Read the book: «Измени мне. Это не просьба»

ГЛАВА 1

Сегодня у нас восьмая годовщина брака. Не кричащая цифра, но самая подходящая — знак бесконечности.

В который раз мысленно прокручиваю сценарий вечера до мелочей — томные взгляды, шёпот, который обжигает сильнее прикосновений, мужские пальцы, медленно стягивающие нижнее бельё.

Сегодня всё будет иначе — сегодня не будет супругов, уставших от быта, а любовники, жаждущие друг друга.

Жизнь в последнее время напоминает бег по беличьему колесу — работа, домашние хлопоты, мелкие проблемы или неполадки с сантехникой, которые решаю самостоятельно.

Мы с Максимом растворились в заботах, а усталость стала нашим ключевым и общим языком, понятным без слов.

Но под всей тяжестью теплится то самое — выстраданное наше счастье. И наш пятилетний сын — вечный двигатель в носочках и голубой пижаме — напоминал каждый вечер, что жизнь — это не только ипотека и счета.

Пространство квартиры, привыкшее к детскому смеху и разбросанным игрушкам, тихое и пустое. Я наполняю его другим — интимным, обволакивающим.

В гостиной царит полумрак, нарушаемый лишь танцем свечей по хрусталю, по ведёрку с шампанским.

Воздух густой, сладковатый от аромата запечённого мяса, фруктов и горячего воска.

В прихожей нахожу своё отражение и задерживаю на нём взгляд. Чёрное платье липнет к телу второй кожей, обещая разгадку. Каблуки добавляют не только роста, но и дерзкой уверенности.

На телефон приходит уведомление, спешно хватаю его и читаю текст:

«Встретимся в отеле „Ария“, номер уже забронирован. За тобой приедет машина через тридцать минут, и не задавай лишних вопросов — это сюрприз».

«Договорились».

«Захвати свой чёрный шарф».

Боже. Во рту пересыхает.

Коктейль трепета и любопытства смешиваются воедино. Не удаётся сдержать улыбки.

Значит, он не забыл о годовщине.

«Не задавай лишних вопросов» — его любимая фраза. Когда он задумывает что-то грандиозное.

Что он задумал?

Максим мог быть предсказуемым в мелочах, но способным перевернуть с ног на голову одним движением.

Тонким слоем прохожусь красной помадой по губам. И в голову приходит мысль, от которой появилась лёгкая ухмылка и зрачки мгновенно расширились.

Раз так. Иду ва-банк.

Расстёгиваю молнию платья, стягивая его с плеч. Молочная кожа тут же покрывается мурашками, и мелкий разряд тока расходится по телу.

Под платьем — чёрное кружевное бельё: бра с тонкими бретелями, трусики-бразилиана с полупрозрачными вставками, подчёркивающие изгиб бёдер. Провожу ладонью по кружеву, чувствуя, как соски уже напряглись, предвкушая то, что ждёт впереди.

В сладком предвкушении накидываю плащ осенний, шёлковый шарф и закрываю дверь, стремительно спускаясь по лестничной площадке.

Как и писал Максим, чёрный мерседес ожидал меня во дворе. Какую же серьёзную подготовку предпринял супруг.

Невольно включается анализ и подсчёт цифр — откуда у него столько денег?

Но затем тут же отметаю неуместный вопрос — сегодня мне не хочется думать об этом.

Я должна доверять супругу, значит, он располагает финансами. Мало ли, откладывал и накопил.

Однако всё же хорошо, что на улице уже стемнело, это избавит нашу семью от лишних пересудов.

Автомобиль плавно и практически бесшумно трогается с места, как только водитель усадил меня на заднее пассажирское место.

Мне с трудом удаётся удержаться от вопросов, наказ мужа — это святое.

В кожаном салоне я нахожу бокал с наполнением золотистого напитка и, не выдержав интриги, беру высокий фужер.

Гортань приятно обволакивает игристое, дёсны и нёбо щекочут пузырьки.

Вероятно, шофёр включает стерео, так как машину наполняет классическая музыка. И с каждым аккордом напряжение уходит, я расслабляюсь и, запрокинув голову на сиденье, просто наблюдаю за сменой улиц.

Я открываю глаза ровно тогда, когда мерседес останавливается у высокого здания.

Мужчина в тёмном костюме предупредительно распахивает двери, и наполненная трепетом, я выхожу из солидного автомобиля.

Молодая девушка в строгой юбке-карандаш и белой блузке, как только видит меня, подрывается с места и с деловой вежливой улыбкой приветствует по всем стандартам сервиса.

— Доброго вечера вам. Рады приветствовать вас в нашем отеле.

— И вам доброго. Спасибо.

— Как ваше самочувствие? Как прошла поездка?

— Всё замечательно, — отвечаю односложно, полная нетерпения оказаться в объятиях мужа.

— Чудесно. Меня зовут Екатерина, и я провожу вас до номера.

На что лишь киваю, если честно, от волнения говорить с трудом удаётся.

Одним словом, всё было на высшем уровне, и невольно появилась растерянность — меня приятно поражают сюрпризы мужа.

Огромный вестибюль, множество ламп, ковры, деревянная мебель — проплывают фоном. Пульс ускоряется, и в области солнечного сплетения возникает зуд.

Молодая девушка, Екатерина, провожает меня до самой двери. Открывает замок ключ-картой и впускает в роскошный номер.

— Фрукты и вино уже в номере. Располагайтесь. Ваш супруг с минуты на минуту прибудет.

— Вы очень внимательны.

— Может, у вас есть свои пожелания? Мы всё организуем очень быстро.

— Нет. Всё и так хорошо.

— Тогда я удаляюсь. Но можете звонить по внутренней линии, если всё же передумаете.

— Я запомню.

Дверь за девушкой осторожно закрывается, и я не успеваю осмотреть обстановку, так как принимаю входящий от Максима.

— Да, дорогой.

— Ты уже на месте?

— О да. И я жду тебя.

— Тебе всё нравится?

— Безусловно, — особенно полумрак, который придаёт больше таинственности.

— Тогда сядь на край кровати. Завяжи глаза шарфом, но только не раздевайся.

— Максим, что ты задумал?

— Я же говорю, это сюрприз. Будь послушной. Я скоро буду.

— Хорошо, как скажешь.

Отключаю вызов и убираю телефон на прикроватный столик.

Прохожу в ванную и, включив холодную воду, ополаскиваю руки до локтя. Холодными пальцами прохожусь по зоне декольте. И ледяные капли моментально на теле испаряются, ещё более обжигая кожу.

Устроенная мужем интрига тревожит и заводит одновременно.

Присутствует азарт, и внутри всё затягивается в тугой узел.

Покончив с процедурами омовения, двигаюсь к большой кровати.

Я сажусь на край, как того велел Максим, и завязав шелком глаза, какое-то время сижу в полной тишине.

Сенсорика чувств слишком обострена, я слышу за окнами порывы ветра, глухие, но тяжёлые шаги за дверью, остановившиеся на мгновение.

Сердце заходится и сбивается с ритма, как только заходит поток воздуха из коридора и едва уловимый мужской аромат. Только запах какой-то иной — не привычный парфюм Максима, а что-то терпкое, более насыщенное.

Невольно ёрзаю пятой точкой и закидываю одну ногу на другую, оголяя часть бедра.

Я не обращаю внимания на эти мелочи, так как пульсация в висках бешеная и кровь буквально пузырится.

— Максим, наконец-то, — не выдерживаю накала ощущений, пальцами стиснув мягкую ткань. Только муж не спешит с ответом, хотя его присутствие так мною осязаемо. Комната просторная, но в данный момент становится тесной, и кислород из неё словно медленно выкачивают. — Максим!

Я чувствую его взгляд, чувствую, как каждый миллиметр кожи горит, мне неуютно, подобного ранее не прослеживалось.

Меня продолжают молча разглядывать, и мышцы начинает сводить от прямой и напряжённой осанки.

— Максим, я сейчас же сорву повязку, и твой сюрприз с ролевыми играми не удастся, — смущённо тараторю.

В ответ — ни слова. Только шаги. Тяжёлые, размеренные. Тишина звенит в ушах, прерываемая лишь моим собственным дыханием и гулкими ударами сердца.

Он приближается. Я слышу, как он опускается передо мной. Чувствую тепло его тела совсем близко, но он не касается меня. Мучительная пауза. Проходят секунды, растянутые в вечность. Я задерживаю дыхание, а он медлит, смакуя моё нетерпение. Воздух между нами раскаляется до предела, кожа покрывается мурашками, и я уже готова умолять — но не произношу ни звука.

Наконец его пальцы касаются моих лодыжек. Едва ощутимо, кончиками. Он ведёт вверх — медленно, мучительно медленно, обводя каждую косточку. Я вздрагиваю. Его ладони обхватывают мои щиколотки, большие пальцы находят чувствительную ямку под косточкой и надавливают — ровно настолько, чтобы по ногам разлилось тепло. Он поднимается выше, к икрам, массируя их сквозь тонкий шёлк чулок, и каждое движение отзывается пульсацией где-то глубоко внутри.

Плащ распахивается, открывая кружево белья. Я слышу, как мужское дыхание сбивается.

Затем — одно прикосновение к внутренней стороне колена. Горячие губы, чуть влажные, прижимаются к коже, и меня прошивает током.

Проводит языком короткую дорожку вверх, к бедру, и отступает, заставляя меня всхлипнуть от разочарования. Он играет со мной. Намеренно тянет, доводя до исступления.

Новая волна ласк — теперь обеими руками. Его ладони ложатся на мои бёдра, большие пальцы очерчивают полукруги по внутренней стороне, приближаясь к границе кружева, но не пересекая её. Я кусаю губы до боли. Он наклоняется ближе — горячее дыхание опаляет живот, сквозь кружево я чувствую жар его губ, но они не касаются. Парят в миллиметре. Я невольно подаюсь навстречу, но его рука ложится мне на живот, удерживая на месте.

— Пожалуйста, — вырывается у меня шёпот, и я тут же жалею об этом.

В ответ — молчание. Только кончики пальцев скользят по резинке трусиков, едва задевая кружево. Он обводит узор, не спеша, миллиметр за миллиметром. Мои нервы натянуты до предела. Каждое прикосновение отдаётся внутри горячей волной. Я уже мокрая, уже готовая, изнывающая. Но он продолжает мучить, пальцами отодвигая влажную ткань в сторону. Одно уверенное движение — и он прижимается ртом к самой чувствительной точке. Я вскрикиваю. Его язык творит что-то невообразимое — круги, восьмёрки, лёгкие посасывания. Он чередует ритм: то быстрый и требовательный, то медленный и дразнящий. Мои пальцы вцепляются в простыни, бёдра дрожат. Я пытаюсь сжать ноги, но его плечи не дают, удерживая меня открытой и беззащитной перед этой сладкой пыткой.

Он отстраняется — ровно на секунду, чтобы перевести дыхание, и я слышу его низкий, хриплый смешок. Ему нравится моя реакция. Нравится моя беззащитность. Его губы возвращаются, теперь скользят выше, по животу, по рёбрам, обводят край кружевного бра. Язык ныряет под ткань, касается соска — и я выгибаюсь дугой. Он обводит его по кругу, раз, другой, затем втягивает в рот, посасывая сквозь кружево, и от этого влажного, жаркого ощущения у меня из горла вырывается стон, больше похожий на рычание.

Он не останавливается. Переходит к другой груди, повторяет ту же мучительную ласку. Одна его рука всё ещё удерживает моё бедро, вторая скользит вниз, поглаживая живот, и пальцы снова касаются там, внизу, но на этот раз — проникают внутрь.

Сначала один. Медленно, давая привыкнуть. Второй добавляется почти сразу. Он двигает ими, задавая ритм, который совпадает с движениями его языка на груди. Двойная атака. Я больше не контролирую звуки, которые из меня вырываются. Я забываю о стеснении, о роли примерной жены, о том, что где-то за стеной могут быть люди. Я существую только здесь и сейчас — на грани, за которой мир взрывается.

Он чувствует моё приближение. Его пальцы ускоряются, большой палец находит клитор и надавливает — ровно в тот момент, когда его зубы слегка прикусывают сосок. И меня прорывает. Первый оргазм — резкий, как удар тока, — простреливает всё тело. Я кричу. Мои бёдра сжимаются вокруг его руки, спина выгибается. Он не останавливается — продолжает ласкать, замедляясь, растягивая удовольствие, пока я дрожу и всхлипываю.

Проходит минута, или две, или вечность, прежде чем он поднимается. Я слышу, как расстёгивается ремень. Как падает на пол одежда. Я всё ещё плыву в послеоргазменной неге, когда чувствую, как он разводит мои бёдра шире и входит.

Одним резким движением. До самого конца.

Я вскрикиваю снова — теперь от полноты ощущений, от того, как он заполняет меня, растягивает, как его плоть пульсирует внутри. Он даёт мне секунду привыкнуть, а потом начинает двигаться. Медленно вначале — долгие, глубокие толчки, выходя и снова погружаясь до основания. Я чувствую каждый сантиметр. Ноги сами обхватывают его бёдра, притягивая ближе.

Ритм нарастает. Быстрее. Жёстче. Его пальцы впиваются в мои бёдра, оставляя синяки, о которых я буду вспоминать завтра. Кровать скрипит в такт. Я цепляюсь за его плечи, за простыни, за сбившийся плащ — за что угодно, лишь бы удержаться в реальности, которая ускользает, рассыпаясь на осколки ощущений.

Он наклоняется и целует меня. Не нежно — жадно, глубоко, проталкивая язык в мой рот, заглушая стоны. Это наш первый поцелуй, и от этого он ещё острее. Я пробую его на вкус — себя на его губах, шампанское, что-то ещё, терпкое, мужское. И в этом поцелуе я теряю остатки самообладания. Второй оргазм накрывает меня — более глубокий, более мощный, идущий откуда-то изнутри, разливающийся горячей волной по всему телу. Мои внутренние мышцы сжимаются вокруг него, и я слышу его первый стон — низкий, гортанный.

Он переворачивает меня на живот. Ладонь ложится между лопаток, вдавливая в матрас. Он входит снова — сзади, под другим углом, ещё глубже. Этот ритм другой — рваный, почти звериный. Его пальцы впиваются в мои плечи, держат, фиксируют, пока он берёт меня так, будто имеет на это право. Мне нравится это. Нравится чувствовать его силу, его власть надо мной. Нравится быть взятой, а не просто любимой.

Он наклоняется к моему уху, обжигая дыханием, и шепчет:

— Передавай привет мужу.

И с этими словами он делает последний, самый глубокий толчок и изливается в меня. Я чувствую, как его тело напрягается, как дрожь проходит по его мышцам. Его стон тонет в моих волосах.

Мы оба замираем. Дышим тяжело, не в силах разомкнуть объятия. Я всё ещё на животе. Он всё ещё во мне. Время застывает.

Я срываю шарф с глаз.

В номере никого. Только присутствие терпкого аромата, говорило, что я не спятила.

Осознание обрушивается не сразу. Сначала — пустота. Потом — холод. Потом — ужас, пронзивший всё тело разом.

Это был не Максим.

ГЛАВА 2

Я просыпаюсь от собственного крика — резко, будто выныриваю из толщи ледяной воды. Лёгкие горят, сердце колотится, а простыня подо мной влажная и скрученная жгутом. В висках гул, перед глазами — остаточная пелена морока, который только что был реальнее самой реальности. Я всё ещё чувствую его насыщенный запах.

Чувствую жар чужих ладоней на своих бёдрах, вкус поцелуя.

Сон. Это был обычный сон.

Несколько долгих секунд я просто дышу, хватая ртом спёртый воздух спальни. Шторы задёрнуты неплотно — сквозь щель пробивается блёклая полоска октябрьского утра, рассекающая комнату надвое. Тихо. Только мерная работа настенных часов и ровное, глубокое дыхание рядом.

Поворачиваю голову. Максим спит на своей половине кровати — на боку, поджав одну руку под подушку, вторая безвольно откинута в мою сторону. Его лицо расслаблено, морщинка между бровей сейчас разглажена. Русые волосы растрёпаны, ресницы чуть подрагивают — ему, в отличие от меня, не снятся никакие кошмары. От осознания этого простого, такого привычного соседства — здесь, дома, в нашей постели — из груди вырывается всхлип облегчения. Хочется прижаться к нему, уткнуться носом в тёплое плечо и переждать, пока утихнет внутренняя дрожь. Но я не двигаюсь, боюсь разбудить.

Вместо этого осторожно, стараясь не шуметь, сажусь на кровати. Голова кружится. Сдвигаю влажные от пота волосы со лба, тру лицо ладонями, пытаясь стереть остатки наваждения. Машинально бросаю взгляд на экран телефона. Без двадцати шесть. И дата — та самая, впечатанная в матрицу дня особая цифра. Восьмая годовщина. Она сегодня.

Я выдыхаю. Грудная клетка расширяется, втягивая утренний холод, и только сейчас замечаю, что всё это время дышала поверхностно, мелкими порциями, словно загнанная лань.

Всё хорошо. Я дома. В своей постели. С мужем, которого люблю.

Только липкий осадок уже осел где-то на самом дне сознания.

Тяну резинку с волос, заматываю непослушные пряди в тугой узел на затылке. Ступни касаются прохладного ламината — это отрезвляет, приносит ясность. Пара шагов до двери, осторожный поворот ручки.

В душе я стою чуть дольше обычного. Горячие струи хлещут по спине, по плечам, по груди. Там, где во сне чужие пальцы сжимали бёдра, кожа до сих пор фантомно горит, и я тру её мочалкой — жёстко, до красноты, сдирая невидимую плёнку. Шампунь пахнет вишней — наш, семейный, никакой экзотики. Геометричный узор на кафеле, запотевшее стекло душевой кабины, монотонный шум воды — я цепляюсь за эту обыденность, как за якорь.

Вытираюсь большим махровым полотенцем, с силой растирая плечи. Смотрю в запотевшее зеркало. С него на меня глядит обычная женщина, жена, мать — бледная со сна, с тёмными кругами под глазами.

На кухне уже светло. Первые лучи солнца заливают столешницу, путаются в прозрачных занавесках, играют на глянцевом боку электрического чайника. Из комнаты сына доносится возня — Лёва всегда просыпается в одно и то же время, как по будильнику, и начинает свой персональный отсчёт нового дня с перетряхивания игрушек.

Я ставлю сковороду на плиту, зажигаю огонь. Три яйца, молоко, щепотка соли и сахара — всё на автомате, руки помнят. Венчик размеренно постукивает о край миски, взбивая желтки в пенную однородную массу, и этот ритмичный звук — как мантра, возвращающая в реальность. На сковороду плюхается кусочек масла, яичная масса — и омлет всходит пышной шапкой под крышкой, наполняя кухню тёплым домашним запахом.

— Ма-ам! — детский голос прорезает утро. — А можно я мультик посмотрю?

Лёва вбегает на кухню босиком, в мятой голубой пижаме с динозаврами. Волосы торчат вихрами во все стороны, глаза ещё сонные, но в них уже горит неуёмная жажда движения, чему я невольно улыбаюсь.

— Только после завтрака. И приведи себя в порядок. Зубки, умывание, расчёска.

— Ну-у, мам!

— Никаких «ну». Давай бегом. У нас сегодня много дел.

Он надувает губы, но послушно разворачивается и топает в ванную.

Я режу свежий огурец тонкими кружочками, выкладываю на тарелку рядом с омлетом. Кофе-машина гудит, разливая горьковатый аромат эспрессо. В дверях появляется Максим — уже в брюках и рубашке, только воротник пока не застёгнут. Он щурится от яркого света, почёсывает небритую щёку и зевает.

— Доброе утро, — голос с хрипотцой, ещё не проснувшийся.

— Доброе.

Он подходит, кладёт руки мне на талию по-хозяйски и целует в макушку, чуть задерживаясь. На мгновение прикрываю глаза, позволяя себе раствориться в этом простом жесте.

— С годовщиной нас, — говорит он тихо, почти в самое ухо.

— С годовщиной, — отвечаю, чуть запрокидывая голову и встречая его взгляд. — У нас приличный срок.

— Вот именно, — муж усмехается. — Я тут подумал… Давай сегодня сходим куда-нибудь? Вдвоём. Твой дедушка ведь сможет посидеть с Лёвкой.

— Отличная идея.

— Тогда я забронирую столик. Ты свободна в восемь?

— Свободна.

Завтрак проходит скомкано. Лёва ковыряет омлет, возит вилкой по тарелке, не переставая болтать о новой машинке, которую видел в рекламе. Максим пьёт кофе, уткнувшись в телефон, просматривая рабочую почту. Я больше делаю вид, что ем, — аппетит отсутствует.

Дальше — день. Я собираюсь на работу быстрее обычного, крашу ресницы, глядя в зеркало и стараясь не думать. Мысли всё равно возвращаются, кружат, как назойливые осенние мухи. Тени в тон? Нет, светлые. Сегодня никакого чёрного, никакого драматизма.

Работа — спасение. Офисный гул, звонки, расчёты в Excel, кофебрейк с коллегами, обсуждение каких-то нелепых новостей из чата дома — всё это вымывает, выветривает ночной морок.

Из садика Лёву забираю бегом — пробки, как назло. Он что-то увлечённо рассказывает про пластилинового динозавра, которого слепил с Артёмом, и про то, что Катька из группы приносила жвачку. Я киваю в такт, выруливаю из пробки, обгоняю маршрутку.

Дома — бросив сумки в прихожей, сразу на кухню. Тайминг расписан по минутам: разогреть Лёве суп, порезать котлеты, идеально, если вчерашние. Пока ест — собираю игрушки, проверяю, сложены ли его вещи для визита к дедушке.

Потом Максим заезжает и отвозит сына, а у меня на сборы остаётся час.

Принимаю душ — короткий, контрастный, чтобы взбодриться, фен, макияж. Рука сама тянется к красной помаде, но одёргиваю себя в последний момент. Беру нюдовую, спокойную. Платье — бордовое, благородного винного оттенка, с длинным рукавом и закрытым декольте. Максим любит это платье, говорит, оно подчёркивает глаза, превращая их в два мерцающих омута.

Уже застёгивая браслет, подарок моего деда, — мельком бросаю взгляд в зеркало и замираю.

Из отражения смотрит красивая, ухоженная женщина, но с тенью во взгляде. И эта тень не желает уходить, сколько ни подводи глаза хайлайтером, сколько ни румянь скулы.

Ресторан, который выбрал Максим, называется «Невесомость». Я слышала о нём от коллег — говорили, что там безумно дорого и нужно бронировать за месяц. Видимо, муж действительно подготовился.

Вход встречает нас тёплым сиянием кованых канделябров и приглушённым гулом голосов. Швейцар в длинной ливрее, с седыми, аккуратно подстриженными бакенбардами, предупредительно распахивает тяжёлую дубовую дверь.

Холл поражает воображение сразу: пол из чёрного и белого мрамора, уложенного ромбами, как шахматная доска, отражает свет огромной хрустальной люстры, свисающей с высоты второго этажа каскадами искрящихся подвесок. Стены увиты живым плющом, перемежающимся с гирляндами из крошечных тёплых лампочек, и от этого кажется, что попадаешь не в ресторан, а в зимний сад какого-то аристократического поместья.

Я иду по этому мрамору на тонких шпильках, и стук каблуков тонет в мягких, пушистых ковровых дорожках бордового цвета. Хостес с безупречной укладкой, в строгом платье, провожает нас к столику. Мы проходим через главный зал, где на каждом столике — живая орхидея в низкой квадратной вазе и свеча в прозрачном, будто вырезанном изо льда, подсвечнике. Воздух здесь не просто пахнет — он благоухает. Тонкое, многослойное сочетание дорогого табака, сандала, ванили и свежей зелени. Где-то далеко, едва слышно, играет живая музыка — кажется, арфа.

Нас усаживают за угловой столик у окна, выходящего на внутренний дворик, подсвеченный сотнями маленьких фонариков. Панорамное стекло чуть тонировано, но сквозь него видно, как на ветру покачиваются ветви декоративных яблонь. Салфетки из грубого серого льна, тяжёлые столовые приборы с вензелем ресторана, тонкий, фактически невесомый фарфор.

— Красиво тут, — говорю я, втягивая носом этот изысканный воздух, насыщенный чужим богатством и покоем.

— Старался, — отвечает Максим, и на губах его появляется улыбка — чуть рассеянная, но довольная. Его любимая фраза.

Пальцы непроизвольно сжимаются на краю стола.

Официант механически предлагает меню. Кожаные папки, тиснённые золотом, ложатся перед нами. Я открываю свою и пробегаю глазами по строчкам — утиная грудка с карамелизированной грушей, ризотто с белыми грибами, филе сибаса… Цены ожидаемо кусаются, но сегодня не тот случай.

Мы делаем заказ. Бутылка красного вина — выдержанный Кьянти, то самое, что мы пили ещё в наш медовый месяц в Италии. Максим помнит эту деталь. От осознания внутри разливается тёплая волна нежности.

Когда официант удаляется, мы остаёмся вдвоём в пузыре из свечного пламени и приглушённой музыки. Максим кладёт ладонь на стол, и я накрываю её своей. Наши пальцы переплетаются — так привычно и уютно.

Он начинает разговор. Сначала ни о чём — о делах на работе, о новом проекте, о предстоящей командировке («всего на три дня, ничего страшного»).

Я киваю, поддерживаю беседу, рассказываю про Лёвины проделки в саду. Но внутри зреет что-то ещё. Какое-то невысказанное напряжение, которое повисает в воздухе.

Я ловлю его взгляд. Он смотрит на меня пристально, изучающе, чуть склонив голову набок. И в этом взгляде нет привычной расслабленности. В нём читается вопрос, который он почему-то не решается задать.

— Ты сегодня какая-то не обычная, — говорит наконец он. — Что-то случилось?

Задерживаю дыхание.

— Ничего, — улыбаюсь я, поднося бокал к губам. Вино терпкое, чуть вяжущее, оставляет на языке долгое ягодное послевкусие. — Просто устала. День выдался сумасшедший.

Максим кивает. Он не верит до конца — знаю по тому, как дёргается мускул на скуле, выдавая скрытое беспокойство. Однако предпочитает не давить. За это я его и люблю.

Приносят закуски. Тартар из тунца на подушке из авокадо, украшенный крошечными ростками микрозелени и бисером чёрной икры. Я беру вилку, пробую. Вкус яркий, свежий, с цитрусовой кислинкой.

И когда Максим подливает мне вина, а я поднимаю глаза, чтобы поблагодарить мужа,, меня внезапно накрывает острой, игольчатой вспышкой — насыщенный, концентрированный аромат мужского парфюма.

Этот запах, просочившийся от мужчины проходящего мимо к самому дальнему столику помещения, на секунду стирает грань.

В груди снова коле и сердце пропускает удар. Я вздрагиваю, расплёскивая каплю вина на бордовый шёлк платья. Максим смотрит на меня вопросительно, протягивает салфетку, но я уже беру себя в руки — усилием воли загоняю дрожь обратно в подреберье.

— Всё в порядке? — мужской голос звучит приглушённо.

— Да, — отвечаю я, промокая платье и растягивая губы в улыбке. — Просто рука дрогнула.

ГЛАВА 3

— Я в дамскую комнату, — бросаю, поднимаясь. — Приведу себя в порядок.

Максим кивает, чуть отодвигая мой стул, чтобы было удобнее выйти. Его пальцы на мгновение касаются моего запястья — знакомые до последнего штриха, с чуть шершавой подушечкой большого пальца. Этот мимолётный контакт — якорь. Я сжимаю его руку в ответ и отпускаю, шагая в сторону мраморной лестницы, ведущей к уборной.

Там, в приглушённом сиянии бра с подвесками из горного хрусталя, я опираюсь обеими ладонями о прохладную столешницу из чёрного гранита и смотрю в собственное отражение. Зрачки расширены — два тёмных провала на фоне зеленоватой радужки. Подношу запястье к носу и вдыхаю запах собственной кожи, пытаясь перебить тот, чужой, всё ещё стоящий в ноздрях. Запах, который преследовал во сне последние три месяца. Разве подобное возможно?

Поправляю причёску, припудриваю нос, провожу пальцем по линии нижней губы, стирая несуществующую помарку помады. Достаю из клатча крошечный флакон духов — мой собственный аромат, лёгкий, с нотами пиона и белого мускуса. Наношу каплю за уши, на запястья. Аромат обволакивает привычным коконом безопасности.

Возвращаюсь за столик, стараясь ступать размеренно, с прямой осанкой.

Максим уже наполнил мой бокал, и рубиновая жидкость колышется, отражая пламя свечи. Основные блюда расставлены — передо мной дымится утиная грудка, нарезанная аккуратными розоватыми ломтиками, перед ним — стейк рибай с запечённым молодым картофелем.

— Я хочу рассказать тебе кое-что, — произносит Максим, когда я сажусь и расстилаю салфетку на коленях.

Внутренне сжимаюсь. Интонация у него та самая — осторожная, предваряющая новость, которая, по его мнению, может вызвать у меня смешанные чувства. Он всегда так говорит, когда на работе происходит нечто глобальное.

— Что такое? — спрашиваю я, накалывая на вилку ломтик грудки и отправляя в рот. Мясо тает на языке, карамельная корочка хрустит.

— Несколько месяцев назад в компании началась серьёзная реструктуризация, — он кладёт локти на стол, скрещивает пальцы перед подбородком. Свечной блик танцует на его обручальном кольце. — Полный ребрендинг. Новое руководство, новое направление, свежие инвесторы.

— И? — я отпиваю глоток вина.

— Я ещё не знаком с теми, кто придёт к рулю, — говорит он, и в голосе его проскальзывает азартная, мальчишеская жилка, которую я так редко слышу в последнее время. — Но слухи ходят грандиозные. Говорят, это люди с европейским капиталом. Они полностью перетрясут маркетинг, выведут бренд на международный рынок. Им нужны свои люди на ключевых позициях, и мой отдел — один из первых, куда они присмотрятся.

— Ты к чему ведёшь? — я кладу приборы и смотрю на него прямо, стараясь, чтобы взгляд был заинтересованным, а не напряжённым.

— К командировке, — он выдерживает паузу, как заправский рассказчик. — Я сказал — три дня? На самом деле это не рядовая поездка. Это своего рода смотрины. Меня вызывают в головной офис, будут представлять новому совету директоров. Если всё пройдёт хорошо… — он замолкает, подыскивая слова. В уголках его глаз собираются тонкие лучики морщин — предвестники улыбки. — Мы можем выйти на совершенно другой уровень. Я говорю не о пятнадцати процентах надбавки. Я говорю о позиции вице-президента по развитию. С соответствующим окладом. — Цифры, которые он называет, действительно впечатляют. Они не просто позволят нам вздохнуть свободнее… Ипотека, кредит за его автомобиль, вечная головная боль с накопительным счётом на Лёвино образование — всё это растает, как утренний туман над рекой. — Если всё выгорит, — продолжает он, и теперь уже не скрывает улыбки, — мы закроем ипотеку за два года вместо десяти. И кредит за тачку — до Рождества. А летом… — он тянется через стол и берёт меня за руку, переворачивая ладонью вверх и очерчивая большим пальцем линию жизни, — …летом я отвезу тебя на острова. Бали, Мальдивы, Сейшелы — выбирай. Помнишь наш разговор? Ты, я, белый песок, бунгало над бирюзовой водой и ни одной рабочей мысли в голове.

— Помню, — губы наконец-то складываются в настоящую улыбку, не дежурную, а искреннюю. — Этот разговор был ещё до рождения Лёвы.

— Вот видишь. Сколько ещё ждать? Самое время планы осуществить.

Я смотрю на мужа, который сейчас светится изнутри. Его энтузиазм заразителен, его планы всегда конкретны и достижимы. Он из тех мужчин, что не бросают слов на ветер, и если уж он говорит о вице-президентстве, значит, шансы действительно высоки. И всё же… всё же где-то внутри меня, поверх радости за него, наслаивается усталая досада. Восемь лет вместе, и сегодня — наш день.

А мы говорим о ребрендинге, должностях и кредитах в очередной раз.

— Максим, — я высвобождаю руку и снова берусь за бокал, — милый мой. Я безумно рада за тебя, правда. Но давай сегодня, хотя бы на этот вечер, мы оставим работу за порогом? Хотя бы на пару часов?

Он замирает с приоткрытым ртом, не успев договорить, а потом усмехается, откидывается на спинку стула и качает головой.

— Ты права. Извини. Занесло. — Максим берёт свой бокал и поднимает его. — Обещаю: о делах больше ни слова.

Мы чокаемся, и хрустальный звон вплетается в тихую музыку арфы. Я пью, не сводя с него глаз, и вижу, как его взгляд теплеет, становится мягким, домашним — таким, каким он смотрит на меня по утрам, когда мы оба ещё не до конца проснулись. Это лучший из его взглядов.

Я отставляю бокал и кладу ладони на колени, чувствуя, как внутри разгорается тёплый огонёк предвкушения. Весь день я ждала этого момента, репетировала про себя слова, которые скажу, представляла выражение его лица. Пальцы сами тянутся к клатчу, лежащему на соседнем стуле.

— В общем, — говорит он, отставляя бокал и запуская руку во внутренний карман пиджака, — у меня есть для тебя подарок. — Сердце делает крошечный кульбит. Я люблю, как он дарит подарки — чуть смущаясь, будто каждый раз не до конца уверен, что угадал. На стол ложится коробочка — небольшая, квадратная, обтянутая тёмно-синим бархатом с тиснёным серебряным логотипом. «Mikimoto» — читаю я, и дыхание перехватывает сильнее, чем от названных им сумм. — Открой.

Послушно подцепляю ногтем крошечную защёлку и поднимаю крышку. Внутри, на подушечке из чёрного шёлка, покоится комплект: серьги-гвоздики и кулон на тонкой цепочке. Жемчуг — безупречный, кремовый, с нежнейшим розоватым отливом, каждая жемчужина размером с крупную горошину и обрамлена россыпью крошечных бриллиантов, играющих в пламени свечи россыпью радужных искр. Это не броская, не кричащая роскошь.

— Максим… — выдыхаю я. — Это безумно красиво.

— Это только начало, — он приподнимает кулон, пропуская цепочку сквозь пальцы, и жемчужина качается, словно маятник. — В следующий раз, Лана, — он делает паузу, и его серые глаза вспыхивают, — я подарю тебе бриллианты. Настоящие камни, которые можно будет надеть на красную дорожку.

— Ты с ума сошёл, — шепчу я, качая головой. — Куда мне на красную дорожку?

— Ты достойна, — отвечает он так просто и так серьёзно, что у меня щиплет в носу. — Ты достойна всего самого лучшего.

Супруг встаёт, обходит стол и сам застёгивает цепочку на моей шее. Жемчужина ложится точно в ямочку между ключицами, и я чувствую её прохладную тяжесть — странно успокаивающую, словно прикосновение талисмана. Серьги я вдеваю сама, глядя в отражение в тёмном стекле окна.

— Спасибо, Макс. В общем, — говорю я, подражая его интонации и невольно улыбаясь, — у меня тоже есть для тебя подарок.

Максим вскидывает бровь, и на его губах появляется полуулыбка, которую я обожаю.

— Я весь в предвкушении.

Вынимаю из клатча продолговатую коробочку, обтянутую графитовым велюром. Без логотипов, без опознавательных знаков — только сдержанная, мужская элегантность. Протягиваю ему через стол.

— Надеюсь тебе понравится.

Он поднимает крышку, и я вижу, как его глаза, на мгновение замирают — в них проступает удивление и даже искреннее восхищение.

Внутри, на подушечке из матового чёрного шёлка, покоится галстук — тёмно-синий, глубокого, почти ночного оттенка, с едва заметной диагональной текстурой, напоминающей муаровые разводы на поверхности дорогого коньяка. Шёлк переливается в пламени свечи сдержанными всполохами, словно внутри ткани застыли крошечные молнии. Но главное — закрепка: узкая, вытянутая полоска платины, по центру которой идёт россыпь крошечных сапфиров, выложенных в форме созвездия. Того самого созвездия, под которым мы познакомились.

— Это Кассиопея, — говорю я тихо, наблюдая, как он проводит пальцем по сапфировым звёздам. — Мы смотрели на неё с крыши твоей старой квартиры. Ты тогда сказал, что это единственное созвездие, которое можешь найти на небе с закрытыми глазами.

— А ещё я сказал, что ты выйдешь за меня замуж, — заканчивает он почти шёпотом.

— Так и вышло.

Максим поднимает на меня глаза и вынимает галстук из коробочки, пропускает сквозь пальцы, любуясь тем, как гладкая ткань ловит свет, как мерцают сапфиры. Он хочет что-то сказать, но именно в этот миг над нашим столиком материализуется официант.

В руках у него серебряное ведёрко со льдом, а в нём — бутылка вина. Тёмное стекло, этикетка с фамильным гербом, сургучная печать на горлышке — даже не разбираясь в деталях, я мгновенно понимаю, что эта бутылка стоит, как крыло от автомобиля мужа.

— Прошу прощения, — голос официанта обволакивает, словно бархат. — Наш ресторан дарит вам комплимент по случаю вашей особенной даты.

Молодой парень ставит ведёрко на край стола и с лёгким, почтительным полупоклоном отступает на полшага. Максим на секунду застывает с галстуком в руках, потом переводит взгляд на бутылку, и лицо его озаряется пониманием.

— Ах да, — говорит он, усмехаясь краешком рта и откладывая мой подарок на скатерть рядом с приборами, — я, когда бронировал столик, упомянул о поводе. Рокс, кажется, они решили сделать широкий жест.

— Позвольте, я открою? — официант уже извлёк штопор, и его длинные, холёные пальцы профессионально обхватили горлышко бутылки.

— Нет! — произношу я резче, чем собиралась. Оба мужчины переводят взгляды в мою сторону — Максим с удивлением, официант с безупречной невозмутимостью, за которой, я уверена, прячется лёгкое замешательство. — Не нужно его открывать. В конце концов… это слишком дорогой комплимент. Мы ведь заказали своё вино. Разве нет?

Я бросаю взгляд на мужа, ища поддержки собственному иррациональному сопротивлению.

Максим качает головой и мягко, но уверенно кладёт свою ладонь поверх моей.

— Солнышко, это просто вино. И это наш праздник. — Он поворачивается к официанту и коротко кивает. — Открывайте.

Пробка выходит с глухим звуком, и вино, тёмное, густое, льётся в бокал. Аромат, который поднимается от поверхности, довольно многослойный: чернослив, тёмный шоколад и трюфельная нота. Я смотрю, как Максим берёт бокал, делает глоток и прикрывает глаза, пробуя напиток на язык.

— Восхитительно, — выдыхает он, и в голосе его — чистое удовольствие. — Попробуй. Это просто невероятно.

Он пододвигает ко мне второй бокал, и я, помедлив секунду, подношу его к губам. Первый глоток обжигает нёбо, стекает в горло горячей бархатистой волной, и на мгновение я забываю обо всём.

Вино и правда божественное. Я чувствую, как тепло разливается по телу, расслабляя мышцы.

И тут, поднимая глаза от бокала, я вижу его.

В глубине зала, в самой тёмной его части, сидит мужчина. Он неподвижен, и именно эта абсолютная, скульптурная неподвижность заставляет моё сердце споткнуться — не в переносном, а в физиологическом смысле.

Мужчина поднимает бокал — медленно, тягуче, словно само время подчиняется его ритму. Свет от ближайшей свечи падает на его руку: длинные пальцы, широкое запястье, массивный золотой перстень с тёмным камнем. Бокал замирает на уровне светлых глаз.

И я встречаюсь с его взглядом.

Это происходит в долю секунды — и этой доли достаточно, чтобы весь зал остался без кислорода. Его глаза — слишком светлые для полумрака, — пронзают меня насквозь с точностью хирургического скальпеля. Я не могу определить их цвет: то ли серый лёд, то ли выцветшая голубизна зимнего неба, то ли вовсе бесцветная прозрачность, в которой не отражается ничего, кроме холода.

Но дело не в цвете. Дело в выражении — в том, что на дне плещется.

Насмешка.

Меня прибивает к стулу. Буквально — спинным хребтом я ощущаю каждую перекладину, каждую декоративную пуговицу обивки, впившуюся в позвоночник. Ноги немеют, пальцы, сжимающие ножку бокала, леденеют, и я боюсь, что выпущу стекло и оно разлетится вдребезги о мраморный пол. Пригубленное мгновение назад вино всё ещё держится на языке, но теперь его послевкусие кажется горьким.

В этом взгляде нет угрозы в привычном понимании — нет прямой агрессии.

Так смотрит коллекционер заинтересованно на картину, которую пока не купил, но твёрдо намерен приобрести. Так смотрит шахматист, уже просчитавший партию на десять ходов вперёд и точно знающий, каким именно образом поставит мат.

Он слегка наклоняет бокал в мою сторону — даже не кивок, а так, лёгкое движение запястьем, — и тонкая улыбка трогает его губы. Только глаза остаются такими же ледяными, как прежде.

— Рокс, — голос Максима доносится будто сквозь вату, — что с тобой? Тебе плохо?

Я с трудом разрываю зрительный контакт и поворачиваюсь к мужу. Он уже убрал галстук в коробочку, отложил её в сторону и теперь напряжённо смотрит на меня, слегка наклонившись вперёд.

— Всё хорошо, — выжимаю улыбку.

— Тогда почему ты смотрела на того человека, словно увидела привидение? Ты его знаешь?

— Тебе показалось. Я его не знаю.

Откровенная ложь.

ГЛАВА 4

Я заставляю себя дышать ровно. Хотя в висках стучит, и этот стук отдаётся по всему позвоночнику, и до кончиков пальцев.

— Точно всё в порядке? — Максим накрывает мою ладонь своей. Его пальцы тёплые, надёжные. Я цепляюсь за это ощущение. — Может, вино слишком крепкое?

— Нет, всё отлично. Просто... духота немного. И голова закружилась от шампанского, мы же смешали. — Я улыбаюсь — слишком широко, слишком старательно.

— Давай попросим воды? Или выйдем на воздух?

— Не надо, уже прошло.

Я отнимаю руку под предлогом поправить салфетку и делаю ещё глоток — теперь уже машинально, не чувствуя вкуса. Взгляд невольно скашивается влево, в ту сторону, где сидит незнакомец.

Его столик пуст. Приборы не тронуты. Салфетка сложена идеальным прямоугольником. Только бокал с тёмным вином.

— Лана. — Голос мужа возвращает меня. — Ты меня слышишь?

— Прости?

— Я говорю: утка хорошая? Ты почти не ешь.

Я перевожу взгляд в тарелку. Розоватые ломтики утиной грудки разложены по-прежнему красиво, но теперь вызывают тошноту. Я отрезаю кусочек, отправляю в рот, жую, не чувствуя вкуса.

— Очень вкусно. Правда.

— Ну расскажи тогда, — Максим откидывается на спинку стула, берёт бокал и делает глоток, поглядывая на меня поверх ободка, — про галстук. Где ты его заказала? Видимо, запонка — это ювелирная работа. Неужели у Ветрова?

— Да, у него. — Ветров — наш общий знакомый ювелир, который делал ещё моё помолвочное кольцо. — Он три недели возился. Сказал, что сапфиры именно того оттенка, какой я описала, пришлось везти из Таиланда. А шёлк с одного аукциона в Лионе. Ткань пятидесятых годов, представляешь? Хранилась в рулоне десятилетиями.

— Ты с ума сошла, — он качает головой, но глаза его сияют. — Сколько?

— Неважно. Это подарок.

— Лана...

— Максим, правда. — Я кладу ладони на стол, чуть наклоняясь вперёд и стараясь, чтобы голос звучал легко, почти игриво. — Не спрашивай, сколько стоил галстук.

Он смеётся — коротко, довольно — и снова берётся за бокал.

— Ты всё ещё самая удивительная женщина из всех, что я встречал.

— Спасибо за комплимент. За восемь лет твоё восприятие могло измениться.

— Могло с кем угодно, но не со мной.

Разговор возвращается в спокойное русло. Мы говорим о Лёве, о предстоящей поездке к родителям, о том, что летом надо бы покрасить дачу. Максим рассказывает смешную историю про коллегу, который перепутал созвон с клиентом и явился на встречу в пижамных штанах поверх ботинок, потому что забыл переодеться после «Zoom-совещания в кровати». Я смеюсь, он улыбается, и всё вроде бы становится на свои места.

Но я всё равно чувствую это.

Чувствую затылком. Лопатками. Это ощущение похоже на инфразвук, который улавливаешь волнами.

— Лана. — Максим снова вырывает меня из омута. — Ты опять на себя не похожа.

— Устала, — признаюсь я, и это фактически правда. — Тяжёлая неделя. Лёва капризничает, у него лезут коренные зубы, мы не спали две ночи. Забыла, каково это.

— Прости, я, наверное, зря затеял этот выход. Может быть, стоило просто заказать ужин домой?

— Нет-нет, — протестую я слишком горячо. — Всё прекрасно. Мне нужно было выйти, встряхнуться. Здесь чудесно. Просто дай мне ещё пару минут, я догоню тебя по настроению.

Я вижу, что Максим не вполне верит, но он слишком хорошо воспитан, чтобы давить. Вместо этого он берёт мою руку, подносит к губам и целует запястье — туда, где бьётся пульс, — и от этого простого жеста меня отпускает. Словно невидимые тиски, сжимавшие грудную клетку последние четверть часа, немного разжались.

— Я люблю тебя, — говорит он. — Очень.

— Я знаю. Я тебя тоже.

Он удерживает мою ладонь в своей, и я вижу, как свечной огонёк отражается в его зрачках, делая их золотисто-карими.

— Ну, — Максим отпускает мою руку и поднимается, — раз уж ты ходила приводить себя в порядок... Пожалуй, моя очередь посетить джентльменскую комнату.

Он подмигивает, и я выдавливаю улыбку в ответ.

— Иди. Я пока доем утку. Обещаю.

— Ты обязана её съесть, она стоит как чугунный мост, — шутливо грозит он пальцем и уходит.

Я слежу за ним взглядом: удаляется уверенной, чуть пружинистой походкой, поправляя на ходу запонку, и исчезает за поворотом.

В зале становится тише.

Оркестр берёт паузу. Разговоры за соседними столиками стихают до шёпота, и только слышно, как потрескивают свечи. Остаюсь одна, и это чувство возвращается.

Сначала — тишина, сгустившаяся до плотности воды. Потом — холод, пробежавший по спине. А затем...

Скрип отодвигаемого стула.

Прямо напротив меня.

Я застываю, не донеся бокал до губ, и вижу, как длинные пальцы с массивным золотым перстнем ложатся на скатерть, как тёмный костюм вбирает свет, как его силуэт заполняет пространство по ту сторону стола.

Он садится на место Максима. Медленно, вальяжно — так садятся в собственное кресло после долгого отсутствия. Кладёт ладони плашмя по обе стороны от приборов и ухмыляется.

Вблизи становится ясно то, чего я не разглядела на расстоянии. Его волосы, которые в полутьме показались просто светлыми, на самом деле — платиновые, но не седые. Они зачёсаны назад и собраны в низкий хвост, открывая чистую линию лба. Скулы острые, как лезвия, рот тонкий, изогнутый в полуулыбке, адекватной моменту, но не ситуации, и эти глаза... теперь я вижу их отчётливо — они цвета выцветшего стекла, старого зеркала, в котором ничего не отражается.

Я чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Физически, до мурашек.

— Здравствуй, Роксолана, — произносит он, и мой позвоночник превращается в натянутую до предела струну.

Я открываю рот, но звука нет. Связки сжаты спазмом. Единственное, что я могу, — это вцепиться ногтями в край стола, чувствуя, как гранит прожигает холодом подушечки пальцев.

— Давно не виделись, — продолжает он, и тонкая улыбка не затрагивает его светлых, вымороженных глаз. — Ты всё так же прекрасна. Жемчуг тебе к лицу. Настоящий?

В этот самый момент — когда грань между явью и удушьем становится практически неразличимой — происходит нечто, чего я не ожидаю.

К нашему столику подходит девушка. Молодая — лет двадцати двух, не больше. Высокая, с длинными тёмными волосами, уложенными в голливудскую волну, в узком платье цвета марсала и с бриллиантовыми каплями в ушах. У неё гладкая загорелая кожа, идеальный маникюр и такая естественная, лёгкая грация, какая бывает у очень дорогих девушек, привыкших к обществу мужчин определённого круга.

— Милый, прости, я в спа задержалась, — произносит она низким, грудным голосом, кладёт ладонь на плечо мужчины и смотрит на него с собственнической нежностью.

— Оно того стоило. Выглядишь на все сто.

А потом она переводит взгляд на меня, и её улыбка, адресованная мне, — светская и равнодушная. Так улыбаются жёнам деловых партнёров на корпоративных приёмах: мы с вами в одной лодке, но это не значит, что мы подруги.

— Спасибо, дорогой. И вас благодарю, — обращается мисс «роскошь», — спасибо, что развеяли скуку моему жениху. Познакомишь? — спрашивает она, опускаясь на соседний стул — тот самый, где ещё недавно лежал мой клатч. Девушка грациозно поправляет платье, закидывает ногу на ногу и кивает официанту, чтобы ей принесли бокал.

Мужчина поворачивает голову к ней — медленно, с ленцой, — и его рука накрывает её ладонь, всё ещё лежащую на его плече.

— Это Роксолана, — говорит он, и его голос сочится ядом, замаскированным под мёд. — Знакомая из прошлого. А это Вероника. Моя спутница.

— И твоё будущее, — надув губы, дополняет.

Вероника протягивает мне руку для пожатия — холёная кисть с единственным кольцом, изящным, платиновым. Я механически пожимаю её, и в этот миг возвращается Максим.

Он идёт через зал уверенной походкой, поправляя запонку на манжете, и, приблизившись к нашему столику, застывает на секунду, оценивая картину: незнакомый мужчина на его месте и молодая красивая девушка с бокалом в руках.

Я ожидаю, что он сейчас напряжётся, потребует объяснений, встанет между мной и этим человеком. Но Максим делает нечто совершенно иное.

Он смотрит на мужчину. Потом на Веронику. Потом снова на мужчину, и его лицо разглаживается. Знакомая морщинка между бровей исчезает. Плечи опускаются. Уголки губ чуть приподнимаются в очаровательной улыбке.

— Максим Андреевич, — произносит мужчина, не вставая. Его голос теперь — сама любезность. — Рад знакомству лично. Мы не представлены, но я много о вас слышал.

— И откуда идут слухи?

— Мы работаем в одной компании. — Он поднимает бокал, который словно по волшебству оказывается в его руке.

— Серьёзно?

— Я отвечу на ваш вопрос, если позволите присоединиться.

Мой муж не хмурится, не спрашивает, кто этот незнакомец и почему он сидит за нашим столом. Вместо этого он переводит взгляд на Веронику — та дарит ему ослепительную, чуть смущённую улыбку, поправляя прядь волос за ухо жестом, исполненным девичьей непосредственности, — и вдруг расслабляется. Окончательно. Так расслабляется человек, который минуту назад ожидал подвоха, а вместо этого обнаружил старых друзей.

— Рад знакомству, очень приятно, коллега, — говорит Максим, и его голос звучит легко, почти игриво. Он берёт стул от соседнего столика, придвигает его и садится сбоку, так, что теперь мы образуем странную компанию из четырёх человек. — Максим, — представляется он и протягивает руку мужчине.

Тот пожимает её — крепко, по-деловому.

— Взаимно. А это Вероника, — незнакомец легонько подталкивает девушку локтем, и та смеётся коротким, музыкальным смехом.

Я сижу, не в силах произнести ни звука, и смотрю, как мой муж с открытой улыбкой подзывает официанта и просит принести ещё два бокала. Как он предлагает Веронике попробовать рибай, расспрашивает её о чём-то незначительном. Как он обменивается с незнакомцем парой ничего не значащих фраз и совершенно не замечает, что мои руки под столом дрожат.

— Лана? — Максим наконец поворачивается ко мне. — А ты как думаешь?

— Что? О чём ты?

— Удивительно. Моя супруга весь вечер сама не своя, — по его тону я слышу, что он ничуть не встревожен. Вероника уже щебечет что-то о том, какая я загадочная женщина, а мужчина напротив поднимает свой бокал и ловит мой взгляд. Он делает глоток и, опуская стекло, задумчиво поворачивает его в пальцах. — Может, произнесёшь тост?! — не отстаёт супруг.

— Лучше ты.

— Итак, тост. Максим, — произносит неожиданно человек напротив, — вам знакомо чувство, когда теряешь что-то настолько важное, что внутри образуется дыра? Не просто пустота... а голодное, ноющее пространство, которое меняет вкус всего вокруг?

Максим хмурится, но улыбка не сходит с лица:

— Пожалуй, да. В юности я потерял отца, и казалось, мир выцветает. Но со временем боль утихает.

— Я не о смерти. Я о том, что ты выпустил из рук сам. Ошибка, слабость, глупость... — он выдерживает паузу, перекатывая ножку бокала между пальцами, — чужая воля. Ты живёшь, дышишь... а дыра внутри зудит.

Я чувствую, как Максим напрягается. Не из-за подозрения — из-за неожиданной глубины разговора.

— Звучит как личный опыт.

— Скорее наблюдение. Я заметил, что люди, которые теряли нечто подобное, узнают друг друга в толпе.

Его взгляд на мгновение падает на меня — и я понимаю, что последние несколько секунд не дышала.

— И что же они делают потом? — Максим делает глоток. — С этой дырой?

— Пытаются заполнить. Кто-то алкоголем, кто-то чужим теплом. Идиоты верят, что смогут найти замену. — Он лениво поглаживает Веронику по запястью, но в этом жесте нет любви, только холодная демонстрация. — С мозгами понимают, что единственный способ избавиться от пустоты — вернуть то, что её оставило.

Я слышу свой голос раньше, чем успеваю остановиться:

— Исходя из разговора, вам грабли по душе? — буквально выносит от самоуверенности, не выдерживаю внутреннего накала. — А как же двигаться дальше и отпустить?! Не пробовали?

Максим удивлённо смотрит на меня. Ян расплывается в улыбке — словно я сделала ход, которого он ждал.

— Все зависит от обстоятельств, Роксолана, — говорит он, и моё имя в его устах звучит как пароль, открывающий дверь в преисподнюю.

Повисает тишина, в которой, кажется, слышно, как плавится воск.

Максим переводит взгляд с меня на гостя и обратно, морщинка между бровей углубляется, но Вероника, ощутив неловкость, умело разряжает обстановку звонким смехом:

— Милый, ты сегодня слишком мрачен! Напугаешь людей. Давайте лучше выпьем.

— Отличная идея, — "милый" поднимает бокал, и все зеркала в зале ловят отблеск вина. — Я хотел предложить тост. За женщин, благодаря которым мужчины становятся лучше... И за то, что настоящие потери — лишь иллюзия. Всё, что по-настоящему твоё, к тебе возвращается. Даже в следующей жизни.

Вероника расцветает, Максим добродушно кивает, думая, что это красивая философская фраза. И только я вижу, как пальцы мужчины, сжимающие ножку бокала, на мгновение белеют — совсем как мои собственные.

— Лучше и не скажешь. Однако вы довольно скрытны... коллега, мы так и не услышали вашего имени.

— Меня зовут Ян. Ян Бесов.

— Обожаю тебя, дорогой. Звучит очень сексуально. — смеётся Вероника.

ГЛАВА 5

Я просыпаюсь от того, что маленькая пятка настойчиво упирается мне в поясницу, словно Лёва даже во сне пытается отвоевать каждый сантиметр кровати.

Поворачиваюсь, поправляю одеяло и всматриваюсь в его лицо: рот приоткрыт, длинные ресницы подрагивают — ему наверняка снится что-то грандиозное, — а в кулачке зажат пластмассовый тираннозавр, которого Максим подарил перед отъездом.

— Он будет тебя охранять, пока меня нет, — сказал тогда муж, опуская игрушку в ладошки сына, и Лёва воспринял это с абсолютной серьёзностью. Теперь динозавр кочует с ним повсюду — в сад, в ванну, под подушку, — как молчаливый страж, на которого возложена миссия вселенской важности.

Осторожно, чтобы не разбудить, выбираюсь из-под одеяла. Семь утра понедельника. Впереди — каша, сборы в сад, пробки, работа. Обычный будничный день, который я научилась ценить за его обманчивую предсказуемость — за иллюзию контроля, которая разбивается вдребезги, едва ты в неё поверишь.

С кухни доносится писк телефона — сообщение от Максима пришло ещё ночью. Фотография: небоскрёбы Франкфурта-на-Майне в закатном свете, тёмная лента реки, мосты. Подпись: «Скучаю. Как Лёвины зубы?»

Я улыбаюсь. Последние дни муж звонил реже, чем обещал, — то совещания допоздна, то ужины с технологами, — но сообщения присылал исправно. Иногда с фотографиями, иногда просто: «Вы мой воздух».

Пишу в ответ: «Зубы лезут, мы почти не спим. Но боевой дух на высоте))». Добавляю сердечко.

— Папа звонил? — хриплым со сна голосом спрашивает сын, появляясь на пороге кухни, всё ещё с игрушкой наперевес.

— Прислал сообщение. Спрашивал про твои зубы.

— Скажи, что уже почти вылезли. Самые большие! Как у тираннозавра.

— Обязательно скажу. А пока — умываться и завтракать. Иначе опоздаем, и тираннозавр останется без завтрака, а это очень опасно.

После завтрака — привычная гонка: шнурки «как папа, двойным бантиком», согласие на экскурсию, забытое на холодильнике, пробки, поцелуй в щёку у дверей группы. Я возвращаюсь в машину и на секунду прикрываю глаза.

Вроде всё хорошо. Тихо, мирно, привычно. Максим в командировке, Лёва в саду, я нужна на работе. Жизнь идёт своим чередом. Стрекочет сверчком, притворяясь безобидной.

Именно в этот момент звонит ассистентка.

— Роксолана Дмитриевна, тут курьер. Говорит — срочная доставка лично вам в руки. Впустить?

— Что за доставка?

— Не говорит. Без вызова. Но утверждает, что по личному поручению.

— Пропустите.

Через десять минут я вхожу в свой кабинет и вижу на столе небольшой свёрток. Ни коробки, ни подарочного пакета — просто плотная вощёная бумага, перевязанная бечёвкой, грубой, как на старых посылках. С запиской, но без обратного адреса.

Разворачиваю.

Внутри лежит гранат.

Идеальный, тяжёлый, с глянцевой кожурой цвета запёкшейся крови. Он пахнет — едва уловимо — терпкой сладостью.

Я замираю. Пальцы, держащие плод, начинают мелко подрагивать. В висках стучит метрономом паники.

«Надеюсь, ты всё ещё любишь гранаты».

— Чёрт бы тебя побрал.

Я убираю плод в ящик стола. Руки всё ещё дрожат. Глубокий вдох. Выдох. Это просто фрукт. Ничего не значащий.

На следующий день всё повторяется. Снова курьер, снова гранат. На этот раз его приносят не в офис, а домой через службу доставки.

Звонок в дверь раздаётся в девять вечера, когда я укладываю Лёву.

— Мам, кто там? — сонный голос из детской.

— Никто, зайчик. Ошиблись дверью. Спи.

Гранат ложится в вазочку поверх вчерашнего.

Ещё через день гранат оказывается в моей машине. Я не знаю, как он туда попал. Сигнализация сработала штатно, двери закрыты, никаких следов взлома.

Они появляются на подоконнике моего кабинета, на рабочем столе.

Один раз фрукт приходит с букетом цветов, и карточка гласит: «Лучшему партнёру от благодарных клиентов». Но я знаю: клиенты тут ни при чём. Я узнаю этот почерк — острый, летящий, с петлями, похожими на затягивающиеся удавки.

Максим звонит каждый вечер — иногда по видео, иногда просто голосом. Рассказывает про немецкий педантизм, про собор с горгульями, про то, что белая спаржа на вкус как трава. Его голос — островок нормальности посреди моего тихо сходящего с ума мира. В один из дней он, смеясь, сообщает:

— Представляешь, встретил тут нашего коллегу. Того самого, из ресторана, помнишь? Яна Бесова. Оказывается, у него тоже здесь командировка, параллельный проект. Удивительное совпадение. Передавал тебе привет, сказал, что ты очаровательная женщина. Я с ним согласился. — Он смеётся, а у меня перехватывает дыхание. Голос мужа звучит беззаботно, он не видит подвоха, для него это просто случайная встреча двух знакомых в чужом городе. Но для меня — нет. В груди разрастается холод, расползается корнями по рёбрам.

В среду вечером, уложив Лёву, я сижу на кухне с чашкой чая, просматривая информацию в ноутбуке, как вдруг телефон оживает — видеовызов от Максима. Я торопливо принимаю вызов.

— Привет, родная! — лицо мужа возникает на экране. Он выглядит усталым, но довольным, в расстёгнутой рубашке, где-то на фоне виднеется гостиничный номер, приглушённый свет. — Как вы там? Лёва спит?

— Только уложила. Опять с тираннозавром в обнимку.

— Молодец, пацан. — Максим улыбается, потом отпивает что-то из стакана. Лёд позвякивает о стекло. — Слушай, у меня две новости. Обе, довольно-таки, приятные.

Я напрягаюсь, хотя голос мужа звучит беззаботно.

— Начни с хорошей.

— Они обе хорошие, — смеётся он. — Первая: я тут нашёл потрясающий магазинчик с моделями динозавров — ручная работа, представляешь? Привезу Лёве второго, пусть у тираннозавра появится брат. А вторая... — он выдерживает паузу, — вторая ещё интереснее. Помнишь, я говорил, что в компании грядёт смена руководства? Так вот, официально объявили: через десять дней большой приём — знакомство с новым составом совета директоров. Вся верхушка приглашена, плюс руководители департаментов с супругами. Мы в списке, Лана.

— В каком смысле — «мы в списке»? — мои губы немеют.

— В прямом. Нас пригласили. Точнее, меня — как главу отдела, и тебя — как мою жену. — Он подмигивает. — Так что, будь добра, подбери себе идеальное платье. Я хочу, чтобы ты там сияла. У нас десять дней, можно успеть заказать что-то невероятное.

— Максим, я... — слова застревают в горле.

— Лана, — он становится серьёзнее, и улыбка сползает с его лица, оставляя только деловую маску. — Это важно для моей карьеры. Новое руководство, новые правила. Нужно показать себя с лучшей стороны. А у меня лучшая сторона — это ты. Прошу тебя.

Я сглатываю. В горле — ком, колючий, как гранатовая косточка.

— Хорошо, — говорю я. — Я подберу платье.

— Умница! — Максим расплывается в улыбке. — Обещаю, через пять дней вернусь, и у нас ещё будет время на примерки. Я, кстати, присмотрю себе новый костюм. Надо соответствовать.

— Максим, — перебиваю я резче, чем хотела, — а кто именно из нового руководства будет на приёме? Ты знаешь фамилии?

— Пока нет, всё держат в строжайшем секрете. Даже для нас. — Он отпивает ещё глоток и понижает голос, словно сообщает заговорщицкую тайну. — Говорят, будет некая «теневая фигура» — человек, которого никто не видел, но который уже навёл шороху во Франкфурте. Серьёзный игрок. Интригуют. Может, какая-нибудь акула из Европы. Но ты не переживай, мы справимся. Главное — выглядеть достойно.

«Теневая фигура». «Навёл шороху во Франкфурте».

Дыхание спирает. Я смотрю на салфетку, под которой лежат гранаты, и внезапно понимаю с тошнотворной ясностью: это он.

— Лана? Ты ещё тут? — голос Максима пробивается сквозь пелену.

— Тут. Просто... задумалась о платье.

— Выбирай самое сногсшибательное. Я хочу, чтобы все видели — у меня самая красивая женщина в этом городе.

— Хорошо, — повторяю я. — Подберу.

— Деньги перевел на карту, просмотри баланс, солнышко. Только не падай со стула от цифр.

Мы прощаемся. Экран гаснет.

ГЛАВА 6

— Что бы ни произошло на том приёме, — произнесла я твёрдо, — я всегда буду за мужа и рядом с ним, — закончила теперь с нажимом.

Бесов выслушал, демонстрируя полное равнодушие и пренебрежительный взгляд.

Тишину разбила требовательная вибрация. Бесов опустил взгляд на телефон, и только сейчас нечитабельная линия лица переменилась — черты заострились, приобрели деловую жёсткость.

— Прошу прощения, господа. Вынужден откланяться. — Он поднялся одним текучим движением, бросил на стол купюры, с избытком покрывавшие его заказ. Короткий кивок — общий, всему столу. — Был рад увидеться. Роксолана...

Моё имя он произнёс, будто пробовал каждую букву на вкус, — и вышел, на ходу поднося трубку к уху.

Я выдохнула — оказывается, всё это время держала воздух в лёгких.

За столом переглянулись, кто-то отметил, что Бесов и есть настоящий Бес, чертовски харизматичный, загадочный и со стальными яйцами, но после быстро вернулись к своим разговорам. Минутная тень, которую отбрасывал Бесов, рассеялась, и снова зазвучали шутки, смех, звон бокалов.

Лишь изредка я поглядывала на дверь, за которой мужчина исчез, и внутри продолжало вибрировать от несущей двусмысленности Бесова.

Прошло приблизительно тридцать минут. Я пила пиво маленькими глотками, поддерживая разговор — что-то о школах, о детях, о ценах на отдых в Турции, — но взгляд то и дело соскальзывал к входу. Но он не появлялся.

— Ребята, я, пожалуй, тоже поеду, — я встала, цепляя за собой пиджак и сумочку. — Устала что-то.

— Рокси, ну ты чего! — Ася всплеснула руками. — Ещё рано!

— Завтра дел много. Созвонимся.

Попрощалась быстро, увернулась от Асиных объятий с требованием «в следующую субботу — шопинг, и никаких отговорок» и выскользнула на улицу.

Вечер встретил колючей изморосью. Я поёжилась и накинула пиджак, достав из кармана телефон.

Необходимо срочно вызвать такси. Приложение зависло на секунду, подгружая карту. В очереди — семь машин, подача через пятнадцать минут. Я прислонилась спиной к стене бара, чувствуя, как сквозь одежду проступает ледяное дыхание старого кирпича.

Набрала дедуле и в ожидании ответа представила, как телефон надрывается в тишине его дома — старый проводной аппарат на тумбочке в кухне, тот самый, что помнил ещё позывные «Маяка».

— Алё, — голос Степана Ивановича был тёплым, чуть хрипловатым со сна.

— Дедушка, это я. Прости, что разбудила?

— Не тараторь почём зря, я ещё и не ложился толком. Телевизор смотрел, задремал перед экраном. У тебя как? Платье купила?

— В целом всё хорошо, но поиск платья продолжается. А Лёва как?

— Богатырь. Набегался за день — спать уложил без капризов. Не волнуйся, всё путём. Завтра я сам привезу его. Только скажи, во сколько.

— Я напишу. Спасибо, целую.

— Береги себя, девочка моя, — отозвался дед.

— Обязательно.

Попрощавшись с дедушкой, мои пальцы автоматически скользнули по экрану — хотелось пожелать спокойной ночи Максиму.

Гудки. Один. Второй. Третий. Четвёртый.

А затем в динамике прозвучало механическое «Абонент временно недоступен. Перезвоните позднее».

Сжав челюсти, сбрасываю звонок. Наверное, он занят, а может, спит уже.

Такси до сих пор находилось в пятнадцати минутах — иконка машины не двигалась по карте.

А потом я услышала низкий звук двигателя.

Чёрный автомобиль скользнул к тротуару, подъезжая плавно прямо ко мне, и тонированное стекло поползло вниз бесшумно, открывая лицо, которое я не предполагала больше увидеть этим вечером.

— Садись. Подброшу до дома.

— Вы что, следите за мной? — я скрестила руки на груди, чувствуя, как холод добирается до костей сквозь тонкий шёлк блузы.

— Всего лишь заметил, задержавшись после звонка. Ждёшь такси?

— Именно. Уже вызвала.

— Отменяй. Я подвезу.

— Спасибо, но нет. Машина уже близко.

— Роксолана. — Он чуть склонил голову. — Ты замёрзнешь и впоследствии заболеешь. К чему лишние действия? Садись.

— Я сказала — нет.

Он выдержал короткую паузу.

— Неужели боишься? — произнёс он тихо. — Думаешь, я на тебя наброшусь?

— Я не боюсь, — голос прозвучал резче, чем хотелось. — Просто не вижу смысла.

— Смысл в практичности. Твоё такси простоит в пробках, так как сейчас вечерний час пик. Тем более в выходной, город стоит. Подумай сама: тебя довозят до дома на автомобиле люкс-класса за несколько минут. Без пробок и с подогревом сиденья. Да ещё и бесплатно.

Бесов чуть улыбнулся уголком рта, — и проявилось почти неуловимое, тень вызова: «Слабо?»

И всё же я уловила.

Я бросила взгляд на телефон — время ожидания машины не изменилось. В раздражении отменила заказ.

— Не интересует.

— Это странно, ведь ты отменила вызов.

— Закажу другую машину.

— Выходит, я был прав, и ты ко мне неравнодушна.

— Не льстите себе. Но хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как последнее слово осталось за ним, и от этого внутри всё скрутило в тугой узел. — Только до дома. Молча.

— Договорились. Молча, — с самым серьёзным выражением лица ответил.

Ян потянулся к пассажирской двери и открыл её изнутри. Я скользнула в салон, стараясь не коснуться его руки, замершей на подлокотнике, — но всё равно задела плечом, и ткань пиджака мазнула по его запястью. Разряд. Мгновенный и острый, как искра от синтетики в сухом воздухе.

Салон встретил меня запахом — плотным, многослойным: дорогая кожа сидений, едва уловимый шлейф мужского парфюма, смешанный с ароматом подогретого воздуха.

Пространство, лишённое примет жизни, до идеала стерильно. Ни пылинки на приборной панели, ни забытой мелочи в подстаканнике.

Автомобиль тронулся с места плавно, бесшумно, и под бёдрами ожил подогрев. Тепло потекло вверх по позвоночнику, разжимая ледяные узлы между лопаток.

— Адрес? — бросил он, не поворачивая головы. Профиль на фоне сумерек выпекался резкой чеканкой скул, твёрдой линией лба, прямого носа, и только губы чуть расслаблены.

Я назвала улицу и дом, на что мужчина лишь кивнул.

В салоне повисла тишина — из тех, что давит на барабанные перепонки. Я смотрела в окно, но боковым зрением ловила каждое его движение: пальцы на руле, и поблёскивающий перстнем, поворот головы на светофоре, как он поправил манжет рубашки — небрежно, двумя пальцами, и я зачем-то отметила, что запонки серебряные, матовые, без гравировки.

— Включите музыку, — попросила я, не выдержав неуютного безмолвия. — Если можно.

— Можно.

Ян нажал несколько кнопок — и салон заполнился звуком. Джазовое фортепиано, низкое, дымное, с тягучей басовой линией, от которой вибрировало где-то в грудине.

— Неожиданный выбор, — заметила я, не глядя на него.

— А что ты ожидала услышать? Баха? Или что-то брутальное, под стать образу? — в его голосе мелькнула усмешка. — Разочарована?

— Я вообще о вас не думала, — соврала, и, кажется, он это понял.

— Ты напряжена, — произнёс он.

— Со мной всё в порядке.

— Разумеется. Только не порви ремень безопасности.

Он повернул голову — впервые за поездку посмотрел прямо на меня, и свет уличного фонаря мазнул по его глазам. Серые, практически прозрачные, с тяжёлыми веками. Взгляд, под которым физически чувствуешь себя голой.

Я заставила себя расцепить пальцы. Медленно, по одному. Положить ладони на сумочку, уложенную на коленях. Тихо выдохнула.

— Вам доставляет удовольствие вот так... препарировать людей?

— Мне доставляет удовольствие точность, — он снова переключился на дорогу, но голос звучал ближе, чем должен был. — Что в людях напрочь отсутствует. Они вечно врут. Вечно изображают не то, что чувствуют. Ты, например, сейчас изо всех сил изображаешь равнодушие, но у тебя пульс херачит — я вижу, как жилка бьётся у основания шеи. Могу даже озвучить ход твоих мыслей.

— Обойдёмся без подробностей, — отрезала я, рефлекторно одёргивая ворот блузы.

— Как скажешь.

Он замолчал, и это молчание стало ещё хуже. Тишина сквозь джазовые аккорды, напряжение, от которого воздух в салоне сгущался, подобно патоке. Теперь я отчетливо слышала запах его парфюма — горький, древесный, с ледяной нотой в шлейфе, — и он мешался с запахом моей собственной кожи, разогретой дыханием подогрева.

— Почему вы со мной на «ты»? Не помню, чтобы позволяла формат панибратства.

— «Вы» — это точно не про нас, Роксолана. Мы же не чужие. Учитывая, что мой член побывал в тебе глубоко, несколько раз и к тому же первым, а делать вид я не намерен, что между нами ничего не было. — Воздух кончился. Вот так — просто взял и выбил его из лёгких одной фразой, произнесённой деловым тоном. Я сжала зубы и отвернулась к окну, пряча вспыхнувшие щёки.

— Случайный и ничего не значащий секс в далёком прошлом не даёт права, — парировала непреклонно.

— Если тебе будет как-то легче, — продолжил он, проигнорировав мой выпад. — Будь по-твоему: на людях будем соблюдать дистанцию, холодную вежливость и выкать. Исключение — когда мы остаёмся наедине. Это придаст больше... — он сделал микропаузу, — остроты ощущений нашим встречам. Устраивает? — Он повернул руль, и машина ушла влево. Центробежная сила качнула меня к нему — я инстинктивно выбросила руку и упёрлась ладонью в крепкое предплечье. Мышца под тканью была твёрдой, горячей — я отдёрнула пальцы, как от раскалённого железа. — Осторожно, — произнёс он, не глядя на меня.

— Вы слишком самонадеянны, — постаралась вбросить в голос максимум яда, но вышло сипло. — С чего вы взяли, что подобное может повториться, да ещё на постоянной основе? Шкала вашего раздутого эго буквально зашкаливает.

— Скажем, интуиция. И ещё — физика.

Окатило негодованием. Снова этот тон — препарирующий, спокойный, непозволительно интимный.

— Не знаю, о какой физике идёт речь, но ваша интуиция явно даёт сбой, — ирония сочилась, но щёки пылали вовсю.

— Ты изменилась, — произнёс он, и в его голосе впервые за вечер прорезалось что-то, отдалённо похожее на человеческую интонацию. — Нарастила зубки. Огрызаешься. Раньше краснела, когда я на тебя смотрел, рдела в моём присутствии. А теперь обороняешься, даже когда я ничего не делаю.

— О границах что-нибудь слышали? Это помогает сбить спесь хамам и типам, нагло переходящим её.

— Хорошо, что я не отношусь к перечисленным индивидам. У них ведь не хватит мозгов подвезти молодую девушку до дома, заботливо включив подогрев сиденья, и поставить приятную музыку... И как истинный джентльмен, я не позволил в одиночестве девушке остаться в тёмном переулке.

— Ещё скажите: «агнец божий».

— Точно нет. — Он сбросил скорость перед светофором и повернулся ко мне — на этот раз полностью, всем корпусом. Его плечо почти касалось моего, и жар мужского тела невозможно не почувствовать. — У тех, кто с нимбом, хуй колом не стоит на женщину, которая всё ещё интересна спустя несколько лет.

— Это ничего не значило. Повторяю.

— Но реакция твоего тела сдаёт тебя с головой. Значит, оно всё ещё помнит, как и моё, собственно.

Светофор переключился на зелёный. Машина тронулась — а я всё сидела, чувствуя, как его последняя фраза пульсирует в воздухе, оседая на коже липкой плёнкой.

— Хотела напомнить: у вас есть Вероника, — сказала я, ненавидя себя за то, что голос дрогнул.

— У тебя есть Максим, — отбил он мгновенно. — И что? — Он замолчал. Я тоже молчала. За окном проплывали знакомые улицы — уже скоро мой дом.

— Я замужем, у вас память отшибло.

— Нет, ты прикрываешься статусом. Потому что боишься, — выплюнул Ян, не глядя на меня. В голосе ни торжества, ни насмешки — констатация факта. — Но это временное явление, и на замену страха придёт страсть, желание.

— Что за дичь вы несёте? — я почти выкрикнула, разворачиваясь к нему всем корпусом.

— Дичь? — он повторил слово с таким выражением, будто пробовал дешёвое вино. — Нет. Просто предупреждение. И знаешь что ещё? — Бесов придвинулся, и теперь я ощутила тёплое дыхание с примесью кофе и чего-то мятного. Чувствовала обволакивающую энергию, исходящую от массивного тела, — оно било статикой, пробивая защиту моего пиджака, моей выдержки и здравого смысла. — Ты ко мне приедешь, — прошептал, будто поделился секретом. Машина свернула в мой двор. Знакомый ряд припаркованных автомобилей, чахлые кусты вдоль тротуара, жёлтые прямоугольники многочисленных окон. Бесов остановил машину и заглушил двигатель. И я мгновенно услышала собственное сердце — слишком быстрое и хаотичное.

— Подобному не бывать.

— Когда этот момент настанет, я скажу: я же говорил.

— Вам бы к психологу, — и мой совет: обратитесь как можно скорее.

— Вот и первые шаги. Ты уже проявляешь заботу, — упрямо говорил.

— Вы чудовищно циничны.

— Приехали, — выдохнул он.

— Спасибо, что подвезли. — Я дёрнула ручку, но глухой щелчок ударил по перепонкам. Дверь заблокирована.

Сердце ударилось в горло. В голове на секунду стало пусто и звонко, как в падающем лифте. Я повернулась к нему, встречаясь со светлыми глазами, внимательно наблюдающими за моими действиями.

— Бесов, откройте дверь, — произнесла я, и голос предательски сорвался.

— Роксолана. — Мужчина наклонился ещё ближе, и теперь его губы были у самого моего виска. Я чувствовала каждое слово кожей — как тёплую волну, пробегающую от уха вниз по шее. — Послушай меня. Я скажу только раз. То, что готовится на приёме, затронет тебя напрямую. И выбор, который тебе придётся сделать, будет сложнее, чем ты думаешь. Когда этот момент наступит, просто помни: я никогда не действую без причины. И я никогда не предлагаю дважды. — Его пальцы коснулись моего запястья почти невесомо, но этого хватило, чтобы по коже побежали мурашки, а дыхание сбилось окончательно. Он провёл подушечкой большого пальца по тыльной стороне моей ладони — один раз, как будто считывая пульс. И убрал руку. Дверь щёлкнула, открываясь. — Доброй ночи, Роксолана.