Read the book: «Порог. Схема. Том 4»

Глава 1. Служебная нить

Стрелка расходомера на левом маневровом дрогнула и поползла вниз, и я поймал её взглядом раньше, чем Тарас в машинном успел выругаться в интерком.

— Держи, — сказал я. Вышло с присвистом на первом звуке, как всегда теперь. — Держи, не трогай заслонку.

— Держу я, держу. Она сама дышит.

Она и правда дышала. Служебная нить, по которой мы шли девятые сутки, сужалась и разжималась под корпусом, будто кто-то за тканью подтягивал и отпускал шнуровку. Сорок четыре дня сеть стояла в нейтрали, и за эти сорок четыре дня она разучилась держать длину. Расписание, по которому пояс жил веками, теперь врало на минуты, потом на десятки минут, а к утру, если верить Дорн, врало на часы.

Аглая стояла у стойки, положив ладонь на тёплый кожух привода. Ключи на её поясе молчали: она перехватила связку резинкой ещё вчера, чтобы не звенела.

— Дан. Сколько до выхода.

Я закрыл глаза. Правой руки я не чувствовал уже давно, кисть лежала на косынке серая и сухая, и Третий Перст сидел на запястье хомутом, вросшим в кожу сорок шесть суток назад. Но кость слышала. Кость слышала лучше, чем уши.

Нить шла ровным низким гудением, и в этом гудении с носа наплывало другое: шорох, дробь, разноголосица, как будто впереди за стеной работал огромный цех.

— Минут двадцать, — сказал я. — Может, пятнадцать. Она укорачивается.

— Она не может укорачиваться.

— Она укорачивается.

Аглая не стала спорить. Она подвинула корешок судового журнала до ровного и щёлкнула тумблером связи.

— Коршун, Молчун. Ход прежний, дистанция триста, огни не жечь.

— Принято, — отозвалась Дорн. Голос у неё за переход сел и осип. — У меня протез ловит рассеянное свечение по курсу. Много. Это пояс.

Я и без протеза знал, что это пояс.

Рина сидела на связном посту вполоборота, вертела заколку в хвосте и не надевала наушник. Наушник висел на шее.

— Ты слышишь что-нибудь? — спросил я.

— Пока ничего. У меня тут вторую неделю стерильно, как в лазарете дока. — Она поймала себя. — Ладно, не как в лазарете дока. Чище.

— Я обиделся, — сказал док из угла. Он сидел на откидном сиденье, катал в пальцах незажжённую папиросу и смотрел на меня, а не на приборы.

Нить выпустила нас без предупреждения.

Ткань разошлась, корпус качнуло, и в рубку из динамиков хлынуло всё сразу. Помехи, чужие позывные, метроном чьего-то маяка, гудение диспетчерского канала, обрывок счёта на незнакомом языке. Рина дёрнулась и хлопнула ладонью по регулятору и всё равно опоздала на секунду. Шкалы вспыхнули ядовитой зелёной сеткой. Полтора месяца они держали ноль, а теперь горели все разом и лезли в глаза. Я зажмурился и открыл глаза заново.

— Ух, — сказала Рина. Она натягивала наушник обеими руками. — Ух ты. Он живой. Он весь живой. Тут четыреста источников. Четыреста двадцать. Я не успеваю считать.

Пахло горячей изоляцией. Где-то на верхнем щите повело обмотку от скачка нагрузки, и запах жжёной изоленты пополз по рубке ровно так же, как он полз в трюме верфи Тупика, когда я был мальчишкой и таскал мастеру пруток.

Аглая наклонилась к шкале обзора.

— Дистанция.

— Четыре километра, — сказала Рина. — Створ прямо. И он не пустой.

Створ был не пустой. На обзорной сетке, в самой горловине выхода служебной нити, стояли четыре метки, разнесённые по углам квадрата, и держали строй с той аккуратностью, по которой Гильдию узнаёшь раньше, чем читаешь вымпел.

— Заградительный пост, — сказала Дорн в динамике. Спокойно, как называют погоду. — Ордер из четырёх вымпелов. Головной по типу корпуса фрегат моей серии. Аглая, они стоят на выходе. Они стоят там, куда мы выходим.

Тарас в интеркоме перестал свистеть сквозь зубы. Это всегда было понятнее любого доклада.

— Регистр, — сказала Аглая.

— Наш номер на борту чужой, — отозвалась Рина. — Купленный. Если они запросят по описи, номер у них в базе есть, и он живой. Только он живой не за нами.

— Значит, не запросят с ходу. Дан.

Я уже слушал.

Здесь всё было иначе, чем в Глуши. За Кромкой сеть была тихой и голой, там одна дверь стояла в пустоте, как гвоздь в стене, и её было слышно за сутки хода. Тут гудели сотни нитей, они перекрещивались, вкладывались одна в другую, и слух вязнул в них, как рука вязнет в мешке с гайками. Отдельную нить в этом гуле я не различал. Я вообще ничего не различал.

Пришлось смотреть.

— Док, — сказал я.

Он поднялся и взял меня за левое запястье двумя пальцами, глядя мимо, на переборку.

— Восемьдесят четыре. Две минуты, не больше. При первой крови гашу.

Я открыл Ключ.

Зелёная сетка приборов ушла. Вместо неё легла другая картина, и в ней у пояса было тело. Нити шли снизу вверх и слева направо, толстые внизу, тонкие поверху, они провисали и подтягивались, и в местах пересечений светились узлы. По этой ткани ползло всё, чем живёт пояс: хлеб, вода, металл, люди.

А в горловине, где стоял ордер, ткань провисала.

Я видел, как это работает, и от того, как это работает, у меня заломило корни нижних зубов. Четыре корабля Гильдии стояли в строю по счислению. Они держали углы квадрата по гироскопам и по отметкам узла. Только узел под ними съезжал. Сеть в нейтрали, натяжение ноль, ориентиры в горловине медленно уходили вбок, а шкалы честно докладывали, что всё на месте.

Головной пошёл первым.

Он не отвернул. Он остался на курсе, а курс сам вывернулся у него из-под киля, и метка на нашей сетке косо поползла вниз и вправо, к третьему в ордере, и третий начал отваливать, чтобы не столкнуться, и четвёртый пошёл за третьим, потому что в ордере ходят за ведущим.

— У них строй сминается, — сказала Дорн. В её голосе появилось что-то живое. — Ты видишь? Они расходятся. Они не маневрируют. Их разносит.

— Их разносит, — подтвердил я.

Строй распускался, как распускается кладка, из которой вынули один камень. И там, где четыре корабля растягивали между собой квадрат, теперь оставалась дыра, и через эту дыру в провисающей ткани шла тонкая боковая нить, никем не занятая. Она была неудобная. Она шла под углом и вниз, и ни один навигатор с лицензией не повёл бы по ней борт, потому что по счислению её вообще не было.

— Есть коридор, — сказал я. — Слева вниз, под ними. Тридцать градусов и вниз. Дорн, идёшь в кильватер, дистанция триста, не отрывайся.

— Дан, — сказала Дорн. — Мы пройдём в четырёх километрах от головного.

— Пройдём. Он себя-то сейчас не найдёт.

Док положил мне ладонь на плечо и сжал.

— Гашу.

Я отпустил.

Рубка вернулась вместе с болью под ключицей и звоном в челюсти. Крови не было. Я вытер левой рукой под носом на всякий случай и посмотрел на пальцы: сухо.

Аглая уже стояла у переговорного.

— Тарас. Тридцать вниз, короткими. По его такту.

— По его такту, — отозвался Тарас. — Скажи ему, пусть считает нормально, а не как в прошлый раз.

Я считал нормально. Я отбивал костяшкой левой руки по стойке, и каждый удар был импульс, и Тарас дёргал рубильником в машинном, и Молчун валился влево и вниз, в дыру между чужими бортами.

Ткань в горловине была рыхлая, и корабль шёл через неё, как шило через войлок.

Мы прошли под головным на четырёх километрах. С такой дистанции он был точкой в оптике, огни на нём горели все до одного, и он разворачивался кормой к собственному сектору ответственности, медленно и уверенно, докладывая на узел, что держит створ.

Никто нас не окликнул.

В Глуши нас искали одним фрегатом на всю пустоту. Здесь работали четыреста источников сразу, и ни один не спросил, кто прошёл у них под килем.

Через два часа с небольшим я стоял в носовом блистере и смотрел на пояс живыми глазами.

Смотреть было тяжело. Стекло здесь Рина расчистила ещё за Кромкой, и теперь в нём стояла россыпь навигационных огней, ходовых маркеров, аварийных вспышек чьих-то сбившихся с курса грузовозов, и всё это мигало вразнобой. Оптический силуэт Коршуна висел по левому борту в трёхстах метрах, без огней, длинный и чёрный.

— Не дави лбом в стекло, — сказал док. — Оно холодное.

— Оно единственное холодное, что я чувствую.

Он не ответил на это. Он поймал моё левое запястье и стал считать, шевеля губами.

Авдей стоял чуть позади, держась за поручень обеими руками. Комбинезон Сходней сидел на нём мешком. Рясу он снял ещё на Приюте, но привычка осталась: он то и дело трогал грудь, где раньше была вышивка, и не находил её.

— Чадо, — сказал он. — Что это за огни справа, вон те, желтые, россыпью?

— Узел. Их там сотни две. Транспорт, буксиры, кто-то стоит на приколе.

— Двести кораблей в одном месте, — сказал Авдей. Он помолчал. — Я тридцать один год видел за окном один и тот же чёрный камень.

— Девяносто шесть, — сказал док мне. — Ты не в порядке.

— Я никогда не в порядке.

— Ты сегодня не в порядке отдельно.

Он был прав, и я знал, в чём дело.

Перст тянул.

Третий Перст сидел на мёртвом запястье и не должен был ничего делать. Он тяга. Он берёт и держит, открывает заслонки и срывает закисшие стопоры, и он мёртвое железо в мёртвой руке, пока я его не позову.

А сейчас он тянул сам. С той минуты, как мы вышли из нити, — вперёд и чуть вниз, в сторону узла, к скоплению огней. Как стрелка подаётся к магниту.

И жила на шее шла ему навстречу.

Чёрная полоса Раствора стояла у меня по краю челюсти уже месяц. Она не поднималась. Но в поясе она начала биться. Не в такт пульсу, отдельно, коротко и часто, как бьётся мышца под глазом от усталости.

Док смотрел на эту жилу и молчал.

— Считай, — сказал я.

— От ста назад по семь.

— Сто. Девяносто три. Восемьдесят шесть. Семьдесят девять.

Я дошёл до пятидесяти восьми и споткнулся не на счёте, а на слове: шипящие сорвались в свист, и вышло смазанно. Правая половина лица не работала полтора месяца.

— Достаточно, — сказал док.

Он достал клеёнчатую тетрадь, вторую по счёту, распухшую от вложенных бумажек, и положил её на колено. Потом посмотрел на мою шею. Потом на Перст.

Тетрадь он закрыл, не написав ни строчки.

— Впереди пост, — сказал я. — Дорн его уже видит.

Заградитель Гильдии стоял в стороне от створа, приткнувшись к техническому кольцу узла. Восемь тысяч тонн, тупой нос, батареи по борту. Такой корабль не гоняется. Такой корабль стоит и смотрит, а гоняются другие.

— Он нас видит? — спросил Авдей.

— Он видит наш номер.

— И номер у нас чужой.

— Номер у нас чужой, и в этом вся беда, отец. Чужой номер живой. Он в базе. По нему когда-нибудь придёт запрос, и придёт он к тем, у кого мы его купили.

Я взял Ключ на десять секунд. Только на десять, док считал вслух.

Мне нужна была не картина, мне нужен был один участок: как ткань ложится вокруг заградителя. И она ложилась так, как ложится простыня на угол ящика. Пост стоял в натянутом месте, а слева от него, в двух километрах, шла складка, где нити нахлёстывались друг на друга и давали слепую полосу. Такая полоса не прячет корабль от глаз. Она путает приборы, потому что в ней сеть считает расстояние дважды.

Отсюда я мог не убегать. Я мог просто сказать, где мы пройдём.

— Аглая, — сказал я в интерком. — Двадцать влево, потом держать. Мы пройдём у него под боком, в двух километрах. Не прячься, ход не гаси, иди как шли. У него на пульте мы окажемся вдвое дальше, чем на самом деле.

Пауза.

— Ты уверен.

— Да.

— Коршун, — сказала Аглая, — за нами, дистанция триста, ход ровный.

— Иду, — ответила Дорн.

Мы прошли под заградителем в двух километрах.

Это было близко. Так близко, что в оптику блистера я видел ряд иллюминаторов на его борту и жёлтые прямоугольники света в четырёх из них. Кто-то там не спал в шестом часу. Кто-то, может, смотрел в нашу сторону и видел старый грузовоз с чужим номером, который идёт себе по служебной ветке и никуда не торопится. И ни один прибор на восьми тысячах тонн не доложил, что грузовоз вдвое ближе, чем показано.

Перст тянул. Он тянул туда же, вперёд и вниз, и правая рука на косынке дёрнулась сама, и я прижал её локтем к боку.

— Пульс, — сказал док.

— Не сейчас.

— Пульс, — повторил он и взял запястье. — Сто десять. Дан, ты держишь железку зубами.

— Я держу её плечом. Зубы заняты.

Заградитель ушёл за корму, стал огоньком, стал ничем. Я довёл Молчун до развилки служебных веток, нашёл боковую, ту, что уходила вниз и вправо, к шести ярусам складов и барахолкам, где никакой власти дальше причального смотрителя, и положил корабль на неё.

— Есть ветка на Развилку, — сказал я. — Двое суток хода.

Развилка была не целью. Развилка была местом, где прячут пять Перстов, покупают бронелист и не отвечают на вопросы. Цель лежала дальше, на кальке, которую отдала мне Дорн: узел Виварий, два дока, четыре яруса, шесть палат. И одно имя, которое реестр держит действующим тридцать четыре года после похорон.

Авдей отпустил поручень, поднял левую руку и перекрестил переборку блистера. Медленно, как у себя в нефе.

— Отец, — сказал я. — Это переборка.

— Это борт, чадо. Борт прошёл.

Док убрал тетрадь в карман. Ни даты, ни времени, ни слова. Он так и не написал ничего за всю вахту, и это было хуже, чем если бы написал.

К связному посту я дошёл в седьмом часу, и в рубке уже пахло не изолентой, а взваром.

Рина грела жестянку на аварийном элементе. Взвар был вторичный, из яблочной кожуры, которую она сушила ещё на Приюте, и запах у него был слабый, кисловатый и совершенно домашний. Она держала жестянку тряпкой и дула сверху.

Тарас сидел на настиле спиной к стойке и правил пассатижами гайку на кожаном шнурке. Гайку он свинтил с чужого корабля пятнадцать лет назад, и с тех пор она у него на шее, и раз в полгода он подтягивает на ней резьбу, которую подтягивать незачем.

— Вот кто это рисовал, — сказал он, не поднимая головы. — Вот скажи мне. Трафарет кривой. Четвёрка косая, семёрка вообще без перекладины. Я такой номер на борт за бутылку не поставил бы.

— Нам его не для красоты продали, — сказала Рина.

— Мне обидно за железо. Железо ни в чём не виновато. — Он приложил гайку к уху и щёлкнул по ней ногтем.

Ключ на двадцать четыре лежал у него на колене, и когда он потянулся за тряпкой, ключ пошёл с колена и упал на настил.

Звон вышел короткий и злой.

Тарас замер. Он сидел неподвижно секунды три, глядя на переборку, будто пост в трёх тысячах километров позади мог услышать, как у нас на палубе падает железо.

— Тарас, — сказала Рина.

— Молчи.

— Тарас, до него три тысячи километров.

— Я сказал, молчи.

Он подобрал ключ и положил его на колено обратно, аккуратно, двумя руками.

Аглая вошла последней, встала у стойки и оглядела всех по очереди. Экипаж был в сборе: я, док, Рина, Тарас, Авдей у переборки. Дорн держали на интеркоме.

— Смена вахты, — сказала Аглая. — Двое суток до Развилки. Рина.

— Эфирный лог за сутки, — Рина уже разворачивалась к панели. — Всё, что мы отдавали, чистим. Мы за переход передавали в эфир шесть раз, все шесть на закрытом луче на Коршун, но лог пишет и закрытые. Если нас на Развилке попросят показать журнал связи, там будет то, что должно быть у грузовоза с чужим номером. То есть почти ничего.

— Делай. Частоты?

— Проверю все. Тут их теперь много, у меня руки чешутся.

— По приходу на Развилку, — сказала Аглая, — Персты идём сдавать на тупиковые склады. Все пять, в сукне, одним местом. Оружие на узлах под опись, Персты по описи не оружие, но лежать в моём сейфе они на торгу не будут. Авдей идёт со мной как хранитель, он вписан.

— Иду, — сказал Авдей.

— Третий не снимается, — сказала Аглая мне.

— Третий сросся.

— Знаю. Рукав распори шире.

Рина уже гоняла приёмник по диапазонам. Обрывки чужих голосов проходили через рубку и уходили: диспетчер дальнего узла зачитывал очередь на подход, кто-то торговался за партию труб, женский голос повторял номер причала, потом пошёл длинный ровный сигнал циркуляра.

— Служба маршрутов, — сказала Рина. — Открытый циркуляр, общий доступ. Это они каждый час гонят, там прогноз по узлам и ориентировки. Дед мой такое читал.

Она сказала про деда и осеклась. Ретранслятор сто девятнадцатого узла молчал третий месяц.

— Пусть идёт фоном, — сказала Аглая. — Тарас, что с левым трактом.

— Тракт держит вполсилы и будет держать вполсилы, пока я не куплю на Развилке нормальные сопла. Мне нужен бронелист шесть миллиметров и день у сварочного поста. И воды на охлаждение.

— Воду не проси.

— Я и не прошу. Я констатирую свою тяжёлую жизнь.

Рина подняла руку.

Она подняла её резко, ладонью вверх, и мы все замолчали, потому что этот жест у неё значил одно.

— Свежая ориентировка, — сказала она. — Общий доступ. Идёт с картинкой.

Экран на связном посту был маленький, серый, с рябью по краю. Изображение собиралось медленно, полосами сверху вниз.

Сначала пошёл лоб. Потом волосы, слишком длинные для устава любой работы. Потом глаза.

Я смотрел на себя.

Снимок был старый, с практикантского допуска, тот самый, который я подписывал в Тупике четыре года назад и подпись тогда вышла не своя. На нём у меня было целое лицо. Обе половины работали, и правая тоже, и я на снимке чуть щурился, потому что в верфяной фотобудке лампа била прямо.

Под снимком шли строки.

— Веко, — прочитала Рина. — Дан. Практикант службы навигации, лицензия отсутствует. — Она сглотнула. — Статус: особо опасный объект. Задержание живым в приоритете. Огонь на поражение по борту разрешён при уклонении.

В рубке стало очень тихо. Тарас перестал возить тряпкой по гайке.

— Дальше, — сказала Аглая.

— Дальше приметы. Правая рука нефункциональна, косынка, парез правой половины лица, речевой дефект. — Рина читала ровно, и голос у неё садился с каждой строкой. — Сопровождающие: грузовое судно среднего тоннажа, регистр под подозрением. Экипаж числом до десяти. Фрегат девятого... нет, третьей серии, без вымпела.

— Нас описали, — сказал Тарас. — Всех. С номером.

— Номера тут нет, — сказала Рина. — Тут написано «регистр под подозрением». Это хуже, чем номер. Номер можно перебить.

Авдей отошёл от переборки и встал за спиной Рины, глядя на экран поверх её головы. Он не крестился. Он просто смотрел на снимок, на котором у меня было целое лицо.

— И вознаграждение, — сказала Рина.

Она замолчала.

— Читай, — сказала Аглая.

Рина не сразу нашла голос.

— Вознаграждение за содействие в задержании живым. — Она подняла глаза от экрана. — Девять миллионов.

Число повисло в рубке, и никто его не повторил.

Я умею считать в уме быстро, это у навигатора первое ремесло. Долг Аглаи верфи Тупика был сорок две тысячи, и мы за него чуть не легли всей командой, и она вычёркивала этот столбец в старом журнале углём, и рука у неё тогда дрогнула. Названная сумма закрывала эти сорок две тысячи двести с лишним раз. Она закрывала долги всей верфи. Она закрывала долги всего сектора Тупик, со стапелями, приставами и мастером, который восемь лет давал моей матери хлеб по субботам и ни разу не спросил, когда она вернёт.

Тарас поднялся с настила. Он держал ключ на двадцать четыре в руке и, кажется, забыл, что держит.

— За живого, — сказал он. — Не за мёртвого.

— За живого, — сказала Рина.

Док достал папиросу и не закурил. Он стоял и катал её в пальцах, и смотрел не на экран, а на меня, как смотрел все эти месяцы.

Жестянка со взваром на аварийном элементе закипела и пошла через край, зашипела на спирали. Никто не потянулся её снять.

Аглая стояла у стойки, положив ладонь на тёплый кожух привода, и с экрана не отвела глаз ни разу.

Глава 2. Слепая накладная

Приказчик назвал цену второй раз, и она выросла.

— Восемьсот за сутки, — сказал он и потянул к себе журнал, как будто мы уже согласились. — Ячейка глухая, третий ряд, замок один, ключ у меня.

— Ты сказал пятьсот, — сказала Аглая.

— Я сказал пятьсот утром. Утром у меня было четыре свободных ячейки.

Он мотнул подбородком в сторону галереи. Там, между боксами, вдоль стены лежали люди. Не сидели, а именно лежали, подстелив тюки и куски пенопласта, и их было столько, что проход сузился до одного человека. С торца галереи тянуло сквозняком, и вместе со сквозняком тянуло застоявшейся технической водой, той, что стоит в баках без прогона по фильтру месяцами. Люди спали на этом сквозняке в комбинезонах с чужих узлов, с нашивками, которые я не знал.

— Беженцы, — сказал приказчик. — Со Второй ветки идут четвёртые сутки. Кто с деньгами, тот кладёт вещи ко мне. Так что восемьсот.

Тарас присвистнул сквозь зубы и переступил, и подошва с разболтанной магнитной пластиной проскребла по рифлёному настилу.

— Слышь, начальник. У тебя ржавчина в петлях с палец толщиной.

— Ржавчина не крадёт, — сказал приказчик.

Аглая перебрала ключи на поясе, остановила их и положила ладонь на стойку.

— Шестьсот. И расписка с описью, что принял место за пломбой, не вскрывая.

Приказчик посмотрел на неё, потом на Авдея, который стоял рядом со свёртком в руках, и цена его перестала интересовать.

Свёрток был обычный. Тёмное сукно, перетянутое втрое сложенной верёвкой, размером с хлебную буханку, чуть больше. Авдей нёс его двумя руками, прижав к груди, и всю дорогу от причала до складов держал так, будто ему на руки положили что-то живое и спящее. Внутри лежали пять Перстов. Первый, Второй, Четвёртый, Пятый, Шестой. Мёртвое железо без живой руки: Тарас на Соборе стучал по ним разводным и слушал — они не ответили ему ничем.

Третьего в свёртке не было. Он сидел на моём правом запястье сорок восьмые сутки, сросшийся с костью хомутом, и правая рука под курткой сама подавалась вперёд и вниз, к узлу, куда её тянуло с самого выхода в пояс. Я держал её левой за локоть. Со стороны это выглядит как человек, которому неудобно стоять.

— Что в свёртке, — сказал приказчик.

— Утварь, — сказал Авдей.

— Утварь, — повторил приказчик.

— Церковная.

Приказчик пожевал губами и потянулся щупать. Авдей не отдал. Он повернулся боком, положил свёрток на стойку и накрыл ладонью, и я в первый раз увидел, как он это делает: рука со старыми шрамами легла поверх сукна ровно, без спешки, и стало понятно, что руку эту он не уберёт, пока не решит сам.

— Пломба моя, — сказал Авдей. — Печать моя. Расписку пишете вы, подписываю я. Вскроете сами — ответите перед Синодом.

— Синод у нас на ярусе третью неделю сам себе отвечает, — сказал приказчик, но щупать перестал.

Он выдал ячейку в третьем ряду. Железный ящик в стене из железных ящиков, в проходе между боксами, где потолок так низко, что Тарас шёл пригнувшись. Авдей уложил сукно, повернул его дважды, будто выравнивал по каким-то своим сторонам, придавил сургучом и прижал ладонью, отсчитывая про себя. Потом отступил и перекрестил дверцу.

— Не поможет, — сказал приказчик.

— Это не для замка, — сказал Авдей.

Замок был хороший, я посмотрел. Четыре ригеля, старая гильдейская отливка, снята с чего-то большого и приварена сюда без совести. Такой вскрывается за час, если у тебя есть час и никто не ходит мимо. Мимо ходили постоянно.

Аглая забрала расписку, прочитала её всю, включая мелкое, и отдала Авдею.

— Хранитель ты. Значит, бумага твоя.

Авдей сложил её вчетверо и убрал за пазуху.

Приказчик всё это время смотрел на меня. Не в лицо, лица под капюшоном ему было не разглядеть, а чуть выше, на край капюшона, и я понимал ход его мыслей, потому что мысль там была одна: почему парень в тепле склада стоит с закрытой головой. Я повернулся к нему правым боком, тем, что не работает, и не сказал ничего. Мне вообще лучше молчать. Шипящие у меня выходят свистом с той стороны, где лицо не держит воздух, и человек, услышав это дважды, запоминает навсегда.

— Тарас, — сказала Аглая. — Что тебе надо и за сколько.

— Бронелист шесть миллиметров, четыре листа. Сопла, если найду готовые, но готовых не найду, значит буду гнуть. И день на стапеле с постом. — Он подтянул гайку на кожаном шнурке и посмотрел вверх, где над складами гудела вытяжка. — Начальник, у вас тут кто варит?

— Второй ярус, налево от подъёмника. Дерут втрое.

— Втрое от чего, — сказал Тарас с надеждой.

Он ушёл в сторону подъёмника, и скрип его подошвы был слышен ещё шагов двадцать.

Аглая застегнула комбинезон под горло.

— Я на борт. Рина держит вас на закрытом. — Она посмотрела на меня и подержала взгляд дольше, чем нужно. — Дан. Ты ходишь между доком и Авдеем. Не впереди и не сзади.

— Ходил уже так, — сказал я.

Получилось «ходил уше», с длинным свистом на конце. Аглая сделала вид, что не услышала, и пошла к причалу.

Прятать оружие имеет смысл, когда за тебя ещё не назначили цену. Мы опоздали на двое суток.

Кольцевой торг мы нашли по запаху раньше, чем по указателям.

Пахло пережаренным соевым маслом, тем кислым чадом, который стоит над жаровнями сутками и оседает на всём, до чего дотянется. Свет тут был жёлтый, натриевый, ровный, без теней, от него у всех лица одного цвета, и это единственное, за что я ему был благодарен. Настил гудел и скрежетал под ногами толпы. Ряды шли в два этажа, нижние под навесами, верхние по галерее, и людей на квадратный метр было больше, чем я видел за всю жизнь в Тупике.

На третьем столбе от подъёмника висела я.

Распечатка была плохая, серая, лицо ушло в растр, но снимок был тот самый, с практикантского допуска. Целое лицо. Обе половины. Ниже шли приметы, и приметы были подробные: рука, косынка, лицо, речь. Кто-то уже подрисовал углём поверх снимка рога, а кто-то другой ниже приписал цифру и три восклицательных знака.

Дурацкая мысль пришла первой: снимок старый, тут я ещё улыбаюсь обеими половинами.

— Не стой, — сказал док.

Он взял меня за локоть и провёл мимо, не глядя на столб, и я пошёл, глядя себе под ноги, на чужие ботинки и на просыпанную крупу в щелях настила.

Такие распечатки висели на каждом втором столбе.

Маклеры сидели в конце нижнего ряда, отдельной линией, за стойками из сваренных уголков. Клеёнчатые нарукавники, ящики с бумагой, на проволоке над головой связки накладных, как бельё. У третьего от края стойка была шире прочих, и на ней стояли весы.

Авдей подошёл к весам и перекрестил их.

Маклер поднял голову, посмотрел на него, сплюнул под ноги в сторону и постучал костяшкой по чашке.

— Молитву не принимаю. Принимаю медь. Звонкую.

— Медь у нас будет, — сказал док.

Он положил на стойку щепоть табака из кармана, прямо на клеёнку, и придавил её пальцем.

— За что, — сказал маклер.

— За полчаса с вашей связкой. Вот той, полугодовой. Мы её не унесём, мы её переберём.

Маклер сгрёб табак и не ответил, что означало «да».

Мы искали продовольствие. Это была вся зацепка, какая у нас была: живой человек, которого тридцать четыре года числят умершим, всё это время что-то ест. Ирма Долль умерла по Синодику и по реестрам, и по Именослову Собора она действующая, и одно из этих двух — бумага. Бумага не ест. Значит, кто-то возит на узел хлеб, воду и мыло, и возит регулярно, и на эти рейсы должен быть адресат.

Адресата у нас не было. Мы искали рейсы без него.

Связка была тяжёлая, схваченная проволокой через угол, бумага по краям обмахрилась и приняла цвет всего, что тут стоит в воздухе. Левой рукой перебирать пачку неудобно. Я приноровился ещё на Сходнях: держишь пачку коленом, отгибаешь большим, снимаешь корешок мизинцем. Док стоял справа и время от времени касался моего запястья, будто поправлял манжету.

— Восемьдесят четыре, — сказал он тихо.

— Нормально.

Накладные шли обычные. Крупа на Вторую ветку, крупа на Вторую ветку, солярка, кислородные баллоны, снова крупа. У половины стояли отметки узлов прохождения, у половины стояли и были срезаны.

Рядом с нашей стойкой торговали бланками. Не товаром, бланками. Чистая Форма номер семь, пачками, и у каждой пачки правый верхний угол отрезан ножницами по линейке.

— Номер узла режут, — сказал маклер, поймав мой взгляд. — Бланк без номера ничей. Ничей бланк вписываешь, куда хочешь. Двенадцать за десяток, парень, и не смотри так, я их не печатаю, я их продаю.

Я смотрел на срезанный угол и думал о том, что этот же слепой оттиск стоит на делах Синодика, на тетрадях Ордена и на девятой тетради Гессы, которую Тарас притащил из машинного. Один бланк на всех. Разрезанный документ, обе половины у тех, кто друг друга режет, и торгуют им тут по двенадцать за десяток.

В наушнике щёлкнуло.

— Слышу вас плохо, — сказала Рина. — Тут эфир как каша. Четыреста источников и все орут. Что у вас?

Док наклонился к моему воротнику.

— Мы в бумаге. Дан копает.

— Понял. Пишу.

Рядом жарили лепёшки. Женщина в платке снимала их с плиты железной лопаткой и кричала цену, и цена была втрое против того, что я помнил по Тупику. Кружка воды стоила дороже лепёшки. Я взял и то и другое, потому что у меня с утра было полбанки концентрата, и жевал левой стороной рта, а правой ловил крошки, которые с той стороны падают, потому что губа не держит. Вода была мутная и отдавала тем же баком, что и сквозняк на складах.

Док достал папиросу и не нашёл огня. Он огляделся, увидел торговое табло на столбе, у которого искрила подведённая наскоро жила, и сунул папиросу туда. Табло щёлкнуло. Док отдёрнул руку и невнятно выругался, зажав палец в кулаке.

— Медь, — сказал я. — Она горячая.

— Спасибо, навигатор. Без тебя бы не понял.

Он всё-таки прикурил, с третьего раза, и стоял, дуя на палец, и вид у него был очень довольный.

Корешок я нашёл на четвёртом десятке.

Он был такой же серый, как все, и держался последним в подпачке за месяц. Продовольствие, полный набор: крупа, жир, сухое молоко, мыло, ветошь. Тоннаж небольшой, на два десятка человек в месяц, если считать по-судовому. Отправитель — база снабжения службы маршрутов. Дальше должно было идти место назначения.

Места назначения не было.

Вместо него в графе стоял код из шести знаков и штамп службы маршрутов поверх кода, чтобы никто не полез уточнять.

Я знал этот вид записи. Такими кодами оформляют скрытую пересадку: груз идёт до узла, на узле его перецепляют на другой борт, и второй борт в бумаге не появляется никогда. По документу груз доехал и кончился. Дальше он едет уже ничей, как бланк со срезанным углом.

— Док, — сказал я.

Он взял корешок из моих пальцев, посмотрел на дату, посмотрел на код и сразу поднял глаза на меня.

Потом положил три пальца мне на запястье и сдвинул губы, отсчитывая шестнадцать ударов. Я смотрел мимо него на связку и старался не считать вместе с ним.

— Сто десять, — сказал он ровно. — Дыши. Пачку из рук не роняй.

— Полгода назад, — сказал я. — И это не разовый. Смотри отметку, у них строка выработана, они это пишут по накатанному.

Рука у меня дёрнулась. Не от волнения. Третий Перст потянул вперёд и вниз, туда же, куда тянул все двое суток, и в этот раз я по дури не удержал его левой, и правая ладонь съехала со стойки и легла на связку сверху, серая, с содранной коркой на костяшках.

Док придавил моё плечо и держал.

Маклер смотрел на мою руку.

— Что там с рукой, — сказал он.

— Плазмой, — сказал док. — Полгода назад. Не заживает.

Маклер отвернулся быстрее, чем нужно, и стал перебирать чужие бумаги.