Read the book: «Смерть не по этикету»

Name: Смерть не по этикету
Author: Дмитрий

Дмитрий

Font::

Введение

СМЕРТЬ НЕ ПО ЭТИКЕТУ

Попаданка-сыщица – книга первая

[Дмитрий Ставьев]

Это художественное произведение. Имена, персонажи, организации, места, события и происшествия являются либо плодом авторского воображения, либо использованы вымышленно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, а также реальными событиями случайно.

Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в любой форме и любыми электронными или механическими средствами, включая системы хранения и поиска информации, без письменного разрешения автора – за исключением случаев цитирования в критических статьях и рецензиях.

«Смерть не по этикету» – первая книга серии.

Глава первая. Не то тело

Последнее, что Марина Решетова помнила из своей настоящей жизни, – это разбор третьего за смену вскрытия, чашку остывшего кофе на металлическом столе прозекторской и собственный голос, диктующий протокол уставшему интерну: «Множественные кровоподтёки, характер повреждений соответствует падению с высоты, однако...»

Однако договорить она не успела. Флуоресцентные лампы над головой мигнули разом, будто вся электросеть больницы одновременно об этом чём-то задумалась, а потом – темнота. Резкая, головокружительная, будто кто-то выключил её из мира одним щелчком выключателя, не потрудившись предупредить.

Марина ожидала очнуться на полу прозекторской, ожидала испуг интерна, склонившегося над ней с немым вопросом на лице, ожидала запах хлорки и формалина, ставший за шесть лет практики почти родным.

Вместо этого – свет. Слишком яркий, слишком жёлтый, льющийся сквозь тяжёлые бархатные шторы, каких она в жизни не видела ни в одной современной квартире, да и вообще нигде, кроме исторических костюмных драм, которые она смотрела краем глаза, засыпая после ночных смен.

Она открыла глаза, и первым, что она осознала, оказался запах – не хлорка, не формалин, а нечто густое, травяное, с примесью воска и слегка подгоревших дров, будто она проснулась внутри музейной инсталляции, воссоздающей чужой быт слишком добросовестно для простого макета.

Кровать под ней оказалась узкой, с высоким деревянным изголовьем, украшенным резьбой, а одеяло – колючим, шерстяным, пахнущим лавандовым мешочком, какие Марина видела только в бабушкином сундуке, доставшемся от прабабушки и годами пылившемся на антресолях.

Она подняла руки к лицу в первом, чисто рефлекторном жесте – и замерла.

Руки были не её.

Тоньше, бледнее, с длинными, ухоженными ногтями, каких Марина не отращивала никогда в жизни из чисто профессиональных соображений – попробуй поработай с подобным маникюром там, где приходится то и дело натягивать латексные перчатки по десять раз на смену. Кожа на костяшках пальцев была гладкой, без единого шрама, без той характерной, едва заметной сухости от постоянной дезинфекции, что Марина хорошо знала на собственных руках.

– Что за... – начала она и осеклась.

Голос, произнёсший эти слова, тоже был не её. Выше, мягче, с лёгкой, незнакомой хрипотцой со сна, будто говорила совершенно другая женщина, случайно позаимствовавшая её собственные, растерянные мысли.

Дверь скрипнула – тяжело, протяжно, тем особым звуком несмазанных петель, что Марина прежде слышала разве что в фильмах про старинные усадьбы, – и в комнату заглянула немолодая женщина в тёмном платье до пят и накрахмаленном белом чепце, лицо её выражало смесь привычного нетерпения и снисходительной строгости человека, десятилетиями командовавшего прислугой значительно менее расторопной, чем ему хотелось бы.

– Софья Дмитриевна, вы всё ещё в постели? – произнесла женщина тоном, не предвещавшим ничего хорошего ни одной из версий Марины, что пыталась сейчас осмыслить происходящее. – Барыня уже час как найдена мёртвой в оранжерее, а вы себе изволите нежиться!

Марина села так резко, что деревянное изголовье глухо стукнуло её по затылку, отозвавшись коротким, вполне реальным приступом боли, окончательно убедившим её, что происходящее – не сон и не галлюцинация от переработки.

– Мертва, – повторила она, чувствуя, как чужой, незнакомый голос произносит это слово с интонацией, вовсе ей не принадлежащей – испуганной, тонкой, совершенно лишённой той профессиональной, отточенной годами невозмутимости, с какой Марина Решетова привыкла произносить это самое слово по десять раз на дню. – Кто мертва?

– Барыня, Аграфена Львовна, – сказала женщина, всё ещё хмурясь, но теперь с ноткой откровенного удивления от подобного, явно неуместного вопроса. – Экономка нашла её ещё на рассвете, в оранжерее. Доктор говорит, сердце подвело, царствие ей небесное. – Женщина торопливо перекрестилась, коротким, привычным жестом, и добавила, уже с прежним нетерпением: – Извольте одеваться да спускаться поскорее, не ровен час, вас ждать станут.

Дверь закрылась, и Марина осталась сидеть в чужой кровати, в чужом теле, в чужой, судя по обстановке, эпохе, чувствуя, как из глубин профессиональной, отточенной годами памяти поднимается одна очень несвоевременная, очень неудобная мысль, вытеснившая собой даже панику от самого факта переноса в непонятно чьё тело.

Сердце. Ну конечно. Всегда, всегда сначала говорят «сердце».

Глава вторая. Зеркало не лжёт

Первым делом – прежде чем паниковать как следует, прежде чем разбираться, что именно произошло и куда подевалась вся её настоящая жизнь, – Марина подошла к зеркалу.

Профессиональная привычка. Если тело незнакомое, нужно для начала его осмотреть.

Зеркало над туалетным столиком – старое, в потускневшей бронзовой раме, местами тронутое тёмными пятнами облетевшей амальгамы, – показало ей лицо, не принадлежавшее Марине Решетовой ни одной чертой. Моложе её собственного лет на пять, с высокими скулами, светлыми, аккуратно заплетёнными в тугую косу волосами и той особой, слегка испуганной бледностью, что Марина за годы работы в морге привыкла видеть только у самых нервных студентов-практикантов на их первом настоящем вскрытии.

– Софья Дмитриевна, – прошептала она собственному отражению, пробуя незнакомое имя на вкус, точно новое лекарство, эффект которого ещё предстояло изучить. – Ну и ну. Влипла ты, подруга. Точнее, влипла я. В тебя.

Отражение, разумеется, никак не отреагировало на подобную реплику, продолжая смотреть на неё чужими, светло-серыми глазами с выражением, которое сама Марина сейчас определённо не ощущала, – вежливой, покорной готовности слушать распоряжения.

Она заставила себя дышать медленнее. Паника ничего не решит. Паника никогда ничего не решает – этому её выучила ещё первая неделя ординатуры, когда она чуть не упала в обморок над собственным первым, самостоятельным вскрытием, а старший коллега сказал ей ровно одну фразу, с тех пор ставшую её внутренним девизом: «Тело подождёт, пока ты справишься с головой. Головой и справляйся».

На краю туалетного столика обнаружился маленький, потрёпанный молитвослов с чьим-то именем, выведенным на форзаце детским ещё почерком: «Софья Дмитриевна Ладыгина, от крёстной матери, в день ангела». Рядом – миниатюра в потускневшей рамке, изображавшая немолодую пару, судя по сходству – родителей, обоих, если верить чёрной ленточке, обвивавшей раму, давно покойных.

Значит, сирота. Бедная родственница, взятая в дом из милости – или, точнее, из холодного, практичного расчёта, обеспечивающего хозяйке бесплатную компаньонку, а самой Софье – крышу над головой взамен на безукоризненную кротость и полное отсутствие собственного мнения.

«Ну, – подумала Марина, – с последним пунктом у нас, кажется, возникнут трудности».

За окном, сквозь неплотно задёрнутые шторы, виднелась усадьба – судя по всему, конца девятнадцатого века, если Марина хоть немного разбиралась в архитектуре, а с её любовью к историческим детективам разбиралась она неплохо. Идеально подстриженные аллеи, разбегающиеся от дома в четырёх направлениях. Оранжерея из тёмного, местами потемневшего от времени стекла. И чуть поодаль от этой оранжереи – суета, безошибочно узнаваемая в любой эпохе: слуги, столпившиеся плотной, взволнованной группой у входа, чей-то приглушённый плач, чей-то не менее приглушённый, но явно встревоженный разговор.

Марина посмотрела на платье, разложенное на спинке стула, – тёмно-серое, скромное, явно принадлежащее не хозяйке дома, а кому-то из услужающих родственниц или компаньонок, – и приняла решение значительно быстрее, чем позволяли обстоятельства подобного, невозможного дня.

Разбираться с тем, как она сюда попала, придётся позже. Сначала – тело. Пока его окончательно не унесли, не обмыли, не похоронили под общим, удобным диагнозом, за которым, чуяло её профессиональное нутро, могло скрываться нечто значительно менее естественное, чем простой сердечный приступ.

Глава третья. Битва с корсетом

Битва с платьем заняла у Марины добрых пятнадцать драгоценных минут – значительно больше, чем она рассчитывала, вооружённая лишь смутными воспоминаниями о просмотренных костюмных драмах.

Крючки на спине оказались коварнее любого хирургического узла, застёгивающегося на ощупь. Она вывернула руки под таким углом, что позавидовал бы циркач, дважды чуть не порвала тонкую ткань в отчаянной попытке дотянуться до верхнего ряда застёжек, и наконец, взмокшая и растрёпанная больше, чем позволяло достоинство любой приличной компаньонки, кое-как справилась с большинством крючков, оставив пару верхних безнадёжно недоступными.

– В следующей жизни, – пробормотала она себе под нос, разглядывая результат в зеркале, – рожусь в эпоху молний. Или хотя бы пуговиц спереди.

Корсет, обнаружившийся под платьем ещё раньше и уже затянутый чьими-то заботливыми руками – судя по всему, той самой строгой женщиной, – сдавливал рёбра с упорством, вызывавшим у Марины смутные, но крепнущие подозрения насчёт причин обморочной моды всего девятнадцатого столетия. Дышать приходилось короткими, экономными вдохами, будто она вернулась на первый курс, впервые надев хирургическую маску и ещё не привыкнув к ограниченному притоку воздуха.

«Как они вообще бегали в этом? – подумала она, спускаясь по лестнице значительно медленнее, чем требовала срочность момента. – Хотя, кажется, дело было не в том, чтобы бегать. Дело было в том, чтобы выглядеть так, будто бегать вообще не приходится».

Внизу, в просторной прихожей с натёртым до блеска паркетом, её перехватила давешняя экономка – теперь Марина, пользуясь короткой паузой, наконец сумела разглядеть её как следует: невысокая, полная, с проницательными глазами человека, привыкшего замечать любую мелочь, способную нарушить заведённый в доме порядок. Судя по связке ключей на поясе и общему виду хозяйственной непреклонности, звали её, по всей видимости, Пелагея Кузьминична, – имя всплыло само собой, будто чужая, всё ещё живая где-то в глубине сознания Софьи память подсказывала его помимо воли Марины.

– Куда это вы направляетесь в таком виде, Софья Дмитриевна? – спросила экономка, окидывая критическим взглядом недозастёгнутое платье. – На вас лица нет, простите на слове. Может, полежите ещё, потрясение-то какое.

– Мне нужно увидеть барыню, – сказала Марина, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя вежливая, покорная интонация чужого тела давалась ей с явным трудом. – Своими глазами. Прежде чем... прежде чем её унесут окончательно.

Экономка нахмурилась, явно не понимая подобного, неженского желания, но, видимо, списав его на нервное потрясение, махнула рукой в сторону сада.

– В оранжерее она пока, доктор осматривает. Идите, коли неймётся, только не говорите потом, что не предупреждала – зрелище не для дамских глаз.

«Милая, – подумала Марина, направляясь к оранжерее твёрдым, уверенным шагом человека, повидавшего значительно больше подобных зрелищ, чем позволяла её нынешняя, хрупкая внешность, – ты не представляешь, сколько подобных зрелищ я повидала за свою настоящую жизнь».

The free sample has ended.