Read the book: «Хроники Снежной. Книга 6. Чужими руками»

Глава 1. Склад

Первое, что она поняла: руки затекли выше локтей, а не в кистях. Это было неправильно — если бы связали кисти, немело бы сначала снизу. Затекло от плеч, значит, руки держали заведёнными за спину слишком долго и не в самом жёстком положении.

Мысль пришла раньше, чем открылись глаза, раньше, чем стало понятно, где она вообще находится. Такой порядок был ей знаком: сначала — оценка, потом — паника, если для неё вообще останется место. Так было каждый раз. Столько раз, что она перестала считать.

Она открыла глаза.

Бетонный потолок, серый, с пятном ржавчины в форме материка, которого не существует. Слева — штабель поддонов, рассохшихся, один расколот пополам. Справа — оконный проём без стекла, через него шёл свет: не яркий, предзакатный, с частицами пыли, которые не двигались, просто висели в воздухе, словно их забыли убрать. Сквозь проём же тянуло гарью — не изнутри склада, откуда-то снаружи, поверх запаха ржавчины и пыли.

Она сидела на металлическом стуле, руки стянуты за спинкой чем-то тонким и жёстким — стяжки, судя по тому, как впились в кожу без малейшего люфта. Ноги свободны. Это было первой странностью: тот, кто её сюда посадил, не боялся, что она убежит на своих двоих. Значит, либо не рассчитывал, что она очнётся, либо тело было настолько разбито, что бежать не могло.

Тело подтвердило вторую версию раньше, чем она успела додумать первую. Рёбра отозвались на вдох раскалённой линией под левой лопаткой. Губа была разбита и слиплась корочкой. Где-то в предплечье пульсировала боль отдельно от всего остального — не от верёвки, а глубже, под самой кожей.

Она не закричала и не заплакала. Тело хотело — судорога где-то в горле подкатила и отступила, когда она отказалась ей поддаться. Это тоже было знакомо: чужой испуг, который нужно было переждать, а не прожить.

Склад молчал. Ни шагов, ни голосов, ни радиопомех. Только ветер иногда толкался в дыру на месте окна и приносил запах то ли солёной воды, то ли ржавого металла — она не смогла бы сказать, какого города это запах, потому что никогда раньше здесь не была. Точнее — никогда не была тем, кто здесь бывал.

На безымянном пальце левой руки сидело кольцо. Она не видела его, но чувствовала — тёплое, теплее, чем должна быть кожа после стольких часов без движения. Металл на неподвижной руке давно должен был остыть до температуры воздуха. А здесь было наоборот: тепло, как будто под кольцом продолжало течь что-то своё, не завязанное на кровообращение этой конкретной руки.

Она называла это привычкой — привычкой узнавать себя по одной детали, которая переживала любое тело. Не по имени. Имена менялись быстрее, чем она успевала запомнить дату рождения хозяйки. Не по лицу — лицо каждый раз было чужим, иногда красивым, иногда нет, и она давно перестала придавать этому значения. Кольцо оставалось. И ещё — привкус во рту, тонкий, как остаточное ощущение чужого сна, будто где-то на самом донышке памяти лежал человек по имени Матвей, о котором она не знала ничего конкретного, кроме того, что след от него не стирался.

Она не собиралась сейчас разбираться, что это значит. Раньше не разбиралась и в этот раз не станет — не то время.

Первым делом — руки.

Стяжка была из тех, что затягиваются в одну сторону: чем сильнее тянешь, тем туже. Она перестала тянуть и вместо этого начала вращать запястьями, медленно, терпя, как пластик впивается глубже с каждым градусом поворота. Кожа лопнула где-то на третьей минуте — тёплая струйка потекла под пластик, сделав его скользким. Ещё через минуту одна рука прошла.

Вторая освободилась быстрее — то ли пластик уже растянулся, то ли тело, освободив одну руку, вспомнило какую-то механику получше, чем помнила она. Пальцы двигались с уверенностью, которая не была её собственной: не судорожно, не наугад, а с чёткой последовательностью движений — сначала ослабить у основания, потом развернуть замок на девяносто градусов, потом рвануть в сторону, а не наружу. Стяжка соскочила.

Она посмотрела на собственные руки — не её руки, руки хозяйки этого тела — и увидела то, чего не заметила бы сразу без этой странной сноровки: в складках кожи у ногтей — засохшая кровь, не её: на пальцах ни одного пореза. Ногти острижены коротко, ровно, все до одного. Вдоль ребра левой ладони — едва заметное уплотнение кожи. На внутренней стороне запястья — маленький белый шрам, старый, заживший давно, той формы, какую оставляют, когда режут не всерьёз, а как предупреждение самой себе.

Тело подсказывало профессию раньше, чем память.

Стяжки уже лежали на бетоне. Она не сразу поднялась — посидела ещё секунд десять, позволяя крови вернуться в кисти без резких движений, — и только потом встала. Голова качнулась, пол на мгновение стал резиновым. Она упёрлась рукой в холодный металл стула, дождалась, пока комната перестанет плыть, и сделала первый шаг.

Склад оказался больше, чем виделось со стула: три пролёта стеллажей, пустых, где-то в глубине — силуэт погрузчика без аккумулятора, судя по открытой панели сбоку. Ни одной живой души. Ни одного звука, кроме собственных шагов и хруста мелкого стекла под подошвой.

На бетоне у стены она нашла телефон с разбитым правым нижним углом экрана, где часть пикселей уже не горела. Батарея — три процента. Она подняла его, ткнула в кнопку сбоку.

Экран засветился рваной полосой, и поверх обычного интерфейса всплыла полупрозрачная надпись, зависшая криво, словно сама программа плохо понимала, к чему её крепить: «Синхронизация с линзой прервана. Переподключение...» Строка мигнула трижды и погасла — очевидно, второй половины устройства, той, что должна была сидеть в глазу хозяйки этого тела, здесь просто не было. То ли выпала при драке, то ли её сняли специально.

Она провела пальцем по экрану — жест вышел уверенным, без раздумий, словно рука знала расположение иконок лучше, чем знала она сама. Список последних сообщений был пуст. Не «удалён», не «архивирован» — пуст, точно эта функция никогда не использовалась, хотя, судя по тому, как уверенно двигались пальцы, телефоном пользовались часами каждый день.

Кто-то вычистил всё до того, как оставить телефон здесь. Или — вычистил всё до того, как принести её сюда вообще.

Единственное, что осталось: одно уведомление, застрявшее в верхней панели, с иконкой мессенджера, которого она не узнавала, — квадратной, без подписи, словно приложение специально не хотело называть себя по имени. Текста не было видно, только цифра: «1». Она потянулась открыть — экран мигнул один раз и погас.

Батарея кончилась.

Она стояла посреди пустого склада, с разбитым чужим телефоном в разбитых чужих руках, и чувствовала, как где-то на самом дне памяти этого тела шевелится что-то тяжёлое — не образ, не слово, а ощущение: если сообщение открыть слишком поздно, кто-то решит, что открывать было уже некому.

За спиной, там, где раньше была дверь погрузочного пандуса, скрипнула ржавая петля.

Она не одна.

Глава 2. Живая

Она отступила за угол стеллажа раньше, чем успела решить, что нужно отступить. Тело сделало это само — присело, вжалось плечом в холодный металл, сбило дыхание на короткие вдохи через нос. Реакция была быстрее любой мысли, и на секунду она позволила себе поверить, что это не страх, а навык: кто-то в этом теле уже учился не издавать звука вовремя.

Дверь пандуса скрипнула во второй раз, шире. Тени легли на бетон длинными косыми полосами — солнце садилось где-то за проёмом, и человек, вошедший следом, оказался против света: невысокий, в куртке с капюшоном, тащил за собой тележку из супермаркета, набитую спутанными проводами и обрезками медной трубы.

Он даже не посмотрел в её сторону. Прошёл вдоль дальнего стеллажа, светя себе фонариком телефона, останавливаясь у каждой панели погрузчика, простукивая обшивку костяшками — искал, что можно снять и сдать. Через минуту он свернул в противоположный пролёт и исчез за штабелем поддонов, так и не заметив ни брошенного посреди прохода стула, ни обрывков стяжки на полу.

Она выдохнула. Медленно поднялась, держась за стеллаж, и пошла в другую сторону — туда, где в стене темнел ещё один проём, поменьше, судя по всему — служебный выход.

Снаружи воздух ударил в лицо резче, чем внутри: солёный, с примесью гари и озона, будто где-то неподалёку постоянно что-то сваривали. Склад стоял на отшибе промзоны — вдоль дороги тянулись такие же коробки из ржавого металла, часть заброшенных, часть ещё работающих: над одной из крыш крутился логотип-голограмма, полустёртый, мигающий, рекламирующий доставку деталей для дронов.

Она пошла вдоль забора, держась в тени, и только тогда, на ходу, дала себе время подумать не о том, куда идти, а о том, кто она такая.

Память не пришла целиком — она никогда не приходила сразу, только по частям, в те моменты, когда тело реагировало раньше рассудка. Так было с руками у стяжки. Так, наверное, будет и дальше: обрывок за обрывком, пока не соберётся достаточно, чтобы понять, куда она попала на этот раз.

Одно она знала точно, без всяких подсказок: тело будет узнавать вещи, которые она сама никогда не видела. Она столько раз просыпалась чужой, что перестала пугаться самого факта — пугало другое: сколько времени пройдёт, прежде чем кто-то заметит, что человек, которого считали мёртвым, всё ещё дышит.

У обочины, метрах в двухстах от склада, темнел ларёк с вывеской зарядки — из тех, что стоят в промзонах для курьеров и дальнобойщиков: воткнул телефон, оплатил минуты кредитом с чипа в браслете. Браслета на запястье не оказалось — видимо, срезали вместе с остальным. Зато в кармане куртки, за подкладкой, нашёлся сложенный вдвое клочок пластика — старая, потёртая карта предоплаты с остатком в восемь часов зарядки.

Она воткнула телефон в разъём, дождалась, пока экран мигнёт первым процентом, и открыла единственное уведомление.

Сообщение было коротким, без подписи, из безымянного приложения:

«Товар должен быть у нас к среде. Второе условие — раньше. Не заставляй нас искать тебя снова».

Дата отправки — три дня назад. То есть отправитель писал это ещё до того, как её сочли мёртвой, и с тех пор молчал — либо решив, что вопрос закрыт, либо просто не проверял, дошло ли сообщение вообще.

«Второе условие». Не первое. Значит, было ещё что-то, о чём в этом сообщении не говорилось прямо, но что уже когда-то обсуждалось — раньше, до склада, до стяжек, до того, что оставило шрам-предупреждение на запястье задолго до этой недели.

Она пролистала историю выше — пусто. Ни одного сообщения до этого. Либо переписка велась в другом приложении, либо кто-то почистил всё, кроме одного пункта, который забыли стереть или намеренно оставили, чтобы напомнить.

Пальцы сами набрали в поиске по устройству одно слово — не она решила искать именно его, руки вспомнили раньше, чем она успела спросить себя, что вообще ищет: «сид-фраза». Ни одного результата. Чисто. Слишком чисто для человека, у которого, судя по тому, как руки вели себя с чужим устройством, работа была связана с чем-то цифровым и, видимо, не совсем законным.

Она закрыла список приложений и, не отпуская телефон от зарядки, открыла браузер — единственный способ, которым можно было хоть как-то зацепиться за личность тела, в которое её занесло. Строка поиска сама подставила последний запрос, сохранённый в истории, раньше, чем она успела набрать хоть букву: «как быстро вывести крипту без следов».

Значит, хозяйка тела уже пыталась спрятать деньги от кого-то — и, судя по времени запроса, не успела закончить.

Кто-то приближался.

Она не услышала шагов — увидела: по стеклу зарядного автомата, треснутому диагональной трещиной, скользнуло отражение фигуры на другой стороне улицы. Мужчина, в тёмной куртке, стоял неподвижно у столба с камерой наблюдения — слишком долго для того, кто просто идёт мимо. Он смотрел в её сторону, но не подходил.

Она выдернула телефон из зарядки раньше, чем заряд дошёл до безопасного минимума, и шагнула в тень между контейнерами.

За спиной, там же, у столба, отражение не исчезло. Оно осталось стоять и смотреть.