Read the book: «Лето»

Лето: раз, два, три, и… прости, Господи, четыре.

24 мая. Раз.

Утро в этот день началось спокойно, без ощущения начала чего-то особенного, хотя по календарю уже почти подходил конец мая и в воздухе всё чаще появлялась та прозрачность, которая бывает перед настоящим летом. За окном было светло, но ещё не жарко, и редкие звуки улицы входили в квартиру мягко: короткий проезд машины, шаги на лестнице, негромкий разговор во дворе.

Джеймс Андерсон проснулся раньше будильника и некоторое время лежал, не открывая глаз полностью, слушая, как в квартире уже нет привычного раннего движения Хелен. Вспомнил, как засыпал в объятиях уже спящей, но улыбающейся во сне жены. Она ушла раньше, как это иногда бывало, по своим утренним делам, не нарушая их домашнего порядка и не объясняя лишнего. В кухне после неё осталось ощущение свежего воздуха от чуть приоткрытого окна.

Оставаясь наедине с начавшимся днём, он всё яснее понимал, что решение, о котором думал последние дни, больше откладывать нельзя. Ему нужно было взять отпуск и поехать к тёте, той самой, которая когда-то вырастила его в детстве, когда родители были постоянно заняты работой. А сейчас их уже нет. У него только тётя. Она жила в деревне, редко просила о помощи напрямую, и именно поэтому её недавний короткий звонок звучал особенно ясно: помощь требовалась сейчас, без переноса на потом.

Позже, когда Джеймс уже был на кухне, на столе лежал оставленный Хелен хлеб тёплый, с хрустящей корочкой, тот самый, который она покупала утром по дороге после пробежки, когда город ещё не набрал дневного ритма. Это было привычно: Хелен иногда уходила на работу так, что её уже не было дома, но след её утреннего пути оставался в мелочах, в вещах, в том, как устроен стол к завтраку.

Дети поднялись почти одновременно. Сын вышел с книгой в руках и некоторое время стоял в дверях, не закрывая книгу до конца, как будто не хотел окончательно расставаться с тем, что читал ещё перед сном. Дочь Мэри появилась следом и, не говоря сразу ничего, просто посмотрела на кухню, оценивая, сколько времени осталось до выхода.

- Сегодня что-то важное? - спросил Джеймс, наливая чай.

- Нет, обычный день, - ответила Мэри.

- Тогда он и есть важный, - заметил он спокойно.

Она не стала спорить.

Завтрак шёл своим привычным порядком. Говорили о школе, о том, что сыну нужно не забыть тетрадь, о том, что после уроков Мэри собирается зайти посмотреть на крольчат в живом уголке. Иногда возникали короткие разговоры о мелочах: сколько мёда положить в чай или кто сегодня забудет выключить свет в коридоре, но они не задерживались и не превращались в споры, потому что в этом доме споры редко задерживались надолго.

Вышел на работу чуть раньше детей, закрыл дверь, спустился по лестнице во двор, где утро уже набрало свою обычную плотность: некоторые дети уже шли в школу, кто-то выгуливал собаку, у кофейни только открывали дверь и ставили на улицу доску с меню, написанным мелом.

По дороге к автобусу встретил соседа Николаса Петерсона, случайно, как это бывает в одно и то же время без всякой договорённости. Они поздоровались и пошли к остановке привычным путём: мимо детской площадки, мимо кофейни, мимо старой рябины. Разговор был отрывистым и не складывался в отдельную тему: о погоде, о закончившемся неинтересном хоккейном чемпионате, о том, что день будет тёплым, хотя к вечеру, возможно, снова потянет прохладой.

Автобус пришёл почти сразу. Внутри было ещё совсем мало народу. Кто-то смотрел в телефон, кто-то просто наблюдал за дорогой.

Автобус двигался размеренно, за окном постепенно менялся пейзаж, становясь более строгим и собранным. Джеймс смотрел вперёд спокойно, как человек, для которого этот маршрут давно стал частью привычного течения жизни.

У проходной всё было как обычно: проверка пропусков, короткие кивки, знакомые лица. Внутри инженерного корпуса уже начинался рабочий день, негромкий, размеренный, без резких движений. Джеймс Андерсон поднялся на свой этаж и, поставив сумку у рабочего стола, некоторое время просто стоял, прежде чем направиться к кабинету начальника, который всегда приходил раньше всех.

Александр Петерсон, хоть и был чем-то занят, принял его сразу, не откладывая разговора. Джеймс коротко и спокойно попросил об отпуске. Он не углублялся в детали, но было понятно, что речь идёт о важной для него поездке к тёте, которой нужна помощь.

Петерсон выслушал без лишних вопросов, уточнил только, как будет закрыт его участок работы, и, услышав, что задачи временно берёт на себя Николас Смит, коротко кивнул.

Джеймс вышел из кабинета, и коридор снова принял его обычный рабочий ритм, в котором день уже двигался дальше без пауз. Ближе к концу рабочего дня Петерсон вызвал его ещё раз, не для уточнений по отпуску, а скорее для того, чтобы закрыть оставшиеся рабочие вопросы и убедиться, что работа продолжается без разрывов. Разговор был коротким, деловым, без лишних формальностей. В какой-то момент Петерсон только спросил, не нужно ли что-то дополнительно согласовать на случай непредвиденных ситуаций, и, услышав отрицательный ответ, кивнул так же спокойно, как и утром.

- Тогда всё, - сказал он, возвращаясь к документам. - Отдыхайте спокойно. Здесь всё подхватят.

Джеймс кивнул и вышел.

Вечером, когда рабочий день уже подходил к концу, он закрыл несколько незавершённых файлов и направился домой, в обычный вечер. У проходной воздух уже был теплее, чем утром, и город выглядел иначе: мягче, без утренней собранности.

Он остановился на мгновение перед тем, как пойти к остановке, и впервые за день почувствовал, что ритм изменился окончательно: завтрашний день уже не принадлежал работе.

24 мая. Два.

Утро пришло в дом Хуана Риверы без той ясности, которая обычно делает день простым и понятным. Он проснулся раньше обычного, не от будильника, а от тишины, в которой было что-то настороженное, будто дом не до конца решил, просыпаться ему или оставаться в ночи.

Мария не вставала. Она лежала, отвернувшись к стене, и на его короткое «доброе утро» не ответила сразу, как отвечала обычно. Пристегнул протез, прихрамывая прошёл на кухню, подумал, что завтрака, конечно, нет. Включил свет, тараканы бросились врассыпную, мухи зажужжали. Впрочем, сегодня их было меньше, и они были ленивее обычного. Жарко. Раковина была заполнена вчерашней грязной посудой, вода в кране текла с перебоями, а холодильник открывался с тем пустым звуком, который особенно заметен утром, когда человек рассчитывает на изобилие, а находит только остатки: внутри почти ничего не было, только кусок сыра, подсохший по краям, и несколько случайных открытых банок, из содержимого которых завтрак не получался.

На столе лежал сложенный лист. Телеграмму, видимо, принесли вчера поздно вечером. Мария не разбудила, наверное, посчитала её неважной. Он развернул телеграмму не сразу, сначала просто подержал в руках. Текст был короткий и сухой: тётя из деревни, та самая, что когда-то воспитывала его, писала о болезни и просила приехать. Без объяснений, без подробностей, только необходимость присутствия, оформленная в несколько строк. Он прочитал ещё раз и положил лист обратно на стол, не принимая решения сразу, как будто само решение ещё не успело догнать факт.

Заварил чай из пакетика. Без сахара. Хлеб для бутерброда был чёрствый, как и сыр.

Проснулись дети. Собирались в школу лениво, медленно и с явным сопротивлением, как будто само утро уже не содержало в себе смысла продолжать привычный порядок. Сын говорил, что «там всё одно и то же», и что некоторые уроки можно было бы просто убрать, а учителя дебилы. Дочь молчала дольше, а потом заметила, что учителя «сами не слушают», и поэтому слушать тоже становится трудно.

Отправился на работу. Когда вышел на улицу, город уже двигался в своём обычном утреннем потоке, но в этом движении чувствовалась какая-то скрытая нервность. Не в людях, а в самом воздухе, который будто не обещал ничего устойчивого.

В автобусе стоял у окна. Рядом люди переговаривались, кто-то смотрел в телефон, кто-то просто наблюдал дорогу, и всё это казалось привычным, пока за очередным поворотом улицы не возникло то, что последнее время уже встречалось всё чаще.

У тротуара возле остановки, несколько мужчин в одинаковой зелёной форме без опознавательных знаков тащили молодого парня к своей машине. Движения их были точными и быстрыми, не оставлявшими пространства для объяснений. Парень сопротивлялся, пыхтел, голос его прорывался сквозь шум улицы, и в этих криках было одно повторяющееся слово: жалобная мольба, обращённая ко всем сразу и ни к кому конкретно.

Вокруг собрались люди, почти одни женщины. Они кричали, кто-то ругался, кто-то пытался подойти ближе, но всё это распадалось на отдельные вспышки, не складываясь воедино. Одна, очень молодая женщина, уцепилась за ногу парня обеими руками, не отпускала, пока его не потащили дальше, и её движение по асфальту казалось почти бессмысленным в своей настойчивости, как попытка удержать то, что уже уходит.

Невдалеке стояла девочка. Маленькая, неподвижная, с глазами, в которых не было ни слёз, ни понимания, только плотный, застывший страх. В руках она держала куклу, перевёрнутую вниз головой, зажимая её двумя ручками за одну ножку так крепко, будто это единственное, что оставалось под контролем в этом утреннем мире.

Автобус не остановился. Он проехал дальше, и сцена осталась позади, не исчезнув, а просто отступив в зеркало заднего вида, как что-то, что уже произошло и не требует подтверждения.

Хуан смотрел вперёд, но взгляд его на несколько секунд задержался где-то внутри себя, где такие сцены уже не имеют значения, а только следы ещё оставляют.

Вдалеке, над линией крыш, поднимался чёрный дым, густой и медленный, как будто сам воздух где-то в городе решил стать тяжелее и темнее, чем был накануне. И день продолжился.

Проходная была узкой, с металлическими рамками и исцарапанным стеклом, через которое всё казалось чуть блеклым и отсечённым от улицы. Люди входили молча, показывали пропуска, и охрана так же молча кивала, не задерживая взгляд дольше необходимого. Очередь двигалась медленно, без разговоров, и в этой тишине было не спокойствие, а скорее привычка не расходовать голос без нужды.

Хуан прошёл через проходную и поднялся в здание, где коридоры уже начинали наполняться тем же ровным, безличным движением, которое не обещало ни начала, ни конца дня.

Его рабочее место находилось во втором отделе колл-центра. Он сел в свою защищенную от посторонних звуков кабинку, надел наушники и некоторое время просто ждал, глядя перед собой. Первый отдел, расположенный рядом, работал почти всегда чётче, там в основном были женщины, и оттуда ему приходили звонки и клиенты, уже частично «обработанные», с заранее заданным направлением.

Их задача во втором отделе была простой и странной одновременно: по сценарию, но с творческими отклонениями, довести разговор до состояния, в котором клиент начинал терять уверенность, и затем передать его дальше, в третий отдел. Между собой они его называли «погоны», не произнося это вслух при посторонних.

Пока звонков не было. Тишина в наушниках становилась почти ощутимой, как давление. Он встал и пошёл к начальнику, поговорить о телеграмме и однодневном отпуске.

Кабинет был закрыт. Сказали, что он не пришёл ещё. Так бывало часто. Начальник, Рафаэль Мендоса, появлялся всегда позже всех, иногда к середине дня, а иногда не появлялся вовсе. В такие дни работа текла легче, словно воздух в помещении становился менее плотным: не было резких указаний, замечаний, внезапных проверок, угроз, криков через стекло кабинок и тех коротких фраз, после которых день становился тяжелее самого себя.

Позже через стекло своей кабинки он случайно увидел, что Мендоса прошёл по коридору. Хуан хотел зайти к нему, но у двери кабинета начальника его остановила секретарша. Она, была красавица, но работала плохо. Даже не подняла глаз сразу, а потом, взяв телеграмму со стола, быстро пробежала её взглядом и сказала, что доложит.

Прошло некоторое время. Затем его вызвали. Кабинет был прохладный, с закрытыми жалюзи. Рафаэль Мендоса, грузный, толстый, с красным лицом сидел за столом, не вставая. Он посмотрел на Хуана так, как смотрят на вещь, которая залежалась на месте дольше, чем предполагалось. Слушал его с таким выражением лица, как будто съел что-то тухлое.

- Таких, как ты, - сказал он спокойно, без повышения голоса, - у меня здесь пруд пруди. Найти замену не проблема.

Он сделал короткую паузу, словно проверяя, дошло ли сказанное до адресата.

- Но на один день я могу тебя отпустить, - продолжил он. - За свой счёт. И ты ещё добавишь мне лично двойную сумму за этот пропущенный день.

Хуан работал тут не так давно, не знал здешних обычаев. Слова звучали не как угроза и не как просьба, а как заранее установленный порядок вещей, который просто озвучили вслух.

Хуан не стал спорить. Некоторое время он смотрел в сторону стола, где лежали бумаги, потом коротко кивнул и вышел из кабинета. Коридор показался ему длиннее, чем был на самом деле. В нём не было ничего нового, только то же ровное движение людей, которые не задерживались ни на одном месте дольше, чем требовалось.