Read the book: «Корона Мечей»

Дизайнер обложки Елена Сергеевна Савинкина

© Эйрик Годвирдсон, 2026

© Елена Сергеевна Савинкина, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0070-8647-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эйрик Годвирдсон.
Корона Мечей

Песнь о Короне Мечей

 
В королевском дворце Аскалона
Светел огромный зал.
В мир здесь сошла сама красота:
Лунный мрамор и сотни колонн
Что белизной поражают взор —
Мнится, будто волшебный лес вокруг восстал.
В зале том, точно в луче небесного света паря,
Стоит трон вечного нашего короля…
Пуст и холоден трон — и корона на нем век полный не знает чела.
Корона ждет, корона о сильной руке вопиет —
Доколе лежать на сиденье пустом?!
Алкает корона прихода того,
Кто в жесте простом коснется ее — и власть обретет…
Кому покорится Корона Мечей?
Волей богов в мир пришла — и боле ничьей
Людям дана, чтоб мир в королевстве стеречь
Чтоб истину и ложь мог любой легко отличать
Чтоб праведным был закон и уклад,
И крепка закона того печать
Покуда времени отмерено в мире течь.
Но опустел трон, осиротела страна
Корона ждет, корона о сильной руке вопиет.
Пустым прозябает трон, и щит обветшал;
Меч боле не помнит звука мольбы о пощаде из уст врага.
Ждет, вечно ждет Аскалон своего короля.
 

Часть 1

1

Блеск и звон. Воздух наполняли солнечные блики на полированной стали и лязганье встречающегося друг с другом металла. Дополненные лошадиным ржанием, гулкими ударами копыт, дымом жаровен, людским многоголосьем и звуками дудок и горнов, блеск и звон царили над ристалищем.

Турнир этот был крупным — гораздо крупнее всех, что до этого видел Аэд. И все-таки любой турнир это в первую очередь лязгающий звон стали и расплавленное серебро солнечного света, текущее по начищенным доспехам и клинкам. Аэд с усмешкой подумал — с непривычки в пору бы ослепнуть и оглохнуть, но сир Ольрик не зря возил с собой Аэда на все подобные сборища еще сильно раньше того дня, как юноше вручили его собственный меч, с которым ему теперь позволено выйти в турнирные состязания для младшего рыцарства.

По традициям Аскалона, юноши, годами и воинским мастерством уже переросшие звание помощников и щитоносцев, и желающие заявить о себе, по благоволению своего господина получали статус «младшего рыцаря» и допускались на турнирах лишь до пеших поединков. Обыкновенно в этом статусе имеющие талант к воинскому искусству редко задерживались надолго — все-таки чаще всего юноша из благородного семейства мечтал о полновесных рыцарских шпорах, коне и гербовом табарде, а значит, всеми силами рвался к заветной цели, стремясь отличиться. Но случалось, впрочем, всякое.

Бывало, кто-то оставался пешим воином всю жизнь — Аэд был осторожен в суждениях и не спешил таких противников про себя клеймить либо бесталанными, либо лишенными амбиций бездельниками: мало ли почему благородный воин лишился права на сражения в конном строю на турнире?

Но все-таки при всей своей осторожности в словах и мыслях — о, как долго пришлось ему приучать себя к ней! — Аэд не сдержал кривоватой усмешки, окинув противника взглядом еще раз. Под забралом все равно ее было не видно, а сужденный жребием воин, против которого он вышел сейчас, не вызывал в юноше особо добрых мыслей. Он был высок, не ниже самого Аэда — но старше его лет на семь, грузен и тяжеловесен в движениях, а главное, не чурался приемов, которые сам Аэд почитал если не бесчестными, то точно не служащими красоте боя.

Юношу начинала раздражать привычка противника — того звали сиром Эвериком — то и дело сокращать дистанцию и, навалившись на клинок, вынуждать Аэда сдерживать его вес: тем самым он лишал его возможности действовать быстро.

Устав от бесконечных парирований, переходящих в толкотню, Аэд вывернулся из-под очередного нанесенного сверху удара — клинок Эверика проскользил вдоль лезвия его меча, а сам противник, влекомый инерцией, едва не потерял равновесие. Не медля, Аэд контратаковал хлестким ударом — звонкий щелчок по затыльной пластине шлема сира Эверика был встречен одобрительным гулом зрителей.

«Наконец-то», — вздохнул про себя юноша. До этого удары, которыми он доставал противника, были лишь скользящими, и преимущества ему не приносили. Найдя наконец прием, позволяющий быстро вернуться к привычной скорости поединка — Аэд предпочитал бить быстро, не размениваясь на долгие примеривания и взаимные расшаркивания — он заметно воспрял духом. Но радовался юноша, видимо, рано. Все-таки сир Эверик не собирался уступать победу — и вот Аэд и сам пропустил увесистый щелчок по шлему: от немилосердного звона в ушах бойцов спасали лишь на совесть сработанные подшлемники.

Впрочем, едва ли это могло бы вывести в победители очевидно выдыхающегося Эверика. Конечно, Аэд тоже устал, и бой затягивался, но выносливости у более юного и более верткого (а также, будем честны, прозорливо не злоупотреблявшего накануне вином, даже разбавленным) бойца шансов добрать недостающую пару-тройку победных попаданий все еще было больше: бой шел до двадцати точных ударов, и шестнадцать из них уже было нанесено. На деле, конечно, счет шел не самих ударов, а их турнирного «веса» — судьи оценивали каждый прием и периодически объявляли счет за каждым и сражающихся. Аэд, впрочем, ровно на один удар опережал Эверика. И точно так же не собирался сдаваться. Увидев, как противник замешкался, он сделал колющий выпад. По расчетам Аэда, удар должен был прийтись в сочленение меж кирасой и наплечником — зря сир Эверик так далеко назад отводит руку, зря…

Сосредоточившись, Аэд атаковал. И в этот момент солнечный блик ярко резанул по глазам — как будто в прорезь шлема нарочно кто-то направил луч от крохотного зеркальца. Довершал движение он уже толком не видя цели — но зная, что промахнуться не мог.

Блеск. И звон.

— Удар на три очка! — крикнул кто-то из толпы. Загудел чуть гнусавый рожок, заулюлюкали отирающиеся ту же артисты — им, пожалуй, было все равно, кто победит, но Аэд слышал, что Эверика не слишком-то жалуют среди простого люда. Шум перекрыл сердитый короткий взрев судейского горна. И следом — звонкий удар, который Аэд не столько услышал, сколько почувствовал — сбоку в плоскость шлема. Увидеть, как же Эверик умудрился его нанести, юноша почему-то не сумел: в глазах все еще плясали яркие пятна — горящие темным огнем в центре и с многоцветной сияющей кромкой, они мутили зрение. Юноша поднес руку к лицу, но лишь металл клацнул о металл. Что за ерунда, подумал он. Как будто огненной вспышкой, нарочно… И следом почувствовал весомый тычок под горжет шлема спереди. Кончик турнирного меча противника уперся в плотно пригнанные доспехи, не позволившие клинку пробить защиту. Удар был подлый, а главное, Аэд, силясь проморгаться, даже не успел поднять руки с мечом, чтобы его встретить. И тут он все понял. Он уже видел такие штуки, и даже гадать не было нужды, отчего вдруг так вышло.

— Первая атака — мимо! — крикнул герольд. — Сир Аэд наносит скользящий удар, не идущий в зачет! Сир Эверик получает балл за рубящий удар и три — за колющий! Поединок продолжается до еще одного удара!

— Нет, не продолжается, — тряхнув головой, Аэд дернул забрало вверх и швырнул меч под ноги. — Сир Эверик сжульничал: амулет вспышки в перекрестье меча нельзя назвать честным приемом, и я отказываюсь от дальнейшего поединка. — К тому же… а, это не важно. Важно то, что я лично клялся сражаться честно.

— Что? — вскинулся Эверик. — Да как вы смеете, сир?

Аэд сердито уставился на противника — тот и не подумал поднять забрала, стоял, подбоченившись и небрежно опершись на отставленный чуть в сторону клинок. Юноша едва сдержал желание сплюнуть в охристую пыль ристалища.

— Проверить меч! — крикнули из толпы. — Герольды, чего спите-то?

— Я протестую, это гнусный навет, — Эверик наконец щелкнул забралом и, сдвинув брови, повернулся к судейской трибуне. — Если юноше солнечный блик показался нечестным приемом, то при чем же тут я? Уж не от светила ли небесного хотите ли требовать объяснения, ха-ха, почему так вышло?

Аэд покрутил головой — увидел, как зрители взбудораженно оборачиваются и перешептываются, о чем-то неистово спорят герольды, а через толпу, проталкиваясь, к ристалищу с разных сторон побираются люди — видимо, те, кто стоял дальше прочих, но заинтересовался случившимся.

Позади через ограждение ристалища кто-то грузно перепрыгнул — и Аэд ощутил на своем плече тяжелую руку. Затем из-за его спины вышел вперед сир Ольрик и внушительно произнес:

— Меч, — и кивнул на лежащий подле клинок.

— Ты же наверняка сам всё видел! — Аэд запальчиво вскинулся. Ну не мог же дядя, в самом деле, просмотреть такой заметный фокус! И сам Аэд точно не ошибся — ни один природный отсвет не способен лишить зрения глаза, защищенные тенью забрала, так сокрушительно! А ведь с ним так и случилось. Аэд хотел было что-то еще сказать, но наткнулся на серьезный взгляд и сведенные седые брови дяди — а потому лишь молча поднял меч.

— Никогда так не делай, — все так же весомо проговорил дядя-наставник, и лицо его немного смягчилось. — Твой меч — это твоя честь, мальчик мой. А бой мы обсудим позже. К тому же это еще не конец.

И сир Ольрик вернулся за ограждение, едва не столкнув балансирующего на верхней перекладине рослого актера в небрежно подпоясанной зелено-желтой котте-мипарти и лихо напяленном длиннохвостом шапероне, таком же двухцветном, хотя изрядно линялом, с растрепанным до торчащих ниток кончиком хвоста-пайпа. Взгляд у парня был на удивление цепкий, хотя на физиономии играла широченная лихая усмешка.

Аэд снова огляделся. Его пожирали взглядами вообще все — как, впрочем, и его противника. Споры из-за подсчета очков за тот или иной удар не назовешь редкостью, но вот в применении колдовских уловок противника обвиняли далеко не каждый день, что верно то верно.

Все еще чувствуя взгляд дяди в спину, Аэд взял себя в руки. Хотел было обратиться к судьям и герольдам, которым Эверик как раз с нахальной улыбкой демонстрировал свой меч — вот, благородные господа и сиры, убедитесь, ничего нет, никаких амулетов, ну что вы, камень в перекрестье и был всегда так тускл, что неудивительно, ведь ему много лет…

Юноша промолчал, лишь плотнее сжал руку на мече, но тут же расслабился, и вместо того, чтобы бросить вызов своему нахальному противнику уже всерьез, вложил клинок в ножны — и медленно поклонился: раз на него смотрят, пусть видят рыцаря, а не запальчивого дуэлянта. Поклон он адресовал в сторону высокой трибуны знатных дам. Никого конкретно из них по именам или в лицо он не знал — для Аэда наблюдающие турнир дамы были символом недосягаемой утонченности и возвышенной красоты, и себя он полагал слишком незначительным, чтобы просить любую из этих прекрасных созданий в благоухающем шелке и цветах о праве сражаться за ее имя. Для такой дерзновенной куртуазности нужно сперва сесть на коня и получить шпоры, в самом деле! Но дамы явно отметили и его поклон. Во всяком случае, Аэд чувствовал, что на него смотрят с вниманием. Одна из юных леди, облаченная в ярко-лазурное и золотистое, с белым легким покрывалом на волосах, и вовсе сперва задержала взгляд на юноше, потом чуть заметно кивнула, как бы подбадривая — а после повернулась к старшей подруге и что-то сказала. Дама постарше, ослепительно красивая статная леди с волосами цвета темной меди, стянутыми жемчужной сеткой и облаченная в роскошный винно-красный и шафрановый, выслушала девушку. Юная госпожа в лазурном говорила очень серьезно, и старшая дама вняла ее словам, судя по всему. Посовещавшись с еще парой других леди, она с повелительной улыбкой подозвала герольда и что-то внушительно пояснила ему, а после отправила к судьям, вручив темный шелковый лоскут.

Судьи оторвались от спора — и герольд озвучил сказанное ему дамами:

— Собрание прекрасных дам, наши сиятельные леди передают свое волеизъявление: последний удар, нанесенный сиром Эвериком из Ниса сиру Аэду из Ланстевана, не засчитывать! Удар под горжет шлема мог бы принести три полновесных очка, но был нанесен, когда противник опустил руки и не мог защититься от атаки, что дамы признают не подобающим куртуазным высоким манерам рыцарского турнира, и находят оскорбительным для глаз гостей такого высокого созыва, как ныне! А поскольку поднят вопрос, не прибегал ли сир Эверик к иным нечестным приемам, и буде окажется он после проверки чист — дамы велят назначить три дополнительных удара, если противники пожелают сойтись вновь, дабы поставить точку в этом выходе! Кто нанесет два из трех — будет считаться победителем.

— Возмутительное предположение, что я мог бы сжульничать! По законам чести мне бы стоило вызвать уже не на турнирный бой обвинившего… — Эверик, получив назад меч из рук турнирных магов и заявление, что «следов магии в клинке не чувствуется», оживился. Выкатил грудь колесом и ухмыльнулся в подвитые усы, явно решив, что теперь может побороться уже за полное оправдание. То, что дамы отправили ему черную ленту — герольд вручил ее после объявления, и Эверик с недовольством скомкал ее в руке — его раздосадовало, оттого и подогрело желание поквитаться.

Аэд почувствовал, что закипает. С клацаньем сомкнул пальцы на рукояти меча — так сильно, что под латной перчаткой у него наверняка побелели костяшки.

Но закончить свою мысль сир Эверик не успел: тот самый актер, что сидел на ограждении, вскочил на ноги и, пройдясь по нему — каким-то чудом баланс он держал на узкой балке не хуже, чем на твердой земле — спрыгнул на ристалище и размашистым шагом пересек его, встав аккурат между Эвериком и Аэдом.

Широко развел руки, привлекая к себе внимание — в одной у него болтался набитый тряпьем тощий куль из мешковины, расписаный углем и дешевыми красками — глаза, нос, усы… кажется, куль изображал какого-то зверька, наверное, крысу. Вон и лоскуты пришиты в виде ушей, и короткая веревка вместо хвоста имеется.

— Ах какая незадача, добрые зрители, гости наши, горожане, сиры, леди, да и простой люд! Ну вы только гляньте! Сир Эверик! Да вы-то, я смотрю, прославленный удалец! Дамы наши, цвет Аскалона и услада глаза любого, — актер взмахнул «крысой», как снятой шапкой, и поклонился одновременно нелепо-размашисто и изящно, как придворный распорядитель. — На вид вам ставят, что ударили вы вашего противника, когда он вам ответить не мог, а вы его за то еще и задираете! Так вы, сир, видимо, знаете, как это зовется!

И актер взмахнул мешком-«крысой» еще раз. Грохнул смех — даже дамы не сдержали улыбок, а собравшиеся поблизости купцы и горожане вовсе сорвались на хохот и улюлюканья. Снова взвыл шутовской рожок. Эверик начал раздуваться, как весенняя жаба, но кто-то из герольдов увел его прочь, якобы для улаживания формальностей.

Едва шум умолк, Аэд еще раз поклонился в сторону дам, стараясь, чтобы его движения оставались так же легки и непринужденны, как если бы на нем не было полного латного доспеха.

— Я благодарю прекрасных дам и судейство, но все это напрасно, — Аэд покачал головой. — Я не намерен продолжать этот бой. Даже после всех проверок и на три дополнительных удара. Что же до… — он собирался заговорить о дуэли, но не успел.

— А что до продолжения боя, так позвольте тогда вместо вашего прежнего противника выйти мне! — снова влез, шутовски раскланиваясь, тот хитрец. — Как зачинщик, выбираю оружие! Соблаговолите, благородный сир из Ланстевана, принять поединок!

Аэд сообразить не успел, как ему в руки всунули неведомо откуда взявшийся точно такой же куль-«крысу», как у паясничающего молодца в зеленом и желтом. Потом уже юноша сообразил — товарищи-артисты просто перекинули еще одну такую же заводиле, и он уже и вручил ее Аэду.

Быстро оглядев всех собравшихся, Аэд, сперва думавший возмутиться, вдруг захотел подыграть. Неожиданно для себя он почувствовал, что вовсе не злится на дурачащегося пройдоху, а люди вокруг смотрят на него с симпатией и сочувствием. А действо, затеянное актером, всем показалось вполне уместным — даже та строгая юная леди в лазоревом вдруг улыбнулась.

Опустив забрало, Аэд поднял руку с кулем:

— Так назовите же себя, э-э-э…

— Сир Крысий Друг! — крикнули из толпы. Но замечание, по всему, не слишком оценили — ибо следом раздались звуки потасовки и неудачливый шутник умолк.

— Ну уж нет, это не по моей части, такая дружба, — ухмыльнулся «шут». Аэд вдруг подумал, что парень этот, пусть и наряжен как самый распоследний балаганщик, да и старше его самого от силы года на четыре, смотрит уже отнюдь не как праздный гуляка и весельчак, а как человек, отлично знающий цену себе и другим. Глаза его, цепкие, ярко блистающие на загорелом, но вовсе не обожженном солнцем, как это бывает у много скитающихся под открытым небом людей, лице, оказались неожиданного сочного зеленого цвета, а выбивающиеся из-под шаперона растрепанные локоны — темные, как у корта, ну или прибрежного этенца, если цвет глаз учесть. — Зовите меня, ну, скажем, Бедо Бродягой.

— Пусть будет так, — Аэд негромко хохотнул. И, перехватив шутовской куль поудобнее, размашисто треснул заводиле по загривку. Впрочем, тот с потешным восклицанием проворно отскочил, и сам не преминул отвесить довольно ловкий шлепок. Тряпочная «крыса» весила не больше подлокотной подушки для чтения, так что можно было и потешить зевак вволю — и Аэд принялся гонять охотно подыгрывающего артиста так и сяк. Только вот очень скоро юный рыцарь сообразил, что артист не так-то прост — особенно когда тот, не на шутку увлекшись игрой, перехватил расписной мешок на манер кистеня, и провел ловкую серию хлестких атак — того и гляди, бедная бутафорская крыса явит всему честному люду свое нутро! Глаза артиста сверкнули очень знакомым задором — таким явным, что Аэду вдруг показалось, будто он сейчас не на турнирном ристалище, а на заднем дворе замка, с оруженосцами и прочими молодыми воинами, дурачится, как прошлым летом, бывало, дурачились, гоняя друг друга мешками с соломой — и разминка, и скучную работу по замене набивки у тренировочных чучел скрашивает.

— А вы, я гляжу, не то что бы просты, сир шут, — хмыкнул Аэд, когда его напарник, вдруг, точно спохватившись, от совсем пустячного хлопка тряпочным кулем вдруг растянулся в пыли, смешно всплеснув руками и выронив свое «оружие». Котта-то на нем отменно шутовская, да и шаперон будто еще его дед носил, отметил Аэд, а вот на ногах — шоссы из хорошей тонкой ткани, и отлично скроенные, между прочим. И ботинки вовсе не бедняцкие, надо сказать. Неужто актеры так хорошо зарабатывают в своем кочевье?

Юный рыцарь приблизился и подал руку лежащему в пыли актеру. Тот смерил его любопытным взглядом, неожиданно оценивающим — а после широко улыбнулся и принял руку, ловко вскочив на ноги.

— Образец чести! — взревели в толпе сразу несколько голосов, и их охотно поддержали улюлюканьем. — Сир Аэд из Ланстевана учтив даже с шутами!

В иной раз Аэд, вспыльчивый и гордый, как все очень молодые рыцари, мог бы счесть подобное за попытку задеть его, но его внезапный напарник по представлению так открыто и весело улыбался, что юноша решил — леший с ним. Незачем в каждом слове видеть подначку.

— Жива еще сага о Брихане, шуте Эльмасара Аранм-Мавка прославленного, оттого и рыцарь учтив, — раскланялся с показной затейливостью зелено-желтый хитрец. Потом шепнул Аэду:

— Ну, поразвлекались, и будет. Тресните еще разок меня и прогоните прочь, публика наверняка ждет, что вы покажете простецам, что злоупотреблять вежливостью не стоит.

Аэд хмыкнул, хотел было возразить, но все-таки напоказ замахнулся:

— Так пора и честь знать побежденному!

И с этим актер, подобрав свой реквизит и поймав брошенный ему Аэдом куль, так же, как и пришел, скрылся: перемахнул через ограждение и ввинтился в толпу, пропав из виду.

***

— Объявили в итоге в вашем бою ничью, — Ольрик протянул племяннику блюдо с так называемыми «позолочеными курами» — искусно вылепленными в форме птичьих ножек пирожками, начиненными курятиной с пряностями. — Ну, другого исхода вряд ли стоило ожидать.

Юноша взял пару «ножек», одну немедля надкусил, отхватив сразу чуть ли не половину. Аромат мускатного ореха, корицы и перца еще сильнее распалил разыгравшийся в самом конце долгого дня аппетит. Сказать по чести, никакие передряги и волнения не могли его погасить, и дядино предложение пройтись до таверны парень принял с радостью.

— Ты как будто и не удивлен, — прожевав, заметил Аэд. И с некоторым сожалением проговорил: — Я думал, что… что ты в меня веришь немного больше. Ну или хотя бы в свои умения учить, для начала.

— Нет, нет, Аэд, я не сомневаюсь в твоих умениях, — Ольрик отмахнулся, подлил из кувшина себе и юноше легкого эля на травах: надираться даже после проигрыша не стоило, не смотря на прохладу, принесенную глубокими вечерними сумерками. И усмехнулся, пригладив все еще густые, как в молодости, и почти такие же, как раньше, пепельно-светлые — а на деле уже почти полностью седые волосы. — В своих и подавно, ха-ха! Еще чего не хватало, всегда найдется чужак, гораздый в тебе или твоих близких усомниться, так что самому на это время тратить дело пустое. Надо не сомневаться — а думать над тем, как слабые стороны свои укрепить, вот о чем я тебе толкую. И не важно, что в этот раз решили судьи.

— Не важно? Как так-то? — Аэд от удивления выронил птичью косточку, которую вставляли в «позолоченую ножку» для красоты — и ее немедля уволок отирающийся тут же чей-то пес.

— Для тебя сейчас — да. Не должно быть важно. Ты все еще учишься — в том числе и на своих же слабостях. Не так важно, почему этот чурбан Эверик лез из шкуры вон, желая во что бы то ни стало одолеть юнца — я готов об заклад биться, что выпросил в жеребьевке бойца-новичка в противники нарочно. А ты его, скажем так, одурачил — оказался лучшим фехтовальщиком, чем он ожидал.

— Но все-таки недостаточно?

Ольрик погрозил племяннику кружкой:

— Если хочешь услышать совета, так и спроси. Ты неплохо бился, да, но знаешь, пожалуй, в атаке ты по-прежнему все еще лучше, чем в защите. И склонен переоценивать противника, ожидая от него, скажем так, более изощренных действий.

— Но разве не верно то, что кто владеет инициативой — тот владеет боем? — Аэд отхлебнул эля и задумчиво прищурился. Не сказать, что дядины слова он слышал впервые — но, признаться, думал, что сумел со своей горячностью совладать и действовал в бою не импульсивно, а действительно с расчетом использовать преимущество скорости и ловкости.

— Книги ты хорошо помнишь, — усмехнулся Ольрик. — Но я много раз говорил — хорош в теории не значит равно хорош в поле. В боях всякое бывает… что я про защиту говорил? Тебя обескуражили этим бликом — и ты пропустил удар. Доспехи-то тебя и в настоящем бою спасли бы, конечно, но только где тут твоя хваленая инициатива тогда? К неожиданностям тоже надо внутренне быть готовым — к любым.

Аэд вздохнул.

— Не вешай нос. Я догадываюсь, ты мечтал о победе — я тебе даже не буду ничего говорить, всякий, идущий в первый свой бой, только о победе и думает. Больше того — если о ней не думать, то и не зачем все это затевать, сам мне скажи — тренировки, латы, тряская дорога за сотни лиг на турнир!

— Наверное, не за чем, — Аэд чуть улыбнулся.

— Все так, — Ольрик отер усы и подался чуть вперед: — Только, сынок, пойми, жизнь состоит из множества неожиданностей. Пусть лешев сын Эверик из Ниса подавится этой своей… ничьей. В конце-то концов, он тоже не получил, чего добивался. И вывести тебя из себя не сумел, хотя попробовал. Знаешь, а к месту тот балаганный молодчик выскочил! Ловкий малый. Только вот все кажется, что я его где-то раньше да видел — но где бы? Я бродячих артистов в лицо не запоминаю, это точно, но вот поди ж ты, свербит… А, ну его! — Ольрик вновь сделал щедрый глоток. — Да-а-а, мальчик мой, понимаю, не такого ты, верно, ожидал.

— Точно не такого нахального жульничества. Почему вдруг турнирные маги ничего не нашли?

— Да кто ж его знает? Этот тип, говаривают, превыше мастерства воина преуспел в мастерстве лить лесть и сладкие речи в нужные уши — но сам я не проверял, так ли это. А может, и не он сам вспышку устроил — кто-то из приятелей с трибуны направил луч, такое тоже может быть. Не менее подло, чем амулет, я согласен, но повторюсь — совершенно неважно. Важно другое. Как ты выходишь из таких фокусов судьбы — только это.

— Прости, что я бросил меч после, — Аэд досадливо потер бровь, чувствуя, как лицо наливается жаром, и вовсе не из-за разгоряченного воздуха постоялого двора, переполненного посетителями в дни турнира, и точно не из-за пары глотков некрепкого эля. Пшенично-рыжеватый и светлокожий, как большинство аскалонцев, юноша краснел легко, а самое что скверное, очень заметно.

— Ну, об этом я все сказал, и, надеюсь, ты усвоил как следует, — Ольрик качнул головой.

Аэд кивнул, и, скрывая досаду, уткнулся в тарелку, разделываясь с остатками ужина — кроме «позолоченых кур», им принесли вдоволь свежего хлеба с тмином, масло и мед, пряную похлебку, жаркое с ребрышками, сыр и яблоки.

Озолотится нынче держатель таверны, с усмешкой подумал Аэд спустя немного времени, наконец отложив ложку и понимая, что больше ни кусочка не съест. Столько вокруг народа, и все жуют, пьют, просят добавки. Шутка ли, почитай, со всего Аскалона съехались и рыцари, и зрители.

Народ вокруг с аппетитом вкушал самую разную снедь, равно как дорогую, так и самую непритязательную — козленка на вертеле или жареную рыбу и бобовую похлебку, жареную репу или супы с сыром и пореем и иными свежими травами, каши с гусиными шкварками или подливками, хлеб и лепешки, жареные в меду орехи, колбасы, фрукты свежие или вяленые, пиво, вино, эль. У ног гостей сновали пришедшие с ними же собаки, мелькали в углах, сливаясь с тенями, осторожные трактирные тонколапые кошки — Аэда их присутствие порадовало: значит, мыши не точили зубы об покрошенную в котелок морковь или сельдерей, да и хлеб пекли из той муки, что не порчена пронырливыми вредителями. Люди шумели, жевали, пили, перекрикивали друг друга. Вертелись туда-сюда разносчики — худой длинный парень и почти такая же девица, наверное, брат с сестрой. К чужим разговорам никто не прислушивался вовсе.

Но Аэд все равно понизил голос и придвинулся к родичу поближе:

— А еще мне кажется, что я себе нажил недруга. В первый же день, боги пресветлые.

— Нажил, а то как же, — Ольрик энергично кивнул. — Стал бы тебя этот надутый дурень пытаться вызывать на дуэль, если бы не так! Говорю же, вовремя шут влез, ха! Только ты, мальчик мой, не вздумай расстраиваться из-за этого.

— Что влез или что нажил?

— Ни из-за первого, ни из-за второго, — подмигнул дядя. Улыбнулся — и Аэду показалось, что тот помолодел на добрые двадцать зим. — Что не дошло дело до серьезной драки — само собой хорошо, ни к чему это, тебе еще второй день турнира выходить, с более достойными, боги не подведут, противниками меч скрестить. А что недруга нажил — так оно, поверь, неизбежно. Я-то, помнится, в свой первый турнир с половиной тогдашних рыцарей переругался в пух и прах. А едва на коня сел, в первый же курс кто-то подменил на копье противника наконечник с турнирной коронели на боевой, ты представляешь! Герольды вовремя увидели, было дело… и точно так же ни слуху, ни духу, кто подменил, да когда успел. Вот и говорю — не забивай голову чушью. Учись драться так, чтобы тебя даже слепого и глухого боялись, как огня! Имя не зря свое носи, одним словом, — и дядя, молодецки ухнув, осушил кружку до дна.

Аэд почувствовал, что дневные тревоги наконец перестают его мучить — только сейчас. А еще понял, насколько он устал — кажется, и уснул бы прямо тут, сложив руки на столе. Покрутил головой, зевнул, едва успев прикрыться ладонью — и дядя поднялся на ноги, потирая поясницу привычным жестом:

— Поздно уж, действительно. На боковую пора. Я, сынок, не обессудь, в таверне комнату взял, что-то спина поднывает, зараза. А мне завтра тоже в заезд — не хочу рисковать, хоть ночь и теплая. Так что лагерь в твоем распоряжении — поглядывай там, чтоб конюхи не бузили, ну и дозорных в ночь назначь сам, да не забудь.

— Клопов не боишься? А то тут если их и не было, во что я не верю, еще новых навезли, — пошутил Аэд.

На это Ольрик лишь расхохотался в голос:

— О, да у меня такая старая дубленая шкура, что ее ни один из местных клопов не прокусит, к тому же после нескольких дней в седле и в доспехе от меня железом, дегтем и дымом несет не меньше, чем от конской сбруи! Полно тебе. Иди, присмотри за всем — да тоже отсыпайся.

На том дядя и племянник и разошлись

Аэд окунулся в теплые, что парное молоко, густые сумерки отгорающего лета. Повернулся к полю. Шатры в отдалении мерцали теплым светом — белые и синие, с зелеными и с красными полосами, цветные, осененные штандартами знатных родов, с флажками или с росписью, большие и поменьше, они образовывали еще один городок, ни чуть не меньше поселения при замке. От самых ярко освещенных доносились звуки музыки, хохот, пение или перебранки — но Аэд подумал, что уснет мертвецки крепко даже если буйные товарищи закатят пляски прямо у него над ухом. До лагеря он дошел вообще без каких-либо неожиданностей — в одиночестве, вдыхая ночной воздух полной грудью.

Впрочем, все необходимые распоряжения, о которых напомнил дядя, он сделал, растолкал нескольких младших оруженосцев, проверил коней — и с тем наконец улегся на походную кровать, покрытую шуршащим и пахнущим травами набивным тюфяком.