догорающий остов яхты, и в его глазах, помимо шока, Алексей заметил нечто, что ему очень не понравилось. Просчитанный страх.
Но времени на раздумья не было. Волков повел их к маяку. Это был медленный, мучительный переход. Ледяной ветер хлестал по мокрым лицам, одежда стала тяжелой, как панцирь. Он сам был на последнем издыхании, но упорно шел вперед, ведя за собой эту измученную, сломленную группу. Спасение из моря было лишь началом. Теперь нужно было выжить на суше.
Добравшись до массивной двери, он с трудом отворил ее под напором ветра. Керосиновая лампа все еще горела, отбрасывая на стены теплый, колышущийся свет. Запах машинного масла и камня показался ему самым райским ароматом на свете. Одно за другим, спасенные люди вваливались внутрь, падая от изнеможения на холодный каменный пол, и воздух тут же наполнился их тяжелым дыханием, стонами и плачем.
Волков закрыл дверь на засов. Шум урагана стал глуше, отодвинулся, как отодвигается кошмар после пробуждения. Он повернулся к людям, сгрудившимся у стены. Пятеро промокших, трясущихся от холода, измотанных до предела людей. Женщина плакала, парень с рассеченной бровью осматривал глубокую царапину на руке, девушка с папкой сжалась в комок, пытаясь согреться. И этот, с седыми висками, который уже пришел в себя и теперь внимательно, изучающе разглядывал своего спасителя.
Алексей не был готов разговаривать. Он молча прошел к баку с пресной водой, набрал в кружку, заставил выпить женщину, потом остальных. Затем стал раздавать одеяла, хранившиеся в старом сундуке. Его движения были механическими, отточенными. Работа, дело — вот что спасало его самого от приступа паники.
Он разжег небольшую чугунную печь, стоявшую в углу, и вскоре по комнате разлилось живительное тепло. Люди постепенно начали приходить в себя. Парень перевязал руку куском чистой ткани. Женщина перестала плакать и теперь лишь изредка всхлипывала, кутаясь в одеяло.
— Спасибо вам, — прошептала она, глядя на Волкова с благоговейным ужасом. — Вы нас спасли... Если бы не вы...
Алексей не ответил. Он перебирал в уме события этой ночи, пытаясь отбросить лишнее, сфокусироваться на главном. Его взгляд остановился на мужчине с седыми висками. Тот уже полностью взял себя в руки. Он сидел у стены, обхватив колени руками, но его поза была не позой отчаявшегося, а позой человека, который ждет и просчитывает.
— Кто вы? — спросил Алексей, нарушая тишину. Его голос звучал хрипло и резко, как скрежет якорной цепи.
Мужчина поднял на него глаза. В них не было ни благодарности, ни страха. Только холодная настороженность.
— Обычные люди, — ответил он после короткой паузы. — Яхта шла в Хельсинки. Попали в шторм, потеряли управление.
Ложь была складной, но Волков уловил в ней фальшь, как волк улавливает запах слабого зверя. Взгляд мужчины на секунду скользнул в сторону девушки с папкой, сидевшей в другом углу. Между ними существовала какая-то невидимая связь, но это была не связь друзей или близких. Скорее, связь конвоира и пленника.
— В такой шторм не ходят в Хельсинки, — спокойно произнес Алексей, продолжая наблюдать за ним. — Это гиблое место. И курс ваш был не на восток. Вас несло с севера.
Мужчина слегка напрягся, едва заметно, но Волков это увидел. Он знал этот тип людей. Людей, привыкших к дорогим каютам и чужим секретам.
— Это уже неважно, — отрезал мужчина, меняя интонацию на более жесткую. — Важно, что мы живы. Есть ли у вас радио?
— Есть, — ответил Волков. — Но его разбило молнией. Или ветром. Оно мертво.
— Уверены?
Алексей не удостоил его ответом. Он подошел к окну, выходящему на юг, в сторону черного провала моря. Шторм не утихал. Но, вглядевшись в темноту, в глубины дождя и брызг, он, кажется, увидел что-то еще.
Далеко, почти у самого горизонта, на самой границе восприятия, мелькнула и погасла короткая белая вспышка. Словно свет искал что-то в этой кромешной тьме. Прожектор. Он был уверен, что это прожектор.
— Вы видели? — раздался тихий голос у него за спиной.
Это была та самая девушка с папкой. Она стояла в двух шагах, кутаясь в одеяло, и смотрела в окно. Ее глаза, огромные и черные, как ночь за стеклом, были полны такого ужаса, какого Волков не видел даже в Афганистане.
— Что? — спросил он.
— Этот свет, — прошептала она, не отрывая взгляда от моря. — Это они. Они уже здесь.
Волков нахмурился. Он перевел взгляд на мужчину с седыми висками. Тот поднялся, сделал шаг вперед. Вся его напускная светскость испарилась, уступив место откровенной тревоге.
— Послушайте, — тихо, но твердо заговорил он, приблизившись к Волкову вплотную. — Мы не просто «обычные люди». Я не знаю, что вы видели и что подумали. Но если этот свет на горизонте — то, о чем я думаю, то у нас очень мало времени. Нам нужно оружие. И нам нужно забаррикадировать двери.
Алексей смотрел на него, не отвечая. Внутри него просыпался тот самый, старый, похороненный под слоем пепла инстинкт, который когда-то заставлял его просыпаться за секунду до того, как враг откроет огонь. Он снова посмотрел в окно, на далекую вспышку, плывущую по черной воде к его острову.
И он понял. Шторм был только началом. Истинная опасность только что объявила о своем прибытии. И битва будет не за корабль и не за груз. Битва будет за жизни этих пятерых, за старый маяк и за него самого.
Он повернулся к мужчине. Его глаза, серые, как штормовое море, встретились с взглядом седовласого.
— Рассказывайте, — произнес Волков. — Все. С самого начала. И молитесь, чтобы я поверил вам быстрее, чем эти люди доберутся до берега.
С этими словами он бросил взгляд на запертую дверь. Старая, окованная железом, она простояла сто лет. Теперь ей предстояло пройти еще одно испытание. Испытание, которое будет посерьезнее любого шторма.— Меня зовут Виктор Сергеевич, — начал седовласый, усаживаясь на перевернутый ящик из-под консервов. Голос его звучал ровно, словно он не только что выбрался из ледяной воды, а сидел в кабинете на деловых переговорах. — Я возглавлял службу безопасности одной инвестиционной компании. Не буду называть ее, это неважно. Важно то, что мы случайно наткнулись на схему, по которой через наши счета отмывались деньги. Грязные деньги, понимаете? Наркотики, оружие, люди. Огромные суммы. Мы начали копать глубже и нашли связь с международным картелем, который контролирует целые порты, судоходные линии, банки. Это не просто бандиты с большой дороги. Это организация с военной дисциплиной, своими агентами в правительствах и полиции.
Волков слушал, не перебивая. Он стоял у печи, скрестив на груди здоровую руку, и внимательно следил за мимикой рассказчика. Виктор Сергеевич говорил правду, в этом не было сомнений. Слишком спокойно, слишком обреченно. Так говорят люди, которые уже прошли точку невозврата.
— Девушка, — он кивнул в сторону Алисы, — работает программистом. Именно она заметила аномалии в базах данных и скачала копии всех транзакций, шифрованных сообщений, списки агентов. Это тысячи файлов, которые могут уничтожить картель за одну ночь, если попадут в нужные руки. Мы пытались связаться с журналистами, с прокуратурой, но везде нас опережали. Нас вычислили. Троих моих людей убили в течение суток. Мы бежали. Сначала поездом, потом через границу, потом на яхте. Думали, что так безопаснее: море, никаких документов, никаких следов. Ошиблись.
— На яхте были только вы? — спросил Алексей.
— Нет. Капитан, матрос, и еще двое пассажиров. Капитан и матрос погибли при поджоге. А эти двое, — он перевел взгляд на парня с рассеченной бровью и женщину, — просто случайные люди, которые купили билет на тот же рейс. Они ничего не знают. Они нам не помощники.
— А вы? — Волков посмотрел на Виктора Сергеевича в упор. — Вы, я вижу, из бывших. Не похожи на банковского клерка.
— Вы правы. Пятнадцать лет в органах, потом отставка, частный сектор. Навыки не пропил, если вы об этом. Но у меня нет оружия, и я не боец того уровня, который нужен сейчас.
Алексей хмыкнул. Он перевел взгляд на девушку. Она сидела у стены, по-прежнему прижимая к груди мокрую папку, и смотрела на него расширенными от страха глазами.
— Папка, — произнес Волков. — Это то, о чем вы говорите?
Алиса вздрогнула, будто он ударил ее током. Она инстинктивно сжала папку еще крепче, но затем, пересилив себя, кивнула.
— Здесь копии всего, — прошептала она. — На бумажных носителях. Цифровые копии я уничтожила, когда поняла, что нас взломали. Осталось только это. Если они заберут папку, все будет кончено. Нас убьют, а документы сожгут.
— Ясно, — проговорил Алексей, и в его голосе впервые за эту ночь прозвучало нечто похожее на усталую решимость. — Значит, бой будет не за жизнь, а за эту чертову папку.
Он снял с крюка штормовой фонарь, зажег его, и, не говоря больше ни слова, направился вглубь маяка, в кладовую, расположенную за винтовой лестницей. Там, за старым чугунным котлом, был спрятан деревянный ящик, обитый потемневшей от времени кожей. Волков выдвинул его, откинул крышку. Запахло оружейной смазкой и пылью. Внутри лежало то немногое, что осталось от его прошлой жизни.
Он вынул из ящика старый, но ухоженный дробовик двенадцатого калибра, потемневшее от порохового нагара охотничье ружье. Рядом — коробка патронов с картечью и несколько сигнальных ракет. Еще был армейский нож с набором лезвий, топорик с короткой рукоятью и моток прочной веревки. Негусто против автоматического оружия, но это все, что у него было. Волков проверил затвор, передернул цевье, прислушался к сухому металлическому щелчку. Пальцы, помнившие десятки других стволов, работали автоматически. Он прикрыл глаза на секунду, вспоминая, как в Афганистане они обороняли горный перевал всего с тремя автоматами и ящиком гранат. Тогда тоже казалось, что шансов нет. Но они выжили.
Забрав оружие и патроны, Волков вернулся в общий зал. Люди смотрели на него с надеждой, смешанной со страхом. Он положил дробовик на стол, разложил патроны, сигнальные ракеты, нож. Виктор Сергеевич, увидев это, поджал губы.
— Всего один ствол? — спросил он.
— Всего один, — подтвердил Волков. — У тебя есть идеи получше, говори.
Седовласый ничего не ответил. Он понимал, что идей нет. Оставалось только принять бой и надеяться на знание местности, на то, что шторм задержит нападающих, и на то, что удача в эту ночь окажется на их стороне.
Алексей направился к окну. Сквозь залитое дождем стекло он всматривался в темноту, пытаясь разглядеть свет на горизонте. Теперь он видел его яснее: короткие, ритмичные вспышки, как пульс хищника, крадущегося к добыче. Это был прожектор катера, который, преодолевая волны, медленно, но неуклонно приближался к острову.
— Времени мало, — произнес Волков, отходя от окна. — Надо готовить оборону.
Он распределил роли. Виктору Сергеевичу, как самому физически крепкому из мужчин, поручил заколачивать досками нижние окна, используя все, что попадется под руку: доски от старых ящиков, куски фанеры, металлические прутья. Парню с рассеченной бровью, которого звали Дмитрием, велел таскать к двери все тяжелое: мешки с песком, старые покрышки, куски рельсов. Женщине, Ирине, и Алисе поручил собирать бутылки, тряпки, керосин — все, что могло превратиться в зажигательную смесь.
Сам он, натянув на плечи старый бушлат, поднялся на верхнюю площадку маяка, к самой лампе. Здесь, на высоте двадцати метров, ветер выл с такой силой, что приходилось держаться за металлические перила, чтобы не слететь вниз. Но отсюда открывался обзор на все подступы к острову. Волков оглядел скалистый берег, лагуну, узкую косу, соединявшую остров с большим рифом, и почувствовал, как внутренности сжимаются от знакомого приступа. Открытое пространство. Море, небо, скалы — все сливалось в одну гигантскую, удушающую воронку. Он сглотнул, схватился за холодный металл поручня и заставил себя дышать. Вдох. Задержать. Выдох. Он не мог позволить себе панику сейчас. От него зависели жизни пяти человек.
Он перевел взгляд на берег. Именно там, на гальке, среди валунов, скорее всего, высадится десант. Это единственное место, где мог пристать катер, не разбившись о скалы. Нападающие наверняка знали об этом, если у них были карты острова. Значит, встречать их надо именно там. Но выйти туда означало снова оказаться под этим бескрайним, вращающимся небом, под градом ледяных брызг, в реве ветра. Алексей сжал зубы. Он справится. Когда начнется бой, страх отступит. Так было всегда.
Он спустился вниз. Люди работали молча, с той отчаянной поспешностью, какая бывает только перед лицом неминуемой гибели. Дмитрий, парень с рассеченной бровью, нашел где-то старую кувалду и теперь вколачивал гвозди в дверной косяк, забивая доски крест-накрест. Виктор Сергеевич укреплял окно в жилом отсеке, вставляя в раму куски арматуры. Женщины рвали на полосы простыни, макали их в керосин и засовывали в горлышки бутылок.
Алексей прошел в кладовую и принес оттуда два цинковых ведра с песком, большой кусок брезента и моток колючей проволоки. Он расставил песок у входа, чтобы тушить возможный пожар, брезентом завесил проем, ведущий на винтовую лестницу, чтобы создать дополнительную линию обороны, а колючую проволоку они с Виктором Сергеевичем растянули внизу, у подножия лестницы, на случай прорыва через главный вход.
— Если они ворвутся, встретим их здесь, — пояснил Волков, жестом обводя пространство у винтовой лестницы. — Дверь они сломают быстро, но тут узко, можно держать оборону с дробовиком. Вы двое, — он указал на Ирину и Алису, — подниметесь наверх, на смотровую площадку. Если все пойдет плохо, забаррикадируетесь там. Там есть люк на крышу.
— А если они нападут с двух сторон? — спросил Виктор Сергеевич.
— Не нападут. На маяк только один вход. Все остальное — стены толщиной в метр. Крыша слишком высокая, а по наружной стене в такой шторм не забраться. Главное — не дать им выбить дверь.
Он умолчал о том, что нападающие могли поджечь маяк. В деревянных перекрытиях и старых стропилах огонь распространился бы быстро, но в такую бурю поджечь здание снаружи почти невозможно. Изнутри же они не дадут им этого сделать. По крайней мере, он на это надеялся.
Подготовка заняла около часа. Ветер за это время не стих, а стал еще злее, словно сама природа решила подыграть нападавшим, создавая дополнительный шум, маскирующий их передвижения. Волков приказал потушить керосиновые лампы, оставив лишь одну, слабо мерцавшую в самом дальнем углу. Теперь маяк погрузился в полумрак, и только отблески далеких молний, пробивавшиеся сквозь заколоченные окна, выхватывали из темноты напряженные, бледные лица.
Они сидели в тишине, прислушиваясь к каждому звуку. Ирина, не выдержав, тихо заплакала. Дмитрий сжимал в руках топорик, который ему дал Волков. Алиса сидела, прижав папку к груди, и смотрела в одну точку, словно молилась про себя. Виктор Сергеевич, напротив, казался собранным, даже деловитым. Он то и дело поглядывал на Волкова, ожидая указаний.
Алексей встал у окна, выходящего на запад, в сторону моря. Он не смотрел на небо, не смотрел на горизонт — только на узкую полосу берега, которую можно было разглядеть сквозь щели между досками. Его рука машинально поглаживала цевье дробовика. Он прислушивался не только к шуму шторма, но и к более тонким звукам: скрипу уключин, плеску весел, звону металла. Пока было тихо. Но это была та тишина, что предшествует выстрелу.
— Вы когда-нибудь убивали? — вдруг спросил Дмитрий, нарушив молчание. Его голос дрожал, но в нем звучала и какая-то отчаянная решимость. — Ну, до этого?
Волков не обернулся. Он продолжал смотреть в щель.
— Не задавай вопросов, ответы на которые тебе не понравятся, — тихо произнес он. — Лучше держи топор крепче.
Дмитрий сглотнул и замолчал. Виктор Сергеевич нервно усмехнулся.
— Он прав. Сейчас все вопросы сведутся к одному: как выжить. Остальное неважно.
Алексей ничего не ответил. Он снова перевел взгляд на берег. И в этот момент сквозь пелену дождя и брызг он увидел его: длинный, низкий силуэт, скользящий по волнам, словно хищная рыба. Катер шел без света, ориентируясь, видимо, по приборам. Но даже в этой кромешной тьме Волков разглядел, как от борта отделились две темные фигуры и прыгнули в воду. За ними — еще две. Они высаживались с наветренной стороны, метрах в пятидесяти от линии прибоя.
— Они здесь, — произнес Алексей, и в его голосе не было ни страха, ни удивления. Только холодная констатация факта.
Все разом замерли. Ирина вскрикнула, но Виктор Сергеевич зажал ей рот ладонью, шикнув. Алиса поднялась, прижимая папку к груди, как талисман. Дмитрий побелел, но вцепился в топор обеими руками.
— Сколько их? — шепотом спросил Виктор Сергеевич.
— Четверо высадились. На катере, скорее всего, еще двое. Может, больше. Действуют грамотно: высадились в отдалении, чтобы не шуметь, теперь пойдут вдоль берега к нашему входу.
