Read the book: «Крещеная рухлядь»

Глава 1

Медный язык

Икона в углу почернела так,что лик Богородицы угадывался лишь по тусклому венцу.От нее тянуло старой олифой и бедой.Лукерья стояла на коленях не ради молитвы- барыня приказала выбить из щелей между половицами последнюю пыль перед приездом гостей,а колени ныли от ледяных досок.Ей было семнадцать ,но спине казалось- все сорок.

Скрипнула тяжёлая дверь.В людскую вошёл Гаврила Петрович Свиньин.Без парика,в одном исподнем рубеже,с красным лицом.От него разило кислым вином и мокрой псиной.Он пнул сапогом бадью с грязной водой.Брызги осели на подоле Лукерьи.

-Клюшка!- рявкнул майор,растягивая гласные.- А ну,иди сюда.Покажи зубки.Лукерья поднялась.Она знала этот тон.Знала,как пахнет его дыхание- перегаром и гнилью.Когда он подошёл вплотную,она почувствовала жар его тела сквозь тонкий лен рубахи.

- Французский помнишь?- просипел он ей в шею,цепляя пальцами кружево ворота.- Скажи мне.." бонжур".

- Бонжур,сударь,- прошептала она,глядя поверх его плеча на черный угол.

Свиньин довольно хмыкнул,обдав ее запахом тухлой капусты.Задрал ей рубаху до пояса,грубо мял белые бока,словно выбирал корову на торжище.Пальцы у него были жёсткие,как конская сбруя.

- Хороша рухлядь,- выдохнул он.- Бархатная.Только зубы мелковаты.У немок - то во какие,лошадиные.

Он оттолкнул ее так,что Лукерья упала задом на мокрый пол.Майор расхохотался,застегнул лосины и вышел,хлопнув дверью так,что с притолоки посыпалась труха.

В людской пахло сыростью и страхом.Старик Захар,истопник,перекрестился двуперстием:

- Гуляет барин.Третий день гуляет.Сказывают,векселя купецкие предъявили.Неймется ему дворец мраморный достроить.Кровушкой нашей штукатурку замешивает.

К обеду загудел колокол.Не к службе- к сбору.Дворовых согнали на широкий двор перед новым,ещё неотесанным крыльцом.Солнце висело белое,слепящее,выжигало глаза.На ступенях поставили длинный стол,накрытый зелёной скатертью.За столом сидел сам Гаврила Петрович,уже напудренный,в синем мундире с чужого плеча,и управляющий Прошка с гусиным пером за ухом

Рядом со столом стоял исправник- важный,неповоротливый,потеющий в скане.

- Слушать меня,сволочи!- гаркнул Свиньин,хотя дворовые и так молчали,сбившись в серую дрожащую кучу.- Деньги государевы кончились.Мрамор итальянский ждать не будет.Продаю лишнее.По Указу о вольности дворянства волен я свое имущество хоть в карты спустить ,хоть в кабак! Имущество мое крещеное!

У Лукерьи перехватило горло.Крещеная рухлядь.Так они их звали промеж себя.Как доски.Как хомуты.

Управляющий развернул длинный свиток.

- Лот первый!- крикнул он,и голос эхом ударился о бревна конюшни.- Артамон- столяр с сыном Никитой.Руки золотые,немецкую мебель собирать могут.Кто даёт?

Вперёд выступил пузатый купчина в лисьей шапке.Подошел к Артамону,заставил открыть рот,посветил туда свечкой,осмотрел зубы.Потрогал бицепсы.Артамон стоял бледный,сын жался к его порткам.

Лукерья смотрела на мать.Та сидела прямо на земле,привалившись спиной к телеге,и мелко крестила воздух сухими черными пальцами.Губы ее шептали молитву,но слов не было слышно за гулом торгов.

- Триста рублей! - бросил купец.

- Триста пятьдесят - встрял сосед- помещик Зарубин,приехавший поглазеть на унижение Свинина.

- Четыреста!- взревел Свиньин,стукнув кулаком по столу.- Мой мастер! Моя кровь! Но деньги нужнее.Записывай,Прош!

Молотка не было.Вместо него Свиньин взял тяжёлый медный колокольчик,которым созывали холопов на конюшню для порки.Он поднял его над головой.Солнечный луч вспыхнул на жёлтом металле.

- Продано!- крикнул майор,и медный язык издал глухой,жирный звук: Дз- зынь.

Этот звон отрезал Артамона от сына.Купец схватил старика за ворот и поволок прочь со двора.Мальчишка завизжал,бросился следом,но кучер Свиньина огрел его арапником поперек спины.Никита упал в пыль,захлебываясь слезами.

Колокольчик качнулся снова.

- Лот второй! Девка дворовая,грамоте ученая,танцует,по- французски лепечет.Зубы целы,нутро крепкое.Клюшка!

Гаврила Петрович пьяно улыбнулся,глядя прямо на Лукерья.Его взгляд был тяжёлым,липким.Он медленно провел языком по полным губам.

Медный язык поднялся снова.

Глава ||

Шелк и деготь

Медный язык ударил снова,но звука Лукерья не услышала- в ушах стоял только тонкий комариный звон .Зарудин сплюнул на пыльную землю,развернул свою клячу и уехал со двора,проклиная упрямство майора. Свиньин же был пьян победой.

- В дом ее!- рявкнул он приказчику Прошке.-В новые покои,что над мыльней. И чтоб духу дворни рядом не было. Моя игрушка.

Лукерью вели через стройку.Изнанка барской мечты пахла известкой,сырым деревом и потом итальянских каменотесов. Мраморные глыбы,укрытые от дождя рогожей,напоминали завёрнутых в саван покойников. Здесь рождался дворец,а она была лишь замковым камнем в его фундаменте.

Двери за ней закрылись.

Людская осталась снаружи. Здесь пахло иначе: жженым сахаром,французскими притирания и,пылью дорогой шерстяной ткани и ... зверем. Запах немытого мужского тела,который вьелся в балки этого дома ещё до того ,как высохла краска.

Комната была огромной.Потолок терялся в полумраке,стены затянуты тяжёлым штофом цвета запекшийся крови. Огромное зеркало в раме из мореного дуба отразило серую фигуру девушки. Она стояла посреди персидского ковра в своем единственном сарафане,стоптанных поршнях и грязном повойнике.

Свиньин сидел в вольтеровском кресле,которое выглядело здесь чужим,словно краденая вещь из разграбленной усадьбы. Он молча пил мадеру прямо из горла бутылки. Глаза его,маленькие и белесые,ощупывали Лукерью.

-Разболокайся,- приказал он наконец.

Пальцы не слушались. Узелки платка затянулись намертво. Майор поднялся,подошёл тяжёлой,покачивающейся походкой. От него несло псиной и сладким вином. Он дёрнул узел сам. Льняная ткань упала к ногам.

В людской ей всегда казалось,что нагота- это просто тело. Здесь,под взглядом барина и светом восковых свечей,она почувствовала себя голой курицей на прилавке мясника.

- Повернись,- прохрипел он.

Он ходил вокруг нее кругами,как медведь вокруг привязанного козлёнка. Его жирные пальцы касались ее плеча,шеи,талии- не с лаской,а с хозяйской оценкой. Он мял ее кожу,проверяя упругость,заглядывал в рот,заставлял пройтись по комнате

-Грациеза,- усмехнулся он,коверкая итальянское слово.- Только тоща больно. Кожа да кости. Придется откармливать.

Он толкнул ее в грудь. Лукерья оступилась,запуталась в упавшем сарафане и рухнула на мягкий ворс ковра. Свиньин упал следом. Не раздеваясь,даже не сняв тяжёлых яловых сапог,которые оставляли черные масляные следы на светлом шёлке обивки кресла.

Было больно...Больно не там, где касаются мужчины,а там,где жёсткий каблук давит на тонкую лодыжку,а медная пряжка ремня царапает живот. Он сопел ей в ухо,бормоча какую- то пьяную околесицу про мрамор,долги и гниду управляющего. Для него это было продолжением торга. Он купил редкий механизм и теперь проверял,как тот работает под нагрузкой.

Когда все кончилось,он скатился с нее,тяжело дыша. Посмотрел мутным взглядом на свои перепачканные дёгтем сапоги,лежащие на парчовом покрывале, и расхохотался.

- Светелка хорошая,- сказал он,тыча пальцем в расписной потолок.- Только воняет тут у тебя кислятиной.Дворовым бабам скажи,пусть полы щелоком драят.Чтобы завтра розовой водой несло.

Он встал на оправил камзол и вышел,оставив дверь приоткрытой.

Лукерья долго лежала неподвижно. Шелковая обивка дивана холодила обожженную спину. В зеркале напротив отражалось пятно света от свечи. Она поднялась,подошла к стеклу. На шее,чуть ниже уха,проступало багровое пятно- печать нового хозяина.

Она взяла тяжёлый серебряный гребень со столика и провела им по волосам.Дерево застряло в колтунах. Тогда она с силой рванула гребень вниз. Зубы впились в кожу головы,вырывая целые пряди темных волос. Боль была резкой,ясной,настоящей.