Read the book: «Кровь и луна»

Пролог. Пепел и тишина

Языки пламени заканчивали свой пир на руинах собора Святого Арнуля. Камилла стояла на коленях посреди площади, и её шёлковое платье, превратившееся из торжественного в траурное, впитывало кровь с брусчатки. Вокруг лежали тела гостей, слуг, гвардейцев. Смерть не знала титулов. Факелы чадили, и в их неверном свете лица мёртвых гримасничали, подмигивали, шептали. Но Камилла не слышала их. Она слышала только тишину внутри себя, которая приходит, когда мир рушится не с грохотом, а беззвучно, как падает дерево в глубине леса.

Её муж, маркиз Гектор Ортан, лежал у неё на коленях. Его серые, спокойные глаза были открыты. Именно такими она помнила их в утреннем свете их спальни. Только теперь в них не было ни света, ни утра. На его груди, чуть ниже сердца, зияла рваная рана от когтей. Камилла прижимала ладонь к этой ране, будто пыталась удержать тепло, которое уже ушло.

— Ты обещал, — прошептала она, не узнавая собственного голоса. — Ты обещал, что мы состаримся вместе в нашем саду. Что мы увидим внуков. Ты обещал, Гектор!

Он молчал. Он не выполнил свои обещания — ушёл первым, оставив её одну.

Где-то там, за спиной, догорали свадебные цветы. Где-то там лежало тело герцога Эмиля — безупречного юноши, которому она так хотела доверить дочь. А сама Изабелла — её девочка, её гордость, её отражение в этом мире — исчезла. Среди множества трупов не было её тела, потому что она была жива.

Но Камилла не находила утешения в этом знании. Сквозь пелену ужаса она видела, как её дочь поднялась с земли, когда всё закончилось. Как её тело менялось, ломаясь и перестраиваясь, как человеческий крик переходил в волчий вой. Изабелла Ортан, дочь маркиза, невеста герцога, стала оборотнем. Приняла «волчий поцелуй» — добровольно, осознанно. А потом исчезла в лесу вместе с тем, кто принёс в их жизнь этот ужас.

И Камилла не остановила её. Она с одобрением смотрела, как дочь уходит, и молчала.

Почему?

Она задавала себе этот вопрос снова и снова, пока сидела над телом мужа. Ответ разрывал её надвое. Рациональная часть, та что двадцать лет играла в придворные игры, та что учила Изабеллу думать своей головой — эта часть понимала. Дочь выбрала свободу. Дочь выбрала правду вместо позолоты, жизнь вместо спектакля. В глубине души Камилла даже гордилась ею. Изабелла поступила так, как сама Камилла когда-то мечтала, но не посмела.

Но была и другая часть. Та, что сидела сейчас на коленях в луже крови, прижимая к себе тело мёртвого мужа. Та часть кричала: она бросила тебя. Она выбрала чудовище. Она оставила тебя в этом аду в одиночестве.

И чем дольше Камилла сидела так, тем громче становился этот крик.

Она не заметила, когда он появился. В какой-то момент тени рядом с ней стали гуще, и её ноздрей коснулся сладковатый как увядшие лилии запах тления. Она не обернулась. Она знала этот запах. Знала эту тень.

— Ты пришёл слишком поздно, — сказала она сухо. — Всё уже случилось.

— Всё только начинается, моя дорогая.

Голос был мягким, как бархат, и холодным, как могильная земля. Он умел говорить так, что каждое слово казалось заботой, хотя за словами не было ничего, кроме голода.

— Твой муж мёртв, — продолжил незнакомец. — Герцог Эмиль — тоже. Твоя дочь обратилась и бежала с сыном де Морнэ. Ты потеряла всё за одну ночь. — Пауза. — Но ты ещё жива.

— Это утешение? — Камилла горько усмехнулась.

— Это возможность.

Теперь она обернулась. Он стоял чуть поодаль — высокий, безупречно одетый, с лицом, которое она знала много лет. Лицо, которое не менялось всё то время, что она его помнила. Он был из тех, кто правил королевством из тени. Из тех, кого она научилась распознавать и избегать. Когда-то давно она уже отказалась от его предложения. Тогда у неё была дочь, которую нужно было защитить от этого мира. Тогда у неё был муж, ради которого стоило оставаться человеком.

Теперь ничего этого не было. А он стоял перед ней. Терпеливый, как сама вечность.

— Твоя дочь жива, — повторил он. — Она в лесу, с оборотнем. И она думает, что свободна. Но ты знаешь, что это не так. Лес — это не свобода. Лес — это ожидание смерти. Волки живут недолго, Камилла. Особенно те, кто нажил врагов среди бессмертных.

Она вздрогнула. Он это заметил.

— Ты можешь вернуть её. Можешь дать ей настоящую защиту, которую не обеспечит ни один зверь. Ты можешь достичь высот, от которых отказалась когда-то. Власть, вечность, сила. Всё, что только пожелаешь — Его голос стал тише, интимнее. — Ты потеряла мужа, но можешь спасти дочь.

Камилла молчала. Её рука по-прежнему лежала на груди Гектора — там, где больше не билось сердце.

Мужчина сделал шаг вперёд, и теперь она увидела в его руке маленький флакон. Жидкость внутри была тёмно-красной, почти чёрной, и когда он поставил флакон на брусчатку рядом с её коленом, ей показалось, что стекло пульсирует, будто в нём билось чьё-то сердце.

— Ты знаешь, что это, — сказал он. — и знаешь цену. И ты знаешь, где меня найти.

Он отступил. Тени сгустились вокруг него и рассеялась, оставив после себя только запах мертвых лилий.

Камилла осталась одна.

Площадь была пуста, если не считать мёртвых. Пожар стихал, и тяжёлая, как смыкающаяся над головой утопленника вода, тишина возвращалась в Тюиль. Камилла смотрела на флакон. На то, как блики огня играют в тёмно-красной жидкости. Её муж был мёртв, а дочь покинула в трудный час.

Мир, которому она служила всю жизнь — мир приличий, браков, титулов и интриг — лежал перед ней в руинах. А в этом флаконе теплились обещания вернуть утраченное. И тихий голос в её голове нашёптывал: ты больше никогда не будешь беспомощной.

Камилла медленно протянула руку. Ей казалось, будто сама судьба сопротивлялась её решению. Наконец пальцы коснулись прохладного стекла, и в этот момент где-то в лесу, далеко-далеко, волчица подняла голову и завыла на луну. Её дочь пела свою новую, дикую песню.

А мать держала в руках флакон с новой жизнью, и тишина вокруг неё становилась вечностью.

Глава 1. Лесная колыбель

Шпили соборов Тюиля растворялись в дымке, едва лес смыкал кроны над головой. Сюда не долетал звон колоколов, а гербы и титулы значили не больше, чем палая листва под ногами. Тишина леса дышала скрипом стволов, шелестом крон, дальним криком птицы. Она была живой. Начинался сентябрь, и лес ещё держал зелень, но по утрам трава покрывалась первой, робкой изморозью, предвестницей долгой зимы.

В сердце этой тишины, у кромки поляны, щипал вечернюю траву благородный олень. Его шкура отливала медью в гаснущих лучах солнца, движения были неспешны и горды, словно лес принадлежал ему одному. Он не знал, что за ним уже наблюдают.

Терпкий запах оленя стал нестерпимым. Струйка слюны медленно стекала из пасти молодой белой волчицы с золотыми глазами. Наконец она увидела величественные рога среди деревьев. Волчица припала к земле, шерсть на загривке поднялась от азарта, мышцы свернулись тугой пружиной. За недели в лесу она успела полюбить этот миг, эту пьянящую смесь страха и силы, которой не было места в дворцовых покоях. Резкий, как выстрел, хруст ветки под лапой спугнул благородную жертву.

Внезапно со стороны в оленя влетел огромный тёмно-бурый волк. Одно быстрое, незаметное глазу движение — и волк перегрыз оленю горло, сломав шею. Затем посмотрел на волчицу, приглашая присоединиться.

Волчица разочарованно вздохнула и подошла. Сырое тёплое мясо казалось вкуснее самых изысканных деликатесов с королевских приёмов. Вдоволь насытившись, волки нашли укромное место в зарослях папоротника, где солнце едва пробивалось сквозь полог листвы. Тёмно-бурый волк улёгся первым, и белая волчица прижалась к его боку, чувствуя, как его дыхание поднимает и опускает её собственное тело. Так, переплетясь, точно корни одного дерева, они и уснули.

Волчица проснулась через несколько часов. На месте бурого волка сидел обнажённый молодой человек с волосами цвета тёмного мёда. Он с нежностью посмотрел на волчицу.

— Выспалась?

Волчица сладко зевнула. Белая шерсть втянулась под кожу, на лапах выросли пальцы — волчица превратилась в прекрасную обнажённую девушку.

— Поверить не могу, что постель из опавших листьев мягче самой лучшей перины. Вот только на охоте у меня опять ничего не получилось, — грустно вздохнула она.

— У тебя всё впереди. К тому же ты отлично загоняешь зверя, Изабелла, — улыбнулся молодой человек.

— Не для того я убежала из дворца, чтобы снова быть на вторых ролях, Якоб, — насупилась девушка.

— Тогда давай тренироваться, — последнее слово скорее напоминало рык. Через несколько мгновений молодые люди снова превратились в волков и побежали.

Они неслись сквозь чащу, огибая замшелые стволы и перемахивая через поваленные деревья. Якоб показывал ей, как ставить лапу, чтобы не хрустнула ни одна ветка, как чувствовать направление ветра, как сливаться с тенями. Изабелла впитывала его уроки с жадностью, которая удивляла её саму. Прежняя Изабелла — та, что читала философские трактаты в шёлковых покоях — не узнала бы себя нынешнюю. А нынешняя не желала вспоминать прежнюю.

На опушке Якоб замер, подняв лапу — знак замереть. Изабелла послушалась, хотя каждая мышца требовала броситься вперёд. В кустах завозился заяц, не чуя опасности. Якоб взглянул на неё — испытание. Она просчитала ветер, как он учил, обошла поляну по дуге, держась против ветра, и одним прыжком прижала зайца лапами к земле, торжествующе глядя на Якоба. Тот фыркнул и боднул её плечом. Заяц извернулся, выскочил на свободу и метнулся в чащу. Это была первая её настоящая победа, и она стоила больше, чем все комплименты, что она слышала во дворце.

Следующая попытка обернулась провалом: куропатка взлетела прямо у неё из-под лап, а Изабелла застряла в зарослях шиповника, оцарапав бок. Якоб не смеялся, за это она была ему благодарна больше, чем за саму охоту. Он помог ей выпутаться и сказал, что даже лучшие охотники начинали с разодранных боков. Она знала: он лжёт, чтобы её утешить, — но не возражала против такой лжи.

Впервые в жизни она была не «довольна положением», не «удовлетворена видами на будущее», а именно счастлива. Счастье пахло мокрой шерстью и хвоей, имело вкус парного мяса и родниковой воды, звенело птичьими трелями на рассвете. Оно не требовало корсетов, визитов, выверенных реверансов. Оно требовало только жить. Она не помнила, чтобы хоть раз улыбалась так — без оглядки на то, прилично ли это, без мысли о том, кто и как истолкует выражение её лица.

Она думала о том, кем была раньше: девушкой в шёлковом плену, которую учили улыбаться ровно настолько, насколько позволяли приличия, и молчать обо всём, что действительно имело значение. Теперь у неё не было ни титула, ни родового имени, ни даже расчёски с серебряной ручкой — только лес, голод и Якоб. И ни единого дня она не хотела вернуть прежнюю жизнь обратно.

Ночью взошла первая с момента превращения Изабеллы полная луна. Они почувствовали её приближение ещё до заката: кровь загустела, сделалась горячей, мышцы запели от избытка силы. Едва серебряный диск показался над кронами, Изабелла поняла, что ни разу в жизни не видела такой луны. Сквозь волчьи глаза луна была не бледным украшением ночи, а живым, пульсирующим сердцем неба, от которого исходили волны древней, немыслимой силы.

Луна будто давала ей новые силы. Изабелла бежала по ночному лесу вместе с любимым и чувствовала себя свободной как никогда. Лапы несли их к круглому, чёрному, как обсидиан, озеру, спрятанному среди гор. Это было их озеро. Оно являлось ей во снах до превращения. Здесь они провели свою первую настоящую ночь вместе. Сюда они возвращались снова и снова. Здесь не было ни покрывал, ни приличий, только холодная вода и горячая кожа, и в этом было больше правды, чем во всех залах дворца.

Серебряная дорожка легла на чёрную воду, и по этой дорожке, казалось, можно было уйти прямо в небо. Они вошли в озеро людьми, и вода холодила разгорячённые тела. Якоб поймал её за талию, притянул к себе. Его грубые, в шрамах, помнящие рукоять ножа и лук ладони касались её с трепетом, какого не знал ни один придворный кавалер. Изабелла выгнулась навстречу, подставляя губы, шею, ключицы. Он целовал её долго, мучительно нежно, не как целуют добычу, а как единственную.

Где-то там, за лесом, в эту самую минуту тушили свечи в бальных залах, и фрейлины шептались, чья помолвка выгоднее. Изабелла больше не была частью этого разговора, и от этой мысли по коже пробежала дрожь, не имеющая отношения к холоду озёрной воды.

Потом они лежали на мху у кромки воды, под пристальным взглядом луны, древней свидетельницы тысяч таких же союзов. Якоб гладил её волосы, она — его шрамы. Слова были не нужны — вой, который иногда сам собой вырывался из их глоток, был красноречивее любых признаний.

Она почти уснула, когда память без спроса вернула её туда — в собор, в дым, в крик, который не был похож ни на один человеческий звук. Огонь на алтаре. Холод брусчатки под коленями, когда тело уже не слушалось её. Чей-то голос — или ей показалось? — звавший её по имени сквозь рёв пламени. Изабелла вздрогнула, и Якоб, не просыпаясь до конца, крепче обнял её, будто чувствовал, куда утянул её сон. Она прижалась к его груди, вслушиваясь в стук его сердца, пока чужой, далёкий собор не растворился в темноте, и осталось только настоящее — мох, вода, дыхание любимого.

Наутро девушка проснулась от нестерпимого голода. Тело ломило не от усталости, а от странной жажды, которую не утоляла вода. Даже в человеческом обличье она чувствовала запах оленя где-то поблизости. Но в Изабелле-человеке этот запах вызывал отвращение и тошноту.

Она замерла, прислушиваясь к себе. Вот оно — раздвоение, которое преследовало её с первого дня после обращения. Одна её часть, дочь маркиза, воспитанная на хороших манерах и латинских текстах, с ужасом вспоминала вкус сырого мяса и липкую теплоту крови на морде. Другая — волчица — требовала охоты. Требовала бега, прыжка, удара клыками. Эта вторая Изабелла не знала стыда. Она знала только голод.

Почему тёплая кровь на шерсти вызывает такой экстаз? Почему то, что должно внушать омерзение, ощущается как высшая награда? Она думала об этом каждое утро. И каждое утро ответ был разным. Сегодня звериное побеждало.

— Ты дрожишь, — сказал Якоб, приподнимаясь на локте. Он уже понял. — Не сопротивляйся, Изабелла. Так только хуже.

— Я знаю, — прошептала она.

Но всё равно сопротивлялась. Это стало их утренним ритуалом: он ждал, пока она договорится с собой, пока человек в ней перестанет спорить со зверем. Иногда это занимало минуту. Иногда — полчаса мучительной внутренней борьбы. Якоб не подгонял. Он понимал, ведь много лет назад сам прожил то, что она проживает.

Два дня назад победил человек. Она опустилась на колени у ручья, глядя на собственные спутанные волосы, расцарапанную веткой щёку, и волчий голод вдруг стал просто голодом, обычным, человеческим. Она съела землянику, напилась из ладоней и впервые за неделю почувствовала, что владеет собой, а не наоборот. Якоб тогда промолчал. Но в его глазах было что-то похожее на гордость. Или на сожаление. Она предпочла не знать.

Изабелла не заметила, как очутилась у оленьей туши. Якоб уже стоял над трупом, низко опустив голову. Его спина была напряжена. Он поднял верхнюю губу и глухо зарычал.

Даже с расстояния Изабелла поняла, что с трупом что-то не так. Запах оленя был свежим — зверь умер не больше нескольких часов назад. Но запах крови отсутствовал напрочь, от чего шерсть на загривке вставала дыбом. Даже птицы молчали. Лес, ещё утром полный шорохов и перекличек, застыл в настороженной тишине, будто чаща затаила дыхание.

Подойдя ближе, Изабелла поняла: вокруг не было ни капли крови. Земля под тушей была сухой, трава не примята борьбой. Олень просто лежал на боку, неестественно вывернув шею, и на его горле зияли две маленькие ранки. Аккуратные и круглые, как будто кто-то проткнул шкуру двумя спицами.

Якоб, не отрываясь, смотрел на эти ранки. Его рык перешёл в низкое, вибрирующее ворчание. Изабелла впервые слышала от него такой звук. Неужели он испугался?

Он наклонил голову, втянул воздух — раз, другой. Не было ни мочи, ни паники, ни резкого, почти металлического духа, каким пахнет любая насильственная смерть в лесу. Только что-то холодное, приторное, почти цветочное, будто где-то рядом вяли лилии. Якобу этот запах не понравился ещё до того, как он понял почему.

Изабелла принюхалась следом, и у неё свело челюсть. Томный, удушливый аромат полз по ноздрям, будто чужие пальцы. Это не было похоже ни на одну смерть, что она нюхала прежде.

Она превратилась обратно в человека, подошла ближе, присела рядом с оленем. Вблизи стало видно: ранки были идеально чистыми, без следов зубов, без рваных краёв. Ни один зверь так не убивает.

Внезапно нагота, которая ещё минуту назад казалась ей самой естественной вещью на свете, отозвалась холодом стыда, будто что-то из старого мира, из дворца, тянулось к ней даже здесь, заставляя руки сами потянуться прикрыть тело.

— Что это? — спросила она тихо.

Якоб молчал. Потом выпрямился — уже человеком — и посмотрел на неё. В его янтарных глазах, обычно таких спокойных, плескалось что-то, чего она раньше не видела.

— Этого не может быть, — сказал он.

— Чего не может быть?

Он отвёл взгляд. Посмотрел на восток, где вдалеке за деревьями возвышались невидимые шпили Тюиля. Якоб наклонился, осторожно, почти благоговейно провёл пальцами по шее оленя и стёр с ранок остатки прозрачной, вязкой жидкости.

— Мой отец рассказывал о них, — произнёс он глухо. — Перед тем как я сбежал. Он говорил, что в Тюиле есть хищники пострашнее волков. Но я думал, он врал, чтобы удержать меня.

Якоб помнил ту ночь до мелочей: огонь в очаге догорал, отец стоял у окна, не оборачиваясь, и голос его был тяжёл, как камень. «Они выглядят как люди, сын. Едят за одним столом с нами, кланяются королю. Но ночью...» Тогда отец замолчал и так и не закончил фразу. Якоб счёл это слабостью старика, уставшего бороться с призраками прошлого. Теперь, глядя на две аккуратные ранки на шее мёртвого оленя, он не был так уверен.

— О ком рассказывал? — Её голос дрогнул.

Якоб поднял на неё глаза. Янтарь против золота. Зверь против зверя — но сейчас в его взгляде был только уставший от борьбы человек.

— О тех, кто пьёт кровь, Изабелла. О тех, кого мы считали легендой.

— Существ или людей? — спросила она.

— Не знаю, — признался Якоб. — Отец никогда не говорил прямо. Может, боялся, что если назовёт их по имени, они услышат.

— Легенды не оставляют ран на горле, — тихо сказала она.

Якоб не ответил. Не было ответа, который не прозвучал бы либо ложью, либо признанием в том, что мир без титулов, без масок, без лжи, возможно, никогда не существовал по-настоящему. Что где-то за деревьями, в Тюиле, уже знали об этом. И, может быть, ждали.

Ветер прошёл по верхушкам деревьев. Где-то далеко закричала сойка. Изабелла перевела взгляд с мёртвого оленя на любимого, и её выносливое волчье сердце пропустило удар. Лесная колыбель, их убежище, больше не была безопасной.

Глава 2. Слухи Гри-Нуара

С первыми лучами солнца они покинули лес людьми, облачившись в простую одежду, которую прятали в дупле старого дуба на опушке. Изабелла поймала себя на мысли, что человеческое платье теперь ощущается чужим: грубая шерсть царапала кожу, привыкшую к ветру и мху, а башмаки сжимали ступни, отвыкшие от обуви. Не так давно она не могла представить себя без корсета и туфель. Теперь же ей казалось, что одежда — это маскарад, который они надевают, чтобы обмануть мир.

Молчаливый и собранный Якоб шёл впереди. Он почти не говорил после находки обескровленного оленя. Изабелла знала, что он не спит по ночам, лежит и слушает лес. Его напряжение передавалось ей. Её звериная часть чуяла приближение чего-то настолько страшного, что даже волку хотелось сбежать.

— Почему именно Гри-Нуар? — спросила она, когда деревья расступились и открылась серая лента дороги. — Почему мы живём в землях твоего отца?.

— Меня здесь знают и не выдадут, — он помолчал. — Деревенский люд нынче недоверчивый ко всяким незнакомцам. Если в округе действительно завёлся кто-то новый, местные наверняка его заметили.

Изабелла почуяла деревню раньше, чем увидела. После недель в лесу дым очагов, навоз и прелая солома били в нос почти физически. Изабелла сделала три глубоких вдоха, как он учил, чтобы быстрее привыкнуть к запаху. Немного помогло.

Гри-Нуар умирала не торопясь. Дорога заросла настолько, что колея едва угадывалась под пожухлой травой. У въезда стоял дом с провалившейся крышей и крест-накрест заколоченными ставнями, который никто не потрудился снести. Колодец на площади лишился ворота, и верёвка свисала в темноту. Во фруктовом саду у крайней усадьбы яблоки гнили прямо на ветках. Деревня без хозяина разваливалась, как разваливается всё, чем перестают заниматься.

Навстречу Якобу и Изабелле вышла старуха, с лицом, похожим на печёное яблоко, и руками, скрюченными работой, женщина . Она несла ведро от колодца но, увидев Якоба, остановилась.

— Господин Якоб? Я думала, вы ушли навсегда. После всего, что случилось...

— Времена поменялись. — Он чуть помедлил. — Это моя жена.

Изабелла вздрогнула. Он никогда раньше не называл её так. Слово прозвучало слишком по-человечески для того, кто отрёкся от человеческих законов. И всё же ей понравилось.

Старуха перевела взгляд на Изабеллу. Прищурилась, разглядывая слишком белые и холёные для крестьянки руки.

— Красивая, — сказала она без улыбки. — Только бледная очень. Вы её берегите, господин Якоб. Времена нынче неспокойные.

— Мы слышали, — сказала Изабелла. — Говорят, в округе завёлся новый зверь.

Женщина машинально перекрестилась.

— Это не просто зверь, госпожа. Он ходит по ночам и заглядывает в окна. Бледный, как мертвец, глаза горят красным. У Августы коровы перестали доиться после его визита. А у вдовы Бриссо дочь чахнет третий день.

— Когда он появился?

— Недели две как. Вскоре после той ночи, когда небо было красным.

Красное небо... Тюиль полыхал с такой силой, что зарево видели даже здесь.

Женщина понизила голос:

— Одни говорят, это призрак старого барона. Что он не упокоился и бродит по своим землям. Другие — что это сама смерть пришла за грехи наши. После того что случилось в Тюиле... Бог гневается, говорят.

— А вы что думаете? — спросила Изабелла.

Старуха посмотрела на неё долгим взглядом.

— Я думаю, госпожа, что в Тюиле случилось большое зло. Мы здесь люди простые, в политику не лезем. Но когда господа режут друг друга, кровь проливается на всех. Страдает всегда простой народ. — Она подхватила ведро. — Говорят, в ту ночь пропала дочь маркиза, молодая госпожа Ортан. Слышали про неё?

— Слышала, что она сбежала.

— Сбежала, — кивнула старуха. — Ну, значит, было от чего. Но только вот что скажу: если уж такие люди, как она, от всего отказываются, значит, мир совсем прогнил.

Изабелла смотрела ей вслед уходящей старухе. «Такие люди, как она». Если бы она знала, что «такая» стоит перед ней в грубом платье, с грязью под ногтями и волчьим сердцем в груди.

У колодца дальше по улице собрался небольшой кружок: старик с палкой, две женщины в тёмных платках и мальчик лет десяти. При виде Якоба разговоры не стихли. Все говорили наперебой, каждый добавлял что-то своё. Призрака видели у мельницы, у кузницы, на околице. И никогда он не входил внутрь, не ломился в двери — только стоял и смотрел. Собаки при нём замолкали и прятались. На утро животных находили обескровленными, с двумя аккуратными ранками на шее.

При этих словах Изабелла встретилась глазами с Якобом.

— А ещё говорят, — добавила одна из женщин, понизив голос, — что он ищет кого-то. Подходит и заглядывает в лицо. Будто потерял кого-то

— Может, невесту, — хмыкнул старик. — Как тот герцог, что погиб на свадьбе.

Изабелла опустила глаза.

Они прошли к постоялому двору, и по дороге Изабелла слушала обрывки разговоров о плохом урожае, о том, что от короны защиты ждать не приходиться. Про свадебную резню говорили с горечью, а как о дурном предзнаменовании. Деревенские жалели погибших слуг и горожан, что попали под горячую руку.

Огонь в очаге общего зала постоялого двора тянул дым обратно в комнату, отчего внутри было ужасно душно. Якоб по обыкновению выбрал стол у стены, откуда был виден и вход, и вся комната.

Трое стариков за дальним столом говорили, не понижая голоса:

— Пьетро говорит, нашёл козу поутру. Насмерть, и ни капли крови. Дырки на горле — будто шилом. Волки с лисами таких не оставляют.

— Пьетро же пьёт с прошлого солнцестояния.

— Пьёт, да. Но козу-то кто-то убил.

Подросток у метлы бросил:

— А Гюстав? Шёл пьяный от соседей, а посреди дороги стоит человек. Кафтан шит золотом, волосы светлые. Гюстав окликнул, а тот повернулся и смотрел не шевелясь. Ну, Густав со страху и дал дёру. Потом рассказывал, что человек тот тени не отбрасывал, хотя ночь лунная была.

Хозяйка за стойкой не сказала ничего. Только вытерла кружку с таким видом, что комментарий был лишним.

— Призрак, — сказал самый старый из троих. — После того что в Тюиле случилось осталось много неупокоенных. Сынок мой Анри конюхом там сложил. Коней любил больше людей. Неделя уже, как гонец весть принёс

Второй старик покачал головой:

— И музыканты там были. Наняли на вечер — остались лежать. Их-то за что?

— Горничных полдома тоже, говорят.

— Маркиза тоже жаль, — добавил кто-то, почти мимоходом. — Говорят, справедливый был.

“Маркиза тоже жаль”, — но не больше, чем Анри-конюха и безымянных музыкантов.

Изабелла смотрела в кружку. Её отец, с которым она прожила всю жизнь, которго любила всем сердцем, для местных был не важнее людей, которых она не знала.

— Старый барон де Морнэ тоже неупокоен, — продолжил кто-то. — Вот кто ходит. Сынок его опозорил, вот он и связался с нечистью. Отец не ляжет в землю, пока грех не искуплен.

Якоб тихо поставил кружку на стол. Изабелла почувствовала перемену рядом, будто воздух наполнился гарью перед грозой. Краем глаза она заметила, как вздулась вена на виске у Якоба. Один удар сердца. Другой — и лицо снова спокойное.

Они вышли, когда разговоры стихли.

— Тот, кого видели, — сказала Изабелла тихо. — Не отбрасывал тени.

— Слышал.

— А животные? Как мёртвый олень.

Якоб не ответил.

Трактирщик, пожилой мужчина с лицом, изборождённым морщинами, долго рассматривал монеты, которые Якоб положил на стойку, словно видел впервые. Комната оказалась маленькой: кровать с соломенным тюфяком, стол, кувшин с водой, огарок свечи.

Изабелла опустилась на постель. Солома кололась сквозь ткань. Одеяло пахло чужим телом и лавандой. Матрас просел посередине. Подушка была твёрдой, как скатанная тряпка. И всё же каждая косточка знала, что это лучше, чем земля. Лопатки расслабились сами.

Она закрыла глаза и увидела свою спальню в доме отца. Шёлковые шторы, подушки, которые горничная взбивала каждое утро. Она думала, что бросила всё это без сожаления. Оказывается, она ошибалась.

— Ты жалеешь? — спросил Якоб. Он лёг рядом, не снимая сапог.

— Нет. Но иногда я думаю о том, что потеряла. Это не одно и то же.

— Ты потеряла многое. Больше, чем я.

— Я приобрела больше.

Она помолчала, прислушиваясь к себе. Скучать, оказывается, она хотела не по шёлку и не по бальным залам. По горячей ванне — да. По запаху типографской краски, по ощущению страницы под пальцами. Это было неожиданно. Она ждала, что будет тосковать по красоте и роскоши, а тоскует по тому, что не продаётся и не наследуется.

— Рассказы о призраке, — проговорила она. — Обескровленные животные. Две ранки. Это же не совпадение?

— Не совпадение.

— Ты знаешь, кто это?

Якоб помолчал, глядя в потолок.

— Отец когда-то говорил: при дворе есть те, кто живёт веками и пьёт кровь. Я думал, это сказки. — Он повернул голову. — Теперь думаю иначе.

Имя Эмиля повисло в воздухе — непроизнесённое, но слышимое обоими. Он сказал: «Будь счастлива». Он умирал. И всё же: два прокола на шее оленя, фигура без тени, взгляд из темноты, ищущий чьё-то лицо.

Ночью Изабелла проснулась от леденящего душу ощущения, что на неё кто-то смотрит. Изабелла открыла глаза и замерла. Комната тонула в темноте, лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях тонкими серебряными линиями. Рядом спал Якоб. Впервые за долгое время он по-настоящему провалился глубокую дрёму, которую позволяет только крайняя усталость.

Изабелла медленно повернула голову к окну. В щели между ставнями что-то темнело, будто кто-то стоял не дыша. Просто стоял и смотрел.

Волчица внутри замерла. Весь внутренний разговор о постелях и свободе исчез, точно его не было. Осталась только настороженность, холод вдоль позвоночника и сверхъестественная тишина снаружи.

Изабелла не знала, сколько длилось это противостояние. Тень в окне не шевелилась. Взгляд был пристальным, изучающим, почти нежным. Так смотрят после долгой разлуки.

Наконец тень отступила бесшумно, как туман. Изабелла выдохнула и поняла, что всё это время не дышала. Она потянулась разбудить Якоба и остановилась. Он и так знал и ожидал, что таинственный “призрак” придёт. Она легла обратно и лежала без сна до рассвета, слушая, как поскрипывает дом под ветром.

Утром она вышла первой и посмотрела под окно. Трава у стены была прибита, будто кто-то долго и неподвижно стоял там. Якоб подошёл вслед за ней. По тому, как тихо и необратимо у него изменилось лицо, словно замок, который запирают изнутри, она поняла: их идиллии пришёл конец.

Они ушли быстро, не прощаясь и не оглядываясь. На опушке Изабелла всё же посмотрела назад. Серая, покосившаяся деревня в утреннем тумане сама напоминала привидение. И на секунду Изабелле показалось, что у последнего дома стоит светловолосый человек в тёмном плаще. Но когда она моргнула, там уже никого не было.

— Что? — спросил Якоб, не оборачиваясь.

— Ничего, — ответила она. — Показалось.

Она не знала, почему солгала. Может быть, ещё не была готова признаться самой себе в том, что человек, которого она похоронила, смотрит ей в спину из утреннего тумана. И что в этом взгляде нет ненависти. Только голод и тоска.

Глава 3. Явление призрака

Новолуние меняет лес до неузнаваемости. В полнолуние чаща серебряный свет заливает поляны, прокладывает дорожки между стволами, выбеливает мхи и лишайники. В новолуние лес умирает. Тьма не просто скрывает предметы, она пожирает их. Деревья превращаются в чёрные силуэты без объёма, тропы исчезают, знакомые ориентиры растворяются в непроглядной мгле.

В такие ночи охотно верится в духов.

Изабелла чувствовала это каждой клеткой. Якоб шагал впереди уверенным шагом, но слишком прямые плечи и слишком ровное дыхание выдавали его напряжение. Он не хотел пугать её, но первобытный безымянный страх витал в воздухе сам по себе.

Старая Агата, некогда приютившая Изабеллу знахарка из деревни Бельвю, говорила, что в новолуние боги отворачиваются от Земли, а проклятые становятся сильнее. Только теперь Изабелла по-настоящему поняла эти слова.

Резкое, неожиданно близкое уханье совы разорвало тишину. Изабелла вздрогнула. Якоб обернулся и взял её за руку.

— Это просто сова.

Изабелла ничего не ответила. Они оба понимали, что дело не в сове. Целый час они чувствовали на себе чужой взгляд. Сначала появилось смутное беспокойство, покалывание в затылке, которое переросло в уверенность, что кто-то пристально и неотрывно на них смотрит. Изабелла оборачивалась несколько раз, но видела только плотный мрак. Рука Якоба, сжимавшая её пальцы, была подобна камню от напряжения.

Когда ночь сгустилась до предела, они вышли на неестественно круглую поляну, словно кто-то вырезал кусок леса огромным ножом. Трава пожухла и полегла, деревья по краям стояли мёртвые, с голыми скрюченными ветвями, и даже мох на их стволах выглядел не зелёным, а серым и больным. В центре чернело старое давно остывшее и заросшее кострище.

Якоб замер. Его ноздри раздувались, втягивая воздух. Верхняя губа дрогнула, обнажая зубы.

— Выходи, — произнёс он в темноту. — Мы знаем, что ты здесь.

Тишина.

А затем сгусток тьмы во мраке между деревьями соткался в фигуру высокого человека в длинном плаще. Человек ступил на поляну, и сухая трава не издала не единого звука под его ногами. Изабелла сразу узнала свадебный сюртук, который выглядывал из-под плаща. Она узнала покрой, золотую вышивку по обшлагам, жемчужные пуговицы, которые сама выбирала с матерью у лучшего портного Тюиля. Теперь сюртук покрывала корка засохшей крови, пошедшей трещинами на сгибах. Белая манишка почернела, кружевное жабо превратилось в грязную тряпку. Но лицо осталось прежним.

На краю поляны стоял герцог Эмиль Эренднийкий. Его белая как мел кожа светилась фосфорической бледностью, заменяя свет скрытой луны. Глаза, некогда смотревшие на Изабеллу с нежностью и умом, горели алым цветом свежей крови на белом снегу. Серые губы сжались в тонкую нить. Изабелла не могла пошевелиться.

— Доброй ночи, любовь моя, — произнёс Эмиль голосом человека, привыкшего вести светские беседы и читать стихи в королевских садах. Будто они встретились на прогулке в парке, будто он только что спешился с жеребца и подошёл поцеловать ей руку. От этого контраста у Изабеллы кровь застыла быстрее, чем от любого крика.

— Ты оставила меня у алтаря, — продолжал он, делая шаг вперёд. Трава по-прежнему молчала под его ногами. — Но я не держу зла. Я пришёл вернуть тебя домой.

Он улыбнулся. За обаятельной, чуть ироничной улыбкой, от которой млели придворные дамы, виднелись неестественно длинные клыки.

— Ты мёртв, — выдохнула она. — Я видела, как ты умер.

— Пожалуй, да. На какое-то время. — Он склонил голову набок, скорее по-птичьи, чем по-человечески. — Но разве может смерть помешать любви?

— Ты сам отпустил меня. Ты сказал, что я заслуживаю того, кто сможет уберечь меня.

Прекрасное лицо Эмиля исказилось от мимолётной судороги.

— Я не помню этого. — Голос впервые дрогнул. — Я помню боль, крики, темноту. — Алые глаза метнулись к Якобу. — Но даже если ты говоришь правду, его услуги больше не нужны.

— Эмиль...

— Довольно. — Якоб шагнул вперёд, заслоняя её собой. Голос его был низким, вибрирующим. — Ты не заберёшь её.

Эмиль перевёл на него взгляд. На месте улыбки появилось узнавание — так смотрят на врага, которого давно ждали.

— А, сын барона. Ты думаешь, что в твоих когтях есть сила? Ты и представить себе не можешь, насколько ты слаб.

Якоб бросился вперёд. В его стремительных движениях человеческая ловкость слилась со звериной мощью. В прыжке плечи расширились, пальцы скрючились, выпуская когти. Он бы достиг Эмиля за долю секунды, врезался бы в него, опрокинул и добрался до горла. Изабелла не раз видела, как на охоте бурый волк сбивал оленя одним ударом. Но тело герцога рассыпалось клочьями серого тумана, и волк, не встретив сопротивления, по инерции влетел в мёртвый дуб на краю поляны. От удара дерево треснуло. Якоб рухнул на землю. Из его рассечённого лба текла кровь. Туман сгустился обратно двумя шагами левее.

— Видишь? — Голос Эмиля звучал отовсюду сразу. — Ты дерёшься с тем, кого нельзя ударить.

Якоб поднялся, мотнул головой и снова бросился, целясь в ноги. В этот раз Эмиль не исчез. Он просто оказался быстрее: одно неуловимое движение — и он стоял у Якоба за спиной, сжимая его горло бледной рукой. Якоб захрипел. Его когти полоснули воздух и прошли сквозь.

— Ты привык, что твои противники медленнее тебя, — произнёс Эмиль почти задумчиво. — Что они чувствуют страх и боль. Я же не чувствую ничего. Совсем ничего.

Он развернул Якоба к себе и посмотрел ему в глаза. Алый свет в зрачках разгорался ярче, заливая радужки. Руки Якоба безвольно повисли. Он рухнул на колени, и из его горла вырвался тихий скулёж раненого зверя.

— Нет! — крикнула Изабелла и бросилась вперёд.

Эмиль повернул голову. Алое столкнулось с золотым. Чужая удушливая воля навалилась на Изабеллу. Она попыталась позвать волчицу, но та заметалась и затихла. Эмиль протянул руку. Его ледяные, невесомые пальцы коснулись её виска.

— Спи, любовь моя. Когда проснёшься, всё будет как прежде.

Её веки опустились, налившись свинцом. Но она успела почувствовать приторный запах увядших лилий, от которого перехватывало горло. Тот же запах был над мёртвым оленем на рассвете. Тот же стоял под окном в Гри-Нуаре ночью. Всё это время она знала этот запах, но отказывалась себе признаваться.

Последнее, что она увидела: Якоб на коленях у мёртвого дуба, с пустыми руками. Его глаза полыхали от ярости. Но под яростью скрывалось то, что Изабелла никогда не видела в нём раньше — беспомощность.

Потом тьма накрыла её окончательно.

Глава 4. Похищение

Якоб лежал и смотрел на серое низкое небо над поляной, наливающееся дождём, который ещё не решил, идти ему или нет. Он лежал на мёртвой траве, и первое, что почувствовал, была не боль, а тишина. Пустая тишина, разительно отличавшаяся от обычной лесной, к которой он привык за годы жизни в дикой природе.

Он приподнялся на локте, и лес качнулся перед глазами, деревья и небо на мгновение поменялись местами. Он замер, ожидая, пока тошнота отступит. Во рту стоял вкус крови. Рассечённый лоб запёкся коркой.

Он сел, держась ладонью о ствол дуба, в который влетел ночью. Кора была сбита там, где ударился плечом, и длинная белая рана шла по стволу от удара до самых корней. Дерево выстояло. Якобу повезло меньше.

— Изабелла, — тихо произнёс он, в надежде, что услышит ответ. Но ответа не последовало. Только ветер тронул верхушки деревьев, и мёртвые ветви по краям поляны щёлкнули друг о друга, как кости.

Якоб быстро нашёл её след. Над примятой травой, где она недавно стояла, поверх привычного тепла витал запах, в котором смешались её страх и тревога. Якоб пошёл по следу, почти касаясь земли, работая и носом, и глазами. Стебли травы примяты в одну сторону — значит, шла туда. Земля чуть тёмнее — значит, давила тяжело, почти бежала. Он читал эти знаки привычно, без усилий, как когда-то учился читать слова. Но след оставался ясным недолго. Через двадцать шагов он стал тоньше и вскоре угас совсем, как свет гаснущей свечи, оставив только приторную сладость увядших лилий. На мокрой от росы земле перед Якобом не было ни одного отпечатка. Якоб прошёл вперёд, но ничего не нашёл. Обошёл по дуге — ничего. Добежал до края леса — ничего. Эмиль не унёс её на руках, не потащил за собой. Он стал туманом вместе с ней. А туман не оставляет следов.

Якоб вернулся на то место, где след обрывался. Встал над ним. Потом опустился на колени и несколько раз ударил кулаком в землю. Просто потому что нужно было куда-то деть то тупое, тяжёлое чувство, которому он не мог подобрать названия. Кожа на костяшках лопнула, добавив свежей крови к той, что уже засыхала на лице. Боль немного отрезвляла, хоть и не отпускала совсем.

Якоб встал, отряхнул ладони и посмотрел на юго-восток, где за лесом, за полями, за высокими стенами Тюиля и зашторенными окнами дворца томилась она.

Затем он развернулся и пошёл обратно в логово. Путь занял минут двадцать. Дорогу пересекал ручей, у которого они брали воду каждое утро. Чуть в стороне валялась ель, над которой Изабелла смеялась, увидев первый раз: «Напоминает тётку Кловис — такая же толстая и лежит поперёк дороги». Озеро зияло чёрным провал между деревьями, без единой серебряной искры. Здесь они впервые вошли в воду людьми, когда луна была полной.

Вещи в логове были нетронуты. Её плащ висел на выступе скалы, именно там, где она всегда вешала его с вечера, чтобы утром был под рукой. Башмаки стояли рядом с очагом носками к золе. Костяной гребень лежал на камне. Рядом был маленький кожаный кошелёк с иголками и нитками — этим летом она чинила его охотничью куртку, где прохудился рукав, и долго добивалась, чтобы шов лёг ровно. «Видишь? Теперь как у человека», — сказала тогда. Он ответил что-то невпопад. Теперь не мог вспомнить что. Очаг давно погас, зола была холодной.

Якоб сел на камень у входа, разглядывая её вещи. Потом встал, прошёл внутрь. Сам не зная зачем, поправил плащ на выступе, который чуть съехал. И тогда увидел тонкую, потрёпанную книгу на плоском камне, который Изабелла приспособила под стол. Якоб пробежал глазами страницу, на которой они остановились три дня назад.

Он помнил тот вечер. Огонь ещё горел, Изабелла сидела рядом, читала вслух,, примеряя слова: «Нет, не так». Он уже засыпал, слышал её голос сквозь полудрёму и не просил прекратить. Одно место она перечитала дважды, медленнее. Что-то о свободе, которую нельзя вернуть, когда отдал её сам. Он жалел, что не запомни

Он потянулся закрыть книгу и остановился.Изабелла оставила книгу раскрытой, потому что собиралась вернуться. Он убрал руку, не тронув книгу, и занялся остальным: нож, кремень, немного вяленого мяса из тайника, тяжёлый охотничий плащ. Когда всё было собрано, он в последний раз подошёл к камню-столу. Посмотрел на открытую страницу. Потом осторожно закрыл книгу, будто она могла проснуться от резкого движения, и убрал за пазуху. Он не смог оставить здесь единственную вещь, в которой ещё звучал её голос.

Встав у порога, Якоб последний раз оглядел логово: плащ на камне, который теперь останется висеть без хозяйки, башмаки у мёртвого очага, кошелёк с иголками. Никаких слов. Никакой клятвы, сказанной вслух. Только это: он был здесь — и теперь его здесь нет.

Лес принял его обратно без вопросов. Якоб шёл на юго-восток, туда, где деревья редели и начинались поля. За полями — дороги. На дорогах — люди. Среди людей — те, кому нечего терять. Он шёл к ним человеком, которому нужна помощь и который готов предложить свою взамен.

Найти её или умереть. Одно из двух. Якоб ещё не решил, что хуже.

Глава 5. Пробуждение в замке

Изабелла проснулась в абсолютной тишине. Не было ни хруста веток под чьими-то шагами, ни шелеста листьев, ни дальнего птичьего крика, к которым она успела привыкнуть настолько, что перестала их замечать. Тишина стояла плотная, ватная, будто мир снаружи выключили.

Тело узнало постель раньше, чем разум узнал комнату. Перина держала её совсем не так, как земля — мягко проваливаясь под весом, обнимая со всех сторон. Простыни пахли флёрдоранжем: свадебным ароматом, которым в Тюиле окуривают спальни невест накануне венчания. Под этой сладостью пряталось что-то едва уловимое, приторное, знакомое ей с той ночи на лесной поляне в новолуние. Запах, который духи могли только замаскировать, но не перебить. Она вспомнила его ещё до того, как открыла глаза, и от воспоминания по коже прошёл холод, не имеющий отношения к утренней прохладе.

Она открыла глаза. Над головой свисал шёлковый балдахин. Изабелла помнила, как за месяц до свадьбы сама выбирала эти кружевные подзоры, с каймой мелких вышитых лилий. Кружевное покрывало было расшито переплетёнными инициалами «И» и «Э». Ей был знаком каждый флакон на туалетном столике: розовая вода, миндальное масло, амбровые духи, подаренные тётей Эмилией на шестнадцатилетие. В покоях, которые готовили для её первой брачной ночи с Эмилем, всё осталось на месте, будто время остановилось за неделю до свадьбы и просто ждало, пока она вернётся его продолжить.

Со стены напротив на Изабеллу смотрело лицо, которое она успела забыть — её собственное. Портрет заказанный за месяц до свадьбы, писали три сеанса кряду в галерее дворца её отца. Художник польстил ей, как льстят всем невестам: фарфоровая кожа, глаза чуть больше, чем в жизни, улыбка ровно такая, какую полагается носить девушке, которой повезло с женихом. Изабелла долго смотрела на эту версию себя, которой был не знаком ни бег по лесу на четырёх лапах, ни вкус сырго мяса, ни перины из мха. Портрет смотрел на неё в ответ с безмятежностью, которой она больше не обладала.

Она попробовала понять, сколько прошло времени. Ладони были чистыми, ногти подстрижены ровно, без единой заусеницы, хотя последнее, что она помнила о собственных руках, это грязь под ногтями после ночи в лесу. Кто-то позаботился о ней, пока она была без сознания.

Изабелла резко поднялась. Тело затекло, будто она провела в этой позе слишком долго. С тех пор, как волчья кровь укрепила каждую её жилу, она успела забыть про затёкшие мышцы, слабость в коленях, лёгкое головокружение при подъёме. Тело снова было хрупким, человеческим в самом неприятном смысле этого слова.

Плотная ткань драпировала поверх ставен высокие окна в человеческий рост. Под шторой оказались наглух закрытые изнутри на щеколду деревянные ставни. Изабелла откинула щеколду, толкнула, но ставни не поддались, будто снаружи их дополнительно заперли ещё одним засовом, до которого она не могла дотянуться. Она провела пальцами по щели между створками, тщетно ища хоть какой-то зазор, хоть полоску света поярче. Кто-то всё продумал заранее, тщательно, не оставляя случайностей.

На тяжёлой, с бронзовой ручкой в виде виноградной лозы, двери не было ни намёка на замочную скважину, которую можно было бы взломать. Изабелла толкнула её. Потянула. Навалилась плечом. Дверь не шелохнулась, будто стала единым целым со стеной.

Изабелла закрыла глаза, потянулась внутрь себя, где обычно ждала волчица. Обычно превращение начиналось само, стоило только отпустить, довериться, попросить. Кости знали, как течь. Тело знало, как складываться в другую форму. Но сейчас Изабелла ясно, как собственное дыхание, чувствовала, что волчица свернулась в клубок от страха. Но между на пути к превращению выросла гладкая стена без единой щели. Изабелла толкнулась в неё снова, сильнее, отчаяннее, и почувствовала, как по коже прошла судорога, будто тело начало изменяться, но наткнулось на препятствие на полпути. Изабелле показалось, что она врезалась в дверь, которую захлопнули перед носом в тот миг, когда она уже начала входить.

Тяжело дыша, она упала на четвереньки на ковёр. Попробовала ещё раз. И ещё. На лбу выступил пот, но тело оставалось упрямо, неумолимо человеческим, сколько бы она ни просила его быть другим.

Из живота поднялась горячая, липкая паника. Изабелла зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Она понимала, кто придёт на её крик.

Дверь открылась без стука. Изабелла вскочила, отступила к стене, к портрету, будто нарисованная версия себя могла её защитить. В проёме стоял Эмиль. На мгновение у неё перехватило дыхание. Он был безупречен: тёмно-синий сюртук по последней придворной моде, свежая, без единого пятнышка сорочка, ровно уложенные волосы, как перед приёмом. Ни следа той ночи в лесу: ни свадебного сюртука в кровавых разводах, ни алых углей вместо глаз. Осталась только фарфоровая бледность, но её легко было принять за напудренность, а не за примету смерти. За ним, в дверях, застыла служанка с подносом.

— Доброе утро, — сказал Эмиль, будто не замечая, что Изабелла вжалась в стену. — Я подумал, тебе захочется чаю. Ты всегда любила утренний чай с мёдом, а не с сахаром.

Служанка внесла поднос, поставила на столик у окна, присела в реверансе и вышла, не поднимая глаз. Эмиль сам аккуратно, неторопливо, как человек, для которого разговор важнее содержимого чашки, разлил чай.

— Погода сегодня переменчивая, — сказал он, протягивая ей чашку. Изабелла не двинулась с места. Он поставил чашку на столик рядом с собой, не настаивая. — С утра было солнечно, а сейчас, кажется, собирается дождь. Тебе стоит взять шаль, если решишь выйти в сад.

— Ты запер меня, — сказала она. Голос дрожал, и она ненавидела себя за эту дрожь.

— Я тебя оберегаю. — Он произнёс это без раздражения, терпеливо, как человек, объясняющий очевидное ребёнку. — Ты нездорова, Изабелла. Ты провела несколько месяцев в лесу, среди зверей. Тебе нужен покой, отдых. Время, чтобы вспомнить, кто ты.

— Я знаю, кто я.

— Знаешь. — На его лице мелькнула тень печали. — Но лес забрал у тебя многое. Ты кричала во сне, металась. Я сидел рядом три ночи подряд, пока ты не успокоилась.

Три ночи. Она не помнила ни одной из них, и теперь, глядя на его безупречно уложенные волосы, на его спокойные руки, разливающие чай, поняла, что не может представить его сидящим у чужой постели ночь за ночью. И всё же где-то в этом дворце три ночи прошли без её ведома, отпечатавшись только в чистоте её ногтей и в его словах.

Он подошёл ближе, не вплотную, соблюдая расстояние, которое можно было принять за деликатность, и сел в кресло у окна, аккуратно расправив полы сюртука.

— Я скучал, — сказал он просто. — Каждый день, что тебя не было, я думал только об одном: что ты где-то там, без крыши, без защиты, рядом с существом, которое не может дать тебе того, что могу дать я. Теперь ты дома. Это всё, что имеет значение.

Изабелла молчала. Молчание — единственное оружие, которое у неё осталось.

— Если хочешь, — сказал Эмиль, поднимаясь, — можешь выйти из комнаты. Дворец не тюрьма, что бы ты сейчас ни думала. Погуляй. Вспомни коридоры, галерею, зимний сад. Слуги помогут, если что-то понадобится. — Он подошёл к двери, взялся за бронзовую ручку в виде виноградной лозы, и та послушно повернулась под его пальцами. — Только помни: за пределами дворца тебе рано находиться. Ты ещё слишком слаба.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь осталась приоткрытой. Изабелла вышла в коридор, ожидая или стражу, или пустоту. Но за дверью не было ни того, ни другого.

Коридор выглядел обжитым. В напольных вазах красовались свежие цветы, на стенах блестели начищенные подсвечники, на ковровой дорожке не было ни пылинки. Кто-то заботился об этом месте каждый день, будто хозяйка могла вернуться в любую минуту.

Она попробовала окно в конце коридора, чтобы проверить, только ли её комнату заперли так тщательно. Такие же ставни. Такой же засов снаружи, до которого не дотянуться. Второе окно, третье — одно и то же. Кто-то запечатал весь этот этаж, а не одну комнату, и от этой мысли стало холоднее, чем от самого факта заточения: значит, дело было не в приступе ревности, не в спонтанном решении. Кто-то планировал это заранее, продуманно, как готовят крепость к осаде.

Горничная с корзиной белья остановилась при виде неё и присела в глубоком реверансе.

— Доброе утро, госпожа. Рада, что вам уже лучше.

— Мы знакомы? — спросила Изабелла, не удержавшись.

Девушка растерянно моргнула, будто вопрос был лишён смысла.

— Я служу в западном крыле, госпожа. Всегда рада вам помочь, как и прежде.

Как и прежде. Изабелла не нашлась, что ответить, и пошла дальше, чувствуя спиной чужой взгляд. Дальше по коридору она встретила пожилого дворецкого, который поклонился так, будто видел её вчера, а не месяцы назад в свадебном платье.

— Госпожа Изабелла. Кухня приготовит обед к вашему обычному часу?

— К моему обычному часу, — повторила она.

— Как всегда, госпожа. Разве что-то изменилось?

Она не нашла, что ответит. У неё не было обычного часа в этом доме: она не успела провести в этом дворце и ночи. Но дворецкий смотрел на неё со спокойной уверенностью в своей правоте.

В галерее она задержалась у высокого зеркала и не узнала себя в отражении. Пока она спала, кто-то переодел её из грубого лесного платья, в котором она провалилась в темноту на поляне, в тонкую сорочку кремового шёлка, слишком похожую на исподнее невесты. Волосы были расчёсаны и уложены не ею. Кто-то трогал её тело, пока она была без сознания, купал, одевал, укладывал волосы с той же заботой, с какой одевают куклу, а не человека.

Дверь одной из соседних комнат стояла приоткрытой. Гардеробная — новая, судя по запаху свежего дерева от шкафов. Внутри висели платья: полдюжины, разных фасонов, все явно её размера, все явно новые. Она не заказывала их. Не выбирала ткань, не стояла на примерках. А в глубине шкафа, отдельно от прочих, на широких плечиках, висело белое свадебное платье, безошибочно узнаваемое по крою, по тонкости кружева, по обилию мелкого жемчуга на лифе. Не то, старое, оставшееся где-то среди пепла и трупов. Это сшили заново, с расчётом на её теперешнюю фигуру, будто кто-то не сомневался, что свадьба всё ещё состоится, хоть и с небольшой отсрочкой.

Изабелла отступила от шкафа на шаг.

— Кто это заказал? — спросила она у горничной, что оказалась поблизости, поправляя занавеси.

— Госпожа Камилла распорядилась, как только узнала, что вы возвращаетесь, — ответила та, не отрываясь от занавесей, будто имя ничего не значило и не требовало пояснений.

Камилла. То же имя, что носит её мать. Изабелла замерла, не решаясь додумать эту мысль до конца. Совпадение было слишком велико, чтобы быть просто совпадением, и слишком невозможно, чтобы быть правдой. Но в то же время оно объясняло, кто в этом доме предугадывал её вкус, её фигуру. Само её присутствие здесь готовилось к возвращению задолго до того, как она вообще исчезла в лесу.

Она пошла дальше медленнее, чем раньше. Дворец разворачивался анфиладой комнат, одна роскошнее другой, и в каждой было одно и то же: ни единого проблеска настоящего дня. Окна повсюду задёрнуты, завешены, заставлены: где шторами, где гобеленами, где резными ширмами. Свечи горели и в полдень, и, вероятно, в полночь: определить, какой сейчас час, не было никакой возможности. Дворец существовал в собственном безоконном времени, не совпадающем ни с утром, ни с вечером, ни с каким-либо часом человеческого дня.

За высокой библиотекой, до потолка уставленной книжными шкафами, с приставными лестницами на медных полозьях, пахнущей кожей переплётов и благородной многолетней пылью, обнаружилась оранжерея. Стеклянный купол пропускал жидкий, будто процеженный свет. Белые розы цвели там ровными рядами, безупречные, без единого пятнышка гнили на лепестках. Изабелла подошла ближе и поняла, что свет шёл не от солнца. Небо за куполом было затянуто той же плотной дымкой, что скрывала его во всём дворце. Свет исходил от рядов масляных ламп, развешанных под самым стеклом. Розы, которые никогда не видели настоящего солнца. Идеальные. Ухоженные. Слепые.

В конце галереи высокие двери вели, судя по свету, на террасу, за которой, кажется, начинался сад. Изабелла ускорила шаг, впервые с пробуждения чувствуя что-то похожее на цель.

У дверей стояли двое стражников в ливреях дворцовой гвардии, с обычными мечами на поясе. Один поклонился при её приближении.

— Доброго утра, госпожа.

— Мне нужно выйти, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, буднично, будто она просто хочет подышать воздухом, а не проверяет, насколько крепка клетка.

Стражники переглянулись.

— Прошу прощения, госпожа, но лекарь распорядился не выпускать вас без сопровождения. Вы были нездоровы.

— Я чувствую себя прекрасно.

— Уверен, что так, госпожа. — Тон был мягким, участливым, ни капли угрозы. — Но распоряжение герцога Эмиля пока в силе. Как только лекарь подтвердит, что вам ничего не грозит, вы сможете гулять, где пожелаете.

Она могла бы настаивать. Могла бы попытаться пройти силой — человеческое тело против двух вооружённых мужчин, заведомо проигрышная затея, но ярость требовала хоть какого-то жеста. Вместо этого она молча кивнула и отступила.

Никто не поднял на неё меч. Никто не произнёс ни одного грубого слова. Просто вежливая, непреодолимая стена из титулов, лекарей и распоряжений, каждое из которых по отдельности звучало разумно, а вместе складывалось в приговор.

Она вернулась в свою комнату, потому что больше было некуда возвращаться. Дверь без замка и засова снова закрылась за ней. Изабелла подошла к окну, отдёрнула штору. Сквозь единственную незаколоченную щель в ставнях виднелась узкая полоска сада: подстриженные кусты, гравийная дорожка, фонтан без единой струи воды. Туда её вежливо не пустили десять минут назад.

Она стояла так долго, вглядываясь в эту полоску зелени сквозь щель шириной в палец, пока не заболели глаза от напряжения. Потом села на постель, украшенную переплетёнными инициалами двух людей, один из которых должен был стать её мужем, и поняла: за эту дверь, за эти ставни, за эту вежливость не было ни единой причины бороться прямо сейчас. Никто не поднимал на неё руку. Никто не кричал. Ей принесли чай с мёдом, как она любила. Ей сшили новые платья. Ей приготовили свадебное — на случай, если она передумает, или на случай, если её не спросят. И это пугало больше всего.