Read the book: «По УДО из внутренней тюрьмы»

Моим детям — Маше и Грише

Татьяна Филатова

Пролог

«… Именем Российской Федерации назначить наказание в виде лишения свободы… сроком на три года… в колонии общего режима.»

Я сложилась вдвое. Полностью мне не дал упасть стол, на него я рухнула.

«Как? Почему?» — этих мыслей не было. Вообще ничего не было. Я перестала дышать, я умирала. Я видела всю картину свысока: кричащее лицо дочери, ужас в глазах сестры, потухшие глаза адвоката, сочувствующий и извиняющийся взгляд потерпевших. И абсолютное равнодушие судьи. Она вынесла приговор задолго до заседания. А я умирала на столе.

«Тюрьма».

Внутренний и внешний мир стали идентичны. Я давно внутри загнала себя в тюрьму. Своими неправильными, поспешными решениями, своими установками, своим поведением, своими, своими, своими. Сама поставила себя в тупик, поставила к стене и закрыла железную дверь. Один из моих учителей говорил, что внешний мир является продолжением и отражением внутреннего. Это так.

«Тюрьма».

Тогда я не понимала, что только сейчас я начну долгий путь возвращения к жизни и спустя два года и восемь месяцев выйду по УДО (условно-досрочное освобождение) из своей внутренней и внешней тюрьмы.

Часть 1. СИЗО

«Дыши!»

— Протяните руки.

Я пытаюсь поднять тело со стола. Передо мной два человека в форме. «Откуда они взялись?» Я не видела их, пока шло заседание суда. Конвой. Протягиваю руки, и на них защелкивают наручники. Такое показывают в кино. Со мной это сейчас происходит, в моей жизни. Тут нет сцены, нет декораций, это реальный зал суда, реальные люди. Для меня жизнь исчезла, ушла в другую плоскость, я в каком-то междумирье.

— Пройдемте.

Непослушными руками пробую взять со стола телефон.

— Телефон вам не понадобится.

Меня заводят в железную клетку внутри зала суда. Смотрю на всех сквозь прутья решетки. Голова кружится.

— Снимите украшения и часы и отдайте вашему адвокату.

— Маша! – кричу я дочери, порываясь броситься к ней. Но ее не подпускают ко мне. Я снимаю серьги, часы и передаю их через конвой адвокату.

— Дайте обнять дочь.

— Не положено. Выходите.

Я не могу смотреть на Машу и сестру. Дочь как будто окаменела, она стоит неподвижно. «Воробышек ты мой, прости».

— Маша, все будет хорошо! — кричу я.

— Я знаю, — скорее по губам читаю я, чем слышу голос дочери.

Дверь клетки открывается, и конвой выводит меня из нее, предварительно пристегнув к себе наручниками. Мы покидаем зал суда через другую дверь. Она закрывается за нами. «Вот и все. Я теперь заключенная. Зэчка». Меня сопровождают четыре человека. Трое мужчин и одна женщина. Мы начинаем спускаться по лестнице. Я не могу сосредоточиться и посчитать этажи. Но, наверное, это и неважно. Какие-то коридоры, пролеты, лестницы. Останавливаемся. Мне кажется, что меня привели в подвальное помещение. Длинный коридор. По одну сторону ряд дверей, по другую — две комнаты с наполовину стеклянными стенами. Меня заводят в одну из них. Напротив меня крупная женщина в форме. Спокойное лицо. Смотрит на меня то ли с сожалением, то ли с пониманием, то ли с безразличием, не могу понять. Да и вообще, мне сложно сосредоточиться и думать. Наверное, это все легко считывается.

— Снимите обувь и вытащите шнурки, — спокойно говорит она.

— Зачем? Тут нет шнурков. Это ленты, — я смотрю на свои любимые полуботинки от Loryblu. — Как я ходить буду?

— Так положено. Не надо задавать лишних вопросов.

Это другая жизнь. Здесь не надо задавать вопросов. Здесь надо выполнять команды. Развязываю синие ленты-шнурки и передаю их. Ноги в ботинках болтаются, мне кажется, что теперь я не твердо стою на земле и если сделаю шаг, то не удержу равновесие. Вся жизнь катится под откос.

— Снимите очки. У вас железная оправа. Мы их забираем.

— Но я ничего не вижу без них. Это очки для постоянного ношения, — нормально двигаться я не могу, если я еще и не смогу видеть, то что мне останется тогда?

«Похоже, что я уже давно спотыкалась по жизни и мало что видела вокруг», – думается мне. Конвоирша ничего не отвечает, но, отвернувшись, протягивает мне очки назад.

— Снимите одежду.

— Что, всю?

— Нижнее белье можете оставить.

Начинаю раздеваться, руки не слушаются меня. Грузная дама профессионально ощупывает каждый участок моего тела. «Вот так ломают психику, — думаю я, — держись, Таня, все уже позади». Я еще не знаю, что впереди меня ждет неисчислимая череда таких досмотров.

«Когда же это все закончится?» Меня выводят из комнаты. Стена, утыканная, как заплатками, железными дверьми. Одну такую дверь открывают и заводят меня внутрь. Наручники снимают. Я не успеваю ничего рассмотреть, как за мной захлопывается железная дверь. Я в камере. Нет, в бетонном мешке размером приблизительно два с половиной на полтора метра. По всей длине деревяная скамья. Откуда-то сверху полоска света, впрочем, светом это назвать трудно, камера почти в темноте. Я сползаю по стене на скамейку. Все пространство начинает давить на меня, начинается приступ клаустрофобии, готовый перейти в паническую атаку.

— Откройте дверь! Выпустите меня! Мне нечем дышать! — кричу я.

— Дыши! — ответ в открывшееся смотровое окно.

— Пожалуйста! — я задыхаюсь, голос срывается на хрип.

— Дыши, — смотровое окно захлопывается.

Закрываю глаза, пытаясь восстановить дыхание. Ухожу глубже внутрь себя. Такое уже было, я тогда справилась, правда, не без помощи, но смогла ведь.

ХХХ

Первый раз на горные лыжи я встала, когда мне было сорок четыре. И неважно, что на третий день катания с инструктором, в канун Нового Года, 30 декабря, я сломала ногу. Через два месяца с ногой в ортезе я снова вышла на склон. Это была любовь — любовь к горам, к лыжам, к драйву, любовь навсегда.

Спустя три года я уже чувствовала себя уверенно на трассах, хотя «черные» обходила стороной, получая истинное наслаждение от спокойного, размеренного катания, когда можно полюбоваться красотой вокруг, неспешно или с ветерком, но без страха «резать» склон.

В зимние каникулы мы всей семьей выезжали в полюбившееся нам местечко Ла Плань. Оно не было слишком распиарено, очередей на подъемники почти не наблюдалось, а количество трасс и сервис были на отличном уровне. И солнце. Оно было щедрым и ласковым, поднимало настроение на целый день катания. Обычно мы снимали апартаменты, нам нравилось закупить еды на несколько дней, готовить самим, обустроить под себя наше временное жилище и чувствовать себя как будто ты дома, но не совсем. Это вызывало ощущение новизны и при этом спокойствия.

Утро начиналось с плотного завтрака. Обычно я готовила омлет, а фирменным блюдом мужа была овсяная каша. Как следует подкрепившись, мы начинали сборы: термобелье, флис, брюки, куртка, шлем, очки – все это в традиционной последовательности надо было водрузить на себя. Сына одевал муж, а Гриша, шустрый чертенок, смеялся, увертывался, отвлекался, не давая отцу провести все действия в установленном порядке. И наконец – выход на склон. Шале стояло прямо на склоне, оставалось только пристегнуть лыжи, взять в руки палки, и вот, ура! — катание начиналось прямо от дома.

У нас были любимые трассы, мы меняли маршруты, потому что так классно, так интересно, да и трасс было столько, что за две недели мы на некоторых и не побывали, каждый раз говоря себе, что в следующем году мы точно их откатаем. До обеда мы всегда делали перерыв в катании. Грише — горячий шоколад, Маше — кофе, мы с мужем по чашке глинтвейна или кофе, в зависимости от настроения. Обеда ждал больше всех сын. Какое счастье зайти с морозца в теплое помещение, расстегнуть лыжные ботинки или даже снять их, скинуть с себя куртки, шлемы, растянуться на скамейке и вкусно поесть. Сын наворачивал за обе щеки суп-гуляш и даже не смотрел в сторону пиццы. Даже дочка ела с аппетитом, что в обычной жизни для нее было несвойственно. Вдоволь наевшись, ты ощущаешь какую-то слабость во всем теле, совсем не хочется залезать в ботинки, и тут важно не упустить этот момент, когда эта нега совсем накроет тебя.

«Все, встаем, нас ждут великие дела», — голос мужа бодрил и не оставлял нам других вариантов.

Но стоило выйти на мороз и солнце, силы снова возвращались к тебе и радостное ощущение полноты жизни и восторга захлестывало. Вдоволь накатавшись, когда чувствуешь каждую мышцу, каждую частичку своего тела, которая говорит тебе: «Это был классный день, мы с тобой молодцы, хорошо потренировались», — ты заслуженно отдыхаешь. Вечерами можно было пройтись по местным магазинчикам, поглазеть на витрины и подкупить сувениров и подарков близким или просто интересных мелочей для себя. Зайти в ресторанчик, если не хотелось готовить самим, выпить по бокалу вина. У сына открывалось второе дыхание, он спешил покататься на «ледянке» с маленькой горки у дома. Ну, а перед сном — выйти на балкон и просто смотреть на склоны гор, залитых серебристым светом луны.

Вот таким местом была Ла Плань. Наши знакомые предпочитали пафосные «Три долины». Туда, собственно, они и пригласили нас на один день покататься. Добираться от нашей локации до них было часа два, но желание своими глазами увидеть Куршавель решило все.

Время подходило уже к обеду, и перед тем, как получить свой заслуженный отдых, друзья предложили подняться наверх и, скатившись оттуда прямиком в уютный ресторанчик, взять перерыв на катание и подкрепиться блюдами местной кухни. Сказано — сделано. Мы поднялись почти на самую вершину. Остался один маленький подъемник.

— Ну, на 3100 метров? Там небольшой сложный спуск, но он совсем крошечный, зато вершину «возьмем», — говорит Николай и шагает в кабину подъемника. За ним идут все. И я. А надо было остановиться. Но поздно.

Я стою на вершине, и мне кажется, что спуститься не смогу. Да, участок небольшой, метров 50 вниз по склону. Только вот склон почти отвесный и полностью раскатан в шахматную доску, сплошные бугры и выемки. Друзья двигаются вниз. За ними сынуля, легко лавируя между заносами, скатывается вниз и весело машет оттуда руками. Мне даже кажется, что я слышу, как он весело кричит мне: «Давай, мама, давай!», поддерживаемый возгласами одобрения от друзей.

— Скатишься? — спрашивает муж.

— Постараюсь. Ты езжай к Грише, он один внизу, и сделай ему внушение, чтобы не спешил спускаться с друзьями, а ждал родителей.

— Точно?

— Да, — я киваю головой.

— Ну, смотри, — и муж начинает движение вниз.

Я слежу за ним, он преодолевает это расстояние быстро и уверенно. Теперь моя очередь. И вот тут я точно понимаю, что не смогу. Не смогу, и все. Голова начинает кружиться, когда смотрю под ноги, они подгибаются в коленях, и я, плюхнувшись на «пятую точку», качусь на попе вниз метра три. Каким чудом я смогла завершить этот кульбит и остановиться, мне до сих пор неведомо. Но, кувыркнувшись, осознаю, что движение завершилось, и я красиво сижу, упираясь лыжами в очередной шахматный бугор из снега. И теперь совершенно очевидно, что я здесь останусь навсегда – наверх мне уже не подняться, а вниз точно спуститься не смогу. Все, приехала. Голова кружится еще сильнее, к горлу подступает ком, мне нечем дышать, паника. Пытаюсь восстановить дыхание и не могу. Сквозь перчатки чувствую, как на ладошках выступает предательский холодный пот, лоб под шлемом покрывается им же. Хочется скинуть с себя всю одежду, потому что нечем дышать. Судорожно пытаюсь расстегнуть куртку, пальцы не слушаются и сил уже нет. В глазах темнеет.

И вдруг:

— Vous sentes — vous mal? Respirez! — кто-то склоняется надо мной.

Я ничего не вижу, только мотаю опущенной вниз головой, как тряпичная кукла.

— Breathe! — чьи-то руки аккуратно снимают защитные очки с глаз и перемещают их на шлем, затем быстро и деликатно расстегивают куртку, снимают перчатку с моей правой руки и чувствую тепло чужой ладони.

Поднимаю глаза. Надо мной нависает темная фигура. Фигура принадлежит мужчине. Он одет в черное пальто, длинное пальто и черную шляпу с полями. Сюр какой-то, так на склон не одеваются, это не горнолыжная снаряга, но он на лыжах. Кого-то он мне напоминает, не могу сообразить. Фредди Крюгер! Герой самого страшного фильма из детства. Точно, Фредди Крюгер из «Кошмара на улице Вязов»! Похоже, что у меня галлюцинации. И кажется, эта мысль приводит меня в чувство. Вглядываюсь: нет, он не страшный, он просто старый, ему точно глубоко за шестьдесят, а лицо доброе, он даже улыбается.

— Все хорошо. Дыши! — мозг старается переводить на русский. А старик жестами показывает, что надо делать. Он подносит руку к груди и медленно поднимает вверх, затем опускает ее вниз, громко вдыхая и выдыхая. Мои зеркальные нейроны включаются, и я повторяю за ним. Вдох-выдох, вдох-выдох.

— Дыши! — и я дышу.

— Молодец. Хорошо. Тебе лучше? — Фредди Крюгер протягивает мне руку, приглашая встать.

Я отрицательно качаю головой. Нет, не могу. И мы с ним синхронно снова дышим. Постепенно осознание себя во времени и пространстве возвращается ко мне. Фредди что-то говорит.

— Я не понимаю, — по-русски отвечаю я.

— Окей, — улыбается вновь он.

— Молодец. Хорошо, — это я понимаю и, кажется, улыбаюсь ему в ответ.

Я делаю попытку встать, Крюгер протягивает мне руку и снова показывает жестами, что нужно дышать. Уместно это сейчас, потому что ноги не хотят слушаться меня, и я висну у него на руке. Мы снова дышим вместе с ним. Откуда-то из глубин своего нелепого пальто он достает бутылочку воды и протягивает мне. Я пью — глоток, второй — становится лучше.

— Спасибо, — на английском благодарю его я.

— Отлично! — он смеется. — Ты в порядке!

«Да какой там в порядке», — думаю я, и мысль, что я способна думать, придает мне уверенности. Старик снова говорит много и весело. Я улавливаю только смысл, что не надо бояться, что все хорошо, что мы сейчас спустимся вместе, это легко.

— Нет, это не легко! — на глазах наворачиваются слезы, и мне снова плохо.

— Нет, нет, нет! — старик протягивает мне бутылку с водой. — Дыши!

Проходит еще несколько минут. Я снова успокаиваюсь, и мне уже как-то неудобно – этот человек в возрасте посередине горы возится со мной, пытаясь привести меня в чувство, а ведь мог спокойно проехать мимо, не его ведь дело. Мои близкие внизу, они могут вызвать спасателей, и меня с позором на специальных санках спустят вниз. Но ведь нет, он решил помочь мне. Надо брать себя в руки и в ноги тоже.

— Я готова.

— Смотри, — Фредди лыжной палкой начинает чертить траекторию движения. – Я, потом ты, следуй за мной. Скользи. Разворот. Стоп. — Палка на воображаемом чертеже ставит точку. — Снова я, потом ты, следуй за мной, стоп.

И я понимаю его. Мы начинаем движение. Я в точности стараюсь повторить его маршрут. Получается. Мы по чуть-чуть, друг за другом, очень медленно, с постоянными остановками после каждого разворота движемся вниз. Уже не страшно. И зачем я боялась, этот склон не такой уж и страшный?

Ну вот мы внизу. Сынуля обнимает меня.

— Маман, ты герой! — гордится сын мной.

— Нет, это не я герой, герой … — я чуть не сказала: «Фредди Крюгер». — Спасибо Вам большое, Вы меня спасли. Как Вас зовут?

— Лео, — отвечает фигура в черном.

— Лео, спасибо Вам. Могу я в благодарность угостить Вас обедом?

— О нет, это лишнее. Вы молодец. Наслаждайтесь отдыхом, — и Лео-Фредди, улыбаясь и махая рукой, покидает нашу компанию.

Вдох. Выдох. Иногда это всё, что у тебя есть.

Если я дышу, значит, я ещё здесь, я жива. Значит, жизнь продолжается, значит, ее надо жить.

Пока просто дыши. Потом будет следующий шаг.

«Хорошо заехала»

В автозаке было темно и душно. Боязнь замкнутого пространства, кажется, отступила. Ушла в глубоко внутрь меня. Затаилась там, готовая выскочить наружу в самый неподходящий момент. Впрочем, отступило всё. В голове бульон, мутный бульон, в котором плавают развалившиеся от долгой варки клёцки-мысли. Их очень мало, они бесформенные и невкусные. Я вся внутри этого бульона, мыслей сформулированных нет. Только буль-буль, буль-буль.

Мы куда-то едем, где-то останавливаемся, кого-то выпускают, кого-то заводят внутрь. Бесконечно долго. Наверное, уже вечер, может, даже ночь. Буль-буль, буль-буль.

— Что, прямо из зала суда закрыли? Не ожидала? — голос справа.

— Да, — качаю я головой.

У меня с собой нет ничего, руки пустые. Да, мы не рассчитывали на такой приговор.

— Статья какая?

— Сто пятьдесят девятая.

— Курить хочешь?

— Кажется, да.

В автозаке курить нельзя, но все это делают. Сизый дым клубится по всей железной клетке. Два ряда деревянных скамеек по стенам. Женщины сидят впритык друг к другу. Сумки держат на коленях. Как может поместиться в этом пространстве такое количество человек, мне сложно было бы раньше и представить. Это даже не набитая маршрутка в час пик. Кто-то переговаривается между собой, кто-то громко смеется, кто-то сидит молча, закрыв глаза.

— Сейчас еще не конец жизни, поверь. Кстати, меня зовут Марина.

Я поворачиваю голову. Справа от меня миловидная ухоженная женщина моих лет с классическим макияжем. Она протягивает мне сигарету и спички.

— Татьяна.

— Ну вот так-то лучше, — улыбается она.

Неужели здесь есть люди, способные улыбаться? Что она здесь делает? Такой типаж встретишь скорее на бизнес-форуме или в переговорной крупного банка. Сквозь тусклый свет и клубы дыма пытаюсь рассмотреть. Марина подписывает накладные. «Черт, чушь какая-то». Она ловит мой взгляд.

— Да, отсюда можно продолжать работать, — снова улыбается. — А теперь соберись-ка, Татьяна.

А я не могу. Одна разбухшая мысле-клёцка зацепилась за другую. И эта пара заполнила всё пространство в голове. Пытаюсь отвечать на вопросы Марины. «Да, у меня двое детей, они остались одни. Сын ещё учится в школе, в девятом классе. Да, я надеюсь, что они смогут позаботиться о себе. Наверное, бывший муж не оставит их совсем, может, чем-то поможет. Нет, у него новая семья. Нет, он живёт далеко от нас, 380 км.»

— Ты должна сейчас позаботиться о себе, и тогда всё будет хорошо, — твёрдо говорит Марина.

«Господи, как?»

— Возьми себя в руки, — будто слыша мои мысли, наставляет меня Марина.

Она начинает говорить, что необходимо сделать уже сейчас. Я плохо соображаю, ничего не могу запомнить.

— Дайте мне, пожалуйста, листок бумаги и ручку, я всё запишу, сейчас не могу ничего запомнить, — прошу я Марину.

— Ну вот, это уже твоя первая победа. Поздравляю! Возвращайся в этот мир.

Я записываю, что она мне говорит.

— Дай мне номер телефона кого-нибудь из детей. У нас завтра звонки, я позвоню твоим и скажу, что надо делать, — предлагает Марина.

А я не могу вспомнить телефон. Потому что это просто нажать кнопку вызова «дочь Маша» или «сын Гриша». Но я не помню номера. То, к чему я привыкла и кажется само собой разумеющимся, сейчас сыграло со мной злую шутку. Ищу в памяти все возможные картинки, где и когда я писала или видела на экране эти номера. Перебираю пальцами набор, когда я звонила детям со стационарного телефона. Я выдаю Марине два номера, правда я не очень уверена, что они правильные. Себе оставляю листочек бумаги с моими записями, хотя записями эти каракули не назовешь. Да ладно, постараюсь потом разобраться.

Нас привезли к месту назначения, всех начинают выводить.

— Не знаю, Татьяна, увидимся ли мы с тобой еще, скорее нет, — говорит мне на прощание Марина, — Главное не выпадай из жизни, соберись, ты нужна своим детям. Да и себе ты тоже нужна.

На следующее утро, когда меня уже определили в камеру карантина, на утренней проверке мне дали в руки пакет, полностью набитый чем-то.

— Филатова! — гаркнула контролёр

— Это я.

— Возьми, тебе тут передача. Хорошо заехала, девчуля! — ухмыляется контролёр.

А я не сразу поняла, от кого. Дети не могли так быстро решить все бюрократические вопросы и к девяти утра следующего дня собрать мне передачу. Только когда в камере под голодными взглядами девчонок, когда я выкладывала на стол баранки в рассыпуху, конфеты, чай, сахар, сигареты, яблоки, мне стал понятен смысл слов контролёра. «Хорошо заехала», — это постаралась Марина. Марина, как и обещала, звонила детям, рассказала им местные правила, дала кучу советов, а самое главное — успокоила их. Вселила веру в то, что всё будет хорошо, что это можно и нужно пережить, что жизнь на этом не кончается, а может, только начинается.

Я никогда больше не видела Марину, но я благодарна ей по сей день, благодарна всем сердцем за то, что она стала для меня моим первым Ангелом-Хранителем, помогла мне сделать первый шаг к выходу из моей внутренней тюрьмы.

ХХХ

Гуляю с Машей в парке. Дочка уже сидит в прогулочной коляске, щурится на солнышко сквозь листву деревьев. Заливисто смеётся. Ей всё интересно. Любопытные огромные глаза, готовые охватить весь мир и тут же сосредоточиться на качающейся от ветра ветке. Наблюдаю за ней. Мне хочется прочувствовать так, как это делает она. Счастливая, мой Солнечный Воробушек.

А мысли возвращаются в реальность 90-х. Машу мы растим втроём. Я, мама и сестра-школьница. Папы нет с нами уже три года, врачи сделали все возможное, но спасти не удалось. Так бывает. Мой брак распался после двух лет. Хотя предыдущие семь лет дружбы, казалось, дали основу для долгой семейной жизни

Мысли крутятся вокруг одного. Что я могу сделать? Выйти из декрета уже сейчас и снова преподавать в школе? На зарплату учителя я не прокормлю семью. А может, «челночить»? Но на это нужны деньги. А их нет совсем. Может, взять займы? Да кто мне их даст? Мы экономим на всём. Хорошо, что лето и нас кормят колхозные поля. Бегаем с сестрой собирать горох, вяжем в пучки. Мама с огромным мешком таких гороховых пучков едет на станцию Карачарово. Продает. Там милиция не гоняет. А впереди осень. Морковь, капусту и картошку точно наберём. Жить будем. Но вообще-то как-то невесело.

Задумавшись, не успеваю отреагировать сразу. Кто-то щекочет меня сзади. Подпрыгиваю, уже готовая дать ответ, и замираю.

— Ленка! — радостно ору я, почти испугав Манюню. Мы не виделись уже больше года.

— М-м-да, — Мягкий прищур глаз, она как будто говорит: «Посмотри на меня, оцени».

— Хороша!

— А то, — Лена, и правда, хорошо выглядит.

Вообще-то не Ленка, а Елена Юрьевна. Моя коллега, учитель истории, как и я. Мы работали в одной школе. Я искренне рада ей. Ленка старше меня и тоже растит одна двух сыновей, но никогда не унывает и всегда в поиске нового избранника.

— Неприлично хороша. Снова на охоту вышла? — посмеиваюсь над ней я — Каникулы ведь? В отпуске?

— Нет, — взмах ресниц., — Я уволилась.

— Ты что?

— А что? Ты в декрете. Не с кем поболтать, похулиганить, — снова заливается смехом Ленка.

А надо сказать, что Елена Юрьевна еще та шкодница.

В школе учителям истории в качестве профессиональной нагрузки давали распространять марки «Охрана памятников». Стоили они 3-5 копеек. Распространить надо было всё и деньги сдать в профком. У меня как-то слабо это получалось, и в конце концов иной раз по рублю я вкладывала своих. А вот Елена Юрьевна уже через три дня каким-то волшебным образом отчитывалась о завершении кампании, и ее ставили в пример. Своих денег они не тратила на это мероприятие. После очередной такой операции я не выдержала.

— Лен ну признавайся, как у тебя это получается?

— Да все просто: заходишь в класс и говоришь: «Сегодня самостоятельная работа. Кто купит марку за три копейки получит „3“, за четыре копейки – „4“, за пять копеек — пятерка обеспечена. Подходим выбираем, и наклейте их сразу на обложку тетради. Нет у меня времени ваши шедевры читать.»

— Ты правда так делаешь? – я почти ужаснулась.

— Ну да, знания нынче недешево стоят.

А еще Ленка была жутким провокатором. На второй год моей профессиональной карьеры Педагогический совет школы утвердил мою кандидатуру на пост заместителя директора по воспитательной работе. Не то чтобы я рвалась, но придумывать для ребят что-то интересное и полезное, а потом вместе это делать, доставляло мне удовольствие. Учебная нагрузка сократилась до 10 часов в неделю, но появился свой личный небольшой кабинет на третьем этаже.

— Тань, у меня «окно» в уроках, а у тебя? — спросила Елена Юрьевна.

— Да, тоже.

— Пошли-ка к тебе в кабинет.

— Поболтаем?

— Нет. Покурим.

Я думала, она шутит. И гордо двинулась на третий этаж. Но не тут-то было. Как только за Ленкой закрылась дверь, она красивым жестом достала из кармана своей кофточки сигареты и зажигалку.

— Ты с ума сошла? — я стала судорожно запихивать все ей обратно.

— Не надо переживать. Мы в окно покурим, никто и не поймет. Давай, открывай его.

Ленка начала уютно устраиваться на подоконник.

— Присоединяйся.

Я стояла как вкопанная. Елена Юрьевна жеманно (она всегда так делала) раскурила сигарету и медленно, очень медленно, явно наслаждаясь и получая удовольствие, стала дымить в окно. Последние две затяжки из ее сигареты, конечно же, сделала я. Когда все закончилось, Ленка поправила на себя одежду, стряхивая с нее несуществующие пылинки.

— Ну что стоишь? Пошли готовиться к урокам.

Мы вышли в рекреацию. Пахло. Пахло сигаретами.

— Караул! — у меня не выдержала нервы.

— У какого класса сейчас русский? — Ленка кивнула на дверь кабинета напротив моего.

— У 9 «А».

— Ну вот, значит, мальчишки из девятого «А» сигаретами баловались.

Вот такая была Елена Юрьевна, но я ее любила, с ней было как-то легко. Мир казался приветливым и открытым. Она и все вокруг нее излучало уверенность в том, что, невзирая ни на что, все будет отлично.

Вдоволь наигравшись и натетешкавшись с Машей, Ленка наконец посадила в коляску дочь, оторопевшую от такого количества ласки и внимания.

— В общем, ты молодец, за ребёнком следишь, да и сама не опускаешься, — сказала она, окинув в очередной раз меня с ног до головы, — но кажется мне, что дома у тебя есть нечего, — смеётся снова она. — Не отрицай, слушай! — Ленка приняла позу учителя перед классной доской. — Я ушла из школы по понятным причинам. И сейчас я работаю на одного миллиардера. Да, не таращи на меня глаза и не надо спрашивать, как я туда попала. Длинная история, а я спешу.

Вот такая она всегда, спешащая жить и наслаждаться жизнью.

— И мне нужна сменщица, сменщицей станешь ты.

— Какой сменщицей? — еле выдавила я из себя. В голову лезли дурные мысли.

— Сменщицей-буфетчицей.

Я не понимала, говорит ли она правду и о чем она вообще говорит.

— Ой, девочка моя, а что ты подумала? Я работаю в шикарном бизнес-центре, на Академической. Бизнес-центр принадлежит миллиардеру господину Аль-Халиди.

Я готова была хлопнуться на землю.

— Да, я работаю в буфете, который обслуживает гостей бизнес-центра. Не надо думать ничего дурного. Все потрясающие люди: бизнесмены, политики, люди искусства.

«Она ищет себе там мужа» — молнией прошла мысль в голове, «А мне-то это зачем?»

— Да, деньги небольшие, но, во-первых, больше, чем в школе, а, во-вторых, дома всегда будет полный холодильник.

Вот это был сильный аргумент про полный холодильник дома.

— Что скажешь? Сам господин Аль-Халиди нечасто у нас бывает. Его офис в высотке на Котельниках. А Зарема, директор бизнес-центра, потрясающая и понимающая женщина. Ты ей понравишься, я не сомневаюсь.

— Мне надо подумать.

— Думай, но недолго. Они уже начали искать мне напарницу, и желающих, поверь, немало! А ты девочка умненькая, говоришь на английском, точно имеешь шансы. Знаешь, там много иностранцев, — сладко улыбается Лена. — Я жду тебя сегодня. Крайний срок — завтра вечером у себя. Ну а нет, так и нет, решай сама.

Она обнимает меня, целует Машенькину ручку. Они друг другу понравились.

— Все, пока, жду тебя, — и Ленка, помахав рукой, убегает от меня.

Почему я тогда решилась на этот шаг, почему доверилась Ленке? Или свою роль сыграл аргумент про полный холодильник, я тогда так и не поняла. Но через три дня я приехала в бизнес-центр на собеседование.

Зарема оказалась сумасшедшей красоты женщиной лет сорока. Волосы цвета вороного крыла, кавказские черты лица, идеально сидящий на ее точенной фигурке белый брючный костюм, ни грамма надменности, но при этом чёткое позиционирование себя. Такая женщина вызывает восторг даже у соперниц.

— Здравствуйте. Я Татьяна.

— Здравствуй. Я всё знаю. Лена дала вам хорошие рекомендации, и я готова с вами начать работать.

Что, это всё? Я готовилась, репетировала, волновалась и почти не спала ночь, выглаживая свой учительский костюм по случаю. Зарема не дала мне и слова сказать.

— А сейчас вы должны поехать в наш центральный офис, в отдел кадров к Нине Ильиничне. Это обязательная процедура. Переговорите с ней и оформите все надлежащие документы. А дальше решайте с Еленой вопрос о сменах. Елена — старшая. Можете приступать к работе, — Зарема кивнула мне, показывая, что разговор на этом закончен.

— Ну, — дергает меня за руку Лена, — что?

— Зарема сказала, что готова взять меня на работу, надо ехать в отдел кадров оформляться.

— Я же говорила тебе, — лицо Ленки излучает полное удовлетворение. — Что стоишь тогда? Дуй на Котельники, оформляйся, а потом сюда. Я тебя буду всему учить, — она подталкивает меня к выходу, похлопывая ободряюще по спине.

Офис господина Аль-Халиди располагался на 11 этаже в высотке на Котельниках. Несколько кабинетов. Всё дышит роскошью и комфортом. Чувствую себя совсем неловко. Начальник отдела кадров, Нина Ильинична, по-доброму встречает меня. Ей глубоко за пятьдесят, аккуратная, взгляд мудрый, добрый и чуть уставший.

— Садись, Танечка, — как-то очень ласково и по-матерински начинает она. И я невольно проникаюсь к ней уважением. — Мне Зарема передала всю информацию о тебе, включая твое резюме. Я очень внимательно со всем ознакомилась. — Нина Ильинична удобно устраивается в своем кресле.

— Школа с серебряной медалью, институт с красным дипломом, курсы иностранных языков?

— Английский не свободный, практики большой не было, — вставляю я

— Это поправимо, — Нина Ильинична загадочно улыбается уголком рта, и я начинаю нервничать.

— И карьеру ты начала очень успешно, на второй год уже замдиректора. Скажи, а с кем будет дочка, если мы придем к соглашению о работе твоей здесь у господина Аль-Халиди?

— С мамой, она уже на пенсии.

— А возвращаться с работы поздно, ведь возможны задержки, ты сможешь?

— Маме я могу доверить дочку, — говорю я. А сама уже жалею и представляю, что спать моего Воробышка буду укладывать не я.

— Послушай, Татьяна. И поверь мне, уже не молодой женщине, — у нее грустнеет взгляд. — Я не всем говорю такое. Не стоит тебе после такого старта идти в буфетчицы.

— Но я уже сделала выбор, и обстоятельства таковы, что это будет правильным решением.

— Обстоятельства всегда изменчивы.

— Нина Ильинична, спасибо, что уделили мне время, — встаю, понимая, что собеседование закончено и работы мне не видать, — Я Вам очень признательна.

— Я еще не закончила, — прерывает меня начальник отдела кадров, и я плюхаюсь на стул от метала в её голосе.

— Правильно, присядь, — она снова добрая и ласковая, — Я не хочу, чтобы ты пошла по жизни, изменив такому хорошему старту. Я хочу тебе помочь и предлагаю позицию личного референта господина Аль-Халиди.

У меня округляются глаза,

— Работа с девяти до восемнадцати. Однако, когда господин Аль-Халиди задерживается, ты остаешься тоже. Офис закрываешь ты. Функционал прост. Введение документации, делопроизводство, прием гостей господина Аль-Халиди и выполнение его нечастых личных поручений.

— Но я не знаю арабского или какого там языка, английский у меня не свободный, — почему-то именно этот аргумент показался мне самым важным.

— Не стоит беспокоиться, господин Аль-Халиди говорит по-русски лучше, чем мы с тобой. Он закончил факультет журналистики Московского Государственного Университета и живет здесь в счастливом браке уже очень-очень много лет. Твоя зарплата будет не очень большой, — она называет цифру, и у меня снова глаза широко раскрываются снова, — но опыт, который ты получишь, будет бесценен.

Нина Ильинична не соврала, тот опыт, который я получила, работая личным референтом господина Аль-Халиди, действительно оказался бесценным. Он открыл мне дорогу в большой бизнес. Это была настоящая Школа.

Единственное, что не сказала тогда Нина Ильинична, так это то, что накануне господин Аль-Халиди выгнал очередного своего референта со скандалом, референта, который продержался дольше всех предыдущих — целых три месяца. Я простояла на этом посту два года.

А Ленка не расстроилась, что я не буду ее сменщицей:

— Повезло тебе, Танюха, встретить меня тогда. Кого бы мне вот так удачно повстречать? — она кокетливо улыбается, радуясь за меня. Но думая о себе.

Карантин

В камере карантина два ряда двухэтажных железных кроватей по четыре в каждом ряду. Итого шестнадцать мест, а девушек всего одиннадцать. Мы здесь всего на две недели, потом всех раскидают в разные камеры. Понятное дело, что о дружбе, помощи друг другу здесь и речи нет, да и публика разношерстная. Вот Аня, она наркоманка, вообще сложно определить, сколько ей лет. Она не спит ночами, жадно смотрит по сторонам, не пойму — то ли она постоянно хочет есть, то ли еще что-то. Аня «стреляет» у меня сигареты, прячет глаза, когда берет очередную, а потом и вовсе просит оставить чуть-чуть покурить. Видно, что ей очень плохо, но здесь никто ей ничем помочь не может.

Курить возможно в туалете, хотя это и запрещено, все тихонечко дымят там. Туалет — отгороженная ширмой часть камеры, туда и ныряют девчонки по одной. Окна за решетками открыты, чтобы хоть как-то проветривалось помещение. Одна раковина рядом с туалетом. Деревянный стол, привинченный к полу, две скамейки, один деревянный шкаф с полками, но без дверей и тумбочки между кроватями. Вот и все убранство камеры. Душ на этаже, куда нас водят под конвоем один раз в неделю. Ужасно. Как провести ежедневные гигиенические процедуры каждый придумывает сам с помощью подручных средств.

Разговоров в камере не много и все о тех, кто остался дома. У Иришки есть младшие брат и сестра, и она переживает о том, кто теперь будет заботиться о них. Иришка сильная, старается держаться и думает не о себе, а о том, на что теперь будут жить родные.

— Зачем я делала эти закладки, лучше бы работала в своем детском саду. Может, и маленькая зарплата, но была бы с ребятами. А так я теперь здесь, а они там, кому я лучше сделала? — в сердцах говорит Ира.

— Умней надо было быть. Глядишь и заработала бы денег, — заключает Иза. Иза — цыганка, матерая цыганка, мне кажется, что она всю свою жизнь только этим и занималась. Черные с проседью волосы, злой взгляд. На вид ей не меньше 55 лет. Она стоит особняком, редко вступает в общие разговоры, но любит закрыться с какой-нибудь девушкой в туалете и вести там разговор. Ко мне Иза ни разу не подошла, я тоже обхожу ее стороной.

— Если ты такая умная — что ж ты тут делаешь? – огрызается Ира.

— Не твое дело. Зима скоро, где жить-то мне? Здесь тепло и есть дают. Вот перезимую — и на волю.

Я не понимаю, смеется она или говорит чистую правду. Но удивляться тут уже ничему не стоит.

— А я вот думаю, как там Димка, — это Кристина, совсем девочка, хрупкая, большеглазая, пугающаяся всего, совсем ребенок. — У Димки ведь ничего не было с собой, а его тоже взяли.

— Так ты все это дерьмо таскала, а он что — ни при делах? — спрашивает Аня

— Нет, мы в парке гуляли, он попросил взять сумку его подержать, сам в туалет за деревья пошел. Тут наркоконтроль и подошел ко мне. Я даже и не знала, что у него в сумке.

— А его, когда взяли, что он говорил?

— Что сумка не его. Но мне на ухо шепнул, чтобы я не боялась, он меня вытащит.

— Так его отпустили?

— Я не знаю. Думаю, как он там и где.

— Дура! — выдает вердикт Иза. — Кинул он тебя, сейчас, поди, с другой прыгает между деревьев.

— Нет, Димка не такой.

Как бы мне хотелось верить, что Димка не такой, но что-то подсказывает, что старая цыганка права. Жалко мне Кристину. Идем с ней делать зарядку на пятачке в центре камеры, больше заняться нечем. К нам присоединяется Инга.

— Здоровье в порядке, спасибо зарядке! — Инга размахивает руками, разведя их в стороны.

Все, что мы знаем пока про Ингу, так это то, что у нее статья за дачу взятки. Мы болтаем иной раз с ней, интеллекта у нее не занимать и язык богатый, что здесь редкость. С Ингой мы не сблизились, но и соперничества у нас не возникло, просто нейтралитет и отстраненность. В карантине вообще никто не ищет дружбы, не лезет в душу. Даже рассказы не воспринимаются всерьез — кто знает, сколько в них правды, а сколько вранья. Мы тут все транзитные пассажиры: сегодня вместе, а завтра у каждого своя дорога.

— Что делать с Мухамад? — спрашивает меня Инга, — Она скоро слезами пол нам тут вымоет, бесит уже.

Мухамад, или нам кажется, что ее так зовут, девушка лет 30. Она не русская, похоже, таджичка. По-русски почти не говорит. Нам ничего о ней не известно. Она почти все время плачет, сидя на табуретке, с девочками не разговаривает, почти ничего не ест.

— Может, попросить отвести ее к психологу, тут же есть медики. Хотя бы успокоительное дадут?

— Ну вот и попроси этих конвойных, я, честно, с ними общаться не хочу. И вообще, о себе надо думать, иначе тут не выживешь.

Что ж, это тоже жизненная позиция. Мое любимое амплуа «спасателя» в этом месте не работает. Верно ли последнее высказывание Инги — время покажет. Может, и верное, потому что действительно конфликты могут рождаться на пустом месте, все в нервном состоянии и в непривычных для себя обстоятельствах, хватит просто одного слова, и может разгореться скандал.

Утро. Стою перед умывальником и выдавливаю пасту на зубную щетку.

— Вообще -то, сейчас моя очередь умываться.

Поворачиваю голову. Чуть сбоку от меня стоит Ольга и с вызовом смотрит на меня. Она наркоманка, по крайней мере, статья у нее «народная», как говорят здесь. Это здоровенная и красивая дивчина, но вид неухоженный, волосы взлохмачены, неопрятная — кажется, у нее «ломка». Хотя все это понимают, но Ольгу недолюбливают в камере, потому что она вся сочится ядом, любит все комментировать по поводу и без повода, любит влезть в разговор, вставить «свои пять копеек», спровоцировать, а потом отойти в сторону и злобно наблюдать, подкидывая дров в разгорающийся огонь конфликта.

— А с чего ты так решила? — Как же мне хочется сейчас резко ответить ей, даже врезать по этой грязной морде. Но спрашиваю я спокойно.

— Ну, вот решила, — хороший ответ у Оли.

— Аргументируй, — этого слова Оля, кажется, не знает.

«Бестолочь беспросветная. Что съела, не знаешь как на это ответить?» — удовлетворяюсь я. Оля начинает злиться, а я продолжаю чистить зубы.

— Оль, ты не кипятись, у тебя, кажется, телефон звонит, иди ответь — чушь, конечно, я сейчас несу, но это лучше, чем кулаками махать, она здоровее меня в два раза.

Ольга кидается к своей кровати. Надо сказать, что от привычки, когда телефон всегда рядом с тобой, очень сложно отвыкнуть нам всем. Мы часто над этим шутим, потому что постоянно ищем глазами то, чего нет, но к чему сильно привыкли, иной раз нам реально кажется, что звонит чей-то телефон. И это уже стало мемом, но мы продолжаем искать свой любимый гаджет и попадаться на общие шутки. И вот она — нужная для меня пауза.

— Оль, ну вот и ты на эту шутку попалась, — смеется Иза.

— Оля, я все. Иди, умывайся, сейчас твоя очередь, — говорю я, отходя от умывальника. Конфликта не случилось. Пока не случилось.

Очень непросто здесь держать свои границы, а еще сложнее держать свои границы без конфликта. Сколько таких ситуаций еще впереди.

ХХХ

Аты-баты, шли солдаты. Аты-баты, на базар.

Аты-баты, что купили? Аты-баты, самовар.

Аты-баты, сколько стоит? Аты-баты, три рубля.

Аты-баты, кто выходит? Аты-баты, выйду я!

Считалка заканчивается на мне. Мы стоим кругом. Нас, ребят возрастом шести-одиннадцати лет, столпилось человек десять. Почти весь двор в сборе. Ну, а как иначе? По традиции после завтрака мы выбегаем на улицу, потому что во дворе всегда весело. Вся жизнь проходит тут. Наш пятиэтажный дом из четырех подъездов совсем недавно заселился, рядом идет стройка еще одной пятиэтажки поселка. Только в детстве можно так быстро перезнакомиться со всеми и подружиться, тем более здесь все новенькие. Мы с радостью принимаем в свой круг прибывающих ребят. Часов в 10-11 начинают раздаваться крики:

— Лена, выйдешь?

— Сейчас, бегу!

— Игореха! Выходи, айда в салки играть.

— Не. Я не выйду, мамка не выпускает, сказала, чтобы я дома сидел.

Быстро двор заполняется ребятней. Игр у нас несчитанное множество, но любимых несколько. «Штандер-Стоп», потому что водящий мог наказать вчерашнего обидчика, дав ему четыре «лилипутских» шага, чтобы он не добрался до финиша. «Вышибалы», потому что эта игра команда против команды, и если ты остаешься последним и тебя не заденут мячом, то заслуженное уважение твоей команды будет еще несколько дней бодрить тебя. В длинные игры: Казаки-Разбойники или Прятки Це-Це мы играем почти весь день, когда собирается весь двор.

Так получилось, что двор разделился на два лагеря, но так даже интереснее, дух соперничества прибавляет особого драйва, как сказали бы сейчас. А тогда — это целая жизнь. Взросление, первые стычки и победы. Умение поддержать друг друга, отстаивать свою позицию и умение честно дружить. А дружили мы крепко все, несмотря на разницу в возрастах и принадлежность к двум командам. Жульничать во время игры запрещалось, иначе бойкот на целый день, а то и больше. Изгоем быть считалось позором. Вообще, каким-то необъяснимым образом устанавливались очень верные правила общежития и общения, и эти правила поддерживались, мы все знали, «что такое хорошо, что такое плохо». «Как такое может быть?» — спрашиваю частенько я себя. Ведь большинство из нас еще и в школу не ходило, нашим родителям некогда было читать нам лекции о культуре поведения, они работали с утра и до ночи. У многих из нас висел ключ от квартиры на ленточке на шее, в прихожей лежали 20 копеек на обед в колхозной столовой, где нас очень любили и кормили после всех рабочих.

А сейчас считалка остановилась на мне, значит я водящая.

— Вода, вода! Тебе водить, — радостно шумят ребята, тыча на меня пальцем.

— Но ведь ей выходить по считалке, значит, она не вода! — перекрикивает всех рыжий Лешка. Он из моей команды и всегда встает на защиту командира. Впрочем, забияка он еще тот, любитель пошуметь и похулиганить. Его приходится держать поближе к себе, а то, не ровен час, «выкинуть фортеля» Лешка может.

— Лёшка, кончай орать. Всё нормально, — твёрдо заявляю я. Лёшка замолкает, он свою задачу выполнил. Впрочем, замолкают все. Особенно удовлетворены противники, ну ещё бы, командир соперников унижен. «Танька — вода!» Мы играем в любимые прятки Це-Це. Не знаю, почему такое название. Вот просто, прятки Це-Це, и всё. Правила такие: водящий бежит вокруг дома, за это время все прячутся, а дальше всё классически — найти всех, застучав о дверь подъезда каждого. Есть только один нюанс. Даже если по считалочке тебе выпал жребий водить, это ещё не приговор. Ты встаешь лицом к двери подъезда, все ребята вокруг тебя, кто-то тычет тебе в спину большим пальцем, и у тебя есть три попытки отгадать, кто это. Если угадываешь, то меняешься со смельчаком местами, и тогда уже он претендует бежать вокруг дома.

Я спокойно иду к двери подъезда, потому что знаю — у меня есть шанс, даже не один, а три. Закрываю лицо руками. Мягкий тычок в спину, поворачиваюсь. Детвора смеется, корчит рожицы, показывают друг на друга большими пальцами. «Угадай! Угадай! Угадай! Дай, дай, дай, дай!» Веселятся. Только самая младшая из нас Анютка, в красивом платьице в горох с двумя косичками и розовыми ленточками в волосах, со страхом смотрит на меня. Да я и так знаю, что ткнула пальцем в меня она, толчок был мягким и боязливым. Как ты, Анютка, на такое решилась? Или тебя заставили? Ладно, позже разберусь с ребятами и узнаю кто малышку решил обидеть. Нет, сейчас я не буду на нее указывать. Жалко девчонку, она так будет до обеда нас искать.

— Сашка, ты! — говорю я.

— Нет-нет-нет! — радуется враждующая с нами команда. Ладно, у меня есть ещё две попытки. Снова поворачиваюсь к стене.

Следует какой-то смазанный удар, и я знаю, что так получается, когда твою руку берут против воли и тычут в спину водящего. Кажется, это Наташка. Наташка младше меня на два года, красивая девочка с копной вьющихся каштановых волос. Папа у нее начальник, они богатые. Наташка всегда модно одета, на нашем фоне она принцесса, только вот почему-то всегда чем-то недовольна и периодически переходит из нашего лагеря в лагерь врагов, при этом клянется в верности по возвращении. Вот и вчера она присягнула Миленке, командиру второго лагеря. Эх, Наташка, предательница, ты опять переметнулась перебежчица. Моя команда объявила тебе бойкот. Мы не разговариваем с тобой. А что твои новые друзья? Как тебе в том лагере? Заставили меня ударить, подставили тебя. Ведь это очевидно, что я узнаю. Да и вся моя команда косит глазами на тебя.

— Игореха, это ты, — я великодушна.

Ты, Наташка, еще вернешься к нам, тогда и поговорим. Конечно, команда выберет тебе наказание, но ты же всегда будешь нашей. Простим тебя.

— У-у-у! — возгласы разочарования со всех сторон.

А у меня остается последний шанс. Не заигралась ли я? Мне как-то не очень.

Удар в спину жесткий, под лопатку, даже немного больно. «Точно не наши», — поворачиваюсь. И тут начинается вакханалия. Все орут, прыгают, размахивают руками с вытянутыми большими пальцами, показывают друг на друга, корчат рожицы, липнут ко мне — сущие чертята.

— Стоп! — гаркнула я.

Я отодвигаю ребят, образовав полукруг на расстоянии в метр от себя. Мне надо сосредоточиться, внимательно посмотреть на всех с расстояния и остановить это необузданное действо.

— Стоять всем спокойно. Сейчас решу, — снова отрывисто и жестко вылетает из меня.

А теперь, Таня, давай успокойся и смотри внимательно. У тебя секунд двадцать, не больше. Потом опять начнутся эти пляски.

Милена сладко ухмыляется. Нет, командир врага, это не ты. Я бы тоже так не сделала. Слишком слабый повод для стычки. Мы с тобой ещё померяемся силой. Позже. Наши не били, это точно. Они все тихо стоят и с надеждой смотрят на меня. «Не подведи, командир». Смотрю на стан врагов. Женька опускает глаза. Нет, Женька, ты слаб духом и не решишься на последний удар. Толик, Маринка, Ирка. Нет. Все стоят и твёрдо смотрят на меня. Мишка. Михай, в твоих глазах вызов и злость. Мы вчера с тобой подрались. Ты сжульничал и не хотел признаться в этом. Полез на меня с мячом. Мячом этим же и получил сдачу. Ты серьезен, вот только твоя левая коленка предательски подёргивается в сторону. И еле заметный страх в глазах у тебя, но я его вижу. Ты, Михай, от меня свой страх не скроешь.

— Михай, — негромко говорю я.

— Ага, да-да-да! Ура, ура, ура! – ребята прыгают на меня, обнимают, это ещё одна маленькая победа нашего лагеря.

Сколько ненужных действий, поспешных, а то и неверных решений мы принимаем в момент вызова, если сразу бежим отвечать на него. А может, лучше остановить хаос, прервать чужие и свои неконтролируемые действия, не дать эмоциям захлестнуть тебя?

Сосредоточиться, послушать себя, отодвинуть границы, освободив свое пространство, и только тогда принять решение.

Камера 202.

Тащу на себе матрас, одеяло, подушку, сумку с вещами. Чертовски тяжело. Конечно, конвой тебе не поможет. Да и с чего бы? Ты заключенная. А тут свои правила, регламенты. Камеры видеонаблюдения. Идём по бетонным коридорам и нескончаемым лестницам. Вверх-вниз. Я молчу, задавать вопросы не принято. Меня переводят из камеры карантина куда-то. Куда — я не знаю. Чувствую, что сил тащить это всё уже нет. Бросаю матрас. Дотаскиваю сумку вперед метров на пятьдесят и останавливаюсь.

— Подождите. Пожалуйста, — кидаю конвою я.

И возвращаюсь за матрасом. Пинаю его по полу ногой. Руки уже ничего не ощущают. Конвой молчит. Но ждут меня. Вот такими перебежками доходим до места назначения.

Железная серая дверь. На ней цифры. 202. Вот оно, моё место пребывания на ближайшее время. Конвой открывает дверь. Этот звук я запомню на всю жизнь. Звук железного ключа, размером с ладонь здоровенного мужика, скрежет поворотов, мерзкий железный скрип, открывающейся с трудом тяжелой двери. Захожу внутрь, затаскивая свои пожитки. Дверь тяжело захлопывается за мной. И снова этот железный скрипящий звук закрывающихся замков.

— Здравствуйте, — говорю я, пытаясь скрыть волнение и замешательство.

На меня кто-то смотрит приветливо, а кто-то не отвлекается от своих дел и не глядит в мою сторону.

— Да ты не стесняйся и не переживай, сейчас вернётся Мадина, наша Старшая, она тебе всё расскажет, покажет и кровать определит. Пока садись вон на ту, свободную. Вещи оставь, не таскай. Тяжело ведь.

Присаживаюсь и осматриваюсь. Камера — длинное помещение, где по стенам стоят двухъярусные кровати. В центре — проход. Между кроватями — тумбочки для личных вещей. Под всеми кроватями лежат увесистые сумки с личными вещами. Стены персикового цвета, покрытые несколькими слоями масляной краски. Под ногами — истёртые половицы, выкрашенные «Суриком». «Как в пионерском лагере» — глупая мысль, но она заземляет. Только это не пионерский лагерь. Всего одно окно за решёткой.

Меня никто не дёргает, не лезут с вопросами, не разглядывают в упор, может быть, только исподволь, каждый занят своим делом. Я благодарна за это.

Снова скрежет ключей. В камеру впорхнула молодая женщина, лет тридцати. На ней светло-зеленые брючки и белая футболка. Миленькая, вьющийся, светлые волосы до плеч, улыбается, легкая такая.

— Привет всем! А ты новенькая, — не спрашивает, а утверждает она, глядя на меня. — Тоже привет! Я сейчас.

Мадина идет к своей кровати в дальнем правом углу, кладет на тумбочку папку с бумагами.

— Девчонки, говорила с адвокатом. Надеюсь, все будет хорошо, — она счастлива.

Мне бы так, мне бы ее веру в лучшее.

— Мадина, — говорит она мне.

— Татьяна. Очень приятно.

— Так, грустить и плакать не надо. Сколько дали?

— Три года.

— Ну вот, уже неделя прошла, осталось еще немного. Ты уже на пути к свободе. А там апелляция, глядишь, еще скинут. Сейчас тебе все расскажу и покажу. Кстати, сколько тебе лет? — все это она говорит быстро, на бегу.

— Пятьдесят один.

— Понятно. Значит, спать будешь здесь, внизу. В тумбочку кладешь только то, что первой необходимости – зубную пасту, щетку, мыло, лекарства, книги, тетради, ручки, остальное в сумку под кровать. Располагайся. Позовешь меня, когда закончишь, — она снова упорхнула, как птичка.

Я начинаю раскладывать вещи и заправлять кровать, и меня накрывает в этот раз сильно, очень сильно. Слезы сами выкатываются из глаз, я даже не замечаю их. Верхняя губа снова начинает дергаться и жить своей жизнью, не давая контролировать себя. Руки трясутся, не слушаются меня, наволочка никак не надевается на подушку. Я тихо поскуливаю, готовая завыть в голос. Я женщина с опытом в полсотни лет, имеющая два высших образования, степень MBA, владелица бизнеса. В прошлом! А сейчас ты зэчка. Нет у тебя ничего, и вся твоя жизнь помещается в одной сумке. Обхватываю руками подушку, прижимаю к лицу, чтобы никто не слышал моих рыданий. Как я докатилась до этого? Жалость к себе захватывает так сильно, что я не могу остановить начавшуюся истерику.

ХХХ

Сколько помню Бабу Настю, она не менялась. И в свои семьдесят, восемьдесят и девяносто лет она любила жизнь. Была Баба Настя крепкой, но не грузной, высока ростом, наверное, в молодости о ней говорили «кровь с молоком». Да и будучи в преклонном возрасте, Баба Настя не позволяла себе опускать руки. С утра заплетала две косы, укладывала их на затылке шпильками, покрывала голову платком, надевала только чистое и обязательно выглаженное платье, а поверх цветастый фартук. Баба Настя любила вкусно покушать и от нее всегда волшебно пахло домом, уютом, теплом. Если она готовила борщ, то наваристый, аж ложка стоит; если мясо, то обязательно в подливке; если картошка, то пюре без единого комочка и с молоком. А какие блинчики пекла Баба Настя, пальчики оближешь — тоненькие, видны на просвет, как вологодское кружево, с хрустящими краями.

В жизненной концепции Бабы Насти «быть в теле» означало быть здоровой, она за этим следила, и это относилось не только к ней, но и к близким, которых она считала частью себя.

Баба Настя была грамотна. Каждое утро обязательно вслух читалась одна глава из Евангелия, а дальше утренняя газета «Правда». Надо сказать, что характер Бабы Насти был лихой и строгий. Ее слово было законом, любые споры можно было и не начинать, все равно она оставалась всегда права. Ее чувству юмора можно было позавидовать. А дать меткое определение, иной раз приправив его крепким словцом — было отличительной чертой и стержневой компетенцией Бабы Насти. «Выключи ты этого курносого. Не говорит, а кашу жует и прожевать не может. Болтун окаянный. Сам не понимает, что несет» — одно из высказываний Бабы Насти о политическом деятеле 90-х годов.

Баба Настя была мне не родной бабкой, а двоюродной. Но так сложилась жизнь, что помогала растить меня именно она. Баба Настя потеряла сына в Великую Отечественную войну, а мужа похоронила за год до моего рождения. Но как личность деятельная, Баба Настя принимала активное участие в жизни моей мамы, своей племянницы, ее мужа, несла за них ответственность, ну а после моего появления на свет стала нести ответственность и за меня. Противоречить ей мама и папа не могли. Поэтому, когда выяснилось, что у любимой внучки, то есть у меня, намечается бронхиальная астма, потому что родители тогда жили в деревне среди торфяников, да еще в бараке, баба Настя была непреклонна:

— Переедете все жить ко мне. Нечего девчонку гробить. Переживем, пока вы свою квартиру не получите, научу вас как надо жить.

А Бабе Насте было чему поучить всех.

Я не все помню из того периода детства, но яркие картинки остались.

На тот момент Бабе Насте было уже 66 лет. Жила Баба Настя в проходной двушке в Кузьминках. Квартира была на пятом этаже девятиэтажного кирпичного дома. На пятый этаж мы поднимались на лифте. Лифт был для меня неопознанным летающим объектом и вызывал чувство страха неясной этимологии. Заходя в кабинку лифта, я забивалась в угол и смотрела, как бабуля, восшествовав в лифт, сначала закрывает за собой тяжелую, наполовину зарешеченную железную дверь, потом схлопывает две деревянные дверцы и нажимает кнопку этажа. Баба Настя видела мой страх, поэтому тут же брала меня за руку, приговаривая: «Чего боишься, глупышка, сейчас он нас привезет куда нам надо», — и крепко держала мою ладошку. Может, она тоже боялась это чудо техники?

Мы гуляем с Бабой Настей по Кузьминскому парку. В центр, к «пятачку», от нашего дома ведут три луча-аллеи. Последовательность прогулок неизменна: в первый день — короткий луч, второй день — средний, третий день — самая длинная дорога, а потом заново. А ходили мы с Бабой Настей на «пятачок» каждый день — утром после завтрака и второй раз на дню после «тихого часа». Баба Настя свято блюла послеобеденный сон. Сама она могла прикорнуть и сидя на диване, но вот я обязана была уложиться в кроватку. И неважно, буду ли я спать или слушать ее громогласный храп, лежать я должна была обязательно в кровати.

На «пятачке» Баба Настя усаживалась чинно на лавочку со спинкой, а я тут же рядом лепила кулички. Куличики были всегда — и летом, и зимой. Летом по субботам на «пятачке» устраивались танцы под гармошку. Глаза у Бабы Насти горели, когда она смотрела на танцующих. Было видно, что она сама не прочь поплясать, но Баба Настя была сурова: «Бесстыжие. Пост идет, а они пляшут, греховники». Кто такие греховники, я не очень понимала и не понимала, почему бабуля вроде и хочет в общий круг, а вроде и ругается на них.

Аллеи, по которым мы шли до «пятачка», я очень любила. Красиво. Интересно. Всегда есть какие-то события по дороге. Можно цветов нарвать для заправки моей игрушечной каши, которую я буду готовить на «пятачке». Можно по корням деревьев, выступающих на дороге, попрыгать. Можно попробовать спрятаться за кусты, чтобы Баба Настя меня искала. Было только одно, что мне категорически не нравилось. Я очень боялась, когда Баба Настя останавливалась у цветущего куста спиреи. Делала она это раз в неделю. Вокруг куста кружил рой пчел. Баба Настя голыми руками выискивала пчелу, брала ее, сажала себе на руку и ждала, когда пчела ужалит ее. Если с первого раза не получалось, она брала другую, третью. До тех пор, пока не случался укус. Мне было страшно и за Бабу Настю, и за пчелу.

— Да не бойся ты, укус пчелы не вреден человеку. Он от всех простуд зимой лечит, вот я и запасаюсь. Себя беречь надо. Ты еще маленькая, тебе так нельзя.

Берегла меня Баба Настя по-своему. Зимой кутала шубку, шапку и повязывала шарфом крест-накрест. Выводила меня гулять в любую погоду. Утром она, лежа на своей кровати, «крутила велосипед» ногами, а меня заставляла делать то же самое на полу. Ругала отца, когда он привозил с работы вечером лишние сладости для меня. Но Баба Настя меня любила, и я это чувствовала. Поэтому даже когда мы переехали в собственную квартиру, все равно почти каждые выходные на протяжении долгих лет приезжали к Бабе Насте проведать, поболтать.

Мой папа ушел в 49 лет, не дожив двух месяцев до своего юбилея. Для всех нас это была не просто утрата, это как будто не стало части целого. И уже ничем этого не заменить. Я уже не услышу, как папа ласково зовет маму: «Шурупчик, я чай свежий заварил, пойдем почаевничаем». Мне уже никогда не скажет: «Танюшка, я верю в тебя, у тебя все получится». Сестренка не повиснет на шее отца, болтая ногами. Папы нет. Будто корни подрубили. Мне вышло ехать к Бабе Насте и сообщить ей об этом.

Приезжаю, звоню в дверь и уже не могу удержать слез. Дверь открывает Баба Настя, я обнимаю ее и реву навзрыд.

— Ну, Царствие, Борьке, Божье. Он был хорошим человеком и мужем и отцом!

— Бабуль, папы больше нет! — почти кричу я. Баба Настя отстраняет меня.

— Так отмучился. Слава Богу! Рак — страшная болезнь. Сильные боли терпел.

— Его больше нет, я не знаю, как мы жить будем.

— Будете!

Она уже поворачивается ко мне спиной и идет к дивану. А я продолжаю плакать. И мне обидно. Я ждала утешения, поддержки. А тут сухость и больше ничего. От этого только хуже.

— Ты жестокая, — в сердцах выдаю я. Баба Настя молча смотрит на меня, смотрит как я рыдаю, она не успокаивает и не жалеет меня, сидит на своем диване и смотрит, бесчеловечная. А я не могу остановиться, плачу взахлеб в обиде на всех. На неё, потому что не сочувствует, на папу, потому что он оставил меня, на весь мир, потому что он несправедлив, и на себя, потому что я не знаю, что мне делать и как мне дальше жить,

— Перестань рыдать, — повелительно требует Баба Настя

— Не могу.

— А ты смоги, рыдалица. Прекрати, глаза испортишь!

О чём она? Глаза испортишь? Какие глаза? У меня папы больше нет.

— Ты бесчувственная! Ты эгоистка! — я хватаю сумку и выскакиваю за дверь.

Через год я родила Машу. К Бабе Насти все это время ездила мама, а я в своей обиде, только вежливо передавала приветы, так и не могла простить фразы «перестань рыдать, глаза испортишь».

Жизнь как-то встала в колею, шатко все, но мы пытаемся выжить. Маше уже скоро год. Сидим на лавочке у подъезда, дети в колясках, и вдруг… Баба Настя. Большая, уже не такая крепкая, как раньше, ей сейчас восемьдесят пять, но все равно величавая. Идет по тропинке к нашему дому, опираясь на палочку. Этого не может быть. Как она бы добралась из Москвы в наше Подмосковье?

— А вот так! Ты мне правнучку не привозишь, так я приехала сама на лопотушку посмотреть.

Как же мне стыдно. Я сквозь землю готова провалиться. Обнимаю бабулю. Она пахнет Бабой Настей. Моей Несгибаемой Бабой Настей. Наворачиваются слезы. Я не должна была так поступать, зачем нужны были все эти обиды.

— Не реви, — говорит она мне.

— Что, а то глаза испорчу? — сквозь слезы пытаюсь улыбнуться я.

— Запомнила, молодец. Пойдем в дом.

Баба Настя дома чувствует себя уверенно. Помогает раздеть Машу, расцеловывает ее, разговаривает. Ее глаза светятся настоящим счастьем и радостью. А я молча сижу и смотрю на них.

— Что сидишь как квашня? Я с дороги, устала. Иди чайник поставь.

Сидим все семьей, пьем чай.

— Бабуль, ты прости меня, что я не приезжала, что обиделась на тебя. Я люблю тебя, очень люблю и мне стыдно.

— На обиженных воду возят. Ты не приезжала, так вот я сама приехала. Дуреха ты, Таня. Только сейчас небось стала понимать, что добра я тебе желаю. Как сама матерью стала, так поди, и мозгов набралась? Беречь себя надо, это не постыдно. Беречь, Таня, а не жалеть. Жалейка, она к добру не приводит. А вот сбережешь себя, и дети твои сбереженные будут. Собирайся, завтра в Кузьминки едем. Хочу с Марусей понянчиться, а ты будешь нянчиться со мной.

ОКНО

Человек — существо адаптивное. Вот и я адаптируюсь жить не на свободе. По привычке ищу глазами телефон, потом останавливаю себя мыслью — здесь его и нет. У меня впереди три года ограниченной связи с внешним миром. Правда, раз в неделю по вторникам нас выводят в специальные помещения, где есть телефон, и если родные оплатили, то у тебя есть возможность пятнадцать минут поговорить с ними. Или иной раз думаю о том, что сегодня приготовить на обед, но потом вспоминаю, что тут невозможно что-то себе приготовить как дома. Привыкаю жить без, казалось бы, обыденных вещей.

Жизнь в камере течет размеренно и по правилам. Подъем в шесть утра, но большинство просыпаются к восьми, потому что в девять часов утренняя проверка и надо успеть привести себя в порядок. Надо сказать, что несмотря на то, что в камере двадцать пять человек у нас очень чисто. Дежурная, а дежурим мы все по очереди, убирает камеру три раза в день. Да и девчонки все аккуратные.

Питание по часам: завтрак в восемь утра, обед в два, ужин в шесть часов. Ближе к указанному времени мы слышим, как по коридору движется железная тележка, заполненная бидонами и кастрюлями с едой, нам везут «хозовскую» еду. Хозовской ее называют, кажется, потому что развозит ее хозяйственный отряд, состоящий из зэчек, которых оставили отбывать наказание здесь, эти девочки живут в отдельном блоке и работают, обеспечивая всю жизнедеятельность СИЗО. Если не быть сильно привередливой, то что-то из этой еды есть можно. Каши, конечно, на воде, но зато низкокалорийные, суп-бурде иной раз бывает и ничего, нормально, мяса в меню почти нет, а вот рыбные (ха-ха) котлеты — через раз, правда от рыбы только едкий запах и больше ничего. Хлеб выдают четвертью буханки, и дежурная по камере, запрашивая под роспись нож, нарезает его. Миски, кружки, ложки алюминиевые.

Большинство из нас ждет, когда будут развозить платные обеды. Да, здесь можно за деньги (если родные пополнили твой личный счет) заказывать себе еду и продукты. Это не ресторанная еда, но ЕДА. Позже снова слышен звук железной тележки, открывается окошечко в стене, которое называют «кормушкой», потому что через него мы получаем свой корм, выкрикивают фамилии, и мы с радостью бежим получать то, что нам или мы сами заказали. Вот оно счастье.

Отдельное удовольствие сходить на прогулку. Зэчкам полагается один час подышать воздухом. Свежим его не назовешь, потому что прогулка проходит в бетонном дворике, пол и стены бетонные, крыши нет, только переходы для конвоя над головой и железная проволока. Небо чуть-чуть видно, и иногда может подуть ветер. И ты ловишь эти дуновения ветерка, солнечные лучики, которые проникают в отдельные части этого бетонного мешка, можешь подвигаться, походить, побегать, сделать зарядку, хоть чуть-чуть почувствовать себя.

А так все как обычно: мы убираемся, стираем свои вещи, пытаемся ухаживать за собой, пишем, разговариваем, читаем. Под первой кроватью слева стоит огромная сумка с книгами, на каждой стоит печать учреждения. Это книги, которые передавали зэчкам в посылках, и они остались в камере. А еще есть библиотека. Раз в неделю нам приносят каталог книг — это написанный от руки список книг, который можно запросить у учреждения. Ирина у нас ответственная за это мероприятия. Она передает по кругу эту тетрадку, а мы выписываем на листочке то, что хотелось бы почитать. Ирина составляет общий список и передает его сотрудникам. Мы ждем и радостно встречаем запрашиваемые нами книги.

В камере только осужденные по экономическим преступлениям и Ольга. Совсем молоденькая девочка, у неё 158-я статья — воровство. Оленька любит рассказывать всем свою историю.

— Представляешь, мне дали два года. Знаешь за что? — ей не нужен мой ответ, — за то, что я украла сумочку!

— Оль, цена сумки и твои два года тюрьмы — разве это соизмеримо?

— Да, сумочка стоила всего пять тысяч, но понимаешь, весна и мне так хотелось чего-нибудь новенького, вот я к сумочке курточку, кеды, джинсы прихватила.

Оля — профессиональная воровка вещей из магазинов.

— Попалась я по глупости.

— Что, прям в магазине?

— Нет, в магазине все четко отработано, никто не заподозрил, рамка не пищала, у меня специальные штучки для съема этой фигни есть. Я стою на пешеходном перекрестке, джип подъезжает и притормаживает, там такие красавцы двое сидят, я на них засмотрелась. Они меня и взяли, я их голубые рубашки не разглядела. Балда я, бежать надо было, а не смотреть на них.

В камере разные девчонки. Молодые еще полны сил. Наташка два раза в неделю бегает в спортзал, здесь это тоже можно за деньги, пока ее родные срочным образом меняют место жительства с Москвы на Ростов-на-Дону. Говорят, ростовская колония самая лучшая в плане комфорта для женщин. Вот и делают родные все возможное, чтобы Наташка попала туда отбывать наказание.

Женьке лет 30 с небольшим, бывший руководитель департамента банка. Женьке нравится здесь, потому что ей есть с чем сравнить.

— Я просто успела улететь на Мальдивы в отпуск, а потом мне ребята сказали, что лучше не возвращаться. Я там год прожила, классно было, деньги они присылали, всё оплачивали, но я там одурела от скуки. Ну, представьте, остров, каждый день одно и то же. Короче, не выдержала я. Перебралась в Черногорию, там Интерпол и взял меня. Нет, в Черногорской тюрьме, может, и неплохо, но здесь как-то роднее. Потом, завтрак, обед, ужин я могу всё здесь заказать, не есть эту хозовскую еду, сходить в спортзал, в парикмахерскую.

Женьке дали 8 лет.

— Я не пропаду, обо мне позаботиться, я им столько сделала, они мне обязаны.

«Эх, девочка, стоило ли это того? Будут ли заботиться о тебе 8 лет твои „должники“?» — невесело думаю я, подходя к окну.

Но самая колоритная, пожалуй, из всех — Светка-экстрасенс.

К Светлане девчонки относились по-разному. Кто-то избегал её, кто-то, наоборот, часто присаживался на её кровать и подолгу о чём-то разговаривал с ней. Первые три дня я ловила на себе её пристанный взгляд. А была Светлана грузной женщиной лет сорока пяти. Она редко вставала со своей кровати, разве что по необходимости – на проверку, поесть, в душ. На свободу Светлана вышла прямо из камеры СИЗО, поскольку весь причитающийся ей срок в два с половиной года шло следствие, и, когда был вынесен окончательный приговор после апелляции, срок и закончился.

Чаще всего Светлана что-то писала на листочках бумаги, многозначительно почесывая ручкой темечко, или осуществляла прием нуждающихся.

Статья у нее, как и у многих — мошенничество. Светлана использовала свои способности методом организации колл-центра и с целью наживы, так считало следствие, наверное, небезосновательно.

— Таня, можно с тобой поговорить? — Ну, наконец-то, вот и моя очередь подошла. Я уже знаю, что в камере 202 это традиция. Светлана всех новеньких вызывает к себе на аудиенцию. Девчонки улыбаются, подбадривающие.

— Не нарушай традицию, Таня, сделай ей приятное.

Светлана сидит на кровати, как на царском троне. Тяжелое мясистое тело раскинулось на подушке, волосы распущены, взгляд сосредоточен. Владычица. Она поправляет одеяло пухлой рукой и приглашает.

— Присаживайся сюда.

Садясь, улыбаюсь, смотрю на нее.

— Я вижу цифру 3, — а я поднимаю вверх правую бровь. — Тебе дали 3 года.

«Не удивила», — думаю, про себя я. Это всем уже известно.

— Вижу, что почти 3 года ты отсидишь.

Похоже, я ей не очень нравлюсь, раз не предсказала мне, что годик суд скинет по апелляции.

— У тебя красивый дом, — я пожимаю плечами, не комментируя.

— Ты же в собственном доме живешь?

Она не дает мне ответить. Хотя мне очень хочется спросить: «А ты что видишь?»

— Дом красивый, светлый. Ты в него всю душу вложила, — голос Светланы льется, почесывая мое Эго. «Молодец, экстрасенс, хорошо начала. По всем правилам искусства переговоров.»

— А вот что-то справа дома стоит.

— Справа, если стоять лицом к фасаду или спиной? — обрываю эту медитацию я.

— Лицом.

— Всегда что-то стоит справа дома. Это может быть и столб.

— Так и я вижу, что-то стоит. Твоя мама стоит.

— Она умерла 13 лет назад.

— Так я же говорю — тень какая-то стоит. Она оберегает тебя.

— Свет, а ты там папу не видишь? Он умер 25 лет назад.

— Не вижу, он уже далеко ушел.

— Странно, а я была папиной дочкой, он до сих пор со мной, — я почти злюсь.

Но у Светланы железная выдержка, роль свою она играет с воодушевлением, должным пиететом перед профессией и абсолютно не реагирует на мое ёрничанье.

Темп ускоряется. Утверждения и вопросы сыплются, как камни с горы, готовые лавиной накрыть меня.

— Отец любил тебя, но тебя предали. Сколько ты должна? Дети о тебе беспокоятся, особенно старшая. Дом на кого записан? Подруга есть у тебя, жди от неё помощи. Она не бросит. Ты уже банкрот? Ты сильная, ты переживешь. Только колени береги. Подельники на свободе? Замуж выйдешь через пять лет после тюрьмы. Хороший мужчина будет, но детей у вас общих не будет.

Ну, это уже перебор. Понятно, что мне сейчас пятьдесят один, а будет пятьдесят девять, какие тут совместные дети. Надо останавливать этот поток. Вдыхаю, расправляю плечи и поднимаюсь с кровати.

— Светлан, если что-то конкретно хочешь узнать, спроси меня прямо, к чему весь этот спектакль? Большая часть того, что ты сказала, очевидные вещи. Девяносто процентов сидящих здесь сказали бы, что это и к ним относится. Не обижайся. Если что нужно, позови, поговорим.

— Поговорим, — но зло ответить у Светланы не получается, она занята сейчас важной вещью — шарит глазами по камере, пытаясь понять, кто и насколько много слышал из нашего разговора.

Почти неделю Светлана не замечает и старательно избегает меня. И наконец:

— Таня, а можно с тобой поговорить, ты не занята? — интонация уже не совсем царская, но все же и не просительная, с чувством собственной значимости у Светы все в порядке. Подхожу к ней, сама поправляю одеяло, не дожидаясь царственного приглашения.

— Слушай, тут такое дело, я вот что хотела у тебя спросить. Понимаешь, я скоро выйду отсюда. Понятное дело, что заниматься тем, что раньше делала, мне никто не даст. Да и хватку я тут за эти года подрастеряла. У меня домик и два гектара земли под Владимиром осталось. Хочу сельхозкой заняться. При нормальной организации всего может рентабельно получится. Что думаешь?

Но Светкиным бизнес-консультантом я не успела стать. Подошел ее срок выхода на свободу, и мы всей камерой радостно проводили нашу Светлану-экстрасенса. Может, появилось где-то под Владимиром новое фермерское хозяйство. А может, и нет.

Судьбы у девчонок разные, но результат сегодня один — мы здесь. Какими дорогами мы шли, что оказались здесь? У каждой был свой путь: тернистый, извилистый, с подъемами, провалами, с преградами. А сейчас остановка, тупик. И только окно в камере, куда мы часто смотрим.

Окно в тот мир.

Оно в центре камеры, в решетке, расчерчено на маленькие квадраты железными прутьями. Видно только небо. Я встаю на цыпочки, теперь виден не только кусочек неба, но и маленькая часть крыши стоящего напротив здания. Это все.

Сейчас это мой мир — камера и Окно с маленьким кусочком неба. Весь внешний мир схлопнулся до сорока метров камеры и маленького кусочка неба, который для меня сейчас является недостижимым горизонтом и невозможной жизненной перспективой.

ХХХ

Мы стоим с Мантасом на смотровой площадке местечка Кернаве. Перед нами ширь, внизу простираются и уходят к горизонту зеленые холмистые просторы нетронутой природы, захватывает дух от этого величия, спокойствия и красоты. Кернаве — это резерват, включенный ЮНЕСКО в список Всемирного наследия. Считается, что Кернаве была первой столицей Литовского государства, хотя видимых следов не осталось. Передо мной пять курганов-холмов. Мне любопытно складывать свою мозаику Литвы.

— Смотри, Татьяночка, здесь пять курганов, — говорит Мантас.

Он прекрасно говорит по-русски. Вообще, Мантас мне импонирует. Здоровенный мужчина 2-х метрового роста, лысая голова, рыжеватая щетина, аккуратно выбритая борода и голубые глаза. Мне почему-то кажется, что тевтонские рыцари были именно такими или литовский князь выглядел так. «Кстати, надо спросить у Мантаса о его родословной», — мелькает мысль. А еще мне нравится, как бережно он называет меня «Татьяночка». Мантас произносит моё имя так, будто смягчает все углы моего взрывного характера. Это именно он заставил меня задуматься, сказав однажды: «Татьяночка, ты бываешь иной раз категорична и рубишь шашкой. Но ты должна научиться созидать не разрушая, а отсекая лишнее. Так делают скульпторы: кто-то лепит с нуля, а кто-то создает из бесформенной глыбы новое, аккуратно убирая ненужное».

С Мантасом мы познакомились на международной бизнес-программе, которая была организована в Литве и состояла из нескольких модулей, проходивших раз в четыре месяца. Сейчас у нас идет заключительный модуль. Мантас обладает недюжинным интеллектом, он выпускник еще советского математического факультета МГУ, а сейчас ведущий Топ-менеджер одной и крупнейших Литовских компаний. Мне интересно наблюдать за его поведением, подмечать паттерны «иностранного» мужского поведения, слушать его суждения о разных сторонах бытия. Мантас с удовольствием знакомит меня с историей и интересными местами своей страны.

Мы побывали в Друскининкае, Шауляе, Паланге, Тракае и много еще в каких местечках, название которых я сейчас и не вспомню. Это могла быть и старая крепость, и реконструированное поселение древних литов или красивая излучина Немана. Как же это было замечательно — прыгнуть в машину, ехать, вертя головой направо и налево, слушать истории, легенды, связанные с местом, куда мы направляемся. Мантас был потрясающим рассказчиком и почти профессиональным гидом. А потом, приехав в пункт назначения, своими глазами увидеть историю, прикоснуться к ней всеми органами чувств – вдохнуть аромат Балтийского побережья, увидеть закат, пощупать руками толстые мшистые стволы елей в дубраве, взобраться на дюны, попробовать национальное блюдо литовских караимов — кибинаи с бараниной и картошкой, предварительно узнав, что всего караимов в Литве живет меньше 300 человек, но эта немногочисленная тюркская этническая группа на протяжении веков хранит свои традиции и язык.

А еще Мантас любил задавать вопросы или ставить задачи и наблюдать, как я справляюсь с квестом. Похоже, вот такой квест ждет меня в Кернаве, куда мы сейчас и приехали с ним.

— Так вот, по легенде, каждый курган принадлежал определенному сословию, — продолжает он. — На одном жил князь, на втором монахи и духовенство, третий облюбовала свита князя, четвертый принадлежал ремесленникам, а на пятом вели хозяйство крестьяне.

— Мантас, ты прям вот так сходу все придумываешь? — смеюсь я.

— Нет, конечно. Я же сказал, что так говорит легенда, — серьезно отвечает он.

«Наверное, шутки не понял. Вот что значит разница в менталитете», — думаю про себя и улыбаюсь.

— Я понял, что ты пошутила, — улыбается и он.

«И как у него так получается читать мои мысли? Нет, просто у меня „лицо с субтитрами“, как говорит моя дочь. Надо что-то с этим делать».

— Я не скажу, на каком кургане кто жил. Я предлагаю экзамен, испытание. — Татьяночка, как это правильно сказать по-русски?

— Пусть будет квест.

— Пусть будет квест, — по-княжески соглашается он.

Его плечи снова расправляются. Появляется царская осанка.

— Мы пойдем смотреть курганы каждый сам. Пусть это будет индивидуальное путешествие. Татьяночка, ты же не против? Тут не сложно ходить. Смотри, внизу проложены деревянные настилы-тропинки между курганами, и есть дощатые тропинки, по которым можно подняться наверх. Ты же справишься? Мне очень интересно послушать твое мнение потом. Ты сможешь многое почувствовать и увидеть. Время не ограничено. Но, может, только не больше трех с половиной часов?

— А ты сам знаешь, кому принадлежал каждый курган?

— У меня есть свое мнение.

Вот так всегда: он уклончив и загадочен. Но я принимаю вызов на этот квест и начинаю спуск в долину.

Идти легко и, хотя, сейчас солнечный летний день, но нет изнуряющей жары, только лёгкий бодрящий ветерок. Внизу, между холмами, петляет дощатая тропинка. Здесь умиротворяюще тихо, склоны курганов защищают от ветра, хочется сесть на траву и не двигаться, сидеть, ни о чем не думая. Здесь хорошо и спокойно, как в колыбели. Я присаживаюсь. Естественные природные звуки — стрекот кузнечиков, где-то вдали шум птиц и больше ничего. Нет желания двигаться, все мысли отступают. Уютно. Закрываю глаза.

Нет, так и уснуть можно. У меня же квест. А вставать не хочется. Я делаю над собой усилие, выходя на тропинку. Она уходит за поворот, и не видно перспективы.

Так и в жизни: иной раз и не знаешь, что может ожидать за поворотом.

Полагаюсь на то, что за поворотом откроются горизонты. Ура, впереди видна дорожка, ведущая по склону к вершине холма. Для меня выбор очевиден, буду подниматься наверх. Хватит, насиделась внизу.

Снизу подъем кажется сложным, но я двигаюсь комфортно в своем темпе. Правда, только поначалу. Ближе к вершине поднимается ветер, он мне пока в помощь, потому что легкая усталость уже чувствуется, а я не хочу сбавлять темп. Я ловлю себя на мысли, что ощущаю свое тело. Там внизу все было иначе, ни мыслей, ни тела, ни меня, только одно спокойствие.

Наконец, я на вершине. Ветер рвет со всех сторон, треплет волосы, отскакивает назад и снова нападает. Мне нравится играть с ним. Я вбираю его в себя, наполняюсь им и его силой. Видна ширь до горизонта, вот отсюда я понимаю свой будущий маршрут. Какое-то буйное чувство радости, восторга, азарта охватывает меня. Хочется громко крикнуть что-то или сильно топнуть ногой. «О, это точно курган князя. Тут такая силища и мощь, и первородное желание идти вперёд», — думаю я. Перед глазами всплывает картина стоящего сильного большого мужчины, одетого в латы и шлем, мужчины, который твердо смотрит вперед, уверенный в правильности своих решений, но одинокого, потому что все решения он принимает сам, и только он несет ответственность за их последствия.

Когда я вернулась на смотровую площадку, Мантас уже ждал меня.

— Ну как, Татьяночка? Понравилось путешествие? Узнала, кто на каком кургане жил? — спрашивает он меня.

— Знаешь, это не важно, — отвечаю ему. — Хотя вон тот левой, по-моему, курган Князя. У меня другой инсайд. Внизу между курганами тихо, спокойно и не хочется что-то делать. И если решишь идти, то приходится полагаться на уже проторенные кем-то другим дороги. А вот вверх надо подняться, приложив усилия. На вершине еще устоять надо, там не так комфортно, как внизу. Но ты видишь все и всех. И сам решаешь, в какую сторону тебе двигаться дальше.

— И? — снова загадочно улыбается Мантас.

— Что «и»? У людей так же. Кто-то сам ограничивает себя, предпочитая спокойствие. Хотя что-то подсказывает мне, что спокойствие может и не быть постоянным. А кто-то, наоборот, шагает вверх.

Тюремное окно опасно не решёткой. Оно опасно ощущением, что ты видишь всё — и начинаешь верить, что это и есть весь мир. У каждого есть своё такое окно. Вопрос только в том, знаешь ли ты об этом.

Мобилка

— Кажется, сегодня мобилка приезжает, — говорит старшая Мадина.

— Да ладно!

— Черт, не было печали, давненько их не было.

Если вы думаете, что мобилка — это мобильный телефон, то вы, конечно, правы. Вот только на сленге зэчек «мобилка» — это мобильная команда вышестоящего управления, которая приезжает периодически проводить обыски, «шмон» по-зэковски, в СИЗО.

— Опять будем три дня все разгребать.

— Точно приезжает?

— Да кто ж тебе скажет точно или нет.

Настроение в камере падает к отметке «ноль» и старается уйти в минус. «Запрещенки» в камере нет, девчонки переживают о том, во что она превратится после обыска.

— Помнишь, Наташ, как было на Новый год?

— Ой, лучше не вспоминай, мы так торт твой и не поели, зря только берегли.

— Наташа, что случилось? — спрашиваю я.

— Сама увидишь. Хотя, если повезет, ты не увидишь. У тебя сумка на этап собрана?

— Да, а что?

— Бирку к ней прикрепила?

— Да.

— Ну глядишь, пронесет.

Я ничего не понимаю, но разъяснять мне никто особо и не пытается. Почему, черт возьми, никто ничего толком не может сказать? К чему вся эта суета?

— Да объясните же, что происходит? — взрываюсь я.

— Некогда объяснять, иди и займись делом, — жестко обрывает меня Старшая, — Девчонки, поторопитесь, пусть в камере будет порядок.

Девчонки суетятся, разбирая тумбочки, наводя там порядок, перекладывают аккуратно вещи в сумках, поправляют постели.

Дверь со скрипом, тем самым неприятным, железным, открывается.

— Девчули, — радостно приветствуют камеру контролер, — все на выход.

Мы выходим по одной в коридор. Тебя тут же профессионально обыскивают, шаря руками по телу. Чёрт, я так и не могу привыкнуть к этому. Меня все раздражает — встать лицом к стене, выкрикнуть свое имя, отчество в ответ на фамилию, развернуться от стены. Раздражает напускное спокойствие девчонок — я-то в неведении происходящего.

Всё. Всех перекричали. И теперь нас ведут по коридорам куда-то. Вереница женщин, как отара овец на убой. На повороте мы видим спецбригаду — люди в форме с какими-то устройствами, похожими на кладоискателей. Точно, мобилка. Шепот по колоне.

Нас подводит к помещению. Это камера размером шесть на три метра. Вместо двери решётка. Нас двадцать пять человек. Как мы туда поместимся, почему никто не возмущается? Снова моя клаустрофобия пытается вырваться наружу. Нас заводят в этот загон. С двух сторон деревянные скамейки. Туда садятся девчонки постарше. Молодым место в центре, стоя.

Проходит полчаса. Дышать становится труднее. Лето. Жара. Лене плохо. «Воды! Принесите воды! Человеку плохо!» Дружно орёт камера. Я не кричу, потому что больше нет сил — не могу и не хочу больше ничего, думаю только о себе — не сдохнуть бы тут. Лену подводят к решётке. Там воздуха побольше, но она еле стоит. На крики не приходит никто. «Воды! Человеку плохо!» Сколько ещё раз за эти три года я буду слышать это — «Человеку плохо»? Не сосчитать. И отсутствие реакции на эти крики.

Время тягучее и липкое. Кажется, что оно останавливается и застывает. Разговоры смолкают.

— Возьмите воды, — голос издалека.

— Сколько нас еще будут здесь держать?

— Скоро, девчули, скоро, — только в голосе контролера нет сочувствия. Это регламентная процедура.

Спустя три часа клетку открывают. Воздух. Пусть воздух бетонного помещения, но он есть. Обыск и переклички повторяется в обратном порядке. Заходим в камеру. Кто-то без сил валится на кровать. Невозможно стоять. Кто-то бежит к умывальникам. Кто-то жадно пьет. Никто не обращает внимание на то, что творится в камере. Это позже.

А посмотреть есть на что. Все содержимое тумбочек выкинуто на кровати. Вещи из сумок валяются на полу. Вскрыты две половицы. На маленьком пятачке посередине камеры гора: одежда, предметы туалета, продукты питания. Все вперемешку. В душевой валяются рулоны раскатанной туалетной бумаги.

— Хорошо, что сверху не посыпали сахаром со стиральным порошком, как это сделали на Новый Год.

— И на том спасибо.

— Так, девочки, с этими вещами, — Старшая показывает на гору в центре камеры, — разберёмся после продуктов. А сейчас по пять человек в комнату питания.

И это верное решение. Потому что камера 202 — зажиточная камера. На кухне (так по привычке девочки называют небольшую каморку) стоят три прибитых к полу деревянных стола с такими же прибитыми к полу деревянными лавочками, висят две полки для посуды и еще разместились три холодильника. В холодильниках у каждой из нас есть своё небольшое место, где мы храним продукты, которые нам с заботой передают наши родные в передачах или заказывают в тюремном магазине. И надо сказать, что свободного места в холодильниках нет.

Вот только сейчас холодильники и полки шкафов пустые, потому что всё содержимое разбросано по столам, а что-то валяется на полу. Бережно, аккуратно упакованные продукты вскрыты. Колбаса, сыр разрезаны на куски. Сухие завтраки высыпаны из пачек, а наверху всего этого, как подпись на прощание, вензель выдавленного кетчупа.

— Зачем же они так? Теперь половина продуктов на выброс, — не понимаю я.

— У них такая работа, — без эмоций констатирует Мадина, — Ну а теперь мы за работу, девочки. Разбираем все и везде наводим порядок. И хватит болтать, — это сказано уже мне.

Еле сдерживаю себя, чтобы не высказать все то, что наболело — что заставляет людей идти на такую работу, откуда эта бесчеловечность. Но я затыкаю себя, потому что на Зоне философствовать нет времени, нужно просто выживать. «Господи, какая же я никчемная, тебя заткнули, ты и молчишь. В другое время ты бы такого обращения с собой не потерпела», — мне противно от самой себя.

На удивление мы быстро приводим в порядок наше жилище.

— Девчонки, чья зубная паста?

— А у меня тут блузка желтая, чья?

— Носки с мишками чьи? Признавайтесь, красивенькие, себе оставлю.

С разных концов камеры слышатся возгласы. Вот так со всех сторон женщины собирают свои вещи и снова аккуратно и бережно складывают их. Ну, а если кому-то посчастливилось сегодня иметь доступ к тазику и стиральному порошку, идут стирать вывалянные по полу вещи.

— Таня, твою этапную сумку сильно прошмонали? — спрашивает меня Клавуня.

— Смотрели, но все выкинули на кровать. Так что все норм, — отвечаю я.

В СИЗО есть миф, что сумки, которые собраны на этап, а они отличаются тем, что на них мы уже вешаем картонные бирки с фамилией, именем, отчеством, сроком, статьей, датой рождения, обыскивают не так зверски, ведь там вещи и продукты на все время этапирования. А сколько оно продлится, не знает никто. А может, это и не миф. Мою сумку, по сравнению с другими, кажется, аккуратно обыскивали. Только тогда я еще не знала, что на все время этапа такие «шмоны» станут систематическими, и ты уже воспринимаешь их как правило, но по-человечески привыкнуть и принять эти правила сложно.

Пенитенциарная система смутно напоминает мне что-то железобетонное, закрытое, живущее по своим внутренним законам, не выпускающая тебя из своих крючковатых лап, давящая на тебя и ломающая тебя, твое привычное мышление и поведение.

ХХХ

— Тань, готова? Всё выучила?

— Ну, всего не выучишь, но готовилась.

— А шпоры написала?

— Написала. Только вот смогу ли воспользоваться, не знаю.

— Я тоже написала. Я точно без них не сдам.

Наша группа сдаёт сегодня историю КПСС. Мы уже пережили экзамен у профессора Черкасовой по истории Древнего мира. Сейчас вспоминаем, как сдавали историю средних веков. Читал нам её и принимал экзамены профессор Колесницкий. Милейший человек.

Уже дедушка, сухощавый, высокий, с копной седых волос. Николай Филиппович был автором учебника, толщиной в кулак. Но с пониманием относился к студентам. Когда Юрка Пирогов, сдав на «пять» экзамен, радостно улыбаясь, выходил из аудитории, у него на спине за поясом торчал учебник, заправленный в брюки. Профессор тоже, улыбаясь, проводил его взглядом, а у самой двери сказал: «Юра, доставайте из штанов учебник, я его вам на память подпишу.» Представляете, что тут началось? Все повскакивали со своих мест, доставая, откуда только возможно представить, эти толстенные учебники. И со словами «Николай Филиппович, и мне подпишите», ринулись к профессору. Колесницкий понимал, что выучить этот учебник, где на одной странице в каждом абзаце по две даты и по три фамилии, просто невозможно. Но он учил нас понимать суть исторических процессов, за что мы его безмерно любили.

Чего не скажешь о сегодняшней ситуации. Историю партии принимает профессор Городилов. Александр Степанович декан факультета и завкафедрой. Семидесятилетний крепкий мужчина. Военная выправка и очень жесткий взгляд. Когда он смотрит на тебя, кажется, что тебя рентгеном просвечивают и раскладывают на составляющие. О Городилове ходят легенды. Он старый идейный коммунист, служивший в органах НКВД, а Великую Отечественную войну — в заградительных отрядах. Хотя официальные источники говорят, что служил он в СМЕРШе. Отличается Александр Степанович необыкновенной выдержкой и достоинством, и от нас требовал жесточайшей дисциплины, знаний и преданности. Сказать, что студенты не любили и боялись его, было бы неверно, просто мы старались держать дистанцию и минимизировать контакты с ним.

Но сегодня не тот случай, контактировать придется. Наша группа стоит у аудитории, уткнувшись в учебники. И даже ребята с рабфака, рабочего факультета, не бросаются шутками, как это бывает обычно.

— Ну что, первая отважная пятерка готова идти туда? — спрашивает Генка Фомичев, заводила и бессменный лидер нашей группы. Он с рабфака, старше всех нас.

— Может, нарушим традицию? — пытается отшутиться Старцев.

— Нет. Нарушать не будем. Ребятки, Бог вам в помощь, не перед этой аудиторией, будет сказано, — пытается разрядить обстановку Генка.

Это звучит как призыв идти в последний путь. У нас уже сложилась пятерка ребят, которые всегда заходят первыми — они материал знают, они бесстрашны, они смогут остальным дать четкие рекомендации, что и как надо делать там, внутри аудитории, когда выйдут после сдачи экзамена. Сейчас меня не радует, что я в их числе, заходить в первых рядах мне ох как не хочется.

На спор уже не остаётся времени. В начале коридора видна фигура Городилова. Он плывёт, как ледокол «Ленин», и все расступаются перед ним. Костюм, галстук, кожаный портфель, в руках газета «Правда». Он тоже не изменяет традиции.

— Готовы? — низкий голос Городилова, сразил намертво всех нас, — Не надо волноваться. Первая пятёрка, заходим.

— Какой-то он заботливый, не к добру, — говорит кто-то.

И это последнее, что я слышу у себя за спиной, заходя в аудиторию, как на эшафот.

Как заведено, мы по очереди подходим к столу, кладём зачётку, берём билет и говорим фамилию, номер зачётки и номер билета.

— Кладите зачётку и называйте фамилию. Сейчас я запишу это, остальное потом, — неожиданно предлагает профессор.

Все это как-то не по правилам. Но правила устанавливаем тут не мы. Поэтому мы быстренько, гуськом исполняем соответствующее указание и идём рассаживаться. А Александр Степанович, совершенно не замечая нас, разворачивает газету и скрывается за ней. О чудо, нас не видно ему.

Мне достаётся билет номер четырнадцать, дата моего рождения, ответы на вопросы этого билета я знаю, знаю очень хорошо. Посматриваю по сторонам — первый стресс у всех прошёл. Ребята углубились и что-то строчат на листочках. И, конечно, как тут не воспользоваться удобным случаем, преподаватель ничего не видит за газетой. Начинается предательское шуршание. Откуда только не появляются шпаргалки: из карманов, лацканов пиджаков, подшивки юбок, обуви. Я тоже поддаюсь всеобщему настроению и достаю из карманов свои шпоры. Первые шестнадцать билетов из левого кармана, вторые шестнадцать из правого. Ну так, на всякий случай повторить, посмотреть, поскольку Городилов любит задавать дополнительные вопросы.

Мои шпоры — отдельный вид искусства. Они маленькие и аккуратные, размером два на три сантиметра. С одной стороны первый вопрос, с другой второй. Таких листочков у меня тридцать два, по числу билетов. Я пишу шпаргалки из нескольких основных тезисов. Даты зелёным цветом, фамилии красным, текст синим — так лучше запоминаю, ведь когда сама формулируешь выдержки на ответ и прописываешь, в голове устанавливается порядок.

— Журавлёва, — голос Городилова, показался мне звуком разорвавшейся ядерной бомбы. Я вскакиваю с места, бросая шпоры внутрь стола.

— 8585, номер зачётки, — бодро отвечаю я.

— Я хотел уточнить номер билета.

— Билет номер четырнадцать

Почему такая тишина? Я только слышу, как часто дышит Сашка Старцев на парте сзади меня. Почему Катя выпучила глаза и её левый дёргается? Почему Настя замерла с открытым ртом? И почему так плотоядно улыбается профессор, переводя взгляд с меня на пол? Опускаю глаза и я. Это провал! Это всё! Это конец! Стыд и ужас! Вокруг меня белым бело от моих шпаргалок. В столе, куда я кинула шпоры, не оказалось подставки для сумки. И вокруг меня расстелился ковёр, ласково улыбающихся мне, с любовью и старанием сделанных подсказок. Я плюхаюсь на стул и начинаю судорожно подтягивать ногами листочки, пытаясь собрать их в кучу. Выгляжу я при этом крайне нелепо, пытаюсь держать корпус ровно, вытягивая поочередно ноги вправо и влево, скребя ими по полу. Понаблюдав с усмешкой за мной и видя никчёмность моих попыток, Городилов оглашает вердикт:

— Журавлёва, мне кажется, вы готовы отвечать. Физкультурой займётесь позже. Подходите сюда.

Пунцовая, как красное знамя, на кафедре истории КПСС я тащусь к профессору.

— Начнём.

Городилов устраивается поудобнее.

— Билет четырнадцатый. Вопрос первый.

— Не торопитесь. Вопросы сейчас буду задавать я. Чем знаменит Второй съезд РСДРП? Основные положения статьи Владимира Ильича Ленина «Шаг вперёд, два шага назад». Идеология троцкизма. Роль партии в победе советского народа над фашизмом в годы Великой Отечественной войны.

Вопросы сыплются как пулемётная очередь.

— Апрельские тезисы. Двадцатый съезд КПСС и культ личности Сталина.

Шок постепенно проходит. Профессор гоняет меня по материалу всего курса. Но азарта хватает обеим сторонам. Мне даже начинает нравиться этот поединок.

— Достаточно, Татьяна. Вы знаете материал. А теперь уберите за собой ваши разноцветные произведения живописи.

У меня снова сутулятся плечи и как-то не радостно от полученной хорошей оценки. Собираю свои шпаргалки, забираю зачетку и направляюсь к выходу.

— Запомни, девочка, все самое ценное ты должна держать у себя в голове. Не в карманах, не где-то еще. А в голове. Твой ум, твои мозги, вот что самое главное, что есть у тебя. И это то, что никто и никогда у тебя не отберет.

Часть II. Этап

«Столыпин»

— Филатова!

Я подскакиваю от голоса контролера, который, открыв «кормушку», зовет меня. Подхожу к открытому отверстию в двери.

— Собирайся, через час этап.

«Кормушка» захлопывается. В камере стоит звенящая тишина. Вот и настала моя очередь уходить в неизвестность.

«Этап» для зэчек означает не просто какой-то период в жизни. В жизни зэчек «Этап» кажется чем-то страшным. Тебя должны этапировать, то есть доставить до назначенного места отбывания наказания, которое тебе неизвестно. И эта абсолютная неизвестность страшит и тебя, и твоих родных. Неизвестно, где твой конечный пункт, в какой колонии ты проведешь весь свой срок. Неизвестно, как долго ты будешь до этого места добираться, сколько пересыльных тюрем тебе придется пройти и сколько это времени займет. Ходят разные байки о том, что и полгода, и год возят девочек в автозаках по городам и весям нашей страны, пока они не доберутся до конечного пункта. Да, я умом понимаю, что это сложная логистическая схема, но мне не легче от этого понимания. Рассказывают, что в дороге многие болеют, нужной помощи можно и не дождаться. Говорят, что голодают в дороге, нет возможности для элементарных гигиенических процедур. Говорят, что это может быть дорогой в один конец. Говорят, говорят, говорят. Вот только говорить — это одно, пережить — это другое. Но этот этап неизбежен. С этой неопределенностью, страшащей тебя неизвестностью, Таня, тебе придется столкнуться уже через час. У тебя выбора нет. Есть что-либо хуже неизвестности? А неотвратимой неизвестности?

— Таня, помощь нужна какая-то?

— Нет, спасибо, я готова.

Пришло время прощаться. Я провела в камере 202 месяц. Смогла ли собрать себя — нет. Я жила воспоминаниями, цепляясь за них, ища хоть какую-то опору. Смогла ли осознать новую свою реальность — нет. Меня бесит все, внутри только протест, который тщательно скрываю.

— Тань, здесь тебе было нормально, — говорит на прощание Марина, — мы тут все более или менее похожи, статья у нас одна. В колонии все по-другому — там наркоманы и убийцы, экономических мало. Так что будь внимательнее, там сложнее будет.

Девчонки провожают меня всей камерой, уходя я не оглядываюсь. Примета такая, чтобы сюда больше никогда не возвращаться, а впереди неопределенность.

Уже под утро, спустя, наверное, часов десять, нас вывели из камеры «сборки» и погрузили в автозак. Снова темнота, духота и дым от сигарет такой, что глаза режет. Снова совершенно разношерстная толпа зэчек — «транзитные пассажиры». У всех сумки с вещами и едой. Большие и маленькие. У кого-то две-три, у кого-то одна, у одной из женщин их семь. Там материалы её дела, как она объяснила. Зачем они ей, ведь вердикт уже вынесен?

Среди нас и «Первоходы» — это те, кто, как и я, первый раз осужден и «Краткие» — так называю тех, кто уже не в первый раз оказывается в заключении. Все злые и угрюмые. «Первоходы» нервничают сильнее, «краткие» тоже переживают, ведь они, как и мы, не знают своего будущего, но стараются держаться. Нас отправят в разные зоны – «первоходов» и «кратких» содержат в разных лагерях. Среди «кратких» идет разговор:

— Главное, чтобы на зоне работа была

— Да, не всякая промка может заказы себе выбить.

— А что такое «промка»? — вклинивается в разговор смуглая девушка, она «первоход».

— «Промка» — это агрегат.

— Не поняла.

— Рабочая зона колонии. Приедешь, все поймешь.

— А чем плохо, что заказов нет? Это ведь значит, что можно не работать.

— А есть что ты будешь? Зоновскую баланду? Если есть работа, значит зарплату хоть какую-то тебе заплатят. Значит в ларьке прокладки себе сможешь с шампунем купить. А если будешь норму делать, то может еще и конфет купишь.

— Подождите, как это? А что там необходимым не обеспечивают?

— Необходимым тебя могут твои родственники обеспечить, если тебе повезло и такие у тебя есть. Запомни, ты — преступница, забудь обо всем хорошем.

— В Мордовии «локалка», строем покурить ходить еще то удовольствие.

— А что такое «локалка»? — не унимается смуглянка.

— Отвали, сама все увидишь.

И разговоры затихают.

Автозак каким-то чудом подъезжает прямо к вагону поезда. Настил для прохода. Конвой. Из автозака нас перегружают в «Столыпинский» вагон поезда. Почему такое название? Потому что впервые такие поезда были запущены при Столыпиной. Правда, тогда они предназначались для переселенцев на восток страны, а сейчас — для заключенных. В вагоне — купе-камеры с решетками и замками. Окон в таком купе нет, а в коридоре они закрашены. Только через небольшую полоску наверху виден мир. В купе-камере три этажа деревянных полок. Понятное дело, что матрацев, постельного белья и полотенец никто не выдает. Нам всем, а нас двенадцать женщин, приказывают занять одну камеру, и мы затаскиваем свои вещи. Не знаю, как мы все поместились. У двух девочек грудные дети. Детей у мамочек забрали. Их везут в отдельном купе с врачом. Девочки родили в СИЗО. Точнее, рожали они не в СИЗО, а в роддоме, но под конвоем и в наручниках, прикованными к больничной койке. Что чувствовала бы я, если бы мой грудной ребенок был не рядом со мной и я не видела, как с ним обращаются? А девчонки спокойны.

— Тебе принесут ребенка на кормление?

— Она у меня уже давно на искусственном вскармливании, своего молока у меня не было.

— А питание для малышки есть?

— Наверное, у них должно быть.

Это уже последняя стадия безнадеги или это абсолютное безразличие к своей судьбе и судьбе ребенка?

В камере невозможная духота. Кто-то забрался на верхние полки. Большинство сидит внизу. Двигаться места нет совсем. Разве что встать и сесть. На наши просьбы дать возможность сходить в туалет, конвой ответил, что выведут позже на общих основаниях.

— Раз в туалет не пускаете, тогда хотя бы кипяток принесите! — кричит одна из женщин конвоирам.

— Кипяток разнесем позже, только по часам, три раза в день.

Про еду никто не спрашивает, ее никто здесь не даст, поскольку сухой паёк нам выдали еще в СИЗО. В пайке из съедобного — только галеты, пакетик чая и какая-то каша.

Вот теперь становится понятно, почему девчонки так бережно собирали свои этапные сумки с продуктами и одеждой.

Нас всех тревожит неясность куда нас везут и сколько мы будем в пути. Остальные камеры купе занимают мужчины, слышится обрывки их разговоров:

— На Владимир нас.

— Нет, экспресс пермский, нас на Салехард.

Я обращаю внимание, что разговаривает между собой конвой со слегка уловимым акцентом. Они «окают», согласные в говоре немного мягкие, говорят, как будто поют. В моем бизнесе были филиалы по всей стране, и я вспоминаю своих пермских ребят, они также потягивали слова и немного окая говорили. Впрочем, в Костроме тоже близкий к этому диалект. Значит нас на Севера. Боже мой, сколько дней мы проведем в этом ужасе.

Я забралась на вторую полку, бросив на деревянную лавочку кофту, под голову положила сумку с вещами. Боже, как неудобно, воздуха почти нет, к тому же все потихоньку курят, дым сочится ото всюду, но я уже привыкла к этому. Сквозь полоску окна, чуть свесившись с полки, пытаюсь прочитать название станций. «Лосино-Островская», «Перловская» — станции по Ярославскому направлению. Да, на север. Внутри все опускается, у меня даже нет теплых вещей. Ладно, по крайней мере первая ясность образовалась, дальше будем разбираться со всем постепенно. А перед глазами образ заснеженной колонии, я пробираюсь через сугробы в старое обветшалое здание, в комнате очень холодно, я кутаюсь в одеяло, пытаясь согреться. Стоп. Все это еще не точно. Не стоит создавать себе страшилок, ведь неизвестно, как будет на самом деле. Почему наш мозг сразу представляет худшие сценарии, и мы как будто реально проживаем все это, загоняя себя все дальше и дальше в эту безнадежность? Надо остановиться.

Закрываю глаза, стараюсь уснуть, уже сутки без сна. Поезд долго стоит на каком-то перегоне, никуда не двигаясь, потом снова движение.

Разнесли кипяток. Все спускаются вниз, но поместиться не можем, решаем по очереди пить чай. Мы достаем свои сбережения: чай, печенье, конфеты.

— Приберегите свои запасы, еще пригодятся. Никто не знает, сколько нам еще колесить, — говорит одна из «кратких».

Разумно. Но хочется себя хоть чем-то порадовать, и мы с удовольствием пьем чай. Настроение улучшилось.

Во мне снова просыпается любопытство, хочется подтверждений о нашем курсе движения, и я продолжаю свои наблюдения — смотрю названия станций. «Фрязево». Не может быть! Или я не успела правильно прочитать? У меня затеплилась надежда. «Павловский Посад», «Покров» — успеваю прочитать названия станций со своей второй полки.

— Девочки, мы точно движемся в сторону Владимира.

— Ура, не в Салехард!

— Мужики говорили, что на Владимир. Они больше нас знают.

— Только может не всех во Владимире высадят, может кого и дальше повезут?

— Там и увидим, — «краткие» вообще спокойней реагируют на все.

В «Покрове» стоим долго. Часов у нас нет. В СИЗО не разрешено, но по ощущениям не меньше часа. Все устали сидеть скрючившись, ноги не размять, они затекают. В вагоне невозможная духота. Окна в коридорах не открывают, запрещено. С другого конца вагона слышен детский плач.