Read the book: «Кузнец разлома»

Часть l. Первая сила и выбор

Глава 1. Поселение у гор

Ветер с Гномьих гор пах пеплом и старым железом. Он спускался по каменистым склонам, пробирался между покосившимися домами поселения и упирался в кузницу на окраине — приземистое здание из серого камня, над которым даже в полдень висело марево жара.

Кайан не слышал ветра. Он слышал только звон металла.

Молот опускался на раскалённую полосу стали — раз, другой, третий. Ритм был точным, как биение сердца. Кайан не считал удары. Его руки знали, когда остановиться, когда повернуть заготовку, когда погрузить её в масло, чтобы сталь запела и зашипела, выпуская облако едкого пара.

— Опять без рукавиц, — проворчал старый Бран, сидя на табурете у входа. — Спалишь ладони до кости, и кто тогда будет ковать?

Кайан не ответил. Он вытащил заготовку из масла, осмотрел её прищуренными глазами. Лезвие было почти готово — простой охотничий нож, заказанный одним из людей с нижней улицы. Ничего особенного. Но даже на простом ноже Кайан не позволял себе халтурить.

— Гномы сегодня приходили, — снова заговорил Бран. — Спрашивали про тот заказ для шахтёров.

Кайан положил заготовку на верстак и впервые за утро поднял взгляд.

— Пусть приходят, когда я закончу. Не раньше.

Бран покачал головой. Ему было за шестьдесят, он был сух, как старый корень, и так же упрям. Когда-то он подобрал Кайана — полузверя, получеловека, брошенного умирать на тракте, — и вырастил его как сына. Научил кузнечному делу, рунам, дал ему дом. Но даже Бран не мог дать Кайану одного — места среди людей.

— Ты опять с ними поругался? — спросил старик.

— Они смотрят на меня как на зверя, — ровно ответил Кайан. — Я не обязан быть вежливым.

— Ты не зверь.

— Для них — зверь.

Кайан вытер руки о кожаный фартук. На тыльной стороне ладони, прямо под костяшками, темнела полоска короткой серой шерсти — наследие матери, которую он почти не помнил. Такая же шерсть росла на предплечьях, на груди, на затылке, спускаясь к плечам. Глаза у него были жёлтыми, с вертикальными зрачками, как у горного волка. И сколько бы он ни брился, на скулах и подбородке всегда проступала тёмная тень.

— Они думают, я кусаюсь, — сказал Кайан, подходя к наковальне. — Может, и кусаюсь. Но я не их собака.

Бран вздохнул и поднялся с табурета.

— Я пойду на рынок. К вечеру вернусь.

— Возьми зонт, — бросил Кайан. — Пахнет дождём.

Старик только отмахнулся и вышел в серый полдень.

Кайан остался один. Так было лучше всего. В тишине, среди жара и металла, он был не изгоем, не полукровкой, не «зверем с Гномьих гор». Он был просто кузнецом. Человеком, который делает вещи. И пока руки заняты работой, внутри можно было не думать о том, что болит.

Он взял молот — простой, без рун, весом в четыре с половиной фунта. Настоящий молот кузнеца. Но когда он встал к наковальне, то на мгновение задержал дыхание.

Что-то было не так.

Металл на верстаке дрожал. Сначала едва заметно, как будто кто-то невидимый тронул его пальцем. Потом сильнее. Заготовки для ножей звенели, ударяясь друг о друга. Ведро с водой у стены пошло рябью. Пол под ногами Кайана едва уловимо завибрировал.

Он опустил молот на наковальню. Наковальня ответила глухим, низким звуком, который остался в воздухе дольше, чем должен был.

— Бран? — позвал Кайан, хотя знал, что старик уже далеко.

Тишина. Только звон металла.

Он медленно подошёл к верстаку и положил ладонь на столешницу. Дерево было тёплым. Но тепло исходило не от жары кузницы. Оно шло снизу, из-под пола.

Кайан опустился на корточки и прижал руку к каменным плитам.

Земля дышала.

Толчок — слабый, но отчётливый. Как будто глубоко под горой что-то огромное перевернулось во сне и снова замерло.

— Ты чувствуешь это? — прошептал Кайан. Он говорил сам с собой, но ответ пришёл извне.

Звон металла вдруг стал громче. Все заготовки, все клинки, все руны, выбитые на мечах и доспехах, завибрировали в унисон. Кайан почувствовал, как его собственные зубы начинают ныть от этого звука.

А потом раздался треск.

В дальнем углу кузницы, за старым точильным камнем, по каменному полу поползла трещина. Широкая, с палец толщиной, она прошла через плиты, как шрам. Из неё пахнуло холодом — чужим, неправильным, как из погреба, в котором вместо овощей хранится что-то мёртвое.

Кайан отступил на шаг. Звериная часть его существа — та, что всегда спала под кожей, — вдруг проснулась и завыла. Волчий инстинкт кричал: беги.

Но кузнец внутри него зарычал в ответ.

Это его дом. Его место. Его мир.

Он не побежит.

Он медленно, шаг за шагом, подошёл к трещине и заглянул в неё.

Там, в глубине, что-то светилось. Слабый, пульсирующий свет — не тёплый, как огонь, а болезненный, как свечение гнилого дерева. Он то разгорался, то затухал, и каждый раз, когда он вспыхивал, звон металла снова становился громче.

Кайан выпрямился. Его глаза сузились, зрачки стали ещё тоньше.

— Кто бы ты ни был, — проговорил он тихо, — ты не должен был приходить сюда.

Он не знал, к кому обращается. Но он знал, что это правда.

Этот трещина не должна была появиться.

И что-то подсказывало ему: это только начало.

Глава 2. Трещина в мастерской

Дождь так и не пошёл. Вместо этого к вечеру небо над поселением налилось тяжёлой, желтоватой серостью, какая бывает перед грозой, но грозы не случилось. Воздух замер. Даже птицы, обычно кричавшие на крышах, куда-то исчезли.

Бран вернулся с рынка, когда солнце уже цеплялось за острые пики Гномьих гор. Старик был хмур. Он бросил на верстак мешок с провизией и долго молчал, прежде чем заговорить.

— Ты заметил? — спросил он наконец.

Кайан сидел у трещины. За день он успел осмотреть её, обмерять и даже попытаться заложить камнями, но камни не держались. Они просто не хотели лежать. Как будто земля выталкивала их обратно.

— Заметил, — ответил Кайан.

— Полгорода говорит, что у них под полами всё дрожит. Гномы из своих шахт вышли на поверхность. Говорят, будто в горах слышен гул.

— Я его слышал.

Бран медленно опустился на табурет. Его лицо, и без того сухое, стало ещё более усталым.

— Это разлом, — сказал он тихо. — Тот самый. О котором старики рассказывали.

Кайан поднял взгляд.

— Ты говорил, что разломы бывают только на востоке.

— Раньше так и было. Но земля меняется. Иногда она ломается там, где не ждали.

Кайан снова посмотрел в трещину. Свечение в глубине не исчезало. Оно оставалось таким же слабым, но постоянным, как тлеющий уголёк. И от него по-прежнему пахло холодом.

— Что нужно делать? — спросил Кайан.

— Есть заклинание. Старое, гномье. Оно не закрывает разлом, но сдерживает его. Не даёт расширяться.

— Ты знаешь его?

Бран покачал головой.

— Я кузнец, не маг. Но у меня есть руны. Если нанести их вокруг трещины, можно хотя бы замедлить её.

Он поднялся и подошёл к дальней стене кузницы, где на деревянных полках хранились инструменты, свёртки с рунными заготовками и старые чертежи. Бран вытащил из-за полки кожаный тубус, обмотанный выцветшей лентой.

— Это гномьи руны. Мне их дал один мастер из гор, когда мы ещё ладили. Они для горна, но если перерисовать их правильно…

— Дай сюда.

Кайан взял тубус. Внутри лежал пожелтевший лист с чертежом. Линии рун были сложными, как паутина, но Кайан понимал их. Бран научил его читать руны ещё в детстве, а гномьи руны он изучил лучше многих людей.

— Нам понадобится серебряная пыль, — сказал Кайан. — И соль из восточных копей.

— Соль есть. Серебра мало.

— Хватит. Я сделаю.

Они работали до глубокой ночи. Бран держал лампу, Кайан наносил руны тонкой кистью, обмакивая её в смесь серебряной пыли и соли. Руны ложились на камень неровно, но точно. Кайан не позволял себе спешить. Каждая линия должна была быть на своём месте.

Трещина всё это время молчала. Свет в ней не разгорался и не затухал. Он просто ждал.

— Готово, — сказал Кайан, выпрямляясь.

Руны вокруг трещины слабо засветились. Серебряная пыль впиталась в камень, и теперь в полу горел неровный круг, внутри которого чернела трещина.

— Должно подействовать, — произнёс Бран. — По крайней мере, на время.

Он сделал шаг вперёд и наклонился над кругом, разглядывая руны.

— Ошибка, — вдруг сказал он.

— Что?

— Вот здесь. — Бран указал на одну из линий. — Ты нарисовал «запирающий» знак вместо «сдерживающего». Если разлом почувствует…

Он не договорил.

Трещина вздохнула.

Она не взорвалась, не извергла пламя. Она просто выдохнула — длинным, холодным дыханием, от которого руны на полу погасли одна за другой, как свечи на ветру. Пол под ногами Кайана вздыбился, и из трещины ударил столб того самого болезненного света.

— Бран! — крикнул Кайан.

Старик стоял слишком близко. Свет коснулся его груди, и Бран отлетел назад, как тряпичная кукла. Его тело ударилось о стену и рухнуло на пол.

Кайан бросился к нему, но его собственные ноги не слушались. Земля под ним ходила ходуном. Пол трещал, стены дрожали. Трещина расширялась, разрывая каменные плиты, как бумагу.

— Вставай! — кричал он, хватая Брана за плечи. — Вставай, слышишь!

Старик не отвечал. Его глаза были открыты, но в них отражался только свет разлома — холодный, чужой свет.

А потом Кайан почувствовал боль.

Трещина дотянулась до него. Не светом, не холодом, а чем-то иным. Она схватила его за руку — ту самую, которой он рисовал руны, — и дёрнула вниз, к своей пасти. Кайан успел увидеть, как из глубины поднимаются клубы чёрного дыма, как в них мелькают очертания — не то зверей, не то людей, не то чего-то третьего.

А затем что-то ударило его в грудь.

Это был не удар. Это был вес. Тяжесть целого мира, обрушившаяся на его рёбра.

Кайан упал.

Перед глазами поплыли круги, но он не потерял сознание. Он видел, как трещина вдруг начала сжиматься. Быстро, судорожно, будто что-то внутри неё схватило её края и потянуло навстречу друг другу. Свет померк. Гул стих. Через несколько мгновений в кузнице остались только темнота, пыль и тишина.

И ещё одно.

Кайан лежал на полу, в трёх шагах от трещины, и в его руке что-то было.

Он медленно повернул голову.

Это был молот.

Тяжёлый, массивный молот, выкованный не из стали и не из железа. Его боёк был чёрным, как ночь в горах, а рукоять — из серого, потрескавшегося дерева, обмотанного кожаным ремнём. Вдоль бойка, по самой кромке, бежали руны. Они не были нарисованы. Они были выжжены. И они слабо, едва заметно светились, как угли в остывающем горне.

Кайан не знал, откуда взялся этот молот. Он не видел его раньше. Но когда его пальцы сжались на рукояти, он почувствовал одно:

Молот узнал его.

Боль в груди исчезла. Вместо неё пришла сила — тёмная, тяжёлая, как расплавленный свинец. Она потекла по руке, по плечу, по всему телу, заполняя каждую жилу. Кайан почувствовал, как его собственное сердце на мгновение замерло.

А потом он услышал крик.

Не снаружи — внутри.

Крик старика.

Кайан вскочил на ноги и бросился к Брану, всё ещё сжимая молот в руке. Старик лежал у стены, бледный, как саван. Его грудь едва поднималась.

— Бран! — позвал Кайан, опускаясь на колени. — Бран, очнись.

Глаза старика дрогнули. Он посмотрел на Кайана — сначала мутно, потом яснее. Его взгляд скользнул по молоту, по рунам, по тёмной силе, которая всё ещё текла по руке Кайана.

— Ты… — прошептал Бран. — Что ты наделал?

— Я не знаю.

Старик с трудом поднял руку и коснулся рукояти молота. Его пальцы были холодными.

— Это плохо, — сказал он. — Это очень плохо.

— Что? Что это?

Бран не ответил. Его рука упала. Глаза снова закрылись.

А где-то за стенами кузницы, в сердце Гномьих гор, раздался низкий, утробный рёв.

Волки почуяли кровь.

Глава 3. Первый удар

Бран умирал.

Кайан знал это с того самого момента, как старик перестал отвечать. Он не был целителем, но он видел смерть и раньше. Он видел, как умирают раненые звери в лесу, как умирают старики в поселении, как умирают гномы в шахтах, когда на них обваливается порода.

Бран умирал не так.

Его лицо было спокойным, но кожа на груди, там, куда ударил свет, почернела. От ожога не было жара, не было дыма. Просто чернота, которая медленно расползалась, как чернила по воде.

Кайан перенёс старика в дом, уложил на кровать. Молот он оставил в кузнице. Он не хотел держать его рядом с Браном. Когда он вышел, чтобы набрать воды, из кузницы снова донёсся тот же тихий, едва слышный звон.

Металл дрожал.

— Не сейчас, — прошептал Кайан.

Он не знал, к кому обращается — к молоту, к разлому или к самому себе.

Вода в ведре была ледяной. Кайан смочил тряпку и приложил к почерневшей коже Брана. Старик не пошевелился. Его дыхание становилось всё тише, всё реже.

— Ты говорил, что у тебя есть чертежи, — сказал Кайан, не глядя на него. — Что гномы научили тебя рунам, которые могут сдержать разлом. Ты говорил, что мы справимся.

Бран не ответил.

— Ты не должен был подходить так близко.

Тишина.

Кайан отжал тряпку и снова приложил её к ране. Его руки дрожали, но он заставил себя не останавливаться.

Так прошла ночь. А на рассвете Бран умер.

Это случилось тихо. Один вздох — и всё. Кайан сидел рядом, держал его за руку и смотрел, как свет из окна медленно ползёт по стене. Он не плакал. Он не мог.

Но когда он понял, что старик больше не дышит, он вышел из дома, дошёл до кузницы и сжал молот обеими руками.

— Ты виноват, — сказал он.

Молот молчал.

— Ты появился из той трещины. Ты убил его.

Руны на бойке слабо мерцали. Они не отвечали. Они просто ждали.

И тогда Кайан закричал.

Он кричал долго, пока не сорвал голос. Кричал в пустоту, в горы, в серое небо. А потом наступила тишина, и в этой тишине он услышал ответ.

Не слова. Не голос. Чувство.

Из глубины Гномьих гор к нему ползло что-то голодное. Это не было эхо. Это был запах — кислый, как старое железо и падаль. Он поднимался откуда-то снизу, из шахт, из каменных жил, из чёрных щелей, которых не касался свет.

Кайан повернул голову.

Из трещины в полу кузницы выползала тварь.

Она была не похожа ни на одного зверя, которых он видел. Серая, безглазая, с телом, состоящим из острых пластин, как у насекомого, и длинными конечностями, которые ломались под неправильными углами. Она двигалась рывками, будто не знала, как пользоваться собственным телом. Её пасть раскрывалась в четырёх местах одновременно, и из неё капала чёрная слюна, шипевшая на камне.

Кайан отступил.

Зверь внутри него взвыл. Волк, живший под кожей, требовал бежать, спасаться, уходить в горы. Но Кайан не был зверем. Он был кузнецом.

И у него был молот.

Он поднял его.

Тварь на мгновение замерла. Словно почувствовала силу, которая исходила от рун. А потом бросилась вперёд.

Кайан ударил.

Он не целился. Он просто обрушил молот туда, где была тварь. И мир сломался.

Удар был тяжёлым, как удар самой земли. Волна силы вышла из молота и прошла сквозь тварь, сквозь пол, сквозь стены. Каменные плиты в кузнице разлетелись в стороны, как сухие листья. Крыша подпрыгнула. В ушах Кайана зазвенело.

Тварь исчезла.

Она не упала, не отлетела, не взорвалась. Она просто перестала быть. На её месте осталась только чёрная пыль, которая осела на пол и тут же впиталась в камень.

Кайан стоял, сжимая молот, и его тело дрожало. Сила, вырвавшаяся из его рук, всё ещё гудела в костях, как будто он долго держал в руках раскалённый прут.

А потом пришла боль.

Не в руках. Не в груди. В голове.

Что-то внутри него треснуло. Кайан покачнулся и упал на колени. Молот выпал из его пальцев и ударился о пол, но он не услышал звука удара.

Он видел только одно.

Лицо Брана.

Но оно было уже не прежним. Черты старика размывались, как отражение в мутной воде. Кайан пытался удержать его — улыбку, морщины, шрам на левой брови, — но они ускользали.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет.

Он сжал голову руками и попытался вспомнить. Как Бран смеялся? Как он ругался, когда Кайан в детстве портил заготовки? Какой у него был голос утром, когда он пил свой горький травяной отвар?

Пусто.

Только очертания. Только тень. Только знание, что когда-то он помнил больше.

Кайан поднял голову и посмотрел на молот, лежащий на полу.

— Ты забрал его, — сказал он хрипло. — Ты забрал его лицо.

Молот молчал.

Но где-то в глубине, под горой, снова раздался рёв.

Твари поняли, что появился враг.

И они шли.

Глава 4. Реакция мира

Кайан стоял у гроба Брана и смотрел, как жители поселения бросают на него косые взгляды.

Их было не так много — человек сорок, не считая гномов, которые держались отдельной группой. Гномы не пришли на похороны человека. Они стояли в стороне, у кромки кладбища, и о чём-то переговаривались, покачивая головами.

Кайан не слышал их слов. Но он чувствовал их взгляды.

— Он умер из-за тебя, — сказал кто-то из людей.

Кайан медленно повернул голову.

Это была седая женщина по имени Марта. Она держала в руках букет сухих трав и смотрела на Кайана так, как смотрят на бешеную собаку.

— Он умер, потому что полез в разлом, — ровно ответил Кайан.

— Разлом был в твоей кузнице. В твоём доме. Это ты привёл беду.

Он не ответил. Он просто снова посмотрел на гроб — простой, сколоченный из сосновых досок, которые Бран заготовил ещё весной. Кайан сам забил крышку. Сам выкопал могилу. Сам опустил гроб в землю.

И теперь стоял и слушал, как его обвиняют.

— Это не он, — раздался вдруг хриплый голос.

Из толпы вышел старый гном с чёрной бородой, заплетённой в две косы. Его звали Двал, и он был старейшиной тех гномов, что жили у подножия гор. Кайан редко с ним разговаривал, но Бран иногда ходил к нему за советами.

— Разлом не спрашивает, у кого ему открыться, — сказал Двал. — Он мог появиться в любом доме.

— Но появился в его, — возразила Марта.

— Потому что в его кузнице был горн, который разогревает камень до предела. Разломы ищут тепло. Им всё равно, кто виноват.

Толпа зашепталась. Кайан стоял неподвижно, сжимая кулаки.

— Мне не нужно твоё заступничество, — тихо сказал он гному.

Двал глянул на него.

— Мне тоже не нужно, чтобы из-за людской глупости разлом прорвался снова. Поэтому слушай.

Он подошёл ближе. Вблизи его лицо было изрезано шрамами — следами долгой жизни в шахтах.

— Ты вчера убил тварь, — проговорил Двал. — Я знаю. Вся гора это чувствует. Ты ударил тем, что взял из трещины.

Кайан не отрицал.

— Где он? — спросил гном.

— В кузнице.

— Покажи.

Они оставили кладбище вдвоём. За спиной у них нарастал шум голосов, но никто не решился пойти следом. Даже Марта, которая ещё минуту назад обвиняла Кайана, осталась стоять у могилы.

В кузнице было холодно. Трещина в полу больше не светилась, но от неё всё ещё тянуло сыростью. Молот лежал на верстаке, тёмный и неподвижный.

Двал остановился на пороге. Он долго смотрел на молот, затем медленно приблизился.

— Я видел такие в старых чертежах, — сказал он. — В архивах моего народа. Это не просто оружие.

— Что это?

— Якорь. Им запечатывали разломы в древности. Но он не должен был появиться так рано. И не должен был попасть в руки человека.

Кайан усмехнулся:

— Я не человек. И ты это знаешь.

— Знаю. Поэтому и говорю: это плохо.

Он обернулся к Кайану. В его глазах, тёмных и глубоких, как колодцы, читалась не злость. Тревога.

— Когда ты ударил им, ты почувствовал потерю? — спросил гном.

Кайан не ответил. Но Двал, видимо, понял всё по его лицу.

— Это цена, — тихо произнёс он. — Молот берёт силу из разломов. Но взамен он съедает то, что делает человека человеком. Воспоминания. Чувства. Привязанности. С каждым ударом ты будешь терять что-то важное.

— Я уже потерял.

— Не всё.

Они стояли друг напротив друга. Тишина в кузнице была плотной, как туман.

— Ты должен отдать его, — сказал Двал.

— Кому?

— Нам. Гномам. Мы спрячем его в глубине гор, туда, где никто не найдёт.

— Чтобы он лежал там и ждал, пока разломы снова не проснутся? — Кайан покачал головой. — Нет.

— Тогда что ты собираешься делать?

Кайан подошёл к верстаку и взял молот в руку. Тот был тяжёлым, но привычная тяжесть вдруг показалась ему правильной. Как будто рука была создана для этой рукояти.

— Я найду способ контролировать его, — сказал он. — И я закрою разлом. Тот, что в моём полу. И тот, что зовётся Главным.

Двал побледнел.

— Ты даже не знаешь, что такое Главный разлом.

— Знаю. Ты сам только что сказал.

— Нет. — Гном шагнул к нему. — Ты не понимаешь. Это не трещина в полу. Это бездна. Мой народ потерял в ней половину своей истории. Даже древние кузнецы, создавшие этот молот, не смогли закрыть Главный разлом. Они лишь сдержали его.

— Тогда я сделаю то, что не смогли они.

Двал смотрел на него долго, не отводя взгляда. Потом опустил глаза.

— Гордыня, — сказал он. — Она уже начинает тебя есть.

— Пусть. У меня больше ничего не осталось.

Кайан развернулся и направился к выходу.

— Куда ты идёшь? — спросил гном.

— В Гномьи горы. К старым шахтам. Там, по твоим словам, есть архивы.

— Они заброшены. И там небезопасно. Особенно теперь.

Кайан остановился на пороге и бросил взгляд через плечо.

— Ты думаешь, я не знаю?

И вышел.

Серое небо висело над горами, как крышка над горшком. Где-то далеко, за острыми пиками, снова прозвучал рёв. На этот раз ближе.

Глава 5. Побег в Гномьи горы

Дорога в горы начиналась сразу за поселением. Старая тропа, вымощенная стёртыми камнями, петляла между валунами и шла вверх, к ущелью, из которого выглядывали чёрные входы заброшенных шахт.

Кайан шёл быстро. Молот висел у него за спиной, притянутый кожаными ремнями, которые он соорудил из фартука Брана. Каждый шаг отдавался в коленях, но он не сбавлял темпа.

За спиной остался посёлок. Остались могила. Остались взгляды.

Никто не вышел его провожать.

Он не оборачивался.

Через час тропа сузилась и потемнела. Горы сдавили её с двух сторон, и теперь Кайан шёл по дну каменистого коридора, где воздух был холодным и пах мокрым мхом. Сапоги скользили по осыпи. Ветер свистел в трещинах, и его голос был похож на шёпот.

А потом Кайан услышал другой звук.

Цоканье.

Он остановился. Положил руку на рукоять молота.

Из-за поворота вышел зверь.

Это был не монстр из разлома. Это был здешний. Дикий, лысый, с облезлой шкурой, висевшей на рёбрах, как старая тряпка. Пасть его была приоткрыта, и из неё капала густая слюна. Глаза — жёлтые, как у Кайана, — смотрели с голодом.

Кайан вытащил молот.

Зверь зарычал.

Они стояли друг напротив друга посреди каменного коридора. Кайан мог бы ударить. Молот был готов. Он чувствовал, как руны нагреваются, как сила поднимается от земли, просится наружу.

Но он не ударил.

— Ты здешний, — проговорил Кайан. — Ты не из разлома.

Зверь сделал шаг вперёд.

— Я не буду убивать тебя.

Зверь сделал ещё один шаг.

И тогда Кайан зарычал.

Не по-человечески. Не по-звериному. Это был звук из самой глубины его существа — низкий, утробный, полный той же волчьей силы, что текла в его крови. Он не знал, откуда взялось это рычание. Он не думал. Он просто позволил ему вырваться.

Зверь остановился.

Его уши прижались к черепу. Он посмотрел на Кайана, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на узнавание. А потом он попятился. Медленно, не сводя взгляда, зверь отступил за поворот и исчез.

Кайан выдохнул.

Молот в его руке был горячим, но не обжигал. Руны светились едва заметно, как угли под золой.

— Хорошо, — прошептал он. — Не придётся тратить силу.

Он убрал молот за спину и пошёл дальше.

Вход в шахты он нашёл к вечеру. Это была широкая щель в скале, заложенная старыми досками, которые давно прогнили и обрушились. Внутри было темно. Из глубины тянуло холодом и чем-то ещё — слабым запахом металла, оставшимся от гномьих инструментов.

Кайан вошёл.

Темнота сомкнулась за его спиной, но он не боялся темноты. Он видел в ней лучше, чем человек. Его звериные глаза различали очертания камней, деревянных балок, старых рельсов, уходящих вглубь.

Он шёл медленно, прислушиваясь. Шахта была сухой, стены — гладкими, как будто их когда-то полировали. На полу лежали обломки инструментов: кирки, тачки, куски каната. Кое-где виднелись старые руны, выбитые на камне. Кайан не знал их значения, но они казались знакомыми.

— Архивы, — прошептал он. — Двал говорил про архивы.

Он не знал, где они. Но он знал, что гномы всегда строили самое важное глубоко. В сердце горы.

Он шёл дальше.

Через час, когда его единственный источник света — масляная лампа, найденная у входа, — начал гаснуть, Кайан наткнулся на первое препятствие.

Обвал.

Проход был завален камнями от пола до потолка. Огромные валуны лежали грудой, и между ними не было ни щели, в которую можно было бы пролезть.

Кайан остановился.

— Отлично, — пробормотал он.

Молот тихо загудел.

Кайан снял его со спины и посмотрел на завал. Можно было попытаться разобрать камни руками — на это ушло бы несколько дней. Можно было поискать обходной путь.

Или можно было ударить.

Он знал, что будет. Он знал, что потеряет ещё кусочек себя. Но где-то там, за завалом, лежали архивы. В них — ответы. В них — способ сдержать разломы. В них — возможность закрыть Главный разлом навсегда.

А ещё где-то там, возможно, лежало имя Брана. Не его лицо, не его голос — но хотя бы то, кем он был.

Кайан поднял молот.

— Прости, — сказал он. — Но ты бы не остановился.

Он ударил.

Мир вздрогнул. Камни разлетелись в пыль, стены шахты содрогнулись. Грохот прокатился по горе, как гром. Кайан стоял, сжимая молот, и чувствовал, как сила вытекает из его тела, а вместе с ней — что-то ещё.

На этот раз он потерял не лицо.

Он потерял запах. Запах горна. Запах раскалённой стали и масла, который всегда витал в кузнице Брана. Он помнил, что этот запах был. Но больше не мог представить его.

Кайан опустил молот.

Впереди, за рассеянной пылью, открылся проход.

Он пошёл вперёд.

Глава 6. Тренировочная арка в изоляции

Глубина встретила его тишиной.

Здесь, в сердце горы, не было ветра. Не было дождя. Не было времени. Только камень, тьма и медленный, глухой стук, который Кайан сначала принял за собственное сердце.

Но это было не сердце.

Это был пульс разлома.

Кайан шёл по старым гномьим туннелям, и чем глубже он спускался, тем сильнее становился этот пульс. Он исходил отовсюду — из стен, из пола, из потолка. Иногда он замирал на несколько минут, а потом возвращался с новой силой.

Иногда Кайан чувствовал, как молот отзывается ему.

— Ты знаешь это место, — прошептал он.

Молот молчал. Но руны на его бойке слабо светились в темноте.

Он спускался ещё два дня.

Он не знал, сколько точно. Внизу не было солнца, не было звёзд. Он ориентировался по рунам на стенах — одни были знакомы, другие нет. Он спал в боковых штольнях, закутавшись в плащ. Ел сухой хлеб и вяленое мясо, которые взял с собой. Воду он находил в каменных чашах — чистая, ледяная, она пахла землёй.

На третий день он нашёл первый зал.

Это была огромная пещера, вырубленная не природой, а руками. Потолок уходил в темноту, стены были покрыты рунами. В центре стояли каменные механизмы, похожие на части огромного часового механизма. Они были сломаны, но не разрушены. Как будто просто уснули.

Кайан прошёл между ними. Его шаги отдавались эхом.

— Архивы? — прошептал он.

Ответом ему был тихий скрип.

Кайан замер.

Скрип повторился. Он шёл откуда-то из глубины зала, из-за механизмов.

Он поднял молот.

Из тьмы вышли пауки.

Они были размером с собаку, с хитиновыми телами, отливавшими серым. Их лапы двигались бесшумно, но хитин скрипел, когда они сталкивались друг с другом. Глаза — десятки мелких, чёрных — смотрели на Кайана без всякого выражения.

— Плохо, — прошептал Кайан.

Пауков было много.

Он не стал ждать.

Первый удар он нанёс по земле. Волна силы прошла вперёд, разбросав пауков в стороны. Двое лопнули, превратившись в облака чёрной пыли. Остальные отступили, но не испугались. Они начали обходить его с боков.

Кайан бросился вперёд.

Бой был коротким и грязным. Он бил, уворачивался, снова бил. Молот гудел в его руках, как живое существо. Кайан чувствовал, как с каждым ударом из него уходит частица памяти: запах леса, где он охотился в детстве; голос кузнеца, что-то говорившего ему; вкус горького отвара, который заваривал Бран по утрам.

Когда всё закончилось, Кайан стоял посреди зала, тяжело дыша. Вокруг не было ни одного целого паука — только чёрная пыль и разломанные хитиновые пластины.

Он опустил молот и сел на каменный выступ.

— Я теряю слишком много, — сказал он. — Так нельзя.

Он посмотрел на молот. Тот лежал у его ног, тёмный и спокойный.

— Надо учиться бить иначе.

Так началась его изоляция.

Он остался в зале. Здесь было безопасно — по крайней мере, временно. Пауки больше не появлялись. Разлом дышал ровно, как спящий зверь.

Кайан тренировался.

Он нашёл обломок каменной колонны и начал отрабатывать удары. Не в полную силу, а в четверть. В десятую долю. Он учился чувствовать, как сила проходит через молот, как она забирает воспоминания, как можно замедлить этот процесс.

Он выяснил три вещи.

Первое: чем слабее удар, тем меньше потеря. Если бить совсем мягко, можно почти ничего не отдавать.

Второе: сила молота зависела от близости разлома. Чем ближе к трещине, тем мощнее становился молот — и тем охотнее он ел.

Третье: молот нельзя было отбросить. Он всегда возвращался. Не физически — Кайан чувствовал его зов, как зов крови. Стоило ему оставить молот в другом конце зала и отойти, как внутри начиналась ломка.

— Ты сломал меня, — однажды прошептал Кайан, сидя у стены. — Ты сделал меня своим.

Он не злился. Просто констатировал факт.

На четвёртый день он нашёл архив.

Это была маленькая комната за двойной каменной дверью. Внутри — стеллажи, вырезанные прямо в скале. Свитки, таблички, куски пергамента. Многие рассыпались от прикосновения.

Но одна табличка сохранилась.

Кайан поднял её и поднёс к свету лампы. На ней были выбиты гномьи руны. Он прочитал:

— «Да не будет Якорь разбужен до Часа Разлома. Ибо сила его — сила самой земли, и цена её — не золото и не кровь, а то, что делает сердце живым».

Кайан опустил табличку.

Он понял две вещи.

Первая: молот, который он носит, называется Якорь. И он — не ошибка. Он был создан кем-то. Или чем-то.

Вторая: всё, что с ним происходит, — не случайность. Разлом в его кузнице. Смерть Брана. Появление Якоря.

Всё это — часть одного плана.

Он не знал, чьего.

Но он собирался узнать.

— Час Разлома, — повторил он, глядя в темноту. — Значит, он уже настал.

И где-то глубоко под ним, в самом сердце горы, разлом ответил.

Рёв был таким громким, что стены задрожали.

Кайан поднялся.

— Я найду тебя, — сказал он.

И шагнул во тьму.

Глава 7. Выход к Пепельным равнинам

Он шёл к свету три дня.

Последний участок пути был самым трудным. Штольня, по которой он поднимался, давно обвалилась, и Кайану приходилось то карабкаться по грудам камней, то протискиваться в щели, из которых тянуло холодным ветром. Молот за спиной цеплялся за выступы, и несколько раз Кайан едва не застревал.

Но он не останавливался.

На третий день он увидел впереди серый просвет — не яркий, как солнце, а тусклый, как свет сквозь закопчённое стекло. Пахло гарью. Пеплом. Сухой землёй.

Кайан выбрался наружу и замер.

Перед ним лежали Пепельные равнины.

Он слышал о них от Брана. Когда-то, много лет назад, здесь были плодородные поля и деревни. Потом где-то на востоке открылся разлом, и ветер принёс пепел. Не вулканический, не от пожара — а тот, что рождается из самих разломов. Он лежал на земле серым одеялом, покрывал камни, деревья, дороги. Даже небо здесь было другого цвета — не голубое, а белёсое, как глаз слепой рыбы.

Кайан медленно выдохнул.

— Значит, вот как это выглядит, — прошептал он.

За его спиной остались Гномьи горы. Их вершины прятались в низких тучах, и казалось, что горы провожают его взглядом. Кайан не обернулся.

Он пошёл вперёд.

Дорога, если её можно было так назвать, обозначалась редкими столбами, врытыми в пепел. Некоторые были покосившимися, другие — сгоревшими до основания. Кое-где из-под пепла выглядывали колеи от телег.

Кайан шёл по ним.

Через час он увидел караван.

Это была цепочка из шести повозок, медленно ползущих по равнине. Лошади были тощими, с серыми от пепла гривами. Люди шли рядом, кутаясь в пыльные плащи. Над первой повозкой висел выцветший флаг — не имперский, а какой-то торговый, с изображением весов.

Кайан остановился.

Он не хотел выходить к людям. Ему нечего было им сказать. Но дорога вела именно туда, к каравану, и обходить его значило сделать крюк в несколько часов.

Он пошёл прямо.

Заметили его не сразу. Первым — парень лет пятнадцати, сидевший на облучке последней повозки. Он что-то крикнул, и через мгновение караван остановился. Люди повернулись к Кайану. Кто-то схватился за нож, кто-то — за арбалет.

Кайан поднял руки, показывая пустые ладони.

— Я не разбойник, — сказал он громко.

Его голос прозвучал глухо, как будто пепел поглощал звуки.

Из-за первой повозки вышел коренастый мужчина с седеющей бородой. Он был одет в кожаный доспех, на поясе висел короткий меч. Глаза у него были красными от пепла и недоверия.

— Кто такой? — спросил он.

— Кузнец. Иду с Гномьих гор.

— Кузнец? — Мужчина прищурился. — Врёшь. У кузнецов не бывает таких глаз.

Кайан медленно опустил капюшон. Его лицо, осунувшееся за дни в шахтах, с жёлтыми волчьими глазами, в бледном свете равнин выглядело почти нечеловеческим.

— Я полукровка, — сказал он. — Волчья кровь. Но кузнец — по рукам.

Торговец оглядел его с ног до головы. Потом посмотрел на молот за его спиной.

— А это что?

— Инструмент.

— Похоже на оружие.

— Иногда им приходится пользоваться.

Мужчина сплюнул в пепел.

— У нас есть оружие. И у нас есть арбалеты. Если ты идёшь с миром, обойди нас и иди дальше.

Кайан кивнул.

— Хорошо.

Он сделал шаг в сторону, чтобы обойти караван по дуге. Но в этот момент из повозки донёсся детский плач.

Кайан замер.

Плач был тихим, измученным. Так плачут не от боли, а от безысходности.

— Что у вас там? — спросил он.

— Не твоё дело, — отрезал торговец.

— Ребёнок. Больной?

Мужчина ничего не ответил. Но его рука легла на рукоять меча.

Кайан посмотрел на повозку. Из-под брезента виднелась бледная детская рука.

— Я умею заваривать жаропонижающий отвар, — сказал он. — И я видел, как умирают от лихорадки. Если у вас есть травы, я помогу.

Торговец молчал. Потом из-за повозки вышла женщина — худая, с тёмными кругами под глазами. Она посмотрела на Кайана так, как смотрят на последнюю надежду.

— Господин, — тихо сказала она торговцу. — Ему хуже.

Мужчина выругался сквозь зубы. Потом посмотрел на Кайана.

— Если ты попробуешь что-нибудь…

— Я не маг, — перебил его Кайан. — Я просто умею работать руками.

Он подошёл к повозке.

Ребёнку было года четыре. Маленький мальчик, бледный, с запёкшимися губами. Он лежал на куче тряпья и дышал часто, поверхностно. Кайан присел рядом, коснулся его лба — горячий.

— Пепельная лихорадка, — сказал он. — Она приходит, когда ветер поднимает пыль.

— У нас нет целителя, — прошептала женщина. — Мы уже неделю в пути.

Кайан снял с плеча мешок, вытащил оттуда пучок сушёной травы. Это была полынь — горькая, но она сбивала жар. Он заварил её в тёплой воде, которую дал торговец, и напоил ребёнка.

— К утру станет лучше, — сказал он. — Если не поднимется ветер.

Женщина заплакала. Мужчина стоял рядом, мрачный, но уже не держался за меч.

— Откуда ты знаешь про пепельную лихорадку? — спросил он.

— Мой учитель умер от неё, — солгал Кайан.

Он не хотел говорить про Брана. Не хотел снова произносить его имя.

Торговец кивнул.

— Меня зовут Герд. Я везу руду из Каменных копей в портовый город. Если хочешь, иди с нами. Безопаснее держаться вместе.

Кайан посмотрел на горизонт. Пепел лежал до самого края, и где-то далеко, на востоке, небо было темнее, чем должно.

— Я иду в город, — сказал он.

— Значит, нам по пути.

Так он остался с караваном.

Они шли весь день и весь следующий. Кайан не разговаривал без нужды. Он помогал чинить повозки, точил ножи, заваривал отвар для больного мальчика. Люди постепенно привыкали к его присутствию, хотя и продолжали бросать настороженные взгляды на молот.

На вторую ночь, когда караван встал лагерем, к нему подошёл Герд.

— Ты хорошо работаешь, — сказал он. — Для полукровки.

Кайан не ответил.

— Я слышал, в Гномьих горах что-то случилось, — продолжил Герд. — Гномы говорят, разлом открылся. Прямо под поселением.

Кайан поднял взгляд.

— Ты оттуда?

— Да.

— И что там?

— Мёртвый кузнец. И тварь, которую я убил.

Герд долго смотрел на него.

— Ты не простой кузнец.

— Я знаю.

Торговец помолчал, потом тихо сказал:

— Если разломы начали открываться на западе, значит, скоро они будут везде. Ты видел небо на востоке? Там уже не бывает утра. Только сумерки.

Кайан посмотрел туда, где небо было чёрным.

— Что там?

— Главный разлом. Тот, о котором молчат. Империя выставила вокруг него стены и стражей, но это не помогает. Он растёт.

— Почему о нём молчат?

— Потому что правда страшнее. Говорят, из него выходят не только твари. Говорят, он зовёт людей. И те, кто слышит зов, уходят туда и не возвращаются.

Кайан почувствовал, как молот за спиной едва заметно нагрелся.

— Я слышал этот зов, — тихо сказал он.

Герд посмотрел на него с ужасом.

— Тогда зачем ты идёшь на восток?

— Потому что я должен его закрыть.

Торговец отшатнулся.

— Ты безумец.

— Возможно.

Кайан поднялся и отошёл к краю лагеря. Ночной ветер шевелил пепел, и в темноте были слышны далёкие голоса — не то ветра, не то людей, не то чего-то третьего.

Молот тихо гудел.

Глава 8. Встреча с эльфами

Через четыре дня караван вышел к границе Эльфийских садов.

Кайан не знал, чего ожидать. Он никогда не видел эльфов. Бран рассказывал, что они живут за высокими стенами из белого камня и не пускают к себе никого, кроме избранных. Они поклоняются не богам, а «порядку вещей» — и потому их магия самая точная в мире.

Когда на горизонте показалась стена, Кайан остановился.

Она была не просто белой. Она была живой. Камень дышал, и по его поверхности, как вены, бежали тонкие линии серебра. Вокруг стены росли деревья с серебристыми листьями, и даже здесь, за полмили, был слышен тихий, мелодичный звон — как будто листья касались друг друга.

— Красиво, — прошептал кто-то из караванщиков.

Кайан не ответил. Ему было неспокойно.

Эльфы появились прежде, чем караван приблизился к воротам. Они вышли из-за деревьев бесшумно, как тени. Высокие, стройные, в одеждах из серого шёлка. У каждого на поясе висел тонкий клинок, а в руках — лук, но стрелы были не за спиной, а висели в воздухе рядом, как будто подчинялись мысли.

— Остановитесь, — сказал один из них. Голос был чистым, как ручей, но холодным.

Герд поднял руку, и караван замер.

— Мы идём в портовый город, — сказал торговец. — Дорога проходит через ваши земли. Мы не причиним вреда.

Эльф не ответил. Его взгляд скользнул по людям, по повозкам, по Кайану.

И замер.

— У тебя при себе есть вещь, пропитанная силой разлома, — сказал он, глядя на Кайана.

Кайан не стал отпираться.

— Да.

— Покажи.

— Нет.

Эльфы напряглись. Воздух вокруг них стал плотным, как перед грозой. Стрелы в воздухе дрогнули, повернулись к Кайану.

— Ты носишь в наш дом тень бездны, — сказал эльф. — Мы не можем пропустить тебя.

— Я не собираюсь входить в ваш дом. Я иду по дороге.

— Дорога идёт через наши земли.

— Тогда я обойду.

Эльф слегка прищурился. Он был молод — по человеческим меркам лет двадцать пять, но в его глазах стояла такая древность, что Кайану стало не по себе.

— Мы знаем, кто ты, — тихо произнёс эльф. — Мы чувствуем Якорь. Он вторит разломам, как колокол. Ты не просто путник. Ты — носитель.

— Я — тот, кого вы не остановите, — ровно ответил Кайан.

Герд побледнел.

— Кайан, не надо…

Но эльф вдруг поднял руку, и стрелы опустились.

— Ты дерзок, — сказал он. — Но дерзость — не сила. Пройдёшь со мной. Тебя желает видеть мастер рун.

Кайан нахмурился.

— Зачем?

— Это не просьба.

Два эльфа подошли к нему с боков. Кайан мог бы вытащить молот, но он не хотел убивать. Пока не хотел.

— Хорошо, — сказал он. — Но если это ловушка, я разнесу вашу стену.

Эльф не ответил. Он развернулся и пошёл к воротам.

Кайан оставил караван и последовал за ним.

Внутри Эльфийских садов воздух был другим — прохладным, густым, пахнущим незнакомыми цветами. Деревья росли по обе стороны дороги, и их ветви сплетались над головой, образуя свод, сквозь который пробивался мягкий зелёный свет. Здесь не было ни одного сухого листа. Ни одна тропа не была тронута грязью.

Эльфы шли молча. Кайан чувствовал на себе взгляды — сотни взглядов, прячущихся среди деревьев.

Мастер рун ждал его в белой беседке, увитой плющом. Это был высокий старик с серебряными волосами, собранными в сложный узел. Его лицо было гладким, как у юноши, но глаза — выцветшими, почти белыми.

— Подойди, — сказал он.

Голос его звучал не в ушах, а где-то внутри головы.

Кайан подошёл.

Мастер посмотрел на него долго, не мигая. Потом перевёл взгляд на молот за его спиной.

— Якорь Разлома, — проговорил он. — Сколько ударов ты уже нанёс?

— Двенадцать.

— И сколько воспоминаний потерял?

Кайан сжал зубы.

— Достаточно.

Старик кивнул.

— Ты ещё не развалился. Это удивительно. Обычно Якорь сводит людей с ума после первого удара.

— Я не человек.

— Поэтому ты ещё жив.

Мастер поднялся. Его движения были плавными, как у текучей воды.

— Я могу помочь тебе, — сказал он.

— Как?

— Я знаю, как сдерживать потерю. Не остановить, но замедлить. Есть техники, которые позволяют направлять силу разлома не через память, а через внешние объекты. Руны-якоря. Артефакты-громоотводы.

Кайан насторожился.

— И что ты потребуешь взамен?

— Ничего. Ты должен будешь лишь остаться здесь. В садах. Навсегда.

— Зачем?

— Якорь не должен ходить по миру. Он должен быть спрятан. Здесь он будет в безопасности.

— В безопасности от кого?

Эльф помолчал.

— От Империи, — сказал он наконец. — От тех, кто захочет использовать тебя. От самого разлома, который будет звать тебя всё сильнее.

Кайан покачал головой.

— Я не останусь.

— Тогда ты умрёшь.

— Значит, умру.

Мастер рун посмотрел на него без злобы, но с глубокой печалью.

— Ты не понимаешь, что носишь. Якорь — не инструмент. Это часть разлома, вырванная и перекованная. Она хочет вернуться. Она будет звать тебя, пока ты не сдашься.

— Уже зовёт, — ответил Кайан. — Но я не сдаюсь.

Он повернулся, чтобы уйти, но остановился.

— Ты сказал, что знаешь руны, сдерживающие потерю, — бросил он через плечо. — Покажи их. И я уйду.

Эльф долго смотрел на него.

— Ты не оставляешь мне выбора, — произнёс он наконец.

— Выбор есть всегда. Ты просто не хочешь его делать.

Старик усмехнулся — едва заметно, одними уголками губ.

— Хорошо, — сказал он. — Я покажу тебе одну руну. Но она лишь замедлит распад. Не остановит его.

— Покажи.

Мастер рун провёл пальцем по воздуху, и перед ним загорелась тонкая серебряная линия. Она складывалась в знак, похожий на спираль с тремя разрывами.

— «Руна Следа», — сказал эльф. — Она заставляет Якорь забирать не ближайшее воспоминание, а самое слабое. Это значит, что ты будешь терять то, что и так забываешь.

Кайан запомнил знак.

— Как нанести её?

— На рукоять. Кровью.

Кайан кивнул.

— Спасибо.

— Ты благодаришь меня за то, что я продлеваю твои мучения.

— Нет. За то, что даёшь мне время закончить начатое.

Он развернулся и пошёл прочь.

Эльфы не остановили его. Но он чувствовал их взгляды до тех пор, пока не вышел за ворота.

Караван ждал его на дороге. Герд бросился к нему.

— Ты жив!

— Жив.

— Что они хотели?

— Предлагали остаться.

— И ты?