Read the book: «Лиат. Плененная смертью»

Глава 1

В Мендемае не было неба, под которым можно было спрятаться от позора. Оно здесь всегда висело слишком низко — обожжённое, багровое, разодранное чёрными прожилками туч, будто кто-то вспорол ему брюхо и оставил медленно истекать огнём над нашими головами. Сегодня оно смотрело на меня тысячами раскалённых глаз. Так же, как смотрели они.

Солдаты Ариса.

Рабы, которых он сделал воинами. Воины, которые сделали его Повелителем. Сотни лиц по обе стороны широкой дороги, вытоптанной до каменной твёрдости, и ни одного опущенного взгляда, хотя ещё совсем недавно за подобную дерзость перед дочерью Аша им вырвали бы глаза. Теперь они могли смотреть. Теперь им позволили любоваться, как меня тащат через лагерь с петлёй на шее.

Цепь снова натянулась, впиваясь краем ошейника в разодранную кожу, и я задохнулась, запрокинув голову. Перед глазами качнулся медный диск выжженного солнца, под ногами поплыла земля, а внутри меня что-то сжалось в ледяной кулак. Не страх. Для страха я была слишком мертва. Страх живёт там, где остаётся надежда, а мою Арис выскоблил из груди вместе с сердцем, оставив вместо него дыру, набитую пеплом.

— Шевелись, — произнёс он, даже не оборачиваясь.

Будто вёл за собой не женщину, которую когда-то называл своей бесконечностью. Не ту, чьи губы целовал так, словно хотел выдохнуть в неё собственную душу. Не ту, которой обещал показать звёзды в мире, где они убивают. Собаку. Упрямую, побитую собаку, недостаточно быстро переставляющую лапы.

Я посмотрела на его широкую спину, обтянутую чёрной тканью, на длинные тёмные волосы, собранные у затылка кожаным шнурком, на тяжёлую рукоять меча за плечом. Красивый. Даже ненависть не могла изуродовать его в моих глазах, и за это мне хотелось выцарапать их самой. Его красота была неправильной, хищной, слишком совершенной для существа, внутри которого давно сгнило всё живое. Высокие скулы, жёсткий рот, серые глаза, превращавшиеся в расплавленное серебро, когда он злился. А Арис злился всегда. Просто раньше его ярость горела против всего мира, оставляя для меня крохотный клочок земли, где можно было дышать. Теперь этот огонь развернулся ко мне.

Он дёрнул поводок ещё раз.

Я упала на одно колено.

Камни впились в кожу даже через ткань платья, и боль прострелила бедро, поднялась к животу. Ладонь метнулась туда прежде, чем я успела остановить себя. Быстро. Почти незаметно. Но Арис заметил. Он замечал каждое моё движение, даже когда делал вид, что давно выдрал меня из памяти.

Остановился и медленно повернулся.

Шум вокруг стих так резко, будто всему лагерю одновременно перерезали глотки.

— Уже преклоняешь колени, принцесса? — Его голос скользнул по коже заточенным лезвием. — А Ванитас говорил, что получил непокорную жену. Или для него ты берегла характер, а передо мной решила не ломаться зря?

Свадебное платье всё ещё было на мне. Когда-то белое — смешно, до истерики смешно, — теперь оно пропиталось грязью, потом и чужой кровью. Золотая вышивка почернела, подол был разорван, тонкая ткань на груди держалась на нескольких нитях. Фату я потеряла ещё во время захвата. Наверное, она валялась там, возле мёртвого тела одного из людей Ванитаса, как саван над тем, что даже не успело стать браком.

Но Арис видел только платье.

Символ моего выбора.

Моего предательства.

— Твой новый родственник слишком много говорит, — прохрипела я, пытаясь подняться. Цепь не позволила выпрямиться до конца, и мне пришлось смотреть на Ариса снизу вверх. Он именно этого и хотел. — Наверное, потому что ты не успел отрезать ему язык. Теряешь хватку, инкуб.

В толпе кто-то шумно втянул воздух. Они ждали удара. Я тоже ждала, почти жаждала его. Пусть ударит. Пусть расколет мне челюсть, сорвёт кожу, выпотрошит прямо здесь. Физическая боль хотя бы ненадолго заглушила бы ту, что выла под рёбрами, грызла кости и выворачивала внутренности с тех пор, как я увидела Ариса среди нападавших.

Он пришёл не спасать меня.

Он пришёл забрать то, что считал своей добычей.

Арис присел передо мной, намотав цепь на кулак. Его лицо оказалось так близко, что я почувствовала знакомый запах: металл, пепел, раскалённая кожа и что-то терпкое, принадлежавшее только ему. Моё тело узнало раньше разума. Узнало предателя, дёрнувшись навстречу едва заметной судорогой, и я возненавидела каждую клетку, которая ещё помнила, каково это — быть в его руках не пленницей.

Он провёл костяшками пальцев по моей щеке. Почти нежно. От этой нежности меня затошнило сильнее, чем от грубости.

— Я ничего не теряю, Кареглазая. Я возвращаю своё.

— Я никогда не была твоей.

Ложь застряла между нами, огромная, живая, пульсирующая. Серые глаза Ариса потемнели. Он тоже услышал, как она бьётся.

— Именно поэтому ты подарила мне бесконечность?

Пальцы сами сжались. Кольца на моей руке больше не было — того, старого, нашего. Только свадебное, надетое Ванитасом перед алтарём. Арис перехватил мою ладонь, поднёс к лицу и посмотрел на широкий золотой ободок. Его рот искривился, но в глазах на одно мгновение распахнулось что-то настолько обнажённое, что мне стало нечем дышать.

Боль.

Настоящая. Не моя — его.

А затем он снова стал чудовищем.

— Красивое, — сказал Арис и медленно провернул кольцо на моём пальце. — Дорогое. Достойное дочери Повелителя. Не то что жалкий кусок серебра, который мог подарить раб.

— Ты ничего мне не дарил. Я подарила его тебе.

— И себя тоже? — Он резко стиснул пальцы, сминая мою кисть. Кости хрустнули, боль рванула до локтя, но я не закричала. Только обнажила клыки. — На время? Пока отец не подобрал тебе более выгодного мужа?

— Не смей говорить об отце.

— Почему? Боишься, что он услышит? — Арис наклонился к моим губам, почти касаясь их своими. — Я позаботился, чтобы услышал. Мои люди уже несут Ашу радостную весть: его маленькая принцесса теперь у меня. Интересно, что он предложит за тебя? Трон? Армию? Собственную голову? Или решит, что одна дочь не стоит Мендемая?

Я дёрнулась, пытаясь ударить его лбом, но Арис уклонился и сжал цепь. Ошейник впился в горло. Воздух исчез. Мир сузился до его глаз и собственного сердца, колотившегося в груди так отчаянно, будто пыталось проломить рёбра и сбежать от него без меня.

— Он придёт, — выдавила я. — И убьёт тебя.

Арис улыбнулся.

Красиво. Страшно. Так улыбаются перед тем, как вскрыть живому существу живот и заставить смотреть на собственные внутренности.

— На это я и рассчитываю.

Он поднялся и потянул меня за собой. Мне пришлось встать, чтобы не задохнуться. Ноги дрожали после плена, пыток и яда Альгоса, тело ещё не восстановилось, но я пошла. Не за Арисом — ради того крохотного сердца, о котором пока знала только я. Ради существа, родившегося из самой грязной, невозможной и проклятой любви во всём Мендемае.

Ради его ребёнка.

Если Арис узнает сейчас, он либо использует малыша против Аша, либо вырвет из меня голыми руками, решив, что тот принадлежит Ванитасу. Я не знала, что страшнее. Поэтому прижала ладонь к животу лишь на мгновение и заставила себя опустить руку.

— Стой.

Арис остановился так внезапно, что я почти врезалась в него. Он обернулся, опустил взгляд на мою руку и протянул ладонь.

— Кольцо.

— Что?

— Отдай мне кольцо своего мужа.

Я спрятала пальцы в складках изорванного платья. Не потому, что дорожила подарком Ванитаса. Этот кусок золота хотелось содрать вместе с кожей ещё возле алтаря. Но приказ Ариса превратил ненавистный ободок в последнее, что принадлежало мне самой. Даже право ненавидеть его он собирался отобрать.

— Подавишься.

— Возможно. Но сначала им подавится твой супруг, когда я вгоню кольцо ему в глотку.

Арис поймал меня за запястье. Я выпустила когти, полоснув его предплечье, и услышала одобрительный рокот вокруг. Его воины наслаждались зрелищем. Наверное, делали ставки, сколько времени потребуется новому Повелителю, чтобы укротить дочь старого.

Он не поморщился. Только посмотрел на четыре набухшие кровью полосы, затем на меня.

— Ещё раз.

— Что — ещё раз?

— Сделай мне больно ещё раз. — Серебро в его глазах плавилось, становилось почти белым. — Покажи им всем, как отчаянно жена Ванитаса защищает его подарок.

— Я защищаю право не выполнять твои приказы.

— У рабыни нет прав.

Он сжал мой палец и потянул кольцо. Металл не поддавался: руки отекли после плена. Арис дёрнул сильнее. Кожа собралась перед золотым ободком, сустав вспыхнул болью.

— Срежь палец, — прошипела я. — Ты ведь только так умеешь получать желаемое. Отрезать. Вырывать. Убивать всё, что не желает принадлежать тебе добровольно.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он продолжал стягивать кольцо медленно, вместе с кожей. Кровь выступила по краю, заструилась по пальцам. Боль была мелкой на фоне всего остального, почти смешной, но именно от неё почему-то снова защипало глаза. Возможно, потому, что Арис снимал не кольцо. Он сдирал с меня последние сутки жизни. Алтарь, ненавистную клятву, надежду спасти семью ценой себя — всё, что я сделала и за что теперь расплачивалась.

Золото наконец соскользнуло. Арис поднял его к солнцу, рассматривая мою кровь на металле.

— Не переживай, — произнёс он. — Без украшений ошейник заметнее.

Он бросил кольцо под ноги ближайшему воину. Тот раздавил его каблуком, вминая в чёрную землю.

Я смотрела, как исчезает золото, и чувствовала, будто каблук прошёлся по моему горлу.

— Когда я освобожусь, первым делом отрежу тебе руку, — пообещала я.

— Ту, которой держу поводок?

— Ту, которой ты когда-то касался меня так, будто любил.

Удар достиг цели. На одно мгновение пальцы Ариса разжались, цепь провисла. Но затем он намотал её на кулак сильнее.

— Такой руки у меня больше нет.

— Я знаю. Поэтому отрезать будет не жалко.

Мы вышли на середину лагеря. Впереди возвышался помост, наскоро сколоченный из чёрных досок. На нём стояло кресло Ариса — не трон, но достаточно похожее, чтобы каждый понимал, кем он себя считает. Возле кресла торчал низкий металлический столб с кольцом у основания.

Для цепи.

Для меня.

Меня выворачивало от унижения настолько, что вдоль позвоночника ползли ледяные мурашки, а во рту появился вкус крови — я прокусила щёку изнутри, лишь бы не позволить губам задрожать. Не здесь. Не перед его войском. Не перед ним.

Арис поднялся на помост. Поводок натянулся, вынуждая меня следовать. Когда я остановилась, он не стал дёргать. Просто посмотрел.

— Поднимайся.

— Пошёл ты.

— Обязательно. Но сначала ты.

Несколько воинов засмеялись. Негромко, неуверенно, ещё не понимая, разрешено ли смеяться над дочерью Аша. Арис повернул голову на звук, и смех оборвался. Он не хотел делиться моим унижением. Оно принадлежало ему так же, как, по его мнению, принадлежала я.

— Поднимайся сама, Лиат, — повторил он тихо. — Или я поставлю тебя на четвереньки и проведу перед каждым рядом. Выбирай, в каком положении твой отец впервые увидит свою дочь, когда придёт за ней.

Слёзы обожгли глаза. Не пролились — пока нет, — но мир задрожал в их горячей плёнке. Я ненавидела его. Ненавидела так сильно, что это чувство уже не помещалось внутри, разрывало меня, сочилось из пор, смешивалось с потом и кровью. И любила. Где-то под этой ненавистью продолжала биться жалкая, обезображенная любовь, которую он не сумел убить даже сейчас.

Вот что было самым унизительным.

Не цепь.

Не ошейник.

Не сотни глаз.

А то, что, если бы Арис внезапно обнял меня и прошептал, что всё это было страшным мороком, какая-то последняя живая часть меня поверила бы ему.

Я поднялась на помост.

Сама.

Он дождался, пока я окажусь возле кресла, и пристегнул конец цепи к металлическому кольцу. Щелчок замка прозвучал громче боевых барабанов. От него содрогнулось что-то внутри, и одна слеза всё-таки сорвалась, прокатилась по щеке, оставив горячий след.

Арис поймал её большим пальцем.

Поднёс палец к губам и слизнул.

— Солёная, — произнёс он, глядя мне в глаза. — А я думал, у дочери Аша вместо слёз яд.

— Не переживай. Яд будет позже.

— Я подожду. Ты ведь знаешь, каким терпеливым меня сделало рабство.

Он повернулся к собравшимся. Голоса стихли. Даже ветер, казалось, лёг на выжженную землю и перестал дышать.

— Вы все знаете эту женщину.

Его слова разнеслись над лагерем. Мне хотелось зажать уши, но я заставила себя стоять прямо.

— Наследница Аша, хозяйка гладиаторов, принцесса Мендемая. Та, перед которой многие из вас когда-то склоняли головы. Та, которая покупала воинов, ставила на них клейма и решала, кому жить, а кому подохнуть на арене ради её развлечения.

Взгляды вокруг изменились. Я увидела в них старую ненависть рабов к госпоже. Арис знал, куда бить. Не просто по мне — по моему имени, моей крови, всему, чем я была.

— Вчера она стала женой Ванитаса, — продолжил он. — Выбрала его власть, его армию и его притязания на трон. Сегодня её муж бежал, бросив молодую супругу моим воинам.

— Лжёшь! — Я рванулась к нему, но цепь остановила так резко, что ошейник вспорол кожу. По шее потекла кровь. — Ты ничего не знаешь!

Арис даже не посмотрел.

— Принцессы Лиат больше нет.

Эти слова вошли под рёбра медленнее клинка.

— Есть пленница, взятая по праву победителя. Есть женщина моего врага. Есть моя собственность.

Он всё-таки повернулся и протянул руку. Не помогая. Приказывая приблизиться.

Я осталась на месте.

Арис взялся за поводок и медленно намотал его на ладонь, заставляя меня шаг за шагом подойти. С каждым движением цепи мир вокруг расплывался всё сильнее. Я чувствовала кровь на шее, слышала собственное дыхание и видела только его лицо — прекрасное лицо мужчины, который когда-то стоял передо мной на коленях, а теперь решил поставить на колени меня.

— Назови меня хозяином, — тихо приказал он.

— Сдохни.

— Обязательно. Когда закончу с тобой.

— Тогда тебе придётся жить вечно.

На мгновение в его глазах вспыхнуло прежнее. Мой Арис. Мой инкуб. Мужчина, который любил моё сопротивление больше чужой покорности. Но тень исчезла раньше, чем я успела понять, действительно ли увидела её.

Он надавил ладонью мне на плечо.

Я напряглась всем телом. Колени задрожали, но не согнулись.

Арис усилил давление. Его пальцы впились в кости, выворачивая сустав. Боль поползла по руке, пронзила лопатку, раскалённым крюком зацепилась за позвоночник. Я закусила губу. Он давил сильнее. Перед глазами темнело, тело ломало, но я продолжала стоять.

— Ты можешь сломать мне ноги, — прошептала я. — Тогда тебе придётся таскать свою рабыню на руках. Представляешь, как романтично?

Желваки задвигались на его скулах.

— Всё ещё думаешь, что я не способен тебя сломать?

— Я думаю, что ты уже пытался. И поэтому злишься: я стою перед тобой, а не лежу в могиле.

Он резко отпустил. Я пошатнулась, но удержалась.

Тишина вокруг стала страшнее криков.

Арис наклонился к моему уху. Его дыхание обожгло кожу возле ошейника.

— Я не собираюсь тебя убивать, Кареглазая. Смерть — это свобода. А ты больше никогда не будешь свободной.

— Тогда следи за своей спиной.

— Зачем? — Его губы едва коснулись моего виска, и от этого почти нежного прикосновения по телу прошла дрожь. — Ты всегда предпочитала вонзать нож, глядя мне в глаза.

Он сел в кресло и коротким движением поводка заставил меня опуститься возле его ног. Я упала на ладони, содрав кожу о шероховатые доски. Толпа смотрела. Арис положил тяжёлую ладонь мне на затылок, удерживая внизу.

Слёзы потекли сами. Горячие, ненавистные, бессильные. Я смотрела на его сапоги и чувствовала, как внутри меня умирает принцесса. Не сразу — она была слишком упрямой. Захлёбывалась кровью, цеплялась ногтями за рёбра, пыталась подняться, но Арис медленно, с наслаждением давил ей на шею.

Пусть.

Пусть убивает титул, гордость, имя. Пусть думает, что получил всё.

Он не знал, что под моим сердцем билось другое.

Маленькое. Яростное. Его.

Я закрыла глаза и беззвучно пообещала ребёнку, которого уже однажды попытался уничтожить весь этот проклятый мир:

«Я выдержу. Позволю твоему отцу водить меня на цепи, кормить с руки, резать на части. А потом убью его, если он хотя бы посмотрит на тебя так, как сейчас смотрит на меня».

Ладонь Ариса всё ещё лежала на моём затылке. Большой палец медленно, почти рассеянно гладил волосы — так знакомо, что меня затрясло сильнее.

Он наклонился, и его тихий голос услышала только я:

— Добро пожаловать домой, жена Ванитаса.

Я подняла залитое слезами лицо и улыбнулась ему разбитыми губами.

— Спасибо, хозяин. Надеюсь, твой дом хорошо горит.

Глава 2

— Спасибо, хозяин. Надеюсь, твой дом хорошо горит.

Даже стоя на коленях, с кровью на шее и слезами на лице, она умудрялась смотреть на меня сверху вниз. Не глазами — гордостью, которую я пока не выломал из её позвоночника. В этом была вся Лиат: можно содрать с неё кожу, разложить мясо по кускам, вырвать сердце и бросить под ноги, но последний его удар всё равно прозвучит как оскорбление палачу.

Мои воины ждали, что я накажу её за дерзость. Я чувствовал их ожидание так же отчётливо, как тонкую дрожь под своей ладонью. Пальцы всё ещё лежали на её затылке, утопая в тяжёлых чёрных волосах, и большой палец двигался сам — гладил шелковистую прядь, словно ничего не произошло, словно мы снова были возле искусственного моря и моя Кареглазая сидела у моих ног не потому, что я приковал её, а потому, что сама выбрала это место.

Я резко сжал волосы в кулак.

Лиат вскинула лицо. На длинных ресницах ещё висели слёзы, придавая карим глазам влажный блеск. Даже униженная, разбитая, перепачканная кровью и грязью, она была красивее любой женщины, которую я видел. Её красота не просила любоваться — она нападала, вонзала когти под рёбра и выгрызала там место для себя. Когда-то я позволил. Теперь внутри осталась рана, и каждый взгляд на неё раздирал корку.

— Мой дом уже горит, — наклонившись, прошептал я. — Ты подожгла его, когда надела кольцо другого мужчины.

Улыбка на разбитых губах дрогнула. Едва заметно, на ничтожную долю мгновения, но я увидел. Вот она — боль. Такая же, как моя, только Лиат прятала её под ядом, потому что иначе захлебнулась бы.

— Значит, мне осталось дождаться, когда ты сдохнешь в огне.

— Не дождёшься. Я заберу тебя с собой.

Я отпустил её волосы и поднялся. Нельзя было оставаться рядом дольше. Запах Лиат уже пробрался в кровь, превращая ярость в нечто гораздо более опасное. Мне хотелось наклониться, слизать слёзы с её щёк, впиться в истерзанный рот и целовать, пока он снова не станет моим. А потом оттолкнуть, потому что я помнил золотое кольцо на её пальце.

Жена Ванитаса.

Эти слова работали лучше ледяной воды. Они возвращали мне разум и желание убивать.

Я отстегнул цепь от кольца возле кресла. Лиат напряглась, решив, что представление закончено. Наивная. Это было только приветствие.

— Вставай.

Она опёрлась ладонью о помост. Содранная кожа оставила на чёрных досках кровавый отпечаток. Ноги не держали её после плена, но помощь я не предложил. Слишком хорошо помнил, как сам поднимался с песка арены, когда сломанные кости торчали наружу, а господа смеялись и требовали продолжения. Никто не протягивал мне руки. Почему я должен был протянуть её дочери Аша?

Лиат поднялась. Медленно, стиснув зубы, распрямилась и посмотрела на меня так, словно победила.

Проклятая женщина. Она действительно победила — одним тем, что не попросила.

Я спустился с помоста, намеренно не замедляя шаг. Цепь натянулась, и Лиат пришлось последовать. Сегодня весь лагерь должен был увидеть новую расстановку сил. Вчера эти воины шли на стены, зная, что люди Аша сдерут с них кожу, если захватят живыми. Сегодня дочь их врага шла за мной на поводке.

— Куда ты меня тащишь?

— Знакомлю с домом. Ты ведь пожелала ему сгореть. Невежливо проклинать место, которое даже не осмотрела.

— Я видела достаточно. Грязь, падаль и идиоты с оружием. Удивительно, как точно твой лагерь передаёт внутренний мир хозяина.

Несколько солдат рядом усмехнулись. Я остановился и повернул голову. Они мгновенно замолчали.

— Продолжай, — предложил я Лиат. — Им нравится.

— Мне тоже. Особенно то, как они закрывают рты, стоит тебе посмотреть. Ты обещал рабам свободу, а в итоге просто забрал себе плеть прежних хозяев.

Слова полоснули точнее её когтей. Я дёрнул цепь, вынуждая подойти ближе.

— Не путай страх с рабством.

— А ты не путай власть со свободой, Арис. У тебя ошейник внутри. Поэтому его не видно.

Я сжал челюсти так сильно, что хрустнули зубы. Она знала, куда бить. Всегда знала. Когда любила, касалась этих мест губами. Теперь вгоняла в них лезвия.

— Зато твой прекрасно виден.

Я провёл пальцем под металлическим ободом и надавил на рассечённую кожу. Лиат вздрогнула, но не отвела взгляда.

— Нравится?

— Нет. Слишком много крови. Она пачкает металл.

Ложь обожгла язык. Мне не нравилось видеть её кровь на ошейнике. Она должна была причинять удовольствие, но вместо этого тело охватывала слепая ярость, будто ранили что-то моё. Я убрал руку и пошёл дальше.

Мы миновали оружейные ряды, кузницы и тренировочную площадку. Воины прекращали занятия и смотрели. Некоторые узнавали Лиат. На лицах появлялось злорадство, в глазах всплывали воспоминания о клеймах и аренах. Она чувствовала их ненависть, но держала голову прямо, лишь иногда спотыкалась на камнях.

Возле клеток с пленными дорогу преградил один из моих гладиаторов. Огромный орк с разорванным ухом и половиной лица, сожжённой до бурого мяса, упал передо мной на колено. Его звали Крог. Несколько лет он сражался на аренах, принадлежавших людям Лиат.

— Повелитель, — произнёс он, не сводя с неё взгляда. — Позволь поприветствовать бывшую госпожу.

Лиат усмехнулась:

— Если это ты называешь приветствием, неудивительно, что тебе оторвали половину морды.

Крог медленно поднялся. Его единственный глаз налился кровью.

— Ты помнишь меня?

— Нет.

Это равнодушное слово оказалось хуже оскорбления. Орк задрожал от ярости.

— Мой брат умер на твоей арене.

— На моих аренах умерли сотни. Тебе придётся добавить подробностей.

Крог шагнул к ней. Лиат не отступила, хотя цепь позволяла. Она смотрела на него спокойно, почти скучающе, только ноздри дрогнули, улавливая запах его ненависти.

— Ты приказала выпустить церберов, когда он уже победил.

— Значит, он не победил.

Орк взревел и размахнулся. Я перехватил его руку прежде, чем кулак коснулся лица Лиат.

Кости под моими пальцами затрещали. Крог уставился на меня, не понимая.

Я тоже не понимал.

Всего мгновение назад я хотел, чтобы она почувствовала страх каждого раба, которого считала вещью. Хотел заставить смотреть в их глаза, слышать проклятия, захлёбываться собственной беспомощностью. Но, когда чужая рука приблизилась к её лицу, зверь внутри меня сорвался с цепи.

Я сжал сильнее. Лучевая кость вышла наружу, прорвав кожу. Крог закричал, рухнул на колени, а я продолжал ломать, пока его рука не превратилась в бесформенный кусок мяса.

— Она моя, — произнёс я, глядя на остальных. — Никто не смеет прикасаться к ней без разрешения.

— Арис, — прохрипел орк, зажимая изувеченную руку. — Она убила моего брата.

— А я убил сотни твоих братьев. Хочешь потребовать и мою голову?

Крог побледнел под серой кожей и опустил взгляд.

— Нет, Повелитель.

— Тогда убирайся, пока ещё способен унести свою.

Он попятился. Целители подхватили его, поволокли прочь, оставляя на земле густую тёмную кровь.

Я повернулся к Лиат. Она смотрела не на орка — на меня. В её глазах было слишком много понимания, и мне захотелось ударить её только за это.

— Как трогательно, — сказала она. — Спас свою собаку от другой собаки.

— Я спас его. Если бы он тебя ударил, мне пришлось бы вырвать ему сердце.

— Разумеется. Не из ревности же.

— Из хозяйственности. Ненавижу, когда портят мои вещи.

Я снова пошёл, но цепь не натянулась. Лиат стояла на месте.

— Что теперь?

— Я устала.

Два простых слова, и в них впервые не было сарказма. Я обернулся. Она побледнела, губы стали почти белыми, под глазами залегли тени. Тонкие пальцы сжались на ткани возле живота.

Что-то внутри меня дрогнуло, но я раздавил это прежде, чем оно успело превратиться в жалость.

— Раньше ты могла часами наблюдать за боями.

— Раньше меня несколько недель не резал на части обезумевший ублюдок.

Имя Альгоса она не произнесла. Оно и не требовалось. Я видел следы его работы, когда нашёл её: разорванное платье, неправильно сросшиеся пальцы, кровавые дыры в теле, синяки, похожие на гнилые цветы. Увидел — и на несколько мгновений перестал помнить, что ненавижу. Мне хотелось найти палача и медленно скормить ему собственные внутренности.

Но рядом с Лиат лежала одежда Ванитаса. На её пальце блестело его кольцо.

И я вспомнил всё.

— Ты выжила.

— Какое разочарование.

— Пока нет.

Я подошёл и намотал цепь на кулак. Она решила, что снова потащу, и вскинула подбородок. Вместо этого я подхватил её под колени и поднял на руки.

Лиат окаменела. Её лицо оказалось возле моего, волосы коснулись шеи, знакомый запах проник в лёгкие. На миг я сам потерял равновесие, будто держал не истощённую женщину, а всю тяжесть прошлого.

— Отпусти.

— Ты хотела, чтобы я таскал рабыню на руках. Наслаждайся романтикой.

— Я скорее сгнию здесь.

— Обязательно сгниёшь. Но в моей постели.

Она ударила меня ладонью по лицу. Голова дёрнулась, на губе выступила кровь. Воины вокруг замерли.

Я посмотрел на неё.

Лиат тоже поняла, что сделала, но страха не показала. Только тяжело дышала, и её грудь касалась моей при каждом вдохе.

— Ещё раз, — предложил я.

— Ты сегодня слишком часто напрашиваешься.

— Потому что только так ты умеешь прикасаться ко мне после свадьбы?

Она побледнела ещё сильнее.

Я понёс её к шатру совета, чувствуя, как цепь покачивается между нами. Лиат не обняла меня за шею. Держала руки прижатыми к груди, будто прикосновение ко мне могло осквернить её сильнее свадебной клятвы Ванитасу.

Внутри уже собрались командиры. На столе лежали карты, отмеченные позиции войск Аша, крепости, переправы и тайные проходы. Увидев Лиат у меня на руках, они поднялись.

Я поставил её на ноги возле своего кресла и пристегнул цепь к подлокотнику.

— Садись, — приказал я.

— Куда? На пол?

— Ты быстро учишься.

— А ты медленно. Если хочешь узнать планы отца, попробуй спросить. Вдруг я растрогаюсь от твоей вежливости.

— Мне не нужны ответы. Мне нужно, чтобы Аш думал, будто ты их дала.

Она замерла.

Вот теперь я видел настоящий страх. Не за себя — за отца. Лиат могла позволить разорвать собственное тело, но одна мысль о том, что Аш усомнится в ней, ломала сильнее пыток.

— Он не поверит.

— Конечно поверит. Ты уже однажды выбрала мужчину и политику вместо чувств. Почему не сделать это снова?

— Я выбрала семью.

— Семью? — Я усмехнулся, хотя внутри что-то завыло. — Так теперь называется Ванитас?

— Так называется то, чего у тебя никогда не было и уже не будет.

Ударила. Снова. Без руки, без оружия — словами, способными содрать мясо с костей.

Я наклонился к ней, вцепился пальцами в подбородок и заставил посмотреть на карту.

— Видишь эти метки? Завтра здесь будут гореть поселения Аша. Послезавтра — его крепости. А когда он придёт, ты будешь сидеть у моих ног и смотреть, как я вырываю сердце твоей семьи.

На этот раз слёзы наполнили её глаза сразу. Она удерживала их, часто моргая, но одна всё-таки скатилась по щеке и упала мне на руку.

Горячая.

Я едва не отдёрнул пальцы.

— Он уничтожит тебя, — прошептала Лиат. Голос дрожал, но в глазах вспыхнул огонь. — И я буду смотреть.

— Нет, Кареглазая. Смотреть будет он.

Я выпрямился и обратился к командирам:

— С этого дня она присутствует на каждом совете. Не скрывайте при ней ничего. Пусть запоминает численность, маршруты, слабые места. Пусть верит, что однажды сумеет сбежать и всё рассказать отцу.

Лиат подняла на меня ошеломлённый взгляд.

— Зачем?

— Потому что каждую ночь планы будут меняться. А когда ты всё-таки побежишь к Ашу, то сама приведёшь его войска в могилу.

Она рванулась ко мне, но короткая цепь опрокинула её на колени. Ладони ударились о край стола. Карты сдвинулись, несколько фигурок упали на пол.

Лиат смотрела снизу вверх, и по её лицу текли слёзы. Не от боли и не от унижения. От ужаса перед тем, что её любовь к отцу превратят в оружие против него.

— Я никогда от тебя не побегу, — сказала она. — Я останусь рядом, пока не найду способ убить.

— Вот и хорошо.

Я наклонился и вытер большим пальцем слезу возле её губ.

— Значит, мне не придётся снова тебя искать.

Она хотела укусить. Я успел убрать руку, но по выражению её лица понял: рано или поздно она всё-таки вцепится в неё зубами.

От этой мысли по телу прошла горячая дрожь.

Совет продолжался несколько часов. Лиат сидела возле моего кресла, прислонившись спиной к подлокотнику. Она слушала, запоминала, иногда бросала короткие замечания, от которых командиры мрачнели: замечала слабости в наших построениях быстрее некоторых полководцев. Я позволял ей говорить. Даже пленная, она оставалась дочерью Аша и хозяйкой собственной армии. Именно поэтому сломать её значило больше, чем завоевать столицу.

К концу совета Лиат перестала язвить. Её дыхание стало слишком тихим, голова склонилась. Она уснула, сидя на полу, всё ещё сжимая пальцы на цепи.

Я смотрел на неё дольше, чем следовало.

Один из командиров заметил:

— Она ослабла, Повелитель. Возможно, стоит приказать целителю…

— Я не спрашивал.

Он замолчал.

Я поднял Лиат на руки. Во сне она тихо застонала и прижала ладонь к животу, будто защищая старую рану. Её лицо смягчилось, стало почти прежним. Моей Кареглазой. Моей женщиной. Моей погибелью.

Я отнёс её в свой шатёр и положил возле кровати, на расстеленные шкуры. Пристегнул цепь к металлическому кольцу в полу. Лиат не проснулась.

Слишком слабая.

Слишком худая.

Моя ненависть требовала, чтобы она страдала, но от вида выступающих ключиц и запавших щёк внутри поднималась ярость уже на тех, кто посмел довести её до этого состояния раньше меня.

Я позвал стражника.

— Принеси еду.

— Для пленницы?

Я медленно повернул голову.

— Для меня.

Стражник поклонился и исчез.

Я сел на край кровати, глядя на спящую Лиат. На её разбитые губы, на тёмные волосы, рассыпавшиеся по белой шкуре, на пальцы, всё ещё прикрывающие живот.

Даже во сне она защищалась. От меня, от мира, возможно, от воспоминаний о палаче Ванитаса. Пальцы иногда вздрагивали, сжимая ткань, ресницы дрожали, а между бровей залегла тонкая складка боли. Мне стоило отвернуться. Позволить ей захлёбываться кошмарами так же, как когда-то захлёбывался ими я, просыпаясь в клетке и ещё несколько мгновений веря, что Шели пришла за мной. В детстве надежда умирала каждое утро. Медленно, мучительно, чтобы за ночь успеть воскреснуть и снова дать себя убить.