Read the book: «Люмпены Маренго»

Почему сегодня?

Я родился в день цвета маренго. Всю ночь шёл дождь, а когда приближающееся утро подарило надежду, капли его превратились в пелену тумана. Под ногами, над головой, за большими окнами больницы и в глазах матери отражался цвет асфальтовой безнадёжности, едва подкрашенный бликами голубой вывески. Моё появление на свет сопровождалось гулкой тишиной, нарушаемой быстрыми, уверенными шагами неонатолога и короткими фразами акушерки. Мать, ещё молоденькая, тщедушная – наивная душа в слабом теле – не смогла проронить ни звука, задушенная суточной усталостью и безвыходностью положения. И я, её сын, тоже молчал. Смотрел на белый, туманный больничный мир маренговыми глазами.

Странно верить в удачу или счастье, если жизнь начинается со звонкого шлепка и заливистого плача боли. Я дышал, я видел и слышал, но не хотел оповещать округу о собственном появлении. Округе-то всё равно, а те, для кого сие событие имеет значение, и без истошного детского крика рано или поздно узнают о случившемся. Только никто меня не спросил. Как не спрашивали никого из тех, кто рискнул явиться на свет.

Своих родителей я не заслужил: они оказались слишком добрыми людьми, любили меня и делали всё, что требовалось, и даже больше. Отведённые государством три года для установления связи ребёнок-мать, матушка моя использовала как положено, всю себя отдавая любимому чаду. Кормила меня грудью, купала в тёплой, подсоленной воде, делала массажи и показывала разноцветные погремушки. По утрам вывозила гулять в ближайший к дому сквер, а по вечерам выставляла коляску на балконе, чтобы сон у её малыша был крепким и здоровым. Она без устали варила овощи и перетирала их в пюре, запекала яблоки, разминала в кашицу бананы; пела песенки и читала прибаутки, ласково гладила по головке перед сном; вязала чудесные шапочки и носочки. Между ужином и ежевечерней ванной её сменял отец. С ним тоже было хорошо: он показывал мне, что есть в нашей квартире и не боялся приучить к рукам; строил кривые рожицы и совершенно серьёзно вещал об окружающем мире.

Конечно, я сам этого не помню, но из рассказов родителей собрал целый фильм и готов поклясться, что именно так всё и было. Да и фотографии не врут – на них я выглядел счастливым, упитанным ребёнком.

Часто, когда город заметает снегом и приходится кутаться во всё подряд, я вспоминаю наши вечера за просмотром альбомов и непременно тёплые, ностальгические улыбки. Лучшего отца и мать нельзя было желать. И мне жаль, что в сыновья им достался именно я, а не кто-нибудь другой. Мой младший брат и ещё более младшая сестра, – гораздо лучший выбор. Они хотя бы не считают, что живут в дрянном мире, и что окружающий их фарс, лицемерие и жестокость, – неискоренимы.

Я же, понаблюдав семнадцать лет за течением времени, за людьми и проявлениями их душ, принял решение бороться за себя. Но прошлое моё не так интересно, как настоящее, и оборачиваться – дурной тон. Особенно если ты там, где я. На дне.

Сегодня – день Маренго. День, когда из материнской утробы появился я, пропитанный дождём, меланхолией и нежеланием участвовать в суете, определяющей жизнь. И теперь, имея возможность остаться в стороне от всего, что не просто угнетало, а ломало, что мешало видеть реальность и создавать своё, пульсирующее, тёплое, понятное, не ограничивая себя ни в мыслях, ни в поступках, ни в чём ином, – теперь, – я могу сказать, что родился по-настоящему.

Впервые я убежал из дома в пятнадцать. Без особых на то причин: с родителями не ругался, в школе проблем не испытывал, с одноклассниками дружил, младших домашних не обижал. Просто встал утром, посмотрел в окно на первый чистый снег, белый-белый, как альбомный лист у брата на столе, и понял, что хочу оставить на нём свои следы, хочу проложить тонкую ниточку собственной дороги. И чтобы дорога эта вела непременно в будущее, о котором не имел ни малейшего представления.

Так что, вытряхнув из рюкзака учебники, я сложил туда самое необходимое: немного сэкономленных карманных денег, книгу, неделю назад вытащенную с полки (кажется, это были рассказы По), пару носков, термос с чаем и шапку. Никто и не подумал, что я отправился в дальний путь, а вовсе не в школу. Младшие болели – мама была занята ими, а отец, как обычно, от подъезда пошёл направо, тогда как тропинка к школе вела через левый бок двора и детской площадки.

Выбравшись из двора, я не петлял вдоль домов, а перебрался по переходу на другую сторону улицы, усердно делая вид, будто иду на автобусную остановку. С неё мы чаще всего доезжали до детской поликлиники – и если бы мне встретились на пути одноклассники, то вопросы отпали бы сами собой. Но никто не встретился. Виной тому оказался первый снег или удача – не так уж и важно. Гораздо важнее то, что пока я смотрел в окно на мокрый город, лениво выбирающийся из ночной темноты, чувствовал себя совершенно счастливым. Безотчётно. Я только что не порхал. Тремор сердца передавался ладоням, и мне не терпелось выскочить на улицу.

Был ли у меня план? Нет. И сорокаминутная поездка в автобусе не помогла его рождению. Быстро написав классной руководительнице, что я застрял у врача и, скорее всего, сегодня в школе не появлюсь, – поплёлся дальше. Учителя знали, что дома – филиал лазарета, и это давало мне фору в несколько часов. Я спустился в метро и доехал до конечной.

Район незнакомый, с огромными прогалами между жилыми домами и шумом МКАД, тактично заглушённым широким шоссе, как бурная река, вытекающим из него. Кое-как отыскав кишку перехода, перекинутую через автомобильный поток, я сошёл на землю и двинулся в сторону от города. Хотя он всё ещё меня преследовал: плотная, цветная застройка районов за чертой Москвы не давала шанса опомниться, и минут через пятнадцать я уже почти бежал, чувствуя непривычное удушье.

Наверное, мой приличный вид ребёнка из хорошей семьи не мог смутить ни единого человека в тот день. Может, именно благодаря этому все попутки, которые я отчаянно ловил, утрамбовывая грязь на обочине, непременно останавливались, и какое-то время ноги отдыхали.

Голова моя тогда была пуста. Я и в самом деле ни о чём не думал, сидел рядом с водителями и смотрел в окно, даже не на дорогу, потому что всю жизнь боялся вида убегающего под капот асфальтового полотна. А за окном тянулся след от моего будущего – оно было так далеко, тогда как я всё ещё здесь, тащился неведомо куда и страшно боялся сбиться с пути. Кое-где виднелись белые пятна снега, больше похожие на плесень, но в целом пейзаж удручал однообразием оттенков и пустотой. Кипящий котёл города не дотянулся до этих мест, и я невольно молился, чтобы обратного никогда не случилось. Зачем?

Город – машина. Так всегда говорил папа, особенно если кто-то из новеньких у него на работе, приехавший покорять столицу, разочаровывался, выгорал и сбегал туда, где попроще. Мама в ответ на это смеялась и отвечала, что весь мир – машина, люди – лишь маленькие винтики, а некоторые – шестерёнки; и что в этом нет ничего страшного. Когда деталь ломается, её меняют на новую. Отец начинал злиться и холодно бросал привычную фразу «я женился на циничной женщине», а после тут же расплывался в улыбке и ласково целовал её. Раньше меня это забавляло, и только недавно я понял, как они оба были правы.

У нас в школе, в кабинете труда для мальчиков, есть большой пластиковый ящик с треснувшей крышкой. Он стоит в самом углу за верстаком, и туда скидывается весь хлам: ржавые гвозди, саморезы с обломанными кончиками, тупые ножницы и обрезки проволоки, – в общем, всё то, что отслужило свой срок или сдалось на пути к цели. Учитель, Валерий Петрович, каждый раз, когда ему нужно что-то для казни (а проще говоря, для примера, – что может случиться, если…), он просит кого-нибудь из ребят покопаться на «дне мироздания», то бишь отправиться к ящику и достать оттуда некондицию. Забавно, что теперь и я…

В тот день, аккурат к концу восьмого урока, я был уже далеко от Москвы, где-то на полдороги до Казани, или чуточку ближе к отправному пункту. Когда начало смеркаться, позвонила мама. Я честно ответил, что погуляю пару часиков с друзьями и буду к ужину. Эта ложь далась мне с лёгкостью, видимо, потому, что в первый раз. Раньше причин и желания врать близким не существовало.

Будущее всё ещё было далеко, а я стоял у продуктового магазина в неизвестном городке и пытался высчитать, хватит ли мне денег на еду и временный приют. Приют! Наивный пацанчик. За попыткой пролезть на ночёвку в полуразвалившийся гараж меня и схватили слишком бдительные местные жители. Так я оказался в полицейском участке, угрюмый и молчаливый. Сказать было нечего. Вещи у меня отобрали, но то ли из жалости, то ли по другой причине, за решётку не посадили. Примостившись на дряхлом стуле, я старался не дышать – рядом стоял пухлый полицейский, на ремне которого болталась кобура с настоящим пистолетом. За столом устало заполняла бумажки женщина средних лет. Изредка она поднимала на меня взгляд, задавала вопросы и качала головой, когда снова не получала ответа.

Отец примчался под утро, почти с рассветом: взъерошенный, небритый и растерянный. А я-то ждал, что он будет страшно зол и, может, впервые в жизни накричит. Но ничего такого. На самом деле, я не знаю, что происходило за закрытыми дверями коридора, и как так вышло, что нашли меня моментально. По телеку и в интернете всегда писали, что отыскать сбежавшего человека сложно, что нужно собирать поисковые отряды, подключать МЧС и всё прочее.

Домой ехали молча. Я сидел сзади и всю дорогу рассматривал собственные ладони. Отец ничего не спрашивал и ничего не говорил. Между нами разрастался густой лес, страшные чёрные деревья тянули свои пушистые лапы друг к другу, запутывались, сгущали тьму, не оставляя ни щёлочки для яркого солнечного света. Мой удел – чаща, а отца – опушка.

В тот день я впервые увидел мальчишку, с которым позже нас сведёт судьба: он сидел в приёмном отделении напротив меня, пока наши родители пытались разобраться с документами. Копна волнистых, едва вьющихся волос, длиной до плеч, ясные, узкие глаза, формой своей повторяющие рисунок блаженной полуулыбки. Ему было от силы двенадцать, и полосатый лонгслив казался тюремной пижамкой, надетой на невсебешного заключённого. Я так долго пялился на него, что даже позабыл, где находился. Рассматривать паренька оказалось интересно, хотя бы потому, что лицо его выражало нечто невозможное к описанию словами. Минут пять спустя он лукаво подмигнул и, подхватив рослого, худощавого отца за руку, вышел на улицу.

Мы же ещё какое-то время провели в полиции и вернулись домой ближе к ночи. Я ждал скандала, ждал чего-то яркого и запоминающегося, уже представлял, как буду всю последующую жизнь вспоминать этот вечер со стыдом или смехом, но вышло наоборот. Ни стыда, ни смеха, ни чувства вины – меня будто отключили или оставили там, у магазина, в тёмной и сырой ночи. Младшие уже спали, справившись с температурой, мама пила чай на кухне и с такой тоской посмотрела на меня, что я опустил взгляд в пол, но снова наткнулся на собственные ладони. В них не было ничего, что я хотел бы видеть: ни книги, ни судьбы.

Отец махнул рукой и спрятался в душ. Я стоял перед старым обеденным столом, напоминающим толстый, зажаристый блин. Тикали часы на стене, смежной с моей комнатой, – я занимал самую маленькую в квартире, но зато отдельную. Ради этого родители пожертвовали собственным спокойствием и перебрались в бывшую гостиную. Любовь, обращённая к выросшему первенцу, лишила их приватности, идиллии совместных ночей и возможности побыть в одиночестве. А я сбежал. И на вопрос мамы «почему» не смог ничего ответить.

Она осторожно вздохнула, налила мне крепкого чая и подтолкнула к стулу.

– Выпей. Есть, наверное, хочешь?

– Нет, – соврал я.

– Я солянку приготовила.

– Мам.

– Хорошо, что тебя так быстро нашли. Ты понимаешь, чем всё могло обернуться?

Я промолчал.

– Не понимаю я. Подростковый бунт? Плохая компания? Но это ведь не то. Не о тебе.

– Не то.

– Ладно. Давай поговорим завтра?

– Как скажешь.

– Отец выйдет из душа, иди ты. А потом спать.

– И ключи оставь мне, – из-за спины раздался усталый голос отца. – Вторая бессонная ночь никому не нужна.

– Я не собираюсь убегать.

– Угу… Поэтому и сбежал вчера. Да? – он хмыкнул и подошёл ко мне с протянутой рукой. Я вытащил из кармана тяжёлую связку и опустил в его ладонь. – Спасибо. Мы обязательно поговорим утром. Для начала – между собой. Не знаю, что ты пытался нам сказать этим поступком, но должен понимать, что это было подло: твои брат и сестра болеют, мама от них отойти не может, замоталась. В школе, я уточнял, – у тебя нет никаких проблем. И мы вроде бы не имели с тобой конфликтов. Возможно, есть какие-то другие причины. Подумай над объяснением, хорошо?

– Подумаю.

– Ладно, оставь его, – мама поднялась и, осторожно улыбнувшись мне, подхватила отца под руку, чтобы увести в спальню. – Спокойной ночи.

Если отец надеялся, что я действительно стану обдумывать свою речь, то он ошибся. В ту ночь я лежал без сна в мягкой, свежей постели и рассматривал потолок: на него падали неверные отсветы уличного фонаря, с которым злобно играл ветер. Просыпались младшие. Слышно было, как к ним по очереди вставали родители. Иногда соседи сверху включали воду в ванной или смывали унитаз – тогда я разбирал смутное бормотание труб. Мне виделись глаза мальчишки из отделения: соседство проказливого взгляда с тоскливой, безликой глубиной. Если он тоже беглец, то что оставил позади? И зачем?

Может, он, как и я, просто понял, что надо уходить? И сделал это. Раньше я никогда не думал о незнакомых людях так много. Хватало родителей и брата с сестрой, одноклассников и других ближайших родственников, ребят со двора. Конечно, интерес проявлялся и к историческим личностям, о которых рассказывали в школе, и к музыкантам с актёрами, но всё это не казалось чем-то реальным, таким, как тот паренёк. Может, это случилось потому, что я встретил его вне привычных ситуаций, увидел на другом фоне и под другим углом освещения. Он врезался в память навечно, и каждый день выходя на улицу, я искал его среди толпы.

Наутро, кстати, никакого разговора не последовало: отец спешно отправился на работу, чтобы компенсировать пропуск из-за моих поисков; а мама честно призналась, что «не хочет форсировать» и «говорить мы будем тогда, когда соберёмся вместе». Вместе мы собирались ото дня ко дню за ужином, реже – за завтраком. Но бесед не сложилось. Кто знает, посчитали родители меня безнадёжным или списали побег на подростковые заскоки; или не нашли в себе сил разбираться в причинах; или сыграло роль ещё что-то, мне неизвестное. Но спустя месяц все будто позабыли об этой выходке, и между нами воцарился привычный мир, понимание и протянулись тёплые руки всепрощающей любви.

Возможно, надо было вчера?

Говорят, бывают случаи, когда человек единожды попробовал что-нибудь для себя новое, и никогда к этому не возвращался. Говорят, есть те, кто может выпить одну рюмку водки за всю жизнь и даже не поинтересоваться вкусом вина. Говорят, существуют и те, кто в состоянии выкурить сигарету и не захотеть больше. Навязчиво утверждают и о существовании на Земле людей, останавливающихся на первой дозе. Я не верю в это. Я верю в замещение.

Если не алкоголь, значит, женщины. Если не наркотики, значит, курение. Всё заменяемо. Сигареты – на спорт, эротомания – на адреналин, болезненное желание общения – на чтение книг. Заменить, сублимировать, можно что угодно. Хорошо, если осознанно. Но так бывает не всегда. Что сублимировал я в яром желании уйти из дома?

Среди моих увлечений, кроме долгих прогулок с друзьями и хаотичного чтения книг, было одно, о котором я бы предпочёл забыть: с шести лет комнату со мной делила скрипка. Она занимала бо́льшую часть пространства вовсе не из-за размеров (всё же скрипка – не контрабас, и даже не альт), а из-за звуков. Каждый раз, когда я брался за инструмент, он лишал меня личности и становился главным: он говорил, показывал, называл и принимал решения. Его слово являлось и первым, и последним. А я, как простой исполнитель, покорно выпивал чужую волю, не чувствуя себя при этом даже учеником. Слугой – да. Не более.

Педагоги в музыкальной школе бесконечно твердили, что с моим идеальным слухом скрипка – лучший выбор. Они восхищались пальцами, будто специально созданными для того, чтобы зажимать струны и водить по ним смычком. Да весь я казался им точным, хрестоматийным образом скрипача. Только почему-то о душе никто не разговаривал: о технике, о чистоте звука, об эмоциях, что передаёт музыка. Но не о моих чувствах.

Первые пять лет я люто ненавидел и скрипку, и учителей, и само здание старой школы, раскинувшееся в переулке через две улицы от моего дома. Вокруг росли клёны и каштаны, пестрели яркими цветами гигантские клумбы, а возле калитки в высоком, крашенном чёрным, заборе приветливо улыбался охранник. Я знал его с пелёнок – раньше он подрабатывал дворником и мёл тротуары в нашем дворе.

Остальные два года мучился влюблённостью в тёплого дерева скрипочку, внезапно ставшую родной и близкой. Надо было учиться нежно поглаживать тонкую девичью кожу, а я наслаждался шёлковыми прикосновениями к грифу, скользил подушечками пальцев по струнам и долго вдыхал металлический запах, оставшийся на пальцах. Брал бархатную тряпочку и полировал до блеска корпус, убирал малейшие пылинки из чехла и перекладывал ноты из одной папки в другую.

Она пела в руках, моя скрипка, страдала и плакала, иногда мягко всхлипывала и шептала слова на только нам двоим доступном языке. Я закрывал глаза и качался на волнах её колыбельной или едва сдерживал слёзы, горюя вместе с ней от неразделённой любви. Мы воспевали далёкие страны и родные берега, сочиняли оды мягкому зимнему вечеру и горделиво вышивали сложнейшие вариации, доказывая своё право быть вместе.

После первого побега только скрипка и была единственным якорем, державшим меня на месте. Я хотел поступить в училище и никогда уже не расставаться со своей любовью. Может, родители и попробовали бы отговорить своего старшего, подающего надежды, сына, от опрометчивого поступка, но на сторону музыкального искусства встала всей своей необоримой мощью музыкальная школа во главе с директором. Для меня специально организовали дополнительные занятия теорией музыки, и год, предшествующий выпускному, я провёл в разъездах по конкурсам. Где-то удача улыбалась во все тридцать два, где-то, кувыркаясь во тьме, мы оба летели в тартарары.

Но пока мы летали, пока учителя бились со мной вместе над сложной наукой, направляющая вектора судьбы выправилась и определила координаты точки, куда я и пришёл после блестяще сданных выпускных и вступительных экзаменов. Уверенности в завтрашнем дне тогда не прибавилось, удовлетворения не осталось и вовсе, но каждый день я упрямо вставал с постели, завтракал, брал старый, чуть потёртый на округлостях чехол, и с двумя пересадками добирался на метро до училища.

День за днём. День за днём. По капле. Как осенний дождь, что в тот год не прекращался.

Кап. Кап-кап.

Кап.

Кап-кап-кап.

Партитуры, этюды, пальцы в привычных мозолях, болезненно пульсирующие на холоде. Канифоль. Ноты, промокшие и до утра страдающие на батареях.

С трудом я вливался в коллектив и весёлую, чудаковатую жизнь вчерашних школьников. Выцыганил у отца денег на настоящее шерстяное пальто, и благодаря ему, серому, в диагональный рубчик, чуть не заработал прозвище «Асфальт».

День ото дня в серой реальности росли младшие, ходили на работу старшие, а я болтался между ними в сопровождении старинной подруги-музыки. Наличие кое-какого таланта отрицать не стану, но и возносить себя на незаслуженный пьедестал – тоже. Будущее моё было предопределено: диплом, место в середнячковом коллективе или преподавательская деятельность. Это всё, на что стоило рассчитывать. Не фонтан, но разве общая масса живёт иначе?

Я не был тем, кто хотел бросить перспективы и устроенную жизнь ради скитаний по городам и весям. Не был и тем, кто собирался удрать от родителей только чтобы избавиться от их надзора и разорвать порочный круг сложных отношений. Я был обычным парнем, просто-напросто внимательно присматривающимся и прислушивающимся. Мне всегда удавалось хорошо делать выводы и обобщать, а музыка научила импровизировать. Но путь мой, обозначенный упругим, отполированным скатом детской горки, был стремительным и таким же простым.

Толкнул меня туда не случай с побегом, а любимая скрипка. Она просто-напросто совершила предательство. Отучившись год, я понял, что не стою ровным счётом ничего. Весь мой талант остался позади, за старыми партами музыкальной школы: мне не суждено было прыгнуть выше собственной головы, сколько бы я ни пытался улучшить технику и насколько сложные произведения не пытался бы освоить. Ни уровень игры, ни уровень эмоционального отклика не повысились: я перестал слышать и чувствовать инструмент так, как делал это раньше. Конечно, всё это пока ещё позволяло мне держаться на плаву, сдавать экзамены и быть переведённым на второй курс, но, покуда другие студенты брали награды на конкурсах, осваивали дополнительные дисциплины и всячески проявляли себя, как музыкантов по зову сердца, – я не мог сделать шаг вперёд.

Возможно, было ошибкой принять детское увлечение за дело всей жизни. Возможно, я просто оказался слишком ленив и безынициативен. Но день за днём, час за часом, я всё больше проникался ненавистью к инструменту. Она, раньше тёплая, податливая и лёгкая, теперь не желала быстро настраиваться, капризничала при смене струн и теряла блеск почти моментально. Летом я не доставал её чаще раза в неделю, а к осени и вовсе не удосужился даже разузнать расписание занятий.

Через неделю от начала нового учебного года меня нашёл преподаватель и заставил-таки явиться: и я не смог извлечь ни одного приличного звука. Не захотел. Соврал о сломанном пальце и внезапно возникшей боли. Некоторое время мы ещё пытались за меня бороться. И я старался делать вид, что тоже сражаюсь, хотя на самом деле три раза из пяти не доходил до училища, а просиживал учебные часы на бульваре, рассматривая прохожих. В руках покоился чехол со скрипкой, рядом лежала папка с нотами. И в голове я слышал, что должен бы сыграть, но пальцы молчали, не откликались, как обычно, слабыми движениями над призрачными струнами, а спокойно сжимали твёрдую оболочку, защищающую нежное творение мастера внутри.

Когда дома узнали, что я систематически прогуливаю, никаких санкций не ввели, и даже не стали ругать – чего очень хотелось. Меня внезапно стала раздражать способность родителей принимать всё происходящее со мной спокойно, тогда как события иные, относящиеся ко внешнему миру или к рабочим вопросам, вызывали бурю эмоций, и не всегда положительных. Тогда же они просто предложили мне взять перерыв или подумать о переводе в другое учебное заведение.

Им было невдомёк, что я уже не понимал, зачем это нужно. Уровень моей начитанности, а вместе с ней и образованности, – только рос, ибо вечера коротать удобнее всего было с книгой в руках, да и доступ в интернет давал свободу выбора больше, чем что-либо иное. Я пожирал любую информацию, не касающуюся музыки, как голодный. Давился, поддавался тошноте, но глотал и глотал.

Несовершенство мира и человека в нём, пустота, отсутствие сколь-нибудь значимых смыслов – вот что я видел. Каждый пытался заработать побольше, чтобы потратить. И выходил на новый виток с единственной целью – добраться до следующего нуля. Наука подчинялась требованиями капитализма, искусство перестало быть искусством, музыка превратилась в средство заработка и в инструмент для достижения популярности, литература оскудела, язык обнищал… Так зачем я должен был менять специальность и пытаться стать одним из многих, рабом собственных желаний, которые вовсе не были моими?

Мне нравилась тогдашняя жизнь: свобода и туман в завтрашнем дне. Я помогал маме с младшими; когда погода портилась и прогуливать на улице не получалось, возвращался домой и занимался хозяйством. Никто не мешал мне думать, вникать, рассматривать. В училище незаметно оформили академ, и всё стало совсем замечательно.

Иногда, конечно, я слышал, как осторожно в вечернем полумраке кухни родители с беспокойством и некоторым сожалением говорили о сложившейся ситуации: они по обыкновению своему искали обходные пути, рассуждали о вероятной помощи и о необходимости диалога с собственным сыном. Несколько раз у нас даже получилось усесться на старых стульях и посмотреть друг другу в глаза, пока на плите осторожно посапывал чайник, а за окном сгущалась тёмная, уже зимняя ночь.

– Может, тебе найти подработку? – сдержанно вопрошал отец.

– Или записаться на какие-нибудь курсы? Пройти профориентацию? – поддакивала ему мать.

– Может.

– Ты просто выгорел. Два последних года слишком усердно занимался, – мама всегда старалась меня оправдать, даже когда этого не требовалось.

– Или ошибся с выбором. Так тоже бывает. Сейчас главное – не растерять знания и навыки, и попробовать поступить куда-нибудь в другое место.

– После музыки? Куда же ему пойти?

– Можно остаться в училище, но выбрать другую специальность. Не обязательно же играть на скрипке? – взгляд отца становился всё серьёзнее, но смотрел он чаще или на маму, или через её голову в окно.

Я поднялся и снял чайник с плиты, разлил кипяток по чашкам и поставил на стол. Разговор будто бы проходил без меня – можно было не отвечать и даже не слушать, потому что никто не собирался принимать решение за другого.

– Ты как-нибудь аргументируешь всё же своё нежелание учиться дальше? Ты и скрипку-то перестал доставать, – попробовала заглянуть в мои чертоги мама.

– Больше нет смысла. Я достиг потолка своих возможностей.

– Послушай, но ведь у всего есть предел! Думаешь, виртуозы в состоянии прыгнуть выше головы? Достаточно не терять уровень…

– Если мы говорим об уровне виртуозов, то да. Этого достаточно. Но я – посредственность. И просто больше не хочу тратить время на тщетные попытки забетонировать себя в этом состоянии.

– Так жаль, – вздохнула мама. – А как же армия? Тебя ведь заберут, если ты не будешь нигде учиться!

– И дальше надо жить, зарабатывать, устраиваться, – отец снова бросил взгляд в окно. В оранжевом свете фонаря почему-то снизу вверх поднимались огромные снежные хлопья.

– Ма! Я пить хочу, – вторгся в кухню брат. Лохматый, в пижаме с монстрами. – Ой. А вы чего? Чай! Конфеты есть? – он тут же проскользнул к столу и с любопытством оглядел пустоту. – Нету? Эх…

– Пей и иди спать. Мы сейчас тоже ляжем, – мама налила ему воды и ласково потрепала по волосам.

– Ого! Снег пошёл!

Младшие совсем не были похожи на меня – ими руководил живой, жадный интерес ко всему на свете без доли меланхолии и недовольства. Оба они легко переключались с одного на другое, никогда долго не грустили и не ругались между собой. В их возрасте я был тихим, несколько апатичным ребёнком, и ни за что бы не рискнул выходить среди ночи на кухню, где взрослые вели разговоры.

В тот раз мы так и недоговорили. Маме пришлось уводить младшего в спальню, пока он не разгулялся окончательно, а отец без неё как-то быстро сник, одним махом выпил остывший чай и, пожелав мне приятных снов, ушёл к себе. Я долго ещё сидел и смотрел, как играют на оконном стекле блики призрачной жизни, о существовании которой мы не помним: зима наступает в свой черёд, сменяя осень; солнце светит, дождь затапливает низины и заставляет реки выходить из берегов; дуют ветра и сотрясается земля; приливные волны закручиваются в водовороты у скалистых берегов холодных морей; осыпаются листья и зреют ягоды; волки воют на луну, а медведи укладываются в берлогах на долгий, целительный сон. И только люди считают, что всё это происходит для них, а не само по себе: солнце встаёт, чтобы согревать и помогать созревать урожаю, ветра дуют, дабы рассеять тучи; воды гонят к берегам рыбу… Но правда в том, что это – ложь. Человек – побочный продукт, случайность, обрётшая условную силу, заблудившаяся в ощущении собственной значимости. Нет никакой вершины творения, равно как нет и низших ступеней. Всё существующее в равной степени важно, нужно и имеет право на жизнь и её реализацию.

Так что никакой разницы в том, вверх или вниз летит снег, и в том, буду ли я учиться дальше или забуду о своих желаниях, – нет. Не было. И не будет. А будет лишь та жизнь, которую я сам себе создам. Вернее, уже создавал тогда, в ту минуту, и создаю сейчас. Как и любой другой человек – с каждым новым вдохом, взмахом ресниц и ударом сердца.

И всё же – сегодня.

У меня есть друзья. За те два года, что я исследую «дно», они возникли рядом, материализовались кто из дождя и тумана, кто из вязкой грязи, а кто просто свалился с неба. Ночами, когда наступает время для моих прогулок, за Аглаей присматривает хромой Мирко. Ещё до того, как он из дождя, под которым я мок, превратился в человека, ему неосторожно переломили ровно напополам большую берцовую кость. Срослась она как пришлось. Так что походка у моего друга узнаваема и напоминает издевательский перекат телеги с разными колёсами.

Аглаю, нашу Агу, оставлять одну надолго нельзя. Поэтому днём подле неё всегда нахожусь я, слежу, чтобы она не захлебнулась кровью. Привычка харкать красными ошмётками появилась вместе с другой, гораздо более пагубной: Ага ест стекло, жрёт, как изголодавшаяся псина. Так что иногда, чаще всего осенью, в периоды невыносимой тоски, нам приходится нелегко. Мы с Мирко, как два изодранных стража Цербера, изо дня в ночь сдерживаем мёртвых, рвущихся в мир пока ещё живых, и не пускаем Аглаю в подземелье. Потому что любим, по-простому, по-человечески. Так, как нельзя любить там, в зеркально-чистой воде, прикрывающей дно.

Из этой воды несколько раз в день, как с неба, на нас падает тень Лилит. Она приносит еду и кое-какие вещи, бывает, достаёт из дырявого кармана помятую, но целую сигарету и зажигалку с остатками газа. Лилит единственная, у кого получается отлично зарабатывать. Всё остальное за неё делаем мы: полоскаем любимую клетчатую юбку в затхлой речушке; разводим костёр и кипятим воду; Мирко заплетает грязные, серо-коричневые волосы в косы; я старательно разбираю добычу и рассказываю о местных новостях. Из-за Лилит нас никто не трогает – ни свои, ни чужие.

Год назад пятая койка была занята Рудольфом, но его унесла с собой весна, когда мы едва не оказались по ту сторону все вместе. Кажется, Ага до сих пор не простила нам этого жуткого промаха, а потому продолжает пихать в себя стекло, чтобы поскорее догнать Рудика. Только ни я, ни Мирко, ни в особенности, Лилит, – не позволим ей сделать это раньше срока.

Днём я сплю, ибо ночью спать холодно или тоскливо, тем более летом. В тёмное время вне зависимости от сезона гуляю почему? – потому, что тогда ни с кем не приходится делить город. Он мой. И только. Можно свободно пересечь даже знакомые улицы без шанса наткнуться на тех, кто прекратил меня искать и звать обратно: я ведь и сам изредка заглядываю туда, где более жить не хочу и не имею никаких сил. Но неведомые нити ещё дёргают за нервы и за вышитое на полотне памяти, и я иду, дышу воздухом своего детства и той жизни, что оставил позади.

Нельзя дважды войти в одну реку, как нельзя снова встать на отправную точку: ничего не повторяется точь-в-точь. И, думаю, это лучшее, что дано нам в этой жизни – отсутствие повторений. Моя прошлая жизнь стремилась превратиться в ксерокопию: как и предыдущие поколения до́лжно было родиться, выучиться, устроиться на работу, влюбиться, жениться, родить ребёнка. И всё это для того, чтобы он продолжил жать на кнопку «пуск», инициируя создание очередной копии. Но, как все мы знаем, любая оргтехника ломается, мнёт листы и теряет краски. Так что от раза к разу на каждом листе, вылезшем из её нутра, появляются всё новые и новые дефекты.

Я так вообще не пропечатался, а уж позже на мне нашли следы документа, который никто и не собирался копировать. Сбой системы. Ошибка. Бывает. Может быть, поэтому теперь я почти счастлив, во всяком случае ловлю себя на этом чувстве гораздо чаще, чем это было когда-то.

У меня есть друзья…

Сегодня со спокойной душой, вновь оставив Мирко один на один со спящей Аглаей, я взял припасённую с прошлой недели недокуренную сигарету и отправился на мокрые осенние улицы. Покуда до самого утра ноги смогут носить меня, я буду бродить и думать. В последнее время мысли – единственное, что приходится скрывать от остальных: Лилит ненавидит, когда я начинаю нести «философскую чушь», хотя понятия не имеет, что такое философия. Она почти никогда не отвечает на вопросы о прошлом, но догадаться не так уж и сложно: зачатки обычного школьного образования остались на уровне седьмого класса. Именно тогда жизнь маленькой Лилит дала трещину, в которую девчушка и угодила. Если бы кто-нибудь заметил, как горошинка завалилась в тёмную расщелину, и попытался её достать, то всё могло сложиться иначе. Правда, есть вероятность, что стало бы хуже. Потому-то наша Хозяйка не любит рассуждения и воспоминания. Думаю, она просто боится признать, что нынешняя жизнь – лучшее, что с ней случилось.

Со стороны меня, наверное, можно принять за бомжа. Это бы и сделали мои родители, если бы увидели, в чём и как я перемещаюсь по городу. Но благо последний раз мы встречались полгода назад, и для них образ моей жизни остался тревожной, но тайной. Покидал я отчий дом на следующий день после своего восемнадцатилетия. Сказал, что решил строить жизнь самостоятельно, что нашёл место в общежитии и неплохую подработку, что продолжу учёбу в другом колледже и непременно буду навещать семью с регулярностью, достойной лучшего сына.

Место в общежитие было, в этом я не врал, – товарищ по скрипке, приехавший «покорять» Москву, с радостью приютил меня на неделю. Этого времени как раз хватило, чтобы понять, что делать дальше. План у меня был, но некое чувство не то тревоги, не то страха, ещё удерживало от безвозвратных шагов в условную пропасть. Тогда я уже знал, чего хочу на самом деле и как вижу собственное существование: у меня появилась цель, и нужно было всего одно движение в её сторону, чтобы не останавливаться. И сделать это движение помог Мирко.

Нынешней же осенней ночью каждая улица виделась мне похожей на ту, где я встретил это милейшее создание два года назад, с той лишь разницей, что сейчас темно, а тогда день ещё не успел добраться до сумерек. Среди вещей, которые оказались со мной в общежитии по иронии судьбы и юношеской глупости, не было зонта. Конечно, я не думал, что дожди существуют в принципе, ведь раньше… Но что говорить о прошлом? Если его больше нет. А дожди как были, так и есть. Я стоял под деревом и мок, ждал, когда перестанет лить, и можно будет добежать до вре́менного пристанища. И тогда, в момент моей откровенной печали и сожаления, из дождя появился он: щуплый, причудливо припадающий на одну ногу, печальный паренёк с изумительно светлым выражением лица. На нём висели чёрные затёртые джинсы, слишком широкие для худого тела, и длинный непромокаемый плащ. С капюшона стекала вода, а он неторопливо переваливался, двигаясь поближе к той стороне тротуара, что граничила с газоном.

Мне и сейчас, в ноябрьском тумане, чудится его образ, самый реальный изо всех прошлых. Образ того, кто стал не просто другом, а частью души, поделился собственным крошечным сердцем и научил жить без оглядки. Тогда я узнал в нём мальчишку из отделения полиции и не смог отвести взгляд.

– Ты что? – обратился он ко мне тихо, искажая лицо слабой улыбкой.

– Мы встречались. Ты не помнишь, наверное. Давно было. В полиции.

– А. Ну, может быть. Раньше я частенько туда попадал, – он осторожно пожал плечами. – Ты хотел что?

– Вроде нет. Просто узнал.

– И промок.

– Я под деревом.

– Крона – не крыша. От дождя не спасёт. Домой бы шёл.

– Дождь кончится – пойду.

– Сбежал, что ли?

– Нет. Ушёл. Вырос. На вольные хлеба, так сказать.

– И как?

– Пока не понял… Скажи, – я чуть помялся. Странновато было разговаривать с незнакомым, да ещё под ливнем, – а с ногой у тебя что?

– Сломана была. Как срослась, так и хожу.

– Ясно.

Разговор завял, мне хотелось ещё о чём-нибудь спросить, чтобы подольше понаблюдать за ним, этим необычным пареньком. Он показался мне маленьким ключиком к двери, ведущей в другой мир. И я не ошибся.

– Ну, бывай, – он махнул рукавом и улыбнулся снова.

– Слушай! А ты куда?

– Да никуда. По делу ходил, но зря. Думаю, как возвращаться.

– Ругать будут?

– Скажешь тоже… Ругать – нет. Но недовольство проявят.

– Я могу помочь?

Он окинул меня взглядом с ног до головы, осторожно вздохнул и покачал головой.

– Это вряд ли. Если только ты волшебник или дипломат.

– Я… Поговорить не удалось? Может, у меня получится?

– Не удалось. Но и у тебя не выйдет. Там человека хорошо знать надо. Она даже со мной разговаривать не хочет, а уж с незнакомцем точно не станет.

– Она? Девушка?

– Да. Ладно, пойду. Холодно.

– Погоди! – я рванулся к нему и ухватил за рукав. – А тебя как зовут?

– Мирко, – лукаво дёрнул уголком губ парень, и я заметил, что волосы у него теперь стали длиннее, но всё такие же волнистые, густой тенью прячущие лицо.

– Я хочу помочь.

– Подумать надо.

– У меня опыт общения с девушками есть! Я музыкант бывший, знаю подход. Воспитанный, культурный. Ты только скажи, о чём говорить.

– А тебе зачем? – Мирко отстранился и с холодным подозрением уставился в мои глаза.

– Не знаю. Просто хочу что-то для тебя сделать.

– Из жалости?

– Нет! Просто так.

– Нехорошо. Мне тогда за твоё добро платить придётся.

– Кому?

– Кому-кому… Жизни.

Он отцепил мою руку и побрёл, наступая прямо в лужи. Я постоял с минуту, глядя ему вслед, и бросился вдогонку. Ну и что с того, что дождь тут же вывернул ведро ледяной воды за шиворот, а ветер добавил хлёстких пощёчин, и кроссовки набрались грязи? Мирко, кроткий, опасливый паренёк и его загадочная миссия стали тогда для меня важнейшей целью.

– Ты серьёзно? – недовольно хмыкнул он, когда я с ним поравнялся.

– Да!

– Послушай, мне чужаки не нужны. Особенно в делах тонких.

– Да я…

– Ну ты! Ты! И что дальше-то? – Мирко попытался прибавить шагу, но хромота лишь усилилась, и он вынужденно сбавил темп. – Ты ничего не знаешь обо мне. Помощь? Как ты видишь эту помощь?

– Просто! Если я вникну в суть разговора, который нужно вести, а ты подскажешь его цель, то всё может получиться!

– Это тебе не в детском саду пойти и прощения у девочки за товарища попросить. Понял? Это – другое! Настоящая жизнь. Чтобы ты был в теме, мне надо тебе рассказать столько и такое! Нет. Спасибо. Я не справился, сам и отвечу. Не впервой. Понял?

– Но…

– Что? Ты чего такой добрый, а? – он резко встал, скинул капюшон, мотнув длинными волосами, и пихнул меня в грудь. – Чего тебе надо? Вали!

– Ты из дома сбежал? – выпалил я, пока ещё существовала возможность хоть как-то удержать Мирко. Ответ, в общем-то, был очевиден и без вопросов.

– Ты, походу, тоже. Лжец.

– Не совсем… Или да. Не знаю.

– Шёл бы ты… Своей дорогой, – лицо его печально вытянулось, и, стряхнув худой ладонью дождь с волос, Мирко двинулся вперёд.

Он хромал по дождевым рекам, собирая небесные слёзы в капюшон, а я стоял и не мог понять – как быть. Можно было бы вернуться в общежитие, принять горячий душ, вскипятить чай и забраться под одеяло, чтобы не простудиться. Посидеть, подумать и – забыть. Забыть взгляд Мирко и его шаркающую походку, забыть эти страшные, изношенные джинсы и густые, вьющиеся волосы. Я не столько желал ему помочь, сколько побыть рядом, узнать, что стало с его жизнью.

Когда я впервые убежал из дома, то так и не понял окончательно – зачем, что конкретно подтолкнуло меня к двери. А Мирко, знал ли он, ради чего брёл сейчас под проливным дождём оправдываться? Неужели это и было его смыслом – просто идти, не обращая внимания на мир?

И всё же, в тот день, я пошёл за ним. Пошёл и остался. А теперь он идёт за мной. Но оба мы так и не знаем куда.

О стыде.

Бродить по ночному городу я могу долго. Раньше, в первые месяцы моего добровольного изгнания, случалось захаживать в родной двор гораздо чаще, чем сейчас. Руководила мной тоска или чувство вины перед собой? Скорее, я просто хотел убедиться, что жизнь продолжается, что в окнах нашей квартиры горит свет, и по вечерам родители всё так же тихо пьют чай на кухне, строя догадки о том, как я живу один. В глубоком детстве мне думалось, что мама и папа всегда жили вместе, что их родила одна женщина, только при этом они не стали братом и сестрой, а поженились. Нет, они вовсе не были похожи, просто до какого-то момента я не мог отделить их друг от друга, осознать то, что каждый человек в принципе – личность самостоятельная и уникальная. Наша семья в моём представлении уникальной не была, она была моей, и всё. Этого хватало.

Но теперь, когда я слишком много размышляю, мне уже так не кажется. Я вижу всё в обратном отражении, а потому картинка избавляется от фильтров и показывает реальность, какой она является на самом деле, без известкового налёта чьих-то оправданий, воспоминаний и глупых тайн. Наша семья была и остаётся тихой гаванью для того, кто не хочет шевелиться, кто рад плыть по течению и не принимать никаких решений – для этого есть коллективный разум и сочувствие старших, для этого есть поддержка и полностью отсутствуют ожидаемые наказания. А потому нас всех, и каждого в отдельности, наказывает жизнь.

Не так давно я забрёл в соседний район и в пылу хаотичных перемещений невольно оказался перед домом. Наверное, было далеко за полночь – часы я не ношу за неимением оных – знакомые окна горели тусклым тепличным светом. То ли младшие никак не могли улечься, а, может, болели, и мать сидела над ними с градусником и примочками, то ли день был выходным, и спать ложились позже.

Я сидел на старой лавке чуть в стороне от детской площадки и просто рассматривал фасад, лишь изредка останавливаясь на глазницах, готовых показать жизнь моей семьи, теперь уже – бывшей. Когда за пару месяцев до этого визита, я заглянул в гости и по неосторожности сказал, что теперь моя семья – это я сам, у матери побледнели губы. Будь она другим человеком, то устроила бы скандал и прокляла меня, рыдала и кричала, может, била бы меня в грудь своими крепкими женскими кулачками, взывала к отцу и гневила Бога тем, что называла сына последними словами. Но нет. Мать стояла с тарелкой в руках, так и не донеся её до стола, и молчала.

Не уверен, что мне нужна была её активная реакция, скорее я хотел получить доказательство того, что всё может быть иначе. Возможно, именно из-за этих сглаженных углов, среди которых я жил, из-за отсутствия шишек, полученных мимоходом, пока бежишь от комнаты до кухни, мне таким необходимым оказалось бросить вызов миру. Обществу. Семье. Себе бросать вызов не требовалось – к тому моменту я уже всё понял.

Так вот, мать бледными губами сдержанно улыбнулась и завела разговор, не помню о чём. И только отец перед моим уходом высказал тотально отвратительную в своей сути мысль: он подошёл ко мне, взял за руку, чтобы пожать на прощание, и выдавил «Как тебе не стыдно так обижать маму?».

Навязанное чувство вины и стыда – вот что двигало большинством. Мои родители не были исключением: они всеми силами старались дать нам с младшими такое детство, которое не получили сами. Отдавали слишком много любви, контролировали эмоции, не позволяя им вырваться наружу, они удобряли почву так сильно, что расти на ней уже было невозможно; они поливали и поливали нас, опрыскивали витаминами заботы и подстраховки; выставляли вокруг тонкие опоры, чтобы держать налитые плодами ветви; прикрывали от ветров, дующих со стороны бесшабашной и полной экспериментов юности; стелили солому там, где нужно было бы просто отойти в сторону и успокоиться – ведь почва и так чересчур мягкая; они баловали нас ярким солнцем, разгоняя тучи, или задвигали шторы, дабы ни один листочек не засох.

Они любили нас. Но любили слишком сильно.

И теперь думали, что я, ощутив их стыд за их прошлое, в благодарность создам такое личное настоящее, чтобы они никогда более не чувствовали ни вину, ни горечь в груди, заставляющую опускать взгляд.

Но вернёмся ко дню сегодняшнему. К какому из – я уже и сам не могу разобрать.

Я оставил Мирко с Аглаей, хотя прекрасно знал, что один еле сидит из-за высокой температуры, изматывающей его уже пятый день, а вторая снова воспользуется добротой нашего младшего товарища. Всё, что сумеет произойти за время моего отсутствия, расхлёбывать придётся Лилит, потому что со злости она не подпустит никого к этим страдальцам. Это случалось не единожды, и неизвестно, сколько раз повторится в будущем. Я знал, и всё равно ушёл. Не мог не уйти, как уходил почти каждую ночь до.

Не найдя ни успокоения, ни мыслей, готовых занять мою мятущуюся душу, я вернулся. Вернее – попытался. На подходе к нашему «месту» стало ясно, что волна, подобная той, что унесла Рудика, не отступила. Тогда она прикрывалась весной, теперь же не стала прятать свой лик и обнажила его вместе с истерзанным телом через меня и мою беспечность.

– Какого хрена?! – почуяв спиной моё приближение, возопила Лилит так, как никогда прежде. У неё не было привычки орать и даже просто повышать голос. У неё в принципе не было никаких особых привычек, кроме как вставать поутру и работать. – Какого хрена, я тебя спрашиваю, ты свалил?! Бросил этих двоих подыхать?!

Слушая хруст мелких камней под ногами, я сделал несколько шагов по направлению к Хозяйке. Она переползала на коленях от невнятного вида вороха серых одеял к полураздетой Аглае, пустой свой взгляд устремившей на догоравший костёр. Я не имел представления о том, что случилось в моё отсутствие, и почему Лилит явилась раньше, чем обещала.

– Ты слышишь меня, придурок?! – крикнула она и наконец-то оглянулась. Оглянулась жёстко – бросила ядовитый взгляд через плечо и перекосилась в судороге отвращения. Да, никогда между нами не было и намёка на тёплые чувства. Лилит презирала и терпела меня, но всё же считала своим. Я называл её подругой, но ни разу честно этого не признал.

– Слышу.

– Отвечай!

– Что случилось?

– Отвечай, говорю! Иначе полетишь отсюда, как плевок!

– Я всегда ухожу ночами.

– Опять мотался к своей этой дуре?

– Ты ведь знаешь…

– Только то и знаю, что ты бросил их здесь одних! – Лилит отползла к кому одеял и забыла обо мне. Но ненадолго.

Я же опустился перед Аглаей и осторожно взял её личико в ладони.

– Ага, крошечка моя. Ты чего?

Она промолчала, не шелохнулась и не моргнула. Глаза давно высохли от слёз и теперь при всём желании не смогли бы выдавить ни капли – я такое уже видел много-много раз. Стерев капельку крови, засохшую на краю белых, потрескавшихся губ, руки мои спустились по тощим плечам ниже, в поисках ледяных ладоней. Аглая опять делала то, что и всегда – торопилась вслед за Рудиком. Она не остановится, пока не доберётся до него, и тогда Лилит не простит меня.

– Эй, детка. Я пришёл, всё хорошо. Ты хочешь пить?

Аглая молчала. Ступор, в который она впадала каждый раз после очередной попытки, мог длиться достаточно долго. Главное – не оставлять её одну, говорить с ней, прикасаться, создавать вокруг видимость жизни, чтобы согреть застывшее сердце. Но для меня важнее было не попадаться взгляду: у Аги глаза дымчато-серые, пустые сами по себе, а в таком состоянии ещё более пугающие. Они – как чёрная дыра в негативе, затягивают, высасывают воздух из пространства, сжирают твои мысли, и ты, не замечая этого, отдаёшь себя на верную погибель. После того как посмотришь в эти её жуткие глаза, не хочется не только жить, не хочется даже понимать, что жизнь существует.

Ага не отчаялась. И не сломана тоской, не задевает её и горе потери. Она ушла вместе с Рудиком. Оставила нам свою презренную оболочку, позабыла о дневном свете и ночной тишине, о кое-какой вкусной еде, что специально приносила Лилит, отвергла и Мирко, так любящего её длинные, некогда кудрявые волосы. Оттолкнула солнце, отвернулась и от луны. Ничто более не трогает иссохшее сердце.

Где она умудряется доставать осколки – мы не знаем. Наверное, если чуть отвлечься на огонь, или на что-то ещё, Аглая хватает с земли случайный солнечный луч, прячет в карман, а потом, когда видит, что вокруг тихо, что сотоварищи успокоились, уверенные в её выздоровлении, запихивает стекло в горло, режет себя и режет, глотает кровь, пока ещё естественные рвотные позывы не сделают своё спасительное дело.

– Отвали от неё! – шикнула Лилит, и с силой пихнула меня в бок, отчего я чуть не завалился на землю. – Если б ты не свалил, то ничего б не случилось! Скажи спасибо, что я вовремя пришла. А то было б две кочерыги.

– Мирко остался же.

– Мирко! – вороной гаркнула Хозяйка и гневно ткнула палкой в огонь. – Подкинь дровишек… – и с ненавистью добавила, – Маренго.

– Давно пора перебраться на зимовку.

Конечно, я даже не подумал «подкидывать дровишек», ещё чего. На остаток этой ночи моя задача – быть рядом с Аглаей, не более.

– Ещё что мне подскажешь? А?

– Чего ты вдруг так трясёшься за Агу с Мирко? Они тебе зачем? Бросила бы и забыла.

– Я – не ты! Никого бросать не собираюсь. А сдохнут сами – так и пусть! Но не при мне.

– Так бы и сказала, что тебе не плевать. Хоть раз бы сказала!

– Заткнись!

– Не собираюсь. Ты стыдишь меня и попрекаешь каждый раз, а сама? Тебя никогда нет, когда надо! Потому что тебе страшно! Страшно увидеть, как они подыхают. Ты вины своей боишься! И ты – да-да! – ты виновата! – психанул я. Хотя скорее для виду, чем искренне. Лилит чует за версту настоящую агрессию, и тогда лучше к ней не лезть. Сейчас же, ради жизни, можно.

– С завтрашнего дня еду добываешь себе сам. Ясно? – обозлилась в ответ она и перебралась на другую сторону костра, бросив закутанного в одеяла Мирко. – Это ты, Маренго, запудрил им мозги своей философией. Это из-за тебя сгинул Рудик. Если бы тебе хватило ума не подливать масла в огонь, то ничего бы не случилось! Всё было бы так, как и всегда!

– То есть, они бы все подчинялись тебе, превращаясь в рабов? Так? – я сел рядом с Аглаей и взял её ладонь в свои руки. Та даже не шелохнулась. Она, наверное, давно замёрзла, но вспомнит об этом позже. Надо просто быть здесь, так близко, как только возможно. Мирко подождёт. Он умеет. Мы все умеем.

– Чё ты несёшь? Меня этой чушью не взять.

– Потому что ответить нечего.

– Мы нормально жили! Понял? Другом ещё назывался.

– Так я и есть друг. Я всё ещё твой друг, Лилит.

– Пошёл к чёрту!

– Я-то уйду. Мне есть куда. А что станет с ними? С тобой…

– Да ничё не станет! Будет, как и было. Без тебя зато. Пришёл он… На хрена пришёл?

– Не хочу с тобой говорить.

– Конечно! – она встала и пнула ногой подвернувшийся камень. Тот срикошетил в завёрнутого Мирко. – Давай, вертись как уж! А, может, тебя реально надо выгнать?

– Может быть. Только не сейчас. Я нужен Аге.

– Ну да, ну да. Бросил сначала, а теперь нужен. Сволочь ты, Маренго. Понял?

– Понял. Иди.

– И пойду.

– Уходи! Чтоб до утра тебя не видел.

– И не увидишь.

– Давай-давай.

Лилит стояла и смотрела, как затухает костёр. На лице её играли кривые блики, делая его ещё более некрасивым. Отпечаток родительских грехов навечно застыл в потерянном выражении глаз, сменяющимся только злобой; да и каждая черта этой вполне обычной девушки, если бы только она ей была, говорила языком учебника по генетике. Пьющая мать, отец-наркоман… При всём желании они не передали бы дочери ничего, кроме врождённого страха перед жизнью и другими людьми. Кроме злобы и уныния. Лилит не хотела жить с самого первого вдоха, потому что нутро знало наперёд, чем грозит существование. И это благо, что ей двадцать, и она жива.

Как только смутный, всем нам хорошо знакомый, образ Лилит поглотила темнота, Ага осторожно выдохнула и улеглась на мои колени. Ласковая и холодная, как апрельский ветер. Длинные, полукудрявые её волосы, спутанные беспокойным сном, небрежно прикрыли личико. Мне нравились большие, доверчивые глаза Аглаи, когда она была в себе, губы бантиком и бледность кожи, присущая людям неизлечимо больным. Она была моей куколкой даже тогда, когда полностью принадлежала Рудику. Крошечкой.

– Она тебя ненавидит, – шепнула Ага.

– И пусть.

– Мне стыдно.

– Почему?

– Это ведь так из-за меня.

– Да ладно тебе. Неправда. Ты знаешь.

– Нет. Я виновата.

– Глупости.

– Лилит думает, что я с тобой сплю. Что я предала Рудика, когда ты появился. Но…

– Но ты ни с кем не спишь. Да, Ага. Всё так. Поэтому ты ни в чём не виновата, и тебе не должно быть стыдно.

– И всё равно…

– Успокойся. Хорошо? Поспи.

Как и всегда в такие моменты, Аглая с трудом подавила вздох и закрыла глаза. Мне не было видно, но я знал – именно это она и сделала. Может, через час слабое тело не выдержит и утащит её в сон. Или же мы просидим так до самого утра, пока не проснётся Мирко.

Когда старшей сестре Аги было десять, их мать вышла второй раз замуж и быстренько родила махонькую, бледнолицую девочку, которую назвали Аглаей. Мама много работала, чтобы помочь новому мужу раскрутиться, а за девочкой приглядывала то бабушка, то соседка за символическую плату. Позже малышку отдали в детский сад, но она так часто болела и вела себя так тихо, что лет с четырёх оставалась дома одна. Жила тенью, играла в куклы и рисовала, – так она сама описывала своё детство. Мне думалось, пока я слушал безэмоциональный, совершенно серый её рассказ, что Ага уже тогда чувствовала себя неживой. В словах не было ни проблеска чувств, ни интонации – искусственный текст, зачитанный искусственным разумом.

Однажды, когда о малышке снова никто не вспомнил, она увидела, как старшая сестра, вернувшись из школы, не пошла обедать или делать уроки, а свернула в гостиную, где муж мамы (Ага никогда не называла его отцом) смотрел телевизор. Видела она и то, как сестра игриво приподняла юбочку и уселась на колени к тому, кто почти так же «играл» с любимой мамулей. И тогда Аглая поняла, что ей тоже, в конце концов, придётся стать игрушкой. Только вот жизнь приготовила кое-что другое: подслушанные тихие ссоры, сцены, не предназначенные для чужих ушей и глаз, – сделали из неё не игрушку, а девочку-тревогу.

Так что когда на горизонте тихой юности появился Рудик, Ага, уверенная в будущем, стала прятать в кармашке рюкзака презерватив, чтобы муж мамы не кричал на неё, как на сестру, и не отправлял к доктору за самым страшным – за детоубийством. Но доказать маме, что это – просто ради безопасности – не получилось.

Собственно, Аглаю выгнали из дома за то, что она не была такой, как вся её семья. За то, что хотела оставаться чистой и боялась быть раздавленной. Рудик ушёл вместе с ней. И я до сих пор уверен, что он был единственным, кто по-настоящему берёг и любил Агу. Делал это как мог, как научился сам ещё тогда, когда догмы социума закладывались в наивный детский разум. Это потом, когда всё пошло прахом, двое будто бы влюблённых медленно, но очень верно опускались на дно, уподобляясь рыбьему корму, насыпанному щедрой рукой в подтухший аквариум.

– А я совсем немножко, но тебя люблю, – отозвалась Аглая на мои мягкие, блуждающие прикосновения.

– Ты всех любишь.

– Нет.

– Эй, что с тобой сегодня?

– Боюсь зимы.

– До неё ещё очень далеко.

– Враньё. Она здесь, – Ага прижала кулачок к груди. – Я чувствую, как там завывает ветер, наметая сугробы. Мне холодно, очень холодно. Мороз трещит, и сердце вместе с ним. Оно треснет, Мар… Треснет! И я рассыплюсь, как те стекляшки…

– Молчи.

– Посмотри, я ведь уже… Ну! Посмотри! – она с трудом перевернулась и взглянула вовсе не на меня, а в густой, маслянистый космос над нами, хотя глаза её искали мои. – Разве не видно?

– Нет. Ничего не видно.

– Ты страшно глуп. Ты ничего не понимаешь в этой жизни.

– Да. Всё так.

Мне вдруг захотелось сдуть с лица Аглаи спутанную лёгкую прядь, цветом похожую на полинявшую шерстяную шаль. А ведь она ничего не почувствовала бы, даже если б я решился. В какой-то степени Рудольфа можно было понять: Ага вела себя будто инопланетянка и выглядела так же. Сложно представить, что кто-то мог испытывать к ней физическое влечение, ибо притяжение иное оказывалось сильнее. Иногда она просто сидела в стороне ото всех и смотрела. Смотрела так, словно считывала неизвестные коды и составляла из них цепочку из логических заключений, и никогда – цельный, объёмный образ. Все мы были для неё последовательностями: кто-то из цифр, кто-то из букв, для кого-то она писала звуки или жесты. Да кто вообще знал, что происходило в этой милой, вечно лохматой головке? Но её глаза…

Большие. Почти круглые, отражающие мир и ничего более, – два стеклянных шара в руках у Судьбы. Что видела сквозь них Аглая? И почему никогда об этом не говорила?

В такие минуты я не мог отделаться от мыслей о ней, круговертью тревоги возвращаясь ко взгляду. Раз за разом, покуда она не оставляла нас в покое. Ага любила всех. Сначала – своих родных, потом Рудика, потом Лилит с Мирко, и даже немного свою жизнь. А потом – меня.

С этим-то фактом, с последним, Хозяйка смириться не могла. Да и было ли ей знакомо это слово «смирение»? Скорее нет, чем да. Рудольфу пришлось смириться с тем образом жизни, на который обрекли его чувства к Аглае; Мирко тихо принимал свою участь оставаться инвалидом (не столько физически, сколько морально); и только Лилит жила лучшую жизнь. Гораздо лучшую, чем могла представить, когда покидала родной дом. Смирение было необходимо ей там, дабы цепляться за край бытия в ожидании того дня, когда двери распахнутся, и она сможет дышать свободно, расслабив уставшие руки. Здесь же никакого смирения не требовалось, ибо Лилит держала свою жизнь крепко и ясно видела каждый следующий день. До тех пор, пока не появился я.

– Мар? – шепнула Аглая.

– А?

– Почему ты вернулся так рано?

– Потому, что я вам нужен.

– Зря…

– Что?

– Зря вернулся.

– Не нужен?

– Я думала… – она прикрыла глаза, и космос обрушился на меня, придавив своей тяжестью. Аглая знала, что я не в состоянии выдерживать отсутствие её взгляда, но и сама больше не могла держаться. – Думала, что если успеть, пока тебя нет… Ты бы пришёл, а здесь – будто никого и не было. Будто ничего не было! И ты бы ушёл. Вернулся к своей жизни, стал бы тем, кем и должен.

– Кем?

– Собой?

– Ты просто хочешь, чтобы так было. Было так, как ты представляешь в своих мечтах. Но…

– У тебя свои мечты. Конечно. Но разве ты не хочешь сделать так, чтобы я могла мечтать спокойно? Это ведь нетрудно.

– Не знаю.

– Если бы ты умерла сегодня, – прохрипел из-под одеяла Мирко, – то спокойно было бы только тебе.

– Замолчи! – крикнула Ага и неуклюже подскочила, тут же опустившись на колени. Слабые ноги совсем её не держали.

– Замолчу, когда ты перестанешь творить дичь.

– Да сам-то! Сам! – в попытке добраться до Мирко, Аглая встала на четвереньки, но не смогла двинуться вперёд, оглянувшись на меня.

– Оставь его… – я протянул к ней руки.

– Может, это вы оставите меня? – спросила в никуда она и подобралась к вороху одеял, чтобы забраться под бок к Мирко.

Он, как и всегда, прижмёт её крепко-крепко, несмотря на температуру, усталость, голод, холод и тоску, а ещё – несмотря на боль, что всегда издевалась над ним в такую погоду, как сегодня. И они будут лежать вместе до самого утра, пока Аглая не уснёт. Тогда и Мирко тихо задремлет, бессловесно утешая нашу подругу. Я так и не понял, как у него это выходило, и Ага никогда ничего не объясняла.

Вот и сейчас они спрятались от меня и ото всего мира. Поглощённая, сама вся ставшая горем, Аглая, и тихий, тенеподобный Мирко. Им не место здесь, на дне. Равно как нет для них места и там, где они были рождены. Существовал ли уголок во Вселенной для этих двоих? Да. И он был прямо передо мной, под грубыми, грязными одеялами.

Я достал из кармана окурок, по привычке спрятанный подальше, и бросил его в догорающий костёр. Нам требовалось тепло, чтобы добраться до утра без потерь, но кто бы мог его оживить? Тот, кого все они, мои друзья, называли Маренго. Только вот мне вовсе не хотелось вставать и отправляться на поиски горючего. Мирко с Агой тепло – этого достаточно. Но, вспомнив, что оба они больны (а когда было иначе?), я всё же поднялся.

Темно. Чем больше света здесь, рядом со мной, тем больше тьмы вокруг. Она сгущается и душит, если света становится меньше. Может, так устроен мир? Но почему тогда, если погасить костёр, то со временем глаза привыкнут ко мраку, и, в целом, всё так же будет занимать свои места, только уродства будет почти не видно. Яркое, светлое сердце Мирко только подчёркивало его несчастье, его огромную внутреннюю трагедию и метания нездоровой души. Именно этот свет делал его лишним и заставлял всех прочих топить, как слабого утёнка. Нет, конечно, и сам Мирко был не против оказаться утопленником, даже с радостью шёл ко дну, но разве так должно быть? Зачем уничтожать то, что может светить?

И как же тогда Аглая? Девочка, никому не причинившая зла, любившая так наивно и крепко парня, готового ради неё на всё, даже на смерть и забвение? Когда жизнь Рудика рассеялась во тьме ночи, к нам приходили из полиции. Разговаривала с ними Лилит. Никто не ожидал, что сюда, в эти дебри, заберутся люди, служащие закону. Никто не мог и подумать, что Рудольфа примутся искать.

Сложилось странное впечатление, будто бы он был нужен родным мёртвым, а не живым. Может, они хотели его оплакать, может, хотели обвинить семью Аглаи в его гибели, чтобы избавиться от собственного чувства вины? Так почему же они ничего не сделали раньше, когда он ещё был жив и ползал по дну с той, что в жизни, кроме смерти, ничего было не надо?

Ответ до тошноты прост: если бы тело не вынесло в приличный жилой район, то никто бы и не пошевелился. Родители Рудика считали Агу девочкой с диагнозом, а когда не смогли отвадить среднего сына от неё, то с облегчением приняли его решение – быть рядом со своей детской любовью. Ведали они, как всё повернётся? Понимали, что сын, вывернув себя, ушёл жить туда, где ему не место? Нет. Иногда он навещал их, совсем как примерный сын, создавший собственную семью, и изредка заглядывающий к старшим родственникам рассказать о житии-бытии.

В те дни он с самого утра приводил себя в порядок: отмывался в десяти водах, умолял Мирко постричь его и причесать как положено, хотя и так всегда выглядел в десять раз лучше всех нас; доставал из тайника чистую одежду, проветривал её, разложив на ближайших чахлых кустах; ругался с Лилит из-за накопленных денег, которые могли бы уйти в общак. Нервничал, крепко обнимал Аглаю и уходил с виноватым лицом, согнувшись под тяжестью старого своего пальто. И родители чинно верили во взрослую, самостоятельную жизнь сына, верили в его счастье и безмятежность отношений с Агой; верили так же, как верили мои и как мечтали бы верить родители Мирко.

Рудольф покупал к чаю торт и улыбался, рассказывая матери о том, как возлюбленная умеет печь пирожки, но вот сегодня не смогла, потому что – учёба; врал отцу о том, как научился чинить сломанную розетку; а брату заливал, как тяжело закрывал очередную сессию, но в итоге справился. При выходе из дома непременно получал лёгкую оплеуху от деда и пару купюр в карман так, чтобы никто этого не видел.

И в те прекрасные вечера он приносил своей девочке с небесными глазами (так говорил Рудик сам) радость: новую расчёску и сладости, красивое платье или бестолковое бижутерное колечко; скромный пакетик лекарств с тюбиком крема для рук, потому что от ветра и холода ладошки Аги всегда были сухими. Я не знаю, любил ли он её как девушку, может, скорее, как младшую сестру? Но забота эта, над которой зло смеялась Лилит, дарила Аглае веру, без которой невозможно выжить.

Да и сам он, забавный, абсолютно наивный парень, был олицетворением надежд каждого из нас: его доброта и мягкость не исчезли от жизни на дне, его лицо всегда озарялось улыбкой, стоило глазам открыться поутру. Рудик никогда не повышал голоса, никогда не возмущался заданиям, которые щедро раздавала Хозяйка, особенно когда у неё портилось настроение. Он не умел драться и разводить огонь, не мог ничего приготовить, но лучше всех устраивал спальные места и новые стоянки. Он веселил Аглаю, когда та ныряла в пучину мрака; защищал Мирко от Лилит и вёл со мной долгие, задушевные беседы – тихо, без споров и давления. Мы расходились с ним почти во всех взглядах, и я никогда бы не смог принять его сторону просто потому, что она была верной. За спиной Рудольфа стояла правда. Я знал. Знал, а потому продолжал спорить.

Теперь же ночами говорить мне не с кем – Мирко, мой милый мальчуган, всё ещё обижен и не подпускает близко. Да, «тебе, Маренго, должно быть стыдно!», бросает он глухо и запирается на все замки, оставляя меня в одиночестве. Стыдно ли мне на самом деле? Нет. Я чувствую страшную обиду на обстоятельства, оттолкнувшие нас друг от друга. Но если бы я мог прожить последние несколько месяцев заново, то ничего бы не поменял. Ровным счётом ничего.