Read the book: «Лучшие годы»
Борис Колесов
ЛУЧШИЕ ГОДЫ
Повести и рассказы
Нет, не кляну я мелькнувшую мимо удачу,
Нет, не жалею, что скоро пройдут пароходы.
Что ж я стою у размытой дороги и плачу?
Плачу о том, что прошли мои лучшие годы...
Ник. Рубцов
Моей жене Ларисе
и внучкам Даше и Урсуле
посвящается
Вместо предисловия
Моему сыну в школе задали сочинение: «Как я учился читать». Мне тема так понравилась, что я не удержался и тоже украдкой написал это сочинение. Но листочки потерял, а потом и забыл о них.
Время шло, надвигалась угрюмая старость, и я, в результате, по-видимому, общего ухудшения головной деятельности, решил еще раз написать это сочинение, но только немножко расширив тему: «Как прошло мое детство». Вскоре появился текст, который я разместил на сайте нашего курса физфака. Неожиданно текст понравился моим однокурсникам (не всем!), и я услышал требовательное: «Пиши еще!». Но я искренне считал, что и так уже залез «в чужой огород», и потому не собирался продолжать эту деятельность. Вскоре, однако, выяснилось, что шрам от прикосновения к процессу словотворчества остался в моей душе и, более того, я почувствовал так называемый «писательский зуд». И вот теперь каждое лето, уже который год подряд, я переселяюсь во время отпуска на свою дачку и вместо того, чтобы рыхлить грядки, как настоятельно рекомендует жена, пишу. И, когда заканчиваю очередной текст, искренне полагаю, что он был последним. Результат моей «дачной деятельности» оказался плачевным: урожайность культур на нашем участке значительно снизилась. Но зато появилась эта книжка, которая, однако, никогда не заменит недобранных огурцов, в чем я чистосердечно раскаиваюсь.
б.к.
kolesov@niic.nsc.ru
РАНЫ МОЕЙ ПАМЯТИ
ПЕРВАЯ ЧЕТВЕРТЬ
Я скоро уйду… . Из забвенья и мглы
Оглянусь на прощанье назад.
В нашем стареньком доме, где детство прошло
Всех родных я увижу опять.
Буду с ними сидеть за семейным столом,
Буду слышать голос отца,
И смотреть, как трепещет листва за окном
И мерцает над лесом звезда….
(По мотивам стих. А. Ахматовой
«Заболеть бы как следует…»)
Глава I. Туманное детство
Закончилась Война, сначала с немцами, потом с японцами. В начале сентября в небольшой квартирке деревенского дома открылась дверь, и через порог ввалился серый от пыли и усталости человек. Оказавшись внутри, он тут же упал, растянувшись во весь рост на полу комнаты. Это был отец. С фронта до города он добрался на поезде, как и все демобилизованные, а от города до нашего села транспорта не было, и он пятьдесят километров шел пешком c вещмешком за плечами и небольшим чемоданом с трофеями в руках.
А еще через год родился Ваня. На самом деле, Ваня родился не один. Вместе с ним родилась еще его сестра, Варвара, причем она-то как раз была первой, а Ваня – только вторым. Ваня, родившись, не сразу «предъявил себя», и его нужно было «откачивать». Мать, видя это, слабым голосом предложила: а, может, не надо, хватит, один уже есть? Но акушерка, держа крохотного сморщенного Ваню, на всякий случай шлепнула его еще разок, и тут Ваня заорал. Сомнения разрешились.
Родители у Вани были сельскими служащими. Оба начинали учителями в начальной школе, но учительского образования у них не было, только коротенькие курсы, в то время, до Войны, бывшие популярными – надо было решать кадровую проблему. А потом работали там, где удавалось, занимая мелкие административные должности.
О самом раннем детстве у Вани сохранились немногочисленные, какие-то туманные и несвязанные воспоминания. Ване казалось, что он помнит (или ему об этом рассказали позже, а он думал, что сам запомнил?), как на него, полуторагодовалого, стоящего неподвижно, как пенек, посреди двора, надвигается корова с опущенными к земле рогами. И быть бы беде, но мимо по улице проходил сосед Антип. Он живо перемахнул через забор и корову отогнал. Как Антип через забор прыгал, Ваня не помнит, да и не мог он этого видеть, поскольку стоял к забору спиной, но ему позднее рассказали, и он ярко представлял себе всю картину так, как будто сам все видел. От этой коровы у Вани на всю жизнь остался какой-то необъяснимый, темный страх ко всем животным. Он боялся не только собак или зверей побольше, но боялся взять в руки даже дождевого червя. Особый страх у него вызывали почему-то мохнатые гусеницы. Ему казалось, что они могут нанести ему физический ущерб, цапнув, например, за палец. И хотя умом он понимал, что такое невозможно, но в руки взять не мог. Позднее, лет через шестьдесят, семилетняя Ванина внучка потешалась над ним, пытаясь впихнуть ему целую пригоршню дождевых червей, а Ваня изо всех сил отбивался.
Днем родители были на работе, а за детьми присматривала старшая сестра, сама еще одиннадцатилетний ребенок, но уже вполне освоившая роль няни. Как-то раз она с подружками, такими же девчонками, пошла в лес, раскинувшийся на горе недалеко от дома. Взяли с собой и двухлетних Ваню с Варварой, чтобы не оставлять их одних. В лесу был огромный овраг. По склону оврага после дождя образовались промоины из чистого и мелкого песка. Ваню с Варварой сажали в песчаный желоб, и они скатывались вниз. Никого из старших детей Ваня не запомнил, но овраг с желобом и особенно восхитительное ощущение нежной кожей мягкого прохладного песка остались в памяти надолго, навсегда. Позднее, лет в семнадцать, Ваня разыскал в лесу этот овраг, и удивился его незначительности. Его глубина была всего метра полтора-два. Не то его затянуло со временем, не то первоначальные Ванины впечатления были ошибочными, осталось не ясным.
Еще Ваня помнил, но уже определенно, как они с сестрой заболели (они всегда болели вместе), и отец поил их из ложки лекарством. Ваня стоит у стола, а отец наклоняется к нему с ложкой, и на его лице неестественная улыбка, как будто бы лекарство необыкновенно вкусное и отец, окажись больным, с удовольствием пил бы его сам.
Когда Ване исполнилось три года, его душу стало что-то томить. Он начал просить старших сестру и брата почитать ему книжку. В то время из книжек в доме водились лишь учебники для начальной школы, и Ване стали читать историю для пятого класса, причем почему-то все время одно и то же место, где рассказывалось о царе Иване Грозном. Вскоре Ваня отрывок запомнил и сам стал «читать», водя пальцем по странице и вслух воспроизводя текст. Родители делали вид, будто верили, что Ваня читает взаправду, и выражали притворное удивление. Но этого Ване было мало. И тогда, пристроив учебник и листок бумаги из школьной тетради на табурете, а сам став на колени, начал карандашом перерисовывать буквы. Из этих букв у него складывались строчки. Родители Ваню хвалили, но учить читать и писать по-настоящему не стали – времени не было.
Считать Ваня сам научился. Считать до двадцати было совсем просто. Для этого у Вани в голове сложился простой алгоритм счета, каким, наверное, пользуется большинство людей. Например, если нужно было сложить 8 и 5, Ваня сначала мысленно докладывал число восемь до десяти, заимствовав для этого две единички у пятерки, а уж потом прибавлял к 10 оставшийся от пятерки кусочек в три единички. Когда однажды к ним заехал брат матери, дядя Андрей, и, решив проверить слух о Ваниных успехах в арифметике, попросил Ваню сложить 7 и 9, Ваня ответил без колебаний и правильно. Пораженный дядя Андрей задумчиво погладил Ваню и сказал: Ленинская голова!
Став чуть старше, годам к пяти, Ваня стал проводить большую часть времени на улице, со сверстниками. Летом с утра до вечера. Одежды – самый минимум, подвижности, прыгучести, выносливости – максимум, хватало на целый день с краткими посещениями дома, чтобы поесть. Обычно игры продолжались до темноты. Когда начинало смеркаться, в темнеющем небе на огромной скорости проносились стрижи, то ли гоняясь друг за другом, то ли просто не умея двигаться иначе. Их пронзительный писк и сейчас еще стоит в ушах. В то время Ване казалось, что и он, и небо, и стрижи – не сами по себе, а все одно пространство, одна среда, и он ее часть. Эти летние теплые вечера в деревне! Сейчас, когда сильно постаревший Ваня пытается вызвать самое светлое воспоминание о детстве, у него перед глазами встают полосы света от закатного солнца, уже свалившегося за высокую скалистую красавицу-гору на западной окраине села, мерцающий теплый воздух с маленькими, стремительно несущимися черными комочками высоко в небе, и сам пятилетний Ваня, загорелый, почти раздетый, стоящий на середине пыльной деревенской улицы.
Жить становилось все труднее. Отец занедужил болезнью, которая поразила в то время многих прибывших с фронта, и от него часто не было проку для семьи. Однажды летом, когда Ваня стоял на крылечке у дома, в ограду вошел отец с перекошенным лицом и мутным, недобрым взглядом. Нетвердой походкой он прошел в угол двора, за поленницу, и там остановился. Повернув голову, он посмотрел на Ваню. Ваня тоже смотрел на отца, не в силах понять, что происходит: Ваня впервые видел отца, всегда приветливого и улыбающегося, таким агрессивным. Наконец, отец отвел взгляд. А еще через некоторое время он собрался и уехал. Его не было месяца полтора-два. А когда вернулся, то оказалось, что он теперь совсем не пьет. Ни капли. И многие годы, до самой его смерти, находились люди, даже родственники, которые во время застолья упрашивали: «Афанасий, ну давай хоть по одной, с одной-то ниче-е не будет!». Но отец был непреклонен: он твердо знал, что за первой обязательно последует вторая, потом третья….
Как управлялась мать с четырьмя детьми, сейчас трудно понять. Питались в основном картошкой и капустой. В магазине покупали только самое необходимое и недорогое. Но иногда бывали и праздники. Их устраивал дядя Андрей. Он работал в городе, на большом мясокомбинате, и мог купить то, что мясокомбинат продавал своим работникам за небольшие деньги. Однажды в начале зимы он привез большой мешок, из которого торчали какие-то длинные палки, похожие на бамбуковые, заостренные к концам. Дети недоверчиво смотрели на них, не понимая, что это такое. Оказалось, что это бычьи хвосты, точнее то, что от них оставалось, если снять кожу и обработать. На морозе они замерзли и стучали как деревянные. Отец отрубил половину одного самого длинного хвоста и разломал его на отдельные звенья. К обеду мать потушила их и поставила на стол. К всеобщему удивлению эти почти голые кости оказались удивительно вкусными (или просто сильно хотелось есть?) и все, большие и маленькие, долго и старательно грызли их, испытывая редкое удовольствие. И этот пир мать устраивала всю зиму!
В другой раз дядя Андрей привез (и опять мешок) копченых костей. Надо сказать, что в то время не было таких жульнических премудростей, как, например, «жидкий дым», и кости коптились по-настоящему, что делало их необыкновенно вкусными. (Сейчас Ваня уже старый, ему приходится бороться с холестерином, но он пообещал себе, что, как только холестериновая угроза станет уже неактуальной, купить копченых костей и сделать себе, наконец, небольшой гастрономический подарок!). Кости были двух видов: одни гладкие, от нарубленных ребрышек, и мясные ленточки сдирались с них легко, другие шишкастые, от хребта. Мясо на них было больше и вкуснее, но сложный рельеф этих костей требовал немалой возни с ними. Поэтому детям приходилось каждый раз решать для себя сложную задачу: в какой последовательности нужно брать кости, чтобы успеть насытиться. Пока мать несла тарелку с горой дымящихся костей и ставила ее на стол, все напряженно вглядывались в эту кучу, мысленно намечая ту, единственную, с которой нужно начать, отчетливо понимая, что вариантов будет немного. Ваня старался придерживаться наивыгоднейшей тактики: сначала он брал гладкие ребрышки, чтобы быстро и без помех добыть с них побольше мяса, а когда гора на тарелке истаивала и оставалась лишь последняя возможность поучаствовать в деле, выбирал хребтовую кость побольше, чтобы, уже не торопясь, насладиться ею.
Постарался и отец. Как-то осенью, в начале октября, он пропал. Мать не говорила, где он. Как позже выяснилось, отец со знакомыми мужиками ловил омуль, поднимающийся по реке на нерест. Этот промысел запрещен, но другой возможности поддержать семью у отца не было. Мужикам приходилось не сладко. Охрана постоянно патрулировала береговую кромку, как по суше, так и с воды, и могла прошить автоматной очередью людей, замеченных на реке. Так что приходилось подолгу прятаться на берегу, а если застигнут, то и в ледяной воде. Домой отец вернулся недели через две, ночью, тайком перенеся улов в кладовку. На следующий день они с матерью разделали рыбу, переговариваясь шепотом и строго-настрого запретив детям болтать о чем-нибудь на улице. С этих пор каждый вечер мать выставляла на стол пару омульков, принесенных из холодных сеней и еще с льдинками на чешуе, и тарелку дымящейся картошки в мундирах. После той зимы Ваня на всю жизнь сохранил любовь и уважение к омулю, предпочитая его любой другой рыбе. Когда Ваня, уже став взрослым, иногда привозил домой из ставших далекими родных краев омуль, вовремя выловленный и профессионально, т.е. умелой хозяйкой, посоленный, его сыновья в первый раз ели рыбу с некоторым разочарованием, как будто ждали чего-то значительно большего, но через пару дней их отношение резко менялось.
Эти трудные годы запомнились Ване больше зимами. Летом Ваня пропадал весь день на улице, с ребятами, и вольная, теплая жизнь поглощала его целиком. Зимой же дети больше времени проводили дома: морозы под 40 градусов не располагали к прогулкам. И хотя Ваня вряд ли сознавал трудное положение семьи, но общее гнетущее состояние, усиленное нескончаемыми морозами, передавалось и детям.
Однажды в начале марта, когда холода еще не отпустили, Ваня был дома. Открылась дверь, и в клубах холодного воздуха возникла фигура старшего брата. Громко рыдая, он, как был, одетым, упал на кровать: Сталин умер! Известие всех поразило. Мысль была одна: как жить будем? Казалось, что без Сталина им не выжить. Несколько дней все ходили подавленными, со страхом прислушиваясь к каждому слову, вылетающему из трескучего бумажного репродуктора, висевшего большим черным блином на стене. Родители разговаривали между собой вполголоса. Но, странное дело!, прошло время, зима отступила, и жизнь не ухудшилась, да уж, наверное, и некуда было. Где-то в то же время отец преодолел, наконец, свой недуг, стал нормально работать, как все люди, и семья почувствовала облегчение.
Старший брат решил даже подкопить денег. Он взял пустую консервную банку, прорезал в донышке узкую щель и, перевернув банку вверх дном, прибил ее гвоздями к старому дощатому столу, стоявшему в сарайке вместе с другим хламом. Ване с Варварой эта идея очень понравилась. Они стали помогать брату добывать, где можно, медные копейки и частенько забегали в сарайку посмотреть в щелочку банки, пытаясь разглядеть, что там уже накопилось. Так прошла неделя и вдруг старший брат, зайдя, как обычно, в сарайку, обнаружил копилку искореженной и валяющейся на полу, а все сбережения – исчезнувшими. Поднялся большой шум и плач. Искали виновника, но никто не сознавался. Подозрения, однако, пали на Варвару. Что-то больно часто, чаще других, она крутилась возле сарайки. Пришлось отцу разбираться в этом темном и запутанном деле. Он усадил детей вокруг себя на крылечке дома и еще раз поочередно спросил каждого, кто взломал копилку? Никто не признался, а старший брат, сидя в сторонке, утирал горькие слезы. Тогда отец прямиком обратился к Варваре:
Варя, ты взяла деньги?
Нет решительно ответила Варвара.
Тогда кто же?
Не знаю.
Может, кулаковская коза? как бы с сомнением предположил отец. (В соседнем доме жили Кулаковы, державшие, среди прочей живности, белую пучеглазую козу, целыми днями вольно разгуливающую между дворами. Наверное, у нее было какое-то имя, но все ее звали просто кулаковской козой).
Да! неожиданно выпалила Варвара. Точно! Я видела! Она зашла в сарайку и вот так, рогом, рогом! Варвара, для убедительности нагнула голову и стала энергично мотать ею вверх-вниз, показывая, как кулаковская коза взламывает копилку, и косицы ее летали в разные стороны.
А потом, наверное, взяла деньги и пошла в магазин за конфетами… неторопливо развивал Варварину фантазию отец. Тут Варвара как-то осеклась, но настаивать на своем продолжала. Впрочем, всем все стало ясно, и на этом расследование закончилось. Отец выделил старшему брату небольшую компенсацию и тот успокоился. С тех пор многие годы любые нестандартные события, происходившие в семье, объяснялись неблаговидными действиями кулаковской козы.
В те годы основным продуктом питания деревенских жителей была картошка. Почва в наших местах бедновата, где песчаная, где глинистая, и картошка вырастала мелкой, но вкусной и рассыпчатой. Участки земли при каждом крестьянском доме были большими, хватало места и для картошки. Но у служащих, живших в казенных квартирах, своих участков не было, и им Сельсовет выделял весной землю, каждый раз в новом месте. Той весной Телегиным отвели 15 соток далеко, за Окуневкой, на заброшенном косогоре, заросшем бурьяном. Родители расстроились, но делать нечего, да и землю уже вспахали. Так что, картошку посадили.
В конце сентября, когда пришло время, отец запряг коня, усадил всех в телегу и повез на поле. Приехали, осмотрелись, и, хотя участок показался всем великоватым, за работу принялись с энтузиазмом. Отец впереди, с лопатой, подкапывая кусты, а все остальные – за ним, вытаскивая клубни и тщательно обследуя каждую лунку. И тут выяснилось, что картошка уродилась крупной, и не одна в каждом кусте, а много. На лицах родителей читались удивление и радость. Для них хороший урожай картошки означал многое. Ваня с Варварой впервые участвовали в таком мероприятии, не умея еще оценить его результаты, но радовались вместе с родителями.
Первые часы все работали увлеченно, но потом все чаще стали разгибаться и с тоской посматривать на косогор, в надеже увидеть, когда же он закончится. Но косогор и не думал заканчиваться. День выдался теплым, а для сентября так и знойным, и солнце припекало чувствительно.
Первыми не выдержали Ваня с Варварой. Им вдруг пришло в голову, что в большущем овраге сразу за дорогой может найтись что-то интересное, и они давно уже хотят его осмотреть. Их отпустили, и они вприпрыжку помчались в сторону оврага. Прошло минут двадцать, а они все не возвращались. Тогда мать, заявив, что должна найти детей, взяла прутик и тоже направилась в овраг. Там она обнаружила Ваню с Варварой тихо сидящими на песчаном склоне, и решительно предложила им вернуться.
После обеда и краткого отдыха снова принялись за работу. День уже клонился к вечеру, а проклятый косогор все не сдавался. Наконец, в полном молчании, падая от усталости, выкопали последний ряд. И тут выяснилось, что накопали целых семьдесят мешков. Такого урожая в их селе никто и не помнил. Отец, вернувшись в деревню, разыскал грузовик и уже поздно вечером, по темноте, сторонясь лишних глаз, привез картошку домой.
Однако, несмотря на предосторожности, слух о небывалом урожае у Телегиных мгновенно облетел все село. И когда следующей весной Сельсовет распределял землю, телегинский косогор достался заму председателя Райкома, а Телегиных послали в новое место. Но год выдался, по-видимому, неудачный, и ожидания зама председателя не сбылись: картошка у него уродилась мелкая, и даже мельче, чем у других.
Когда Ване с Варварой стукнуло почти семь лет, они засобирались в школу, но напрасно. В тот год детей было много и классов на всех не хватало, а Ване с Варварой до семи еще нужно было расти целый месяц. Школьный двор был обнесен невысоким забором из штакетника, и Ваня с Варварой часто подходили к нему, с тоской глядя через широкие щели на друзей, высыпавших во двор во время перемены. Но однажды счастье улыбнулось и Ване с Варварой. К ним подошла учительница Валентина Петровна, и строго спросила: «Чего стоите? Бегите домой, скажите маме, чтоб вас покормила, и приходите учиться». Как потом выяснилось, в школе организовали дополнительный класс, и это решило судьбу детей. Ваня с Варварой пулей понеслись домой и уже через полчаса, наскоро перекусив и сложив нехитрый школьный инвентарь в заранее сшитые матерью сатиновые сумки, летели в школу.
Глава II. Начальные классы
От учебы в первом классе Ване больше всего запомнилась их первая учительница, Валентина Петровна, худенькая женщина средних лет, одетая в длинную вязанную кофту. Она приехала в село откуда-то издалека, и ни одеждой, ни внешностью, не походила на деревенскую жительницу. Жила Валентина Петровна одна с маленьким сыном, Ваниным ровесником, в небольшом домишке на окраине села, но, несмотря на трудности деревенского быта, нрав имела веселый, а голос – громкий и убедительный. Обычно во время урока стояла напряженная тишина: для ребятишек все было ново, включая общение со взрослым учителем, и они помалкивали.
На следующее лето, в августе, Ваня с Варварой решили заработать деньги и купить настоящие портфели. Собственно, вариантов для заработка было немного, а точнее один. Нужно было нарвать бурьян, связать из него веники и сдать в местный Потребсоюз, где их принимали по рублю за штуку. В наших краях эти веники используют для подметания пола. Обычно ребятишки рвали бурьян на окраинах села, но так поступали любители, а для промышленной профессиональной заготовки требовался более серьезный подход. Решили уйти подальше. Но одним идти было страшновато, поэтому сколотили артель, человек пять, взяли по куску хлеба и пошли. Пошли по направлению к городу, в то место, где недавно копали картошку и где, по их мнению, бурьян должен расти намного гуще и выше. Перевалили через Окуневку, и через пару часов достигли цели.
Оказалось, что они не ошиблись в расчетах, бурьян в этих местах действительно рос вольно и в таком количестве, что хватило на всех. Быстро нарвали, сделали вязанки, перекусили и двинулись назад. Было уже за полдень. Солнце палило прямо в макушку и стало жарко. А груз, как его нести? Ведь когда рвали, всем хотелось побольше, даром же растет, да и зря, что ли, тащились в такую даль? В результате вязанки получились тяжелые и неудобные. Пробовали тащить за спиной, но веревка резала плечо, а груз все норовил сползти вниз. На голове? Вроде не сползает, но начинают болеть шея и заплетаться ноги. А идти километров шесть, из них первые два – в гору. И вот только сейчас артель задумалась: зачем так далеко забрались? Но делать нечего, надо возвращаться. Ваня еще как-то терпел, а бедной худенькой Варваре пришлось совсем туго. Чуть-чуть от нее убавили. Один или два раза их обогнал редкий в ту пору грузовик, полуторка, но не остановился. Да и мог ли, ведь он сам еле-еле, с подвыванием, полз в гору со скоростью, едва позволявшей ему обогнать стайку ребят. Так, изнемогая, перекладывая вязанку с головы на плечи и обратно, с частыми отдыхами, добрались до вершины горы. Стало веселей. Во-первых, теперь только вниз, под-гору, во-вторых, скоро уже и дом будет виден.
Как усталые, потные, голодные к вечеру доплелись до дому, они не помнят. Но настал следующий день, и все образовалось как нельзя лучше. Отец сам связал веники и организовал их сдачу. А еще через день Ваня с Варварой получили зарплату по тридцать рублей каждому. Этого как раз хватило на портфель и все необходимые принадлежности. И хотя их новые портфели были точно такими же, как у других школьников, Ваня с Варварой очень гордились своими.
Походив с полгодика в первый класс и одолев грамоту (т.е. научившись читать), Ваня решил, что пора записаться в библиотеку. Библиотека располагалась в покосившемся деревянном домишке в школьном дворе. Работала в ней пожилая одинокая женщина Надежда Ильинична. Жила она по соседству в другом деревянном домишке и, не обремененная хозяйством, почти все время проводила в библиотеке. Там она располагалась за небольшим столом прямо перед входной дверью, просматривая и заполняя какие-то бумажки. Посетителей было мало, и Надежда Ильинична искренне радовалась всем, не упуская возможность поговорить немного с каждым. Когда Ваня открыл толстую скрипучую дверь и оказался на пороге, Надежда Ильинична с удивлением и улыбкой посмотрела на него. Да и как было не удивиться, когда представший перед ней новый читатель даже в шапке едва доставал до дверной ручки! (В то время Ваня был невысоким, и в школе на классной линейке, где учеников выстраивали по росту, всегда оказывался в самом конце). Надежда Ильинична подробно расспросила Ваню, чей он, где живет, в каком классе учится, после чего разрешила пройти в небольшое хранилище, начинавшееся прямо за ее спиной, и выбрать книгу.
В то первое посещение библиотеки Ваню поразили две вещи: какие-то необыкновенной толщины книги, стоящие на одной из нижних полок (таких толстых книг Ваня никогда прежде не видел), и стойкий, ни с чем несравнимый, запах бумажной библиотечной пыли. Надежда Ильинична показала ему полку, где стояли самые тоненькие книжки, и он, не торопясь, принялся их рассматривать. Для начала Ваня выбрал две книги. Одна содержала историю о ежике, который заготавливал яблоки на зиму, а вторая называлась «Подружки идут в школу». С тех пор прошло уже много-много лет, а картинки на книжных обложках, на одной - ежик с яблоком на спине, а на другой - две девчонки в белых школьных фартуках и с портфелями в руках, все еще остаются в Ваниной памяти.
Первые годы Ваня учился как бы «не сознавая себя». Не особенно старался, да и некогда было. Во-первых, Ваня пристрастился читать книжки, а на это уходило много времени. Во-вторых, теперь и зимой стало больше дел на улице. Поэтому домашние задания делались всегда абы как, на скорую руку. Но Ване помогала его память, ничем не захламленная в те годы, и он хорошо помнил все, о чем говорилось на предыдущем уроке (и не только: он мог ясно, в деталях, вспомнить почти каждый день всей прошедшей жизни за несколько лет). Кроме того, Ваня писал, почти не делая ошибок. Правда, в первые же дни школы Ваня сильно оконфузился, написав слово «корова» с буквой «а». Но ему объяснили, что не все пишется так, как слышится, и дальше пошло лучше. Позднее Ваня узнал, что довольно часто встречаются люди, пишущие грамотно не потому, что знают правила правописания, а интуитивно. Ваня подумал, что грамотным человека делает его слух. У кого есть музыкальный слух, тот и пишет правильно, причем не раздумывая, «на автопилоте». Однако доказать или опровергнуть этот тезис как-то не довелось.
Первым поводом к «осознанию себя» послужил, к сожалению, неприятный случай («не было бы счастья, да несчастье помогло!»). Как-то летом, в августе, Ваня, забегая на кучу приготовленных для строительства бревен (удачное место для игр!), оступился, упал и сильно ударился головой. Говорили: «стряхнул голову!». Дело дошло до больницы, но местные врачи ничем помочь не смогли, понадобилось диагностическое оборудование, которого в деревне не было, и Ваню направили в Город.
В то время в Городе общественного транспорта почти не было, и матери пришлось водить не совсем вменяемого Ваню за руку по каким-то высохшим каменистым пустырям от одной больницы к другой под еще жарким солнцем. Так продолжалось несколько дней. Наконец, врачи были удовлетворены, прописали уколы и запретили Ване учиться до самого Нового года. Ваня испугался: а если отстанет в учебе и не догонит?
Но прошло некоторое время, Ванино здоровье восстановилось, и Ваня стал вести привольную жизнь, которая ему очень понравилась.
Утром Ваня не спеша подымался с постели, когда Варвара была уже в школе, не спеша завтракал и шел на улицу. Осень стояла теплая, все друзья были в школе, и Ваня неторопливо прохаживался, оценивая все, что происходило вокруг. Вот, размахивая руками, широким шагом прошла мимо высокая худая женщина с повязкой на глазу. В деревне ее называли «Камбала одноглазая». Она курила на ходу «беломорину» и привычно громко, на всю улицу, ругалась на кого-то очень плохими словами. (Ваня слова эти знал, их все знали, а речь некоторых жителей только из них и состояла). Мужики ее не то, чтобы побаивались, но старались не связываться: при случае она могла дать сдачи, да еще и ославить на всю деревню. Вот мимо прогрохотала телега с незнакомым мужиком, видно, из соседнего села. Ваня не упустил случая, телегу догнал и запрыгнул на задок. Мужик сделал вид, что не заметил, но и Ваня не нагличал, прокатился немного и спрыгнул. Потом Ваня шел к матери на работу. Мать в то время заведовала продуктовым складом в Потребсоюзе. Склад был недалеко: только перейти улицу и обогнуть забор. На проходной сидел сторож, но Ваню здесь знали и молча пропускали. Склад на самом деле был просто амбаром средних размеров, где по стенкам стояли мешки и ящики, а посередине, ближе к входу, располагались большие напольные весы с плоскими гирьками.
В тот день Ваня обнаружил на складе большую кучу мешков около одной из стен. Оказалось, что это поступили сухофрукты из Средней Азии. Ваня забрался на кучу и на одном из мешков обнаружил круглую дырочку, небольшую, размером с трехкопеечную монетку, но вполне пригодную для того, чтобы пальцем выковырнуть сушеный урюк или даже грушу. Ваня, лежа на мешках, блаженствовал! Мать, покосившись на Ваню, ничего не сказала. В то время порядки в стране были строгими, но допустимый процент на усушку и утруску продуктов существовал, поэтому небольшая потеря в весе прощалась. Да и как могла мать запретить Ване съесть несколько штучек, ведь ребенок больной, и фруктов от рождения не видел, не было их в деревне.
Так Ваня комфортно проводил время. Но дни шли, наступил Новый год, а потом и третья четверть в школе, и Ваня снова сел за парту. Первое время Ваня сидел молча, стараясь постичь то, что делается на уроке. Но через пару недель Ваня робко поднял руку и ответил на вопрос учителя. Дальше пошло еще лучше, и к концу учебного года Ваня уже стал одним из первых учеников в классе. И тут Ваня впервые осознал свою силу в учебе. Ваня не зазнался, нет, но стал как-то даже внимательнее относиться ко всем предметам, чтобы «не терять высоты», как сказал бы он сам лет через тридцать.
Тем временем предметы в школе понемногу усложнялись. На следующий год в математике появилось новое действие – квадратный корень. То ли Ваня был чем-то занят на уроке и прослушал, когда его объясняли, то ли детский его ум еще был не развит, но, делая уроки, Ваня вдруг обнаружил, что не понимает, что означает этот новый значок. Раньше Ваня, не желая особенно разбираться в мудреной задачке типа «если килограмм гречки стоит столько-то, а два килограмма сахара столько-то, то сколько будет стоить …», подходил к отцу, и тот охотно помогал ему, поскольку такие задачки отцу приходилось решать каждый день. Но в этот раз он посмотрел в учебник и переспросил:
