Read the book: «Когда тебя нет»
Глава
Когда тебя нет
Роман
Мать, настоящая мать, никогда не умирает, даже когда она умирает.
Виктор Гюго
Мать не умирает. Она лишь уходит прогуляться и будет ждать тебя там — у твоей последней черты.
Александер Руд
Глава 1. Виктор
Когда-то, совсем давно — так давно, что Виктор уже начал сомневаться, ему ли вообще это было сказано, — один человек вдруг заявил:
— А ведь ты лентяй.
Он смотрел на Виктора, копающегося в песочнице, как смотрят на разоблачённого преступника. Виктор в ответ смотрел на него, поедающего жирную воблу, и на миг почувствовал себя тем самым преступником, которого разоблачили. Но потом отпустило.
«А какое, собственно, тебе, старый мудак, дело до того, кто я такой?» — подумал тогда Виктор, деловито стряхивая песок с ладоней.
Возможно, именно с того момента и началось его противостояние с родом человеческим. Хотя теперь Виктор уже не был уверен, что всё началось именно тогда.
И сейчас, разменяв шестой десяток, пройдя немало жизненных дорог, не раз возвращаясь к истокам и снова уходя в неизвестность, безуспешно пытаясь отыскать хоть какое-нибудь счастье, Виктор оказался в чужой стране, среди чужих людей, на пропахшем машинным маслом складе. Он мысленно признал: тот человек был прав.
Да, Виктор не был трудоголиком.
Он считал часы до конца смены. Высиживал их, выхаживал, выкуривал. И если бы время хотя бы двигалось. Нет. Оно стояло. На этом складе оно словно загустевало вместе с воздухом, пропитанным пылью и маслом.
Непотопляемый склад каждый день давил на него своим поразительным однообразием. Ко всему прочему, этот нескончаемый гул, от которого к вечеру начинала болеть голова.
Наконец долгожданная сирена. Виктор вздрогнул, хотя ждал её уже несколько часов.
На улице он сразу почувствовал запах дерьма, доносившийся с полей. Впрочем, несло и от местных клумб, возделанных по приказу хозяина или начальника — Виктору было всё равно.
Хозяин пытался облагородить территорию: разбил газоны, посадил кусты, решил хотя бы намекнуть на порядок. Создать свой маленький Венский лес среди складов, принадлежащих конкурентам. Получалось плохо. Растения чахли, листья покрывались жирной пылью.
Виктор пошёл напрямик. Рискуя измазаться, пробрался через поникшие заросли к своему чёрному «Опелю». Солнце пекло весь день, машина раскалилась, как печь. Он открыл дверь, включил зажигание и кондиционер, отошёл в сторону и закурил.
Пока салон остывал, Виктор выпускал тонкие струйки дыма и незаметно для себя погружался в мысли.
Поразмышлять он любил. На этот раз мысли привели его к собственному нравственному падению. Так он иронично называл своё нынешнее положение в обществе, существование которого всё-таки приходилось признавать. Звучало красиво: «падение».
«А было ли оно, это падение?» С этим ещё можно поспорить. Точнее было бы назвать деградацией.
Привычка дурить себе голову всякой ерундой. Не замечать очевидного. Чудовищное упрямство. Самокопание. Нерешительность.
А ещё с ним происходила удивительная вещь: он забывал людей. Их имена, лица, собственные чувства к ним. Стоило человеку исчезнуть из поля зрения, следом исчезало всё: привязанность, симпатия, ощущение родства, долг. Оставалось только что-то вроде: «Надо бы…»
Вот и сейчас надо бы что-то предпринять. Только что?
Да... Вот самая главная мысль. Мать. Джульетта.
Он знал, что она есть. Знал, что ей плохо. Знал, что нужно поехать к ней. Но это знание оставалось сухим, лишённым внутреннего веса, просто одной из множества мыслей, мелькавших в голове. Оно не давило, не тянуло, не заставляло действовать. Как будто речь шла не о ней.
Сигарета догорала. Он зажал ногтями крохотный окурок и дотянул его до самого конца, скорее по привычке.
Конечно… Он загнал себя в угол и не видел выхода. Оставалось думать. А в голове перебор.
Он упрямо, с каким-то ожесточением перебирал варианты своего поведения в сложившемся коллапсе.
Сейчас он был загнан в угол и винил в этом только себя. Как ни странно, без всякого смирения — со злостью, почти с вызовом пытался понять, где именно дал маху. И когда.
Нормальным людям — цельным, твёрдым, правильным — вообще не свойственно копаться в себе. Занятие бесполезное, утомительное, отвратительное, удел слабых, ранимых и робких. И конечно же, для Виктора, именно для него, оно стало привычкой, а со временем почти удовольствием. Как больной зуб, который всё время трогаешь языком, прекрасно зная, что будет больно.
Вобщем-то высокий, отяжелевший, он стоял, глядя в никуда. И вдруг изменился в лице.
Нахлынула тоска — сверлящая, тяжёлая. И дело было вовсе не в политическом бардаке последних лет, о котором без устали твердили складские рабочие. Нет, причина была в другом.
Он вспомнил мать. Джульетту.
«Господи, кто же дал ей такое имя?» — мелькнуло у него в межмысльи.
Он сразу отметил, что думает об этом всякий раз. Словно имя могло что-то объяснить. На самом деле оно ничего не объясняло. Просто давало выход обычному недовольству от предстоящей встречи.
Он представил её в доме престарелых. Среди сиделок. Среди людей. И всё равно одну. Тут же подумал, что нужно её навестить.
Мысль прозвучала правильно, но уж слишком вымученно.
Он поднял голову. Верхушки деревьев клонились к северу. Ветер шёл с юга. Солнце медленно уходило к западу. Лето было в разгаре.
Он посмотрел на «Опель». Машина уже остыла.
И тут же снова — мать.
С мыслью о ней пришла тревога, почти граничащая со злобой. На себя. На неё. На обстоятельства.
Ему показалось, что он уверенно движется к депрессии. И это даже немного успокоило его. Появилось хоть какое-то объяснение происходящему.
Дверь пришлось захлопнуть дважды. С первого раза она не закрылась. Салон уже остыл. Из решётки кондиционера с рёвом дул холодный воздух.
«Наверное, объятия депрессии такие же холодные», — подумал он.
Автобан А8, соединяющий Мюнхен со Штутгартом, был его шансом быстрее добраться домой. Домой, где его никто не ждал. Небольшая квартира: две комнаты, кухня, совмещённый санузел.
После разрыва с Кларой он так никого и не нашёл. Женщины были. Но не оставались. В промежутках между этими недолгими отношениями он нашёл себе занятие получше.
Размышлять.
С этим проблем не возникало. Мысли появлялись сами собой, словно черти из табакерки. Сегодняшний день был особенным. Мысли о матери не отпускали его ни на минуту.
Вопреки распространённому мифу о славянах, он не любил быстрой езды. Ехал спокойно, не превышая скорости. Впереди, вцепившись в руль, медленно тащился старик на «Гольфе». Виктор не обгонял. Плёлся следом и даже был ему благодарен. Медленное движение давало возможность спокойно подумать о том, как избежать холодных объятий депрессии.
Кажется, он нашёл способ.
Но для этого пришлось изворачиваться. Оправдывать собственную брезгливость к женщине, которая его родила.
Он убеждал себя, что забота о ней — его обязанность, и внимательно прислушивался к тому, как это звучит внутри. На самом деле не звучало. Вернее, звучало правильно, но будто не его голосом.
Нет, он был готов заботиться о матери. Но в какой степени? В каких пределах? До какой черты?
«В конце концов, не превращаться же в няньку», — думал он, съезжая с автобана. «Это просто недопустимо».
У него не было на это времени. Он ещё не реализовал себя. Хотя на шестом десятке подобные мысли звучали уже почти неприлично. И всё же он продолжал надеяться. Что кто-нибудь придёт. Что-нибудь предложит. Как-нибудь изменит его жизнь.
А вместо этого он должен всё бросить и принести себя в жертву? К этому он был не готов.
И почему же так неожиданно, в один миг, весь этот ворох проблем свалился именно на его голову? Вопрос был риторическим, обращённым к пустому воздуху, и ответа, разумеется, не существовало. Вместо него в голове рождались тысячи противоречивых мыслей о долге перед родителями.
От внутренних диалогов уже тошнило. В конце концов он устало соглашался с общепринятой моралью, основанной то ли на философии Конфуция, то ли на вечном человеческом страхе оказаться плохим: родители живут для нас, а мы потом, немного позже, — для них.
Когда всё выглядело аксиомой, он одобрительно кивал головой. Этот кивок был для него разумной маскировкой, а для коллег — всего лишь смешным тиком.
«Лучше пусть смеются, чем узнают, о чём я думаю, — сказал он себе. — Ляпнешь что-нибудь — и всё: вмиг сойдёшь за чёрта с рогами. Устроили, понимаешь, парад святых. Носятся со своей нравственностью, как стадо баранов с транспарантами, тычут ею друг другу в глаза, а на деле тянут пенсии со своих доходяг».
И мысль, разогнавшись, словно ожила и обрела голоса.
«Вот посмотри, какой я святой. Когда придёт время, я своих стариков не брошу. Я их себе на шею посажу».
«А ты? Вот ты посадишь своих стариков себе на шею?»
«Я? Лично я?»
«Да, лично ты».
«Конечно посажу. Да так посажу, что никто так не посадит».
«А кто же тогда не посадит?»
«Даже ума не приложу».
«Но ты же понимаешь, что так не бывает, чтобы все посадили?»
«Понимаю».
«Ну тогда давай поищем, кто не посадит».
«Ну давай поищем».
И начинаются поиски — в духе средневековой охоты на ведьм. Ищут усердно, провоцируя друг друга, главным образом от скуки и душевной бедности. А в какой неописуемый восторг приходят, когда находят! Этот восторг действительно невозможно описать, потому что теперь, обвинив одного, можно дальше грешить спокойно. Чёрт уже найден.
«Лучше молчать. Только так можно избежать суда Линча».
Когда-то ему была чужда эта коллективная истерия, эта чепуха, эта мышиная возня. Не было ни повода, ни личного интереса. Но теперь, после того как мать стала немощной, он и сам, скрывая своё истинное мнение, рьяно участвовал в поисках инакомыслящих.
Виной тому была негативная реакция общества. Она, как известно, является грозным психологическим оружием. Человек мягкий, эмпатичный, сентиментальный может не выдержать общественного презрения и, как говорится, наложить на себя руки.
Виктору такой итог не грозил. Ему повезло. При явном отсутствии некоторых качеств, которые принято считать душевными достоинствами, он обладал то ли сильной волей, то ли диким упрямством. Во всяком случае, проигрывать он не любил никогда.
Эта жизненная позиция помогала ему противостоять порыву сунуть голову в петлю. А примеров вокруг было достаточно. Некоторые коллеги и приятели, время от времени появлявшиеся в его жизни, после разногласий с окружающими, начальством или родственниками, чаще всего с женой, заканчивали плохо. Даже если не лезли в петлю, сердце у них останавливалось ещё в сравнительно молодом возрасте.
Виктор здесь был неуязвим.
У него не было друзей, постоянной работы, постоянной женщины, постоянной жены. Даже постоянных собутыльников не было. Весь этот балласт сам выпрыгнул за борт его лодки, на которой он плыл по бурной реке жизни, обходя пороги.
И всё было бы хорошо. Жизнь текла бы дальше ровно, без больших надежд и без больших катастроф, если бы не чёртова война в Украине. И не его хитрая мать, свалившаяся ему на голову, словно снег в августе.
Глава 2. Воспоминания 1
Виктор считал мать хитрой не потому, что однажды пришёл к такому выводу, а потому, что так было всегда и этот факт не нуждался для него ни в каких доказательствах. Однажды она заметила, что он наивен, почти глуп, и с тех пор уже не упускала случая воспользоваться этим. Он запомнил это ещё с детства.
Вернувшись из школы, он обнаружил, что ключей нет, дверь заперта, а в тот самый момент организм подвёл его — толстой кишке стало всё равно на приличия. Он заметался по лестничной площадке, лихорадочно озираясь в поисках хоть какого-нибудь укрытия, но очень быстро понял, что не успеет. Тогда он прижался к стене и сдался.
Тёплая тяжесть разлилась, заполнила бельё, трусы провисли, превратившись во что-то вроде мешка, удерживавшего всё внутри. Когда извержение закончилось, в голове неожиданно возникла мысль, совершенно нелепая. Он не побежал к реке, хотя она была совсем рядом, не стал прятаться, а выбрал другое.
Осторожно, мелкими шагами, стараясь ничего не расплескать, он направился к троллейбусной остановке. Решил поехать к матери на работу за ключами. Не из мести, не для того, чтобы опозорить её, а просто потому, что другого выхода не видел. И именно тогда она, кажется, впервые подумала, что с ним что-то не так.
Второй случай был уже не физиологическим, а психологическим.
Он вырос, учился в старших классах, и мысли о женщинах заполняли всё: день, ночь — одно и то же. Он пытался это скрывать, но не умел. Всё читалось у него на лице. Девочки решили пошутить. Одна из них позвонила домой, не представилась и назначила свидание на остановке — место было открытое, хорошо просматриваемое. Он даже не спросил, кто она. Ему было всё равно. Через минуту он уже стоял там.
Час он ждал, потом начал догадываться, но всё ещё сомневался: а вдруг ошибся остановкой? Домой он вернулся с остатками надежды, рассказал матери, рассчитывая на поддержку, а она посмотрела на него и спросила:
— Ты дурак?
И, кажется, именно тогда всё закрепилось окончательно: она поняла, что им можно управлять, а он — что с ним действительно что-то не так.
Наивность, почти переходившая в глупость, сопровождала его всю жизнь, и лишь недавно, когда мать стала немощной, он вдруг почувствовал прозрение. Он не был глуп. Он просто слишком долго верил, что она не ошибается. Эту уверенность она выращивала в нём аккуратно и настойчиво, пользуясь тем, чем владела в избытке, — хитростью. Всё оказалось гораздо проще, чем он думал.
Где-то в шестнадцать лет её умственное развитие остановилось. Удивительно, что она сама знала об этом и научилась это скрывать. С юношеской лёгкостью, почти играючи, она заставляла сомневаться и его, и других, куда более значительных людей. В её руках они дёргались, словно марионетки. Парадокс заключался в том, что, кроме Виктора, этого никто не замечал. Для всех она оставалась взрослой.
К вечеру солнце, словно опускаясь в погреб, уходило за горизонт, оставляя за собой огненный след. Жара отступала не сразу, постепенно превращаясь в липкую духоту. Склад, проходная, вертушки, контроль времени — всё это давно выхолостило его изнутри, оставив лишь пустоту, но он привык, смирился. Шум, мазут, серые стены и бесконечные стеллажи от постоянства уже давили на него, но нежно.
Тридцать лет назад, ещё молодым, он уехал в Германию. Тогда она казалась ему почти Америкой — шансом, обещанием новой жизни, и он летел туда словно на крыльях, не представляя, что окажется в рабочей робе, с тележкой в руках, под постоянным надзором, среди людей, привыкших жить простыми схемами и не желавших думать сложнее. И уж совсем не представлял, что внутри него постепенно вырастет другое — тяжёлое, липкое чувство: комплекс неблагодарного сына.
Мать теперь жила в доме престарелых для людей с психическими отклонениями, если выражаться мягко. Туда она попала не по его воле — так распорядился случай. Её привезли в больницу с высоким давлением и аритмией. Он был рядом до окончания оформления, убедился, что всё в порядке, и ушёл.
В пивную.
Нужно было снять накопившийся стресс. Пиво помогло, но ненадолго. Зазвонил телефон. Это был врач. Он говорил спокойно, но за этим спокойствием чувствовалось напряжение.
Оказалось, что сразу после ухода Виктора в палату зашла медсестра. Что-то не так сказала, не так посмотрела или просто не понравилась. Этого оказалось достаточно. Мать приподнялась и вцепилась зубами ей в руку — сильно, жёстко, насколько вообще способны зубные протезы. Следы от челюстей проступили мгновенно, кожа лопнула, густо выступила кровь. Медсестра вскрикнула и потеряла сознание. Если бы не подоспевшая коллега, неизвестно, чем всё закончилось. Приехал дознаватель, провели расследование, опросили свидетелей.
На следующий день суд вынес решение: месяц принудительного лечения в психиатрической больнице.
Он навещал её. Она по-прежнему не ходила, и было даже немного странно видеть, как её каждый раз вывозили к нему в инвалидном кресле. В нём она сидела спокойно, почти умиротворённо, и что-то объясняла по-русски, уверяя, что никого не кусала.
Дальше оставался только один вариант — дом престарелых. Но особенный.
С тех пор началась другая жизнь: бумаги, страховки, социальные службы, бесконечные препятствия и шёпот за спиной:
— Как можно… родную мать… при живом сыне… в богадельню...
Эти слова резали по живому, хотя сами «богадельни», как их называли, давно превратились почти в отели. Но не та, где оказалась она. Там всё было заметно хуже. Запах высушенной дохлой крысы стоял незыблемо, словно бетонная стена. Внутри топили, как паровозный котёл. Невыносимая жара соседствовала со щелями в окнах, из которых тянуло ледяными сквозняками. Персонал был грубым и неотёсанным, и временами Виктору казалось, будто все они — отпрыски маньяков и убийц, слишком хорошо усвоившие уроки своих родителей.
Он понимал, что нужно что-то менять, но не мог. Не было средств. И каждый раз, собираясь на очередную встречу с матерью, он мрачнел.
Как и все, он врал себе про «шесть звёзд». На самом деле это было место, где хотелось дышать через раз.
Она ждала его и не ждала одновременно.
Сидела на кровати — тихая, маленькая, почти высохшая. Глаза — тусклые, как алюминиевые ложки. И всё же по-своему, телепатически звала его, настойчиво, как и прежде. А он шёл, словно крыса на звук дудки.
— Что ты принёс в этот раз? — спросила она, не глядя на него, будто ответ был известен заранее.
— Как обычно... пирожные, шоколад, — ответил он после короткой паузы, уже понимая, к чему всё идёт.
— Я ведь просила колбасу. Ты помнишь об этом или нет?
— Да... подзабыл как-то, — виновато ответил он, хотя особого раскаяния не испытывал.
— Подзабыл? — Она чуть повернула голову в его сторону. — Так сходи сейчас и купи. В чём проблема?
— Магазины уже закрыты. Поздно, — не слишком уверенно попытался оправдаться он.
— Закрыты? — В голосе появилась холодная насмешка. — Тогда иди в ресторан. Или мне тебя учить, как это делается?
И он шёл, потому что знал: иначе потом будет хуже.
Комната была простой: кровать, стол, стул, ходунок, часы, комоды, окно с треснувшей рамой. Она садилась медленно, с усилием. Он не помогал. Смотрел с холодом и говорил себе: пусть тренируется.
Она ела. Он не торопил. Иногда ему хотелось уйти — сразу, не оглядываясь, но не получалось. С ней давно уже не о чем было говорить. Паркинсон. Деменция. Иногда она называла его чужим именем. Виктор заподозрил, что она притворяется, как Джон Нэш, продолжая играть в свою игру. Он решил проверить её и в следующий раз не сказал привычного:
— Мама, привет.
Она напряглась, сузила глаза, пытаясь понять, кто стоит перед ней.
Играет.
От этой мысли ему становилось мерзко.
— Мамуля, это я, Виктор.
— Ты думаешь, я не узнаю тебя?
И всё возвращалось на круги своя. Когда он собирался уходить, она тихо, но жёстко говорила:
— Нет. Ты не уйдёшь.
И он оставался. Как дрессированная собака.
«Как быстро бежит время», — мелькало у него в голове.
Он смотрел на неё и не узнавал. Где та женщина? Та, что когда-то одним взглядом могла подчинять мужчин. Та, чья красота была неоспоримой.
Он помнил её и боялся. В детстве он видел в ней силу, почти божественную, и жил по простым правилам: как угодить, как не ошибиться, как не потерять её расположение.
Она делала вид, что это не имеет значения.
— Да какая разница... Зачем всё это...
Но он знал: имеет.
Глава 3. Воспоминания 2
Виктор хорошо помнил своё детство. Казалось, что помнил всё с самого начала: как его вытягивали из чрева матери, как акушерка хлопнула его по ягодицам и он завизжал — резко, пронзительно, на весь роддом. Потом время понеслось своим чередом: год, два, три, детский сад, школа, а в восемнадцать лет его определили в военное училище. Так было нужно. Он не сопротивлялся. Даже наоборот — заинтересовался. Правда, не учёбой и не службой. Его тянуло к другому — к вольнодумству, к неповиновению. По иронии судьбы ни того, ни другого там не оказалось, да и быть не могло. Откуда же взялось это чудовищное заблуждение? А-а... Всё понятно. Герцена начитался. Александра Ивановича.
В нём рано проявилась странная тяга идти против — против любой власти, любой системы, словно в крови сидела какая-то разбойничья жилка. Но до настоящих преступлений дело не доходило. Мешал страх потерять свободу. Поэтому всё ограничивалось мелкими нарушениями.
Восьмое марта. Четыре часа утра. Он выпрыгивал со второго этажа казармы, перелезал через высокий забор и шёл на городской цветочный рынок, где старушки продавали цветы. Там он покупал три красных тюльпана для матери. Важно было успеть раньше всех, до рассвета, пока город ещё спал. И вот наступало утро: она открывала глаза и видела на тумбочке возле кровати три тюльпана, завёрнутые в прозрачную плёнку.
Джульетта поджимала губы, хмыкала и почти равнодушно говорила:
— Спасибо.
Виктор тогда не видел её лица. Иначе, возможно, понял бы причину этой холодности, потому что эти цветы слишком напоминали те, что приносят на кладбище.
Бабушка — Мария, мать Джульетты.
Он вспоминал, как зимними вечерами она сидела в кресле-качалке у камина, вязала и рассказывала о прошлом, о людях, о том, чего уже не вернуть. За окном выл ветер, огонь в камине потрескивал, а спицы в её руках стрекотали почти без остановки.
Виктору было шесть лет. Он сидел верхом на деревянной лошадке и слушал — не столько слова, сколько сам звук её голоса, — не отрывая взгляда от огня.
— Помню свою маму, Анфису... твою прабабку... — говорила она. — Ох и красивая была. Люди ведьмой называли. Потому что красивая.
Она делала паузу, словно пробуя слова на вкус.
— Тогда бабы в деревне были простоволосые, а она — словно чужая. Волосы чёрные, глаза серые... большие. И поплатилась за это.
Виктор видел её фотографию — маленькую карточку с узорчатой рамкой. Серый фон. Женщина смотрела прямо. Светлые, глубокие глаза, в которых словно застыли и грусть, и упрямство. Плотно сжатые губы. Волосы, аккуратно уложенные на прямой пробор. Шаль на плечах. Казалось, что она смотрит на него под любым углом. Родства он не чувствовал. Но чувствовал притяжение.
— Ба... а что с ней было? — спрашивал он, хотя уже знал ответ.
— Оговорили её, — спокойно отвечала бабушка. — Сказали — любовник.
— А кто это?
— Подрастёшь — поймёшь.
Он замолкал, а она продолжала, уже не останавливаясь.
История текла тяжело, словно густая вода: муж, прииски, подозрения, возвращение раньше времени, ружьё, выстрел. Филимон — так звали приказчика — мёртв. А её... не убил. Схватил за волосы, рванул вместе с кожей. Лицо оказалось изуродовано навсегда.
— Так и ходила... в платке... до самой смерти, — тихо завершала бабушка.
— А он?
— Каторга. Двадцать лет. Не дожил.
После этого она всегда говорила одно и то же:
— Всё. Спать. Поздно уже.
Часы били полночь. Виктор слезал с деревянной лошадки и поднимался в свою комнату. Кровать тихо поскрипывала. Лоскутное одеяло было тяжёлым. Он сбрасывал на кресло большие и маленькие подушки, оставляя только одну, раздевался и нырял под одеяло.
Дверь оставалась открытой. Он слушал дом: скрип половиц, шаги, щелчок замка. Мама возвращалась.
Платок — на вешалку. Пальто — следом. Валенки — в сторону.
— Холодно, — говорила она, потирая руки.
Бабушка смотрела поверх очков.
— Ты время видела?
— Не надо мне нервы трепать. Я устала.
И уходила в свою комнату.
Дом затихал. Снаружи завывал только ветер, как дикий зверь, ищущий пристанища.
Виктор всё ещё не спал. Мысли текли потоком, обрывками: фразы, лица, запахи, звуки. Иногда вспоминался сегодняшний день, иногда — то, что произошло много лет назад. И он всё яснее понимал вещи, до которых многие доходят лишь с возрастом.
Например, что с девочками ему всегда было проще, а с мальчиками — нет. Среди них он неизменно чувствовал себя чужим. Мать он любил сильно. Она была для него как те девочки, только ближе. И никогда не отталкивала.
Отец — другое.
Страх. Раздражение. И ещё что-то неприятное, почти физическое. Очень рано он понял, что эти чувства лучше не показывать, и спрятал их так глубоко, что, как оказалось, навсегда.
Ему три года. Ночь. Он стоит в кроватке, держится за перекладину. За окном серебрится река, освещённая луной. Он долго смотрит на неё, и вдруг из глубины коридора раздаётся тихий, зловещий голос, приказывающий ему спать.
— Ты кто? — спокойно спрашивает он.
— Бабай, — отвечает голос.
— Ты злой?
— Ложись спать.
Он ложится и думает:
«Это папа. Он меня не любит».
И в этой мысли не было ни страха, ни отчаяния. Только вывод. Точный. Опустошающий.
Глава 4. Начало
Шёл 1937 год. Пятнадцать лет назад победой красных закончилась Гражданская война: Белая армия была разгромлена, буржуазия как класс — уничтожена, хотя и не до конца, оставив после себя тень прежнего мира.
Формально наступило мирное время, но это спокойствие было далеко не для всех.
Многие противники советской власти не исчезли — они просто ушли в тень, растворились по огромной стране и, оказавшись на нелегальном положении, начали создавать подпольные сети, мешая новой власти окончательно закрепиться. Бандитизм, диверсии, саботаж постепенно переставали восприниматься как нечто исключительное и всё чаще становились частью повседневной жизни, к которой людям приходилось привыкать.
В то время многие молодые, убеждённые в своей правоте рабочие по рекомендациям коллективов вступали в ряды ГПУ, искренне считая, что помогают новой власти очистить страну от её врагов.
Бабушке Виктора, Марии, в то время не было ещё и тридцати лет. Молодая женщина, уже замужняя, с тремя детьми — мал мала меньше, — она жила быстро, как и всё вокруг неё.
Повезло хотя бы в одном: её муж, Стефан Михайлович Данович, обрусевший поляк, оперуполномоченный ГПУ, исправно обеспечивал семью, и в их доме, несмотря ни на что, сохранялось ощущение относительного порядка.
Однажды вечером он вернулся поздно. Пьяный. И не один.
— Вот, знакомься... мой товарищ. Вместе беляков били, — сказал он, слегка запинаясь и небрежно кивнув в сторону гостя. — Ты это... собери нам что-нибудь поесть. И бутыль из погреба тащи.
Тон его звучал довольно мягко, но в этой мягкости не оставалось ни малейшего пространства для отказа.
— Да бог с тобой... куда уже пить-то... — тихо, почти шёпотом, возразила Мария, скорее по привычке, чем надеясь быть услышанной.
— Цыц. Не твоего ума дело. Быстро.
Она не стала спорить.
Тихо, стараясь не разбудить детей, Мария накрыла на стол: расстелила белую скатерть, достала из печи горшок с варёной картошкой, из буфета — соленья, а из погреба принесла тяжёлую пятилитровую бутыль самогона — мутного, как известь, закупоренную тряпичной пробкой.
Подкрутила фитиль керосиновой лампы, добавив света в комнату, и, несмотря на вялые, почти формальные протесты товарища, ушла к детям, оставив мужчин одних.
Ночь тянулась долго и не становилась тише.
Из комнаты доносились голоса — то приглушённые, то вдруг резкие. Смех переходил в спор. Звучали слова, которые невозможно было разобрать, но в самой их интонации уже чувствовалось нарастающее напряжение. А потом раздался выстрел. За ним — второй.
Глухо загрохотали падающие на пол тела, словно что-то тяжёлое сорвалось с высоты и рухнуло разом.
Дети проснулись, сели на кровати, прижались друг к другу, подтянули одеяло к подбородкам и молча смотрели на мать широко раскрытыми глазами.
Мария застыла.
Происходящее было похоже на внезапный, необъяснимый конец всего — на обрыв, за которым разверзлась бездна.
Она не понимала, что делать: бежать, звать кого-нибудь или просто ждать.
Медленно подойдя к двери, Мария прислонилась к ней ухом. За дверью стояла тишина. Глухая. Страшная.
Она осторожно приоткрыла дверь. И закричала.
Дверь, распахнувшись настежь, с грохотом ударилась о стену. Открывшаяся её взгляду картина заставила сердце сжаться от ужаса.
На полу лежал Стефан. Из груди толчками била кровь — тёмная, густая, почти чёрная в свете керосиновой лампы. Он тянул к ней руки, словно ещё пытался подняться.
