Read the book: «Измена дракона. Я беременна не для тебя»

Глава 1. В день, когда я хотела сказать ему

В тот день, когда я узнала, что беременна, солнце над дворцом Амира было особенно белым.

Оно не грело — жгло. Лилось сквозь резные решётки окон тонкими золотыми полосами, разбивалось о мрамор пола, дрожало в чашах фонтанов и ложилось мне на ладони так бережно, будто само небо пыталось коснуться меня первым.

Я сидела у лекаря неподвижно.

Слишком неподвижно.

Даже дышать боялась.

Старый Халид держал мои пальцы на своей ладони и молчал так долго, что у меня внутри всё стало ледяным. Я смотрела не на него — на маленькую медную чашу с водой, стоявшую рядом. Вода дрожала. Или это дрожала я.

— Скажи уже, — прошептала я.

Халид поднял глаза.

Добрые. Уставшие. Слишком старые для дворцовых тайн.

— Госпожа Лейла…

От этого голоса у меня сжалось сердце. Так обычно начинали плохие новости. Так говорили женщины во дворце, когда хотели сделать вид, будто сочувствуют. Так говорили служанки, когда в очередной раз приносили отвары “для плодородия”, а за дверью шептались: пустая жена, бесплодная ветвь, украшение без смысла.

Я приготовилась к боли.

Я уже привыкла к ней.

За два года брака с Амиром я привыкла к слишком многому: к холодной половине постели, к его поздним возвращениям, к взглядам советников, которые скользили по моему животу и тут же становились пустыми. К тому, как женщины рода склоняли головы передо мной — и улыбались, когда я отворачивалась.

Жена дракона должна была дать роду наследника.

А я давала только тишину.

— Вы беременны, — сказал Халид.

Мир остановился.

Даже фонтан, казалось, перестал петь.

Я не сразу поняла слова. Они коснулись меня, но не вошли внутрь. Я смотрела на лекаря, на его губы, на мягкие складки его лица, на тонкие пальцы, сжимавшие мою ладонь, и боялась, что ослышалась.

— Что? — спросила я, и голос мой сорвался.

Халид впервые за много месяцев улыбнулся мне так, будто я была не женой эмира, не женщиной, за которой следят, не пустым сосудом при драконьем дворе.

А просто живой.

— У вас будет ребёнок, госпожа.

Моя рука легла на живот сама. Осторожно. Неловко. Словно я боялась спугнуть чудо.

Там ещё ничего не было видно. Ни округлости, ни тяжести, ни движения. Только я. Только дыхание. Только внезапный свет, который распахнулся внутри так широко, что стало больно.

Ребёнок.

Мой ребёнок.

Наш с Амиром ребёнок.

Я закрыла глаза, и из-под ресниц сразу потекли слёзы.

Не горькие. Не те, что я прятала в подушку, когда Амир проходил мимо моих покоев к своим советникам. Не те, что душили меня после очередного праздника, где мне подносили сладости и говорили: “Пусть следующий год будет щедрее к вашему чреву”.

Нет.

Эти слёзы были тёплыми.

Почти счастливыми.

— Ему нельзя знать сразу, — осторожно сказал Халид.

Я открыла глаза.

— Почему?

Лекарь замялся. Его взгляд скользнул к двери, за которой стояла моя служанка. Потом к окну. Потом снова ко мне.

— Во дворце много ушей.

Я медленно убрала руку с живота.

— Ты думаешь, кто-то…

— Я думаю, — мягко перебил он, — что эту новость сначала должен услышать ваш муж. Из ваших уст. Не от служанок. Не от советников. Не от тех, кто захочет использовать ребёнка раньше, чем вы успеете обрадоваться ему.

Раньше, чем я успею обрадоваться.

Эти слова задели меня сильнее, чем должны были.

Я знала дворец Амира. Его белые стены, прохладные галереи, внутренние сады, где вода текла по узким каналам между плитами лазурного камня. Здесь всё было красивым. Даже жестокость.

Здесь улыбались, когда предавали.

Здесь целовали край твоего покрывала, а потом шептали за спиной, что эмир ошибся, взяв жену без сильной крови.

Я встала. Ноги были ватными.

— Сегодня вечером приём, — сказала я больше себе, чем Халиду. — Я скажу ему после приёма. Нет… до. До, обязательно до.

Потому что если я скажу Амиру…

Если он узнает…

Может быть, в его глазах снова появится то тепло, которое я помнила.

Я ведь не выдумала его. Не могла выдумать.

Когда-то он смотрел на меня иначе. В первые месяцы после свадьбы Амир заходил ко мне на рассвете, ещё пахнущий ветром и дымом после полёта в драконьей форме. Садился рядом, молчал, касался пальцами моих волос. Он не был нежным мужчиной — такие, как Амир, не умеют быть мягкими открыто. Но он умел делать так, что рядом с ним я чувствовала себя выбранной.

Не купленной договором.

Не отданной родом.

Выбранной.

А потом что-то изменилось.

Сначала редкие ночи без него. Потом холодные завтраки. Потом его пальцы, которые больше не задерживались на моей руке. Потом имя Самии, произнесённое кем-то из женщин слишком сладко и слишком часто.

Самия.

Красавица с чёрными глазами и голосом, похожим на тёплый яд.

Я не хотела думать о ней сегодня.

Сегодня у меня было чудо.

И я собиралась подарить его Амиру.

Золотой браслет лежал в шёлковой коробочке, когда солнце начало клониться к западу.

Я выбрала его давно. Ещё в первый год брака, когда верила в простые вещи: если любишь — тебя не оставят, если ждёшь — к тебе вернутся, если молчишь — твою боль заметят без слов.

На браслете был выгравирован знак рода Амира: дракон, обвивший солнце. Маленький, тонкий, почти детский. Такой браслет надевали наследнику в первую ночь после рождения, чтобы род признал его кровь.

Я провела пальцем по крошечной золотой чешуе.

— Госпожа, — тихо сказала Зара за моей спиной. — Вам пора.

Я подняла голову.

В зеркале стояла женщина в платье цвета топлёного мёда. Тонкая ткань спадала с плеч мягкими волнами, пояс подчёркивал талию, волосы были убраны под золотую сетку, на шее — тонкая цепь с янтарём.

Красивая.

Бледная.

Слишком надеющаяся.

— Как я выгляжу? — спросила я.

Зара не сразу ответила.

Она служила мне с первого дня во дворце и знала больше, чем говорила. Знала, как я ждала шагов Амира по ночам. Как убирала с его стола нетронутые блюда. Как стояла у окна, когда он улетал над пустыней, и делала вид, что просто любуюсь небом.

— Как женщина, которой сегодня должны сказать самые добрые слова, — наконец произнесла она.

Я улыбнулась. Почти.

— Нет. Сегодня скажу я.

Зара подошла ближе, поправила край моего покрывала. Её пальцы были холодными.

— Госпожа… во дворце странное настроение.

— Перед приёмами всегда так.

— Нет. Сегодня иначе. Советники с утра в западном крыле. Госпожа Самия прибыла ещё до полудня.

Моё сердце пропустило удар.

— Самия приглашена на приём. Как и многие.

— Она не в гостевых покоях.

Я медленно повернулась.

Зара опустила взгляд.

— Её разместили в крыле рода.

В крыле рода.

Там жили только те, кто принадлежал семье Амира по крови или браку.

Мне вдруг стало душно.

Я хотела сказать что-то спокойное. Достойное. Такое, что сказала бы жена эмира. Но внутри меня на мгновение проснулась не жена, не госпожа, не женщина, обученная улыбаться при любом ударе.

А испуганная девочка.

— Амир знает? — спросила я.

Зара посмотрела на меня так, что ответ стал не нужен.

Конечно, знает.

Во дворце Амира ни одна дверь не открывалась без его воли.

Я взяла коробочку с браслетом.

Сжала её обеими руками.

Нет.

Сегодня я не позволю страху украсть у меня радость. Не позволю Самии — или слухам о Самии — встать между мной и этим ребёнком.

Может быть, всё объяснимо.

Может быть, Зара ошиблась.

Может быть, я просто слишком устала ждать любви и теперь вижу угрозу там, где её нет.

Я прижала коробочку к груди и вышла.

Зал приёмов сиял.

Сто высоких ламп горели под куполом, отражаясь в полированном мраморе. По стенам тянулись узоры из синей и золотой мозаики, похожие на застывшие языки пламени. В нишах курились благовония: уд, роза, шафран. Воздух был густым, сладким, праздничным.

И чужим.

Когда я вошла, разговоры стали тише.

Не замолкли — нет. Двор никогда не был так милосерден. Просто голоса опустились на полтона, а взгляды поднялись ко мне.

Я шла медленно.

Каждый шаг отдавался в груди.

Вот старший советник Насир — склонился слишком низко, но глаза его остались насмешливыми.

Вот жёны младших лордов — прижали ладони к губам, будто прятали улыбки.

Вот двоюродная сестра Амира — посмотрела сначала на мой живот, потом на моё лицо.

Я выпрямилась.

Вы не знаете, сказала я им мысленно.

Вы ещё ничего не знаете.

У меня под сердцем — наследник.

Моя тайна.

Моё спасение.

Моя последняя надежда.

Я увидела Амира не сразу.

Сначала почувствовала.

Так всегда бывало. В зале могло быть сотни людей, но когда он входил, воздух менялся. Становился тяжелее, горячее. Драконья кровь в нём не нуждалась в крике. Она подчиняла пространство молчанием.

Он стоял у дальних ступеней, ведущих к трону.

Высокий. Тёмноволосый. В чёрном кафтане, расшитом серебром. На его пальцах горели перстни рода, на запястье — широкий браслет власти. Лицо спокойное, почти каменное.

Мой муж.

Мой Амир.

Отец моего ребёнка.

Я сделала шаг к нему.

И тогда увидела Самию.

Она стояла рядом.

Не позади. Не в стороне, как гостья.

Рядом.

На ней было алое платье, и этот цвет казался вызовом всему залу. Волосы падали на плечи чёрной волной, губы улыбались мягко, но глаза… глаза смотрели на меня так, будто она уже знала, где будет моя могила.

Её рука лежала на предплечье Амира.

Мир качнулся.

Я остановилась.

Коробочка с браслетом стала тяжёлой, как камень.

Амир поднял взгляд и увидел меня. На одно мгновение — только на одно — что-то дрогнуло в его лице. Не нежность. Нет. Скорее тень. Вина? Сожаление? Раздражение?

Я не успела понять.

Он отвернулся к залу.

— Сегодня, — произнёс Амир, и его голос разошёлся под куполом ровно и властно, — мой дом принимает решение, которое изменит судьбу рода.

Люди замерли.

Я слышала, как где-то рядом женщина втянула воздух.

Мои пальцы онемели.

Скажи ему сейчас, отчаянно подумала я. Подойди. Останови. Скажи: “Амир, у нас будет ребёнок”.

Но ноги не двигались.

Гордость держала меня за горло крепче страха.

Амир протянул руку Самии.

Она вложила свои пальцы в его ладонь.

Так легко.

Так уверенно.

Так, будто делала это уже тысячу раз там, где никто не видел.

— Дракон не может идти против истины крови, — сказал Амир. — И я не стану лгать своему роду.

Я перестала дышать.

Нет.

Нет, только не это.

Самия подняла подбородок. На её шее, чуть ниже уха, вспыхнул тёмно-золотой знак. Метка. Живая, пульсирующая, будто под кожей шевелилось пламя.

Кто-то ахнул.

А я стояла посреди зала с подарком для нашего нерождённого ребёнка и чувствовала, как что-то внутри меня медленно, беззвучно ломается.

Амир посмотрел прямо на меня.

И произнёс:

— Самия — моя истинная.

Тишина после этих слов была страшнее крика.

Она рухнула на меня сразу, всей тяжестью купола, мрамора, взглядов, чужих улыбок, чужого торжества.

Моя истинная.

Не я.

Два года брака. Две зимы ожидания. Две весны надежды. Все мои молитвы. Все ночи, когда я оправдывала его холодность усталостью, долгом, заботами рода.

Всё это оказалось меньше одной женщины в алом.

Самия шагнула ближе к Амиру.

А я вдруг почувствовала странное тепло под ладонью. Опустила глаза и увидела: коробочка с браслетом раскрылась. Золотой браслет лежал на шёлке, сияя в свете ламп.

Такой маленький.

Такой ненужный.

Для ребёнка, о котором его отец ещё не знал.

И, может быть, уже не имел права знать.

— Лейла, — сказал Амир.

В его голосе было предупреждение.

Не просьба.

Не боль.

Предупреждение.

Будь достойной. Молчи. Не позорь меня.

Я подняла на него глаза.

В груди не осталось воздуха, но сердце билось. Билось так сильно, будто ребёнок внутри меня уже стучал маленьким кулаком в закрытую дверь мира.

Я сделала вдох.

Раз.

Другой.

И улыбнулась.

Не потому, что мне не было больно.

А потому, что если я сейчас заплачу, они победят.

Все.

Самия смотрела на меня с нежной, почти ласковой жестокостью.

Амир ждал покорности.

Двор ждал падения.

А я стояла перед ними с разбитым сердцем и тайной под ним.

Мой ребёнок.

Мой.

Я закрыла коробочку.

Тихо.

Почти бережно.

И в этот миг поняла: сегодняшний день должен был стать самым счастливым в моей жизни.

Он стал днём, когда я перестала быть женой, которая ждёт любви.

Но ещё не стала женщиной, которая уйдёт.

Пока — нет.

Пока я только смотрела на мужчину, которого любила, и впервые понимала:

иногда измена не убивает сразу.

Иногда она оставляет тебя стоять.

Дышать.

Улыбаться.

Чтобы ты почувствовала каждый удар до конца.

И я почувствовала.

До последней капли.

До последнего взгляда.

До последнего слова, которое Амир произнёс уже не для меня, а для всего зала:

— Отныне Самия будет признана моим домом как женщина, предназначенная мне судьбой.

А я прижала коробочку к животу.

И впервые за два года брака не попросила у неба любви.

Я попросила только сил.

Потому что под моим сердцем билось маленькое пламя.

И теперь я должна была выжить не для себя одной.

Глава 2. Жена, ставшая лишней

После слов Амира зал не взорвался.

Он замер.

И это было страшнее.

Я бы выдержала крик. Возмущение. Шум. Даже жалость, произнесённую вслух. Но тишина… тишина в большом дворцовом зале была похожа на ладонь, прижатую к моему рту.

Никто не дышал.

А потом мир снова начал жить — но уже без меня.

Сначала где-то справа тихо звякнул бокал. Потом прошелестела ткань. Потом кто-то слишком быстро втянул воздух. Потом по залу прокатился шёпот — тонкий, ядовитый, как змеиный след на песке.

— Истинная…

— Значит, всё это время…

— А жена?

— Бедная Лейла…

— Не бедная. Пустая. Дракон не бросает полную чашу.

Я слышала всё.

Каждое слово.

Даже те, что не были сказаны.

Я стояла посреди зала в платье цвета мёда, с золотой коробочкой в руках, и вдруг поняла: они смотрят не на женщину. Не на жену своего эмира. Не на ту, кто два года улыбалась им на праздниках, принимала их просьбы, раздавала милостыню их вдовам, молилась за их сыновей перед военными вылетами.

Они смотрели на место, которое освободилось.

На пустой трон рядом с Амиром.

На покои, которые теперь займёт другая.

На имя, которое можно будет произносить уже без почтения.

Лейла.

Бывшая жена.

Неудачная жена.

Лишняя жена.

Амир стоял на возвышении, и его лицо оставалось спокойным. Красивым. Невыносимо спокойным. Он будто не видел, что только что разрезал меня при всех, аккуратно, без крови, без крика, одним движением губ.

Самия рядом с ним сияла.

Нет, не просто сияла — принимала зал, как принимает корона голову новой царицы. Она не прятала улыбку. Её пальцы всё ещё лежали на руке Амира, и я видела, как легко он позволял ей это.

Когда-то я ждала недели, чтобы он сам коснулся моей руки при людях.

И если это случалось, потом всю ночь вспоминала тепло его пальцев.

Глупая.

Какая же я была глупая.

— Лейла, — сказал Амир.

Мой взгляд поднялся к нему сам.

В его голосе не было нежности. Не было просьбы. Там была власть. Привычная, холодная, безупречная власть мужчины, который всегда получал покорность прежде, чем успевал её потребовать.

— Подойди.

Зал снова затих.

Я поняла, чего он хочет.

Он хотел, чтобы я подошла. Чтобы встала перед ним и Самией. Чтобы склонила голову перед его решением. Чтобы стала частью красивого спектакля, где преданная жена ведёт себя достойно, а великий дракон выглядит благородным, а новая истинная — невиновной.

Он хотел, чтобы я сама помогла им не выглядеть чудовищами.

Я не двигалась.

Коробочка в ладони давила на пальцы. Внутри лежал браслет наследника — подарок, который уже казался издевательством. Маленькое золотое солнце для ребёнка, о котором его отец ещё не знал.

И не должен узнать.

Не сейчас.

Не здесь.

— Лейла, — повторил Амир тише.

Теперь это было предупреждение.

Я сделала шаг.

Потом ещё один.

Мрамор под ногами был гладкий, зеркальный. В нём отражались лампы, алое платье Самии, чёрный силуэт Амира и я — бледная, прямая, будто не живая, а вырезанная из слоновой кости.

Когда я поднялась на первую ступень, кто-то из женщин тихо вздохнул. Я не посмотрела. Если бы посмотрела — сломалась бы. Если бы увидела жалость в чужих глазах, позор стал бы настоящим.

А пока он был только внутри.

Только мой.

Я дошла до Амира и остановилась на расстоянии вытянутой руки.

Не ближе.

Самия чуть наклонила голову.

— Госпожа Лейла, — произнесла она мягко.

Какая красивая у неё была мягкость. Шёлковая. Отравленная.

Я не ответила.

Амир посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах на мгновение мелькнуло раздражение — не от того, что мне больно, а от того, что я не помогала ему скрыть эту боль.

— Ты слышала моё решение, — сказал он.

Моё решение.

Не судьбу. Не трагедию. Не ошибку.

Решение.

Я заставила себя разжать губы.

— Слышала.

Голос оказался не моим. Сухим. Спокойным. Далёким.

Амир едва заметно кивнул, будто я выдержала первое испытание.

— Истинная связь выше брачного договора, — произнёс он так, чтобы слышали все. — Таков закон крови.

Закон крови.

Странно.

Когда я ночами плакала в пустой постели, закон крови молчал.

Когда во дворце шептали, что я бесплодна, закон крови молчал.

Когда я молилась о ребёнке, которого теперь носила под сердцем, закон крови тоже молчал.

А сегодня он вдруг заговорил голосом моего мужа.

— Наш брак останется уважаемым союзом, — продолжил Амир. — Твоё положение будет сохранено. Ты не будешь изгнана. Дом позаботится о тебе.

Дом.

Не он.

Дом.

Я медленно вдохнула.

В груди что-то треснуло, но я не позволила этому звуку выйти наружу.

— Как великодушно, мой эмир, — сказала я.

Тишина стала острее.

Амир чуть сузил глаза.

Самия улыбнулась сильнее.

— Лейла, — в его голосе появилась сталь.

Я опустила ресницы.

Да. Вот так. Покорно. Тихо. Достойно.

Ведь именно такой он хотел меня видеть.

Именно такую жену удобно предавать.

Самия сделала шаг ко мне. Запах её благовоний коснулся моего лица — жасмин, тёмная роза и что-то горькое, почти металлическое. Её метка под кожей горела приглушённым золотом.

— Я понимаю, как вам трудно, — сказала она тихо, но так, чтобы ближайшие услышали. — Сердце не всегда успевает принять то, что кровь уже признала.

Я посмотрела ей в глаза.

Вблизи она была ещё красивее. Безупречная кожа, длинные ресницы, губы, созданные для улыбок, которым нельзя верить. Она смотрела на меня почти ласково.

Как на служанку, которую жаль выгнать в дождь.

— Не утруждайтесь сочувствием, — ответила я.

Самия наклонилась ближе.

Её улыбка не дрогнула.

— О, я и не сочувствую.

Слова коснулись моего уха, тихие, как шорох шелка.

— Теперь ты просто тень в его доме.

Я застыла.

Всего на миг.

Но этого мига ей хватило.

Самия отстранилась и снова стала кроткой, сияющей, достойной женщиной, выбранной судьбой. Для зала она была нежна. Для Амира — смиренна. Для меня — ножом.

Тень.

В его доме.

Я хотела ударить её.

Хотела. Так сильно, что пальцы сами сжались на коробочке. Края впились в кожу, но я почти не почувствовала боли.

Амир смотрел на нас.

Он видел? Слышал? Понимал?

Или ему было удобно не понимать?

— Я не стану мешать вашему… счастью, — сказала я.

Слово “счастью” далось мне тяжело. Оно ободрало горло изнутри.

— Это мудро, — произнёс Амир.

Мудро.

Не больно.

Не достойно сожаления.

Мудро.

Я кивнула. Очень медленно. Если бы я сделала это быстрее, голова закружилась бы. Ребёнок внутри меня был ещё совсем крошечным, но я вдруг почувствовала его — не движением, нет. Чем-то другим. Тонким теплом под сердцем.

Будто маленькое пламя спросило:

“Мама?”

Я едва не всхлипнула.

Нет.

Нельзя.

Никто не должен знать.

Ни Амир. Ни Самия. Ни этот зал, где улыбаются твоей смерти, если она красиво оформлена.

— Я могу идти? — спросила я.

Амир не сразу ответил.

Мне показалось, что в его лице что-то дрогнуло. Может быть, ему не понравилось, как прозвучал мой вопрос. Слишком ровно. Слишком пусто. Женщина, которую предали, должна была страдать заметнее. Иначе предатель не чувствует своей власти.

— Ты останешься до конца приёма, — сказал он.

Сначала я не поняла.

Потом поняла — и внутри всё стало тихим.

Очень тихим.

Он хотел, чтобы я стояла здесь. Рядом. Пока двор будет поздравлять его и Самию. Пока люди будут склоняться перед новой избранницей. Пока старые женщины будут целовать ей руки. Пока мужчины будут говорить Амиру, что судьба благословила его род.

А я буду рядом.

Как доказательство его силы.

Как сломанная вещь, которую не выбросили только потому, что хозяин решил показать милость.

— Нет, — сказала я.

Слово вырвалось само.

Короткое.

Глухое.

Невозможное.

В зале кто-то ахнул.

Амир медленно повернул голову ко мне.

— Что?

Я подняла глаза.

Впервые за весь вечер посмотрела на него не как жена, которая ждёт пощады. А как женщина, у которой отняли всё, кроме последней границы.

— Я сказала: нет.

Его взгляд потемнел.

Драконья сила дрогнула в воздухе. Лампы под куполом качнулись, хотя ветра не было. Где-то у дальней стены зазвенела посуда.

Но я не отступила.

Потому что если отступлю сейчас, моему ребёнку однажды расскажут, что его мать стояла и молчала, пока её превращали в тень.

— Ты забываешься, Лейла, — произнёс Амир.

— Нет, — ответила я. — Я впервые вспоминаю себя.

Его лицо стало каменным.

Самия смотрела на меня уже без улыбки.

И именно это, странно, дало мне силы.

Я поклонилась — не низко, не униженно, только настолько, насколько требовал дворцовый этикет. Потом развернулась.

Шаг.

Другой.

Зал расступался передо мной, как вода перед телом, которое уже не пытаются спасти.

Я почти дошла до середины, когда услышала за спиной голос Самии:

— Госпожа Лейла.

Я остановилась.

Не надо было.

Но остановилась.

— Вы забыли поздравить своего мужа, — сказала она.

Шёпот пронёсся по залу волной.

Я медленно повернулась.

Самия стояла рядом с Амиром. Алое платье. Чёрные волосы. Победа в каждом изгибе губ.

— С чем? — спросила я.

Она улыбнулась.

— С тем, что судьба наконец дала ему настоящую женщину.

Вот тогда коробочка в моей руке треснула.

Не громко.

Тихо.

Почти незаметно.

Острый край золочёного дерева вошёл в ладонь. Боль вспыхнула горячо, резко, как искра в сухой траве. Я опустила взгляд.

На коже выступила кровь.

Одна алая капля.

Потом вторая.

Они скатились по пальцам и упали на белый мрамор.

Я хотела сжать ладонь, спрятать, уйти, исчезнуть — но не успела.

Кровь коснулась пола.

И вспыхнула.

Не красным.

Золотым.

Маленькое пламя поднялось над мрамором, тонкое, живое, яркое, как солнечный луч, которому дали сердце. Оно не жгло камень. Не дымило. Не исчезало.

Просто горело.

И весь зал увидел.

Шёпот оборвался.

Амир сделал шаг вниз со ступеней.

Самия побледнела.

А я стояла посреди зала, с раненой ладонью, с ребёнком под сердцем, с разбитым браслетом в пальцах — и смотрела на золотой огонь, который не должен был существовать.

Огонь поднялся выше.

Будто узнал меня.

Будто звал по имени, которого я ещё не знала.

И впервые за этот вечер страх появился не у меня.

А в глазах тех, кто смотрел на меня.

Глава 3. Не для тебя

Золотой огонь погас не сразу.

Он ещё несколько мгновений стоял на мраморе — тонкий, живой, невозможный. Казалось, в самом сердце дворца вдруг распустился маленький солнечный цветок, и никто не знал, должен ли он дарить свет или сжигать.

Я смотрела на него и не могла пошевелиться.

Моя кровь горела.

Моя.

Не кровь драконов. Не огонь Амира, который всегда был тяжёлым, тёмным, властным, похожим на раскалённый металл. Это пламя было другим — золотым, чистым, почти нежным.

И страшным.

Потому что все видели.

Двор. Советники. Женщины рода. Самия.

Амир.

Он стоял на ступенях, уже не спокойный, уже не безупречный. Впервые за весь вечер на его лице появилась трещина. Не боль — нет. Скорее недоумение, смешанное с тем холодным вниманием, с каким дракон смотрит на вещь, которая внезапно перестала подчиняться.

Самия побледнела.

Совсем немного. Так, что заметил бы не каждый. Но я заметила. Потому что в тот миг смотрела не на её красоту — на её страх.

И этот страх был первым подарком, который она сделала мне.

— Лейла, — произнёс Амир.

Тихо.

Но зал услышал.

Я подняла глаза.

Он спустился с возвышения. Люди расступались перед ним быстро, испуганно, как вода перед камнем. Его взгляд был прикован к моей раненой ладони.

Я машинально сжала пальцы.

Слишком поздно.

Золотая искра вспыхнула между ними и погасла.

— Что это было? — спросил он.

Не “ты ранена?”

Не “тебе больно?”

Не “Лейла”.

Что это было.

Я вдруг ясно поняла: даже сейчас, когда я стою перед ним посреди зала с кровью на руке и сломанным сердцем, его первым чувством было не беспокойство.

А интерес.

Опасный, драконий, собственнический интерес.

Я опустила ладонь к складкам платья.

— Видимо, кровь, мой эмир.

По залу прошёл слабый шорох. Кто-то не удержался от испуганного вздоха.

Амир приблизился ещё на шаг.

— Не играй со мной.

Играть.

Какое странное слово.

Разве это я играла? Разве это я привела другую к нашему брачному трону? Разве это я потребовала от мужчины, которого предала, стоять в зале и улыбаться?

Я устала.

Так внезапно, что захотелось сесть прямо на мрамор, закрыть лицо руками и позволить всему дворцу смотреть, как жена драконьего эмира наконец ломается. Пусть смотрят. Пусть насытятся. Пусть запомнят каждую мою слезу.

Но под сердцем было тепло.

Едва заметное.

Упрямое.

Я не одна.

Эта мысль держала меня лучше любой гордости.

— Я не знаю, что это было, — сказала я. — Как и ты.

Взгляд Амира стал жёстче.

Он повернул голову к советнику Насиру.

— Приём окончен.

В зале никто не двинулся.

Амир не повысил голос, но воздух сразу стал тяжёлым. Лампы под куполом дрогнули, пламя вытянулось тонкими острыми языками. Драконья сила прошла по мрамору невидимой волной.

— Я сказал, — повторил он, — приём окончен.

И тогда зал ожил.

Не шумно — торопливо. Испуганно. Люди склонялись, пятились, избегали смотреть мне в глаза. Женщины уходили первыми, шурша шелками. Советники переглядывались. Кто-то бросал взгляды на мою руку. Кто-то на Самию. Кто-то на Амира.

Я стояла неподвижно.

Самия не ушла.

Она всё ещё была рядом с троном, как алая рана на теле дворца. Её глаза больше не улыбались.

— Амир, — тихо сказала она. — Возможно, мне стоит остаться. Это касается и меня.

Он даже не посмотрел на неё.

— Нет.

Одно слово.

Короткое.

Резкое.

Впервые за вечер Самия не получила того, чего хотела.

Я должна была почувствовать удовлетворение. Но внутри было слишком пусто.

Самия медленно склонила голову. Когда она проходила мимо меня, её плечо почти коснулось моего. Она остановилась на миг.

— Не радуйся, тень, — шепнула она. — Иногда огонь появляется только перед тем, как женщину сжигают.

Я не ответила.

Не потому что боялась.

Потому что если бы открыла рот, сказала бы слишком многое.

Когда последние шаги стихли за резными дверями, мы с Амиром остались вдвоём.

В огромном зале.

Среди запаха розы, уда и чужого предательства.

— Покажи руку.

Я медленно повернулась к нему.

— Нет.

Амир замер.

Он не привык к этому слову. Особенно от меня.

От Лейлы, которая всегда сначала думала, как не рассердить. Которая сглаживала углы. Которая молчала, когда он возвращался поздно. Которая принимала холод и называла его усталостью.

— Ты стала смелой за один вечер? — спросил он.

Я усмехнулась.

Звук вышел слабым, почти больным.

— Нет. Просто за один вечер ты забрал у меня всё, чего я боялась лишиться.

Он отвернулся первым.

На мгновение.

Так быстро, что я могла бы решить, будто мне показалось. Но не показалось. Амир умел скрывать ярость, но не любил, когда его били правдой.

— Я не забирал у тебя всё.

Я посмотрела на него.

На мужчину, которого любила.

На мужа, который ещё утром был моей надеждой, а вечером стал моей раной.

— Правда?

Он сжал челюсть.

— Ты останешься во дворце.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Ты останешься во дворце, — повторил Амир. — Твои покои будут перенесены в восточное крыло. За тобой сохранят содержание, служанок, охрану. Никто не посмеет унизить тебя.

Я рассмеялась.

Тихо.

Почти беззвучно.

И от этого смеха его лицо стало ещё холоднее.

— Никто не посмеет унизить меня? — переспросила я. — Амир, ты только что сделал это сам. При всём дворе.

— Я объявил истину.

— Нет. Ты объявил женщину. А меня поставил рядом, чтобы я выглядела достойной мебелью в твоём красивом зале.

— Лейла.

— Не произноси моё имя так, будто оно всё ещё тебе принадлежит.

Он шагнул ко мне.

Я не отступила.

Хотя тело помнило его близость. Помнило силу его рук, жар кожи, тот особенный запах дыма и ветра, который оставался после его полётов. Я ненавидела себя за это. За то, что даже теперь, после всего, какая-то глупая часть меня хотела, чтобы он коснулся моего лица и сказал: “Прости. Это ошибка. Я не её выбираю. Я просто заблудился.”

Но Амир не просил прощения.

Он умел брать. Приказывать. Защищать своё.

Просить — нет.

— Ты моя жена, — сказал он.

Я закрыла глаза на миг.

Моя жена.

Два слова, которые ещё вчера могли бы спасти мне сердце.

Сегодня они ударили по нему как цепь.

— Нет, — сказала я, открывая глаза. — Сегодня ты сам сделал меня лишней.

— Это не так.

— А как? — Я вскинула голову. — Как это называется у драконов? Когда муж выводит в зал любовницу, показывает её метку и объявляет судьбой? Когда жена стоит рядом с подарком для… — Я осеклась.

Подарком для ребёнка.

Слова едва не сорвались.

Амир заметил.

Его взгляд опустился к коробочке, которую я всё ещё держала.

— Что это?

Я сжала её сильнее.

— Ничего.

— Лейла.

— Я сказала — ничего.

Он протянул руку.

Не резко. Не грубо. Просто уверенно — так, будто вещь в моих руках уже принадлежала ему, потому что всё во дворце принадлежало ему.

Я отступила.

Впервые.

Не от страха — от защиты.

И в этот миг его взгляд изменился.

Он понял.

Нет, не про ребёнка. Не мог понять. Ещё нет.

Он понял другое: я прячу от него что-то важное.

— Дай мне.

— Нет.

— Не заставляй меня приказывать.

Я почувствовала, как внутри поднимается холодная волна.

— А если прикажешь? — спросила я. — Что сделаешь, Амир? Отнимешь? Вызовешь стражу? Прикажешь обыскать свою лишнюю жену?

Его глаза вспыхнули тёмным золотом.

На мгновение я увидела в нём дракона — не человека. Ту древнюю, гордую, хищную силу, перед которой склонялись кланы. Раньше я восхищалась этим. Думала: как хорошо быть под защитой такого мужчины.

Теперь поняла: страшно быть тем, что он считает своим.

— Ты не лишняя, — сказал он глухо.

— Тогда кто я?

Он не ответил сразу.

Вот он — ответ.

В этой паузе было всё.

Любовница уже стояла рядом с его троном. Истинная уже была объявлена. Двор уже выбрал, кому будет улыбаться завтра. А я…

Я была ошибкой, которую решили оставить красиво.

— Ты будешь уважаема, — произнёс Амир наконец.

Я медленно кивнула.

— Уважаемая бывшая супруга?

Он отвёл взгляд.

Всего на мгновение.

Но мне хватило.

Что-то внутри меня оборвалось окончательно. Не громко. Не страшно. Просто исчезла последняя ниточка, за которую я держалась весь вечер.

Я больше не ждала, что он остановит падение.

Он сам был тем, кто толкнул.

— Понятно, — сказала я.

— Лейла, послушай меня.

— Нет. Теперь ты послушай.

Он удивился.

А я вдруг почувствовала странное спокойствие. Не силу — нет. До силы было далеко. Я была разбита, унижена, испугана. Моя ладонь болела. Внутри живота жил ребёнок, о котором я не знала, как теперь молчать и как защитить.

Но под всей этой болью появилось что-то твёрдое.

Маленькое.

Как косточка в плоде.

То, из чего однажды может вырасти дерево.

— Ты говоришь, истинная связь выше брака, — произнесла я. — Хорошо. Пусть. Ты говоришь, закон крови важнее моего сердца. Хорошо. Пусть. Ты говоришь, что дом позаботится обо мне. Но я не вещь твоего дома, Амир. Я женщина. И если у меня больше нет места рядом с тобой как у жены, я не стану жить в твоей тени как напоминание о твоём великодушии.

Он смотрел на меня долго.

— Куда ты пойдёшь?

Вопрос прозвучал почти мягко.

Почти.

Но я слышала в нём не заботу. Недоверие. Угроза, прикрытая участием.

Куда ты пойдёшь без меня?

Кто защитит тебя без моего имени?

Кому ты нужна, если я больше не выбираю тебя?

Я улыбнулась.

Губы дрожали, но я улыбнулась.

— Туда, где не будут каждый день напоминать, что меня заменили.

— Ты не покинешь дворец сегодня.

— Покину.

— Я запрещаю.

И вот тогда я увидела.

Он повернулся чуть боком, свет ламп скользнул по его шее, и ворот чёрного кафтана сдвинулся. Всего на палец. Но этого хватило.

Под кожей, у основания шеи, там, где бился пульс, темнела метка.

Не золотая, как должна быть у истинных.

Не светлая.

Тёмная.

Почти чёрная по краям, с алым мерцанием внутри.

Она пульсировала, как чужое сердце.

Я застыла.

Амир заметил мой взгляд и сразу поправил ворот.

Слишком быстро.

— Что это? — спросила я.

— Не твоё дело.

Не твоё дело.

Ещё одно маленькое убийство.

Я вдруг вспомнила последние месяцы. Его резкие смены настроения. Ночи, когда он приходил с запахом странных благовоний. Головные боли, после которых не подпускал меня. Взгляд Самии, слишком уверенный для женщины, которая якобы только ждала признания судьбы.

Метка была неправильной.

Я не знала почему. Не знала как. Но почувствовала это всем телом.

Как чувствуют яд в чаше до первого глотка.

Если я скажу ему о ребёнке сейчас, эта метка узнает тоже.

Самия узнает.

Двор узнает.

И мой ребёнок станет не чудом, а добычей.

Я прижала коробочку к животу.

Амир посмотрел на это движение.

Слишком внимательно.

— Лейла, — сказал он медленнее. — Что ты скрываешь?

Сердце ударило так сильно, что мне стало больно.

Вот он. Миг.

Я могла сказать правду.

“У нас будет ребёнок.”

И, может быть, всё изменилось бы. Амир побледнел бы. Подошёл. Коснулся бы меня осторожно. В его глазах проснулось бы то, что я искала весь вечер.

Может быть.

А может, он приказал бы запереть меня в восточном крыле. Позвал бы лекаря. Советников. Самию. Назвал бы ребёнка наследником рода, а меня — сосудом, который надо охранять.

Я посмотрела на его шею.

На место, где пряталась чужая тьма.

Нет.

Мой ребёнок не станет пленником его ошибки.

— Я беременна, — сказала я.

Слова упали между нами тихо.

Слишком тихо для такой правды.

Амир не двинулся.

Только лицо его изменилось. Сначала исчезла злость. Потом недоверие. Потом что-то похожее на удар.

— Что? — выдохнул он.

Я смотрела прямо на него.

Не моргала.

Если моргну — заплачу.

— Я беременна.

Он шагнул ко мне.

Так резко, что я отступила.

— Лейла…

Впервые за вечер моё имя прозвучало почти живым.

Почти тем самым.

И это было опаснее любой угрозы.

Потому что сердце, глупое сердце, рванулось к нему. Захотело поверить. Захотело сказать всё: “Это твой ребёнок, Амир. Наш. Я хотела подарить тебе браслет. Я хотела, чтобы ты улыбнулся. Я хотела быть счастливой хотя бы один день.”

Но я сжала раненую ладонь.

Боль спасла меня.

— Но не для тебя, — произнесла я.

Он остановился.

— Что ты сказала?

Я подняла подбородок.

— Я беременна. Но не для тебя.

В его глазах вспыхнул дракон.

Я видела, как ярость возвращается — быстрая, обжигающая, смертельно опасная. Видела, как он считает, как пытается понять, как ревность и неверие сталкиваются с тем, что он сам только что сделал со мной.

— От кого? — спросил он глухо.

Я едва не рассмеялась.

Едва не закричала.

От тебя, глупый жестокий мужчина. От тебя. От той ночи, когда ты ещё был моим. От последнего утра, когда я поверила, что между нами можно всё вернуть.

Но вслух сказала только:

— Это больше не имеет значения.

— Имеет.

— Нет, Амир. Сегодня ты сам объяснил мне новый закон. Истинная связь выше брака. Твоё сердце — не моё дело. Значит, и мой ребёнок — не твоё.

Он побледнел.

Не сильно. Драконы не бледнеют как люди. Но тень легла на его лицо, и в этой тени я впервые увидела не эмира, не предателя, не мужчину, которого любила.

А того, кто понял: он потерял право спрашивать.

— Ты лжёшь, — сказал он.

Я улыбнулась.

По щеке всё-таки сорвалась слеза. Одна. Горячая. Предательская.

— Сегодня, мой эмир, ложь стояла рядом с тобой в алом платье.

Я развернулась.

— Лейла!

Его голос ударил в спину.

Я остановилась у дверей, но не обернулась.

— Ты не уйдёшь.

Я посмотрела на свою раненую ладонь. На золотую искру, которая ещё тлела под кожей.

Потом положила руку на живот.

— Ошибаешься, Амир, — сказала я тихо. — Сегодня я уже ушла.

И вышла из зала, унося под сердцем единственное, что больше никогда не позволю у меня отнять.

Глава 4. Ночь изгнания

Когда я вернулась в свои покои, двери были распахнуты настежь.

Сначала я решила, что Зара ждёт меня. Что лекарь Халид уже предупредил её, что мне нужен покой. Что сейчас я войду, опущусь на край постели и наконец позволю себе заплакать так, как не могла перед Амиром.

Но в комнате были чужие люди.

Две незнакомые служанки снимали с окон мои светлые занавеси. Ещё одна складывала подушки в большой плетёный сундук. Мужчины из дворцовой службы выносили резной столик, который когда-то подарил мне Амир.

На полу лежали свёрнутые ковры.

Мои ковры.

Моя жизнь, аккуратно сложенная и подготовленная к выносу.

Я остановилась на пороге.

Никто не заметил меня сразу.

— Красные занавеси госпожи Самии должны принести до рассвета, — сказала одна из служанок. — Она не любит бледные цвета.

— А благовония?

— Тоже заменить. Здесь всё пахнет розовой водой. Госпожа предпочитает жасмин.

Жасмин.

Тот самый сладкий запах, который остался в зале после того, как Самия назвала меня тенью.

— Выйдите, — произнесла я.

Голос прозвучал тихо, но женщина вздрогнула так сильно, что едва не уронила вазу.

Все обернулись.

На их лицах появилась растерянность. Потом страх. Не передо мной — перед необходимостью выбрать, чьему приказу подчиняться.

Моему или её.

Ещё вчера такого вопроса не возникло бы.

Сегодня возник.

— Госпожа Лейла… — начала старшая служанка. — Нам приказали подготовить покои.

— Кто приказал?

Она опустила глаза.

— Распорядитель дворца.

— А ему?

Молчание.

Мне не требовался ответ.

Во дворце Амира не переставляли даже чашу без приказа сверху. Пока он говорил мне, что сохранит моё положение, мои комнаты уже готовили для другой женщины.

Не восточное крыло.

Не отдельные покои для истинной.

Мои.

Самия хотела не просто место рядом с ним.

Она хотела стереть меня.

Заменить мой запах своим. Мои ткани — своими. Мои воспоминания — своими.

Я вошла в комнату и провела ладонью по спинке кресла. Здесь Амир сидел однажды ночью после возвращения из похода. Усталый, раненый, не позволивший лекарям прикоснуться к себе. Я сама промывала порез у него на плече, а он смотрел на меня из-под опущенных ресниц и вдруг сказал:

«С тобой тихо, Лейла».

Тогда я решила, что это признание.

Теперь понимала: ему просто было удобно.

— Я сказала, выйдите.

— Но приказ…

— Пока брачный браслет находится на моей руке, я остаюсь женой эмира. Вы осмелитесь спорить?

Они побледнели.

Одна за другой поспешно поклонились и вышли. Мужчины оставили столик прямо у двери. Последняя служанка задержалась, посмотрела на мою раненую ладонь, затем на живот — слишком быстро, но я заметила.

Уже знают?

Нет. Не могли.

В зале слышал только Амир.

Но дворцовые стены обладали тысячами ушей. Одно слово, сказанное в пустом коридоре, к рассвету становилось достоянием всего города.

Я закрыла двери и прижалась к ним спиной.

Только тогда позволила себе выдохнуть.

Комната была наполовину разорена. Матрас обнажён. Шкатулки раскрыты. Мои платья сдвинуты в сторону, будто вещи умершей женщины, которые ещё не решили — выбросить или раздать.

— Госпожа!

Зара выбежала из внутренней комнаты. Глаза у неё были красными.

Увидев меня, она прижала ладонь ко рту.

— Они сказали, что вы останетесь в восточном крыле. Я не позволяла им трогать ваши украшения. Я пыталась…

— Тихо.

Она замолчала.

Я подошла и обняла её.

Зара застыла, а потом вцепилась в меня обеими руками.

— Это правда? — прошептала она. — То, что сказал эмир?

Я закрыла глаза.

— Правда.

— И госпожа Самия…

— Его истинная.

Последнее слово всё ещё резало.

Я отстранилась и посмотрела на единственного человека во дворце, рядом с которым не нужно было держать спину прямо.

— Собери мне несколько платьев. Простых. Воды, сушёных фиников, покрывало. Всё, что поместится в одну дорожную сумку.

Зара побледнела.

— Вы уезжаете?

— Сегодня.

— Но эмир позволит?

Я рассмеялась. На этот раз горько.

— Он запретил.

— Тогда стража не выпустит нас.

Нас.

Она сказала «нас», и у меня сжалось горло.

— Ты не поедешь со мной.

— Нет.

— Зара…

— Нет, госпожа. Я приехала с вами в этот дворец. И уйду вместе с вами.

— Если останешься, тебе ничего не сделают. Скажешь, что я приказала молчать, что ты не знала…

— А если поеду, вы не будете одна.

Я отвернулась, чтобы она не увидела слёз.

Не одна.

Внутри меня уже жил ребёнок. Рядом стояла Зара. И всё равно одиночество было таким огромным, будто весь дворец превратился в пустыню, а я осталась посреди неё без воды.

— Нет, — сказала я твёрже. — Ты останешься.

— Почему?

Я коснулась её щеки.

— Потому что Халид тоже останется. И если со мной что-то произойдёт, мне понадобится человек внутри дворца. Тот, кому я могу доверять.

Она поняла не сразу.

А когда поняла, её лицо изменилось.

— Вы думаете, вам угрожает опасность?

Я вспомнила тёмную метку на шее Амира.

Улыбку Самии.

Её слова о женщине, которую сжигают.

— Я больше ни в чём не уверена.

Зара сжала губы, стараясь не заплакать.

— Куда вы отправитесь?

— В дом моей матери, за южными садами. Он пустует, но там можно провести несколько дней. Потом решу.

Это была ложь.

Дом матери находился слишком близко. Амир нашёл бы меня там за час, если бы захотел. Я собиралась ехать дальше — к женскому монастырю у соляных гор, где когда-то жила тётка моей матери. Но чем меньше знала Зара, тем безопаснее было для неё.

Мы собирались молча.

Я взяла три платья, тёплую накидку, немного денег и старую книгу молитв, оставшуюся от матери. Украшения не тронула. Всё, что подарил Амир, казалось теперь частью чужой женщины.

На дне шкатулки лежал браслет наследника.

Коробочка треснула от того, как сильно я сжала её в зале, но сам браслет уцелел. Золотой дракон по-прежнему обвивал маленькое солнце.

Я прикоснулась к нему кончиком пальца.

— Прости, — прошептала я.

Не знала, кому говорю.

Ребёнку?

Себе?

Амиру, который никогда не услышит?

Я завернула браслет в кусок белого шёлка и спрятала у груди.

Зара отвернулась, но я успела увидеть, как задрожали её плечи.

— Он придёт, — сказала она. — Эмир обязательно придёт. Не может же он позволить вам уйти после того, что вы сказали.

Я посмотрела на дверь.

За ней было тихо.

Каждый раз, когда по коридору раздавались шаги, моё сердце замирало. Я ненавидела себя за это. За ожидание. За надежду, которая не желала умирать даже после публичной измены.

Мне казалось: сейчас двери распахнутся.

Амир войдёт, злой, растерянный, настоящий.

Спросит, чей ребёнок.

Потребует правды.

А потом поймёт.

Сосчитает месяцы. Вспомнит последнюю ночь, когда пришёл ко мне не по долгу. Когда держал так крепко, будто ещё любил. Когда утром коснулся губами моего виска, прежде чем уйти.

Он должен был понять.

Он должен был прийти.

Но прошёл час.

Потом второй.

За окном погасли огни внутреннего сада. Фонтаны стали тише. Над куполами поднялась тяжёлая красная луна.

Амир не пришёл.

Вместо него появилась Самия.

Дверь открылась без стука.

Она вошла одна, в том же алом платье. Только волосы теперь были распущены, а на плечах лежала чёрная полупрозрачная накидка. Она оглядела разорённые покои с удовлетворением хозяйки.

— Быстро собираешься, — сказала она.

Я встала между ней и дорожной сумкой.

— Что тебе нужно?

— Посмотреть, как уходит женщина, которая не поняла своего места.

— Моё место ты получила. Можешь возвращаться к Амиру.

На мгновение в её глазах вспыхнула злость.

Только на мгновение.

— Думаешь, я пришла из-за комнаты?

— Ты пришла насладиться победой.

— Победой? — Самия медленно приблизилась. — Ты до сих пор считаешь это состязанием за мужчину?

Её взгляд опустился к моему животу.

Слишком точно.

Я невольно прижала ладонь к платью.

Она увидела.

Улыбнулась.

— Значит, правда.

Внутри меня всё похолодело.

— Что правда?

— Не притворяйся, Лейла. Дворец уже шепчет. Ты носишь ребёнка.

— Амир рассказал?

— Амир ничего мне не рассказывает. Пока. Но мужчины плохо умеют хранить тайны, когда их унижают.

— Я не называла отца.

— И этим только разозлила его.

Самия остановилась совсем близко. От неё пахло жасмином и металлом.

— Советую тебе уехать далеко, — прошептала она. — Настолько далеко, чтобы никто никогда не услышал плача этого ребёнка.

Кровь отхлынула от лица.

— Это угроза?

— Забота.

— О ком?

— О порядке.

Я смотрела в её чёрные глаза и впервые увидела там не ревность.

Страх.

Не передо мной.

Перед ребёнком.

— Выйди, — сказала я.

— До рассвета покои должны быть свободны.

— Они будут свободны раньше.

Её улыбка стала почти ласковой.

— Я на это и рассчитываю.

Когда она ушла, я поняла: ждать нельзя.

Ни утра.

Ни решения Амира.

Ни стражу, которая может получить новый приказ.

Я переоделась в тёмное дорожное платье, закрыла лицо лёгким покрывалом и забрала сумку. Зара провела меня через помещение для прислуги, затем по узкой галерее к южной лестнице.

Во дворце было непривычно тихо.

Ни один стражник не остановил меня.

Это пугало сильнее, чем если бы путь перекрыли.

У служебных ворот стояла осёдланная кобыла. Зара заранее договорилась с конюхом, сказав, что госпоже захотелось ночной прогулки.

— Возвращайтесь, — шептала она, помогая мне надеть плащ. — Когда всё успокоится, возвращайтесь.

Я обняла её в последний раз.

— Не ищи меня.

— Но…

— И никому не доверяй. Даже тем, кто говорит от имени Амира.

Я села в седло.

Ворота открылись.

За ними лежала ночь — тёплая, огромная, пахнущая песком и свободой.

Я не оглянулась.

Только когда дворец скрылся за пальмами, позволила себе заплакать.

Слёзы текли по щекам, попадали на губы. Я прижимала одну руку к животу, другой держала поводья.

— Мы справимся, — шептала я. — Слышишь? Я тебя не отдам. Никому.

Дорога к югу проходила между скалами. Луна освещала белый камень, редкие колючие кусты и высохшее русло ручья.

Я услышала лошадей слишком поздно.

Сначала один удар копыт.

Потом ещё несколько.

Они приближались сзади.

Я обернулась.

Из темноты выехали всадники в чёрных покрывалах. Пятеро. Лица скрыты, оружие обнажено.

— Стой! — крикнул один.

Я ударила кобылу пятками.

Она рванулась вперёд.

Ветер сорвал покрывало с моего лица. В ушах стучала кровь. Дорога сужалась, уходила между двумя высокими скалами. Если они догонят там, бежать будет некуда.

Позади раздался свист.

Стрела ударила в камень возле головы.

Кобыла испуганно заржала, оступилась. Я едва удержалась в седле.

— Живой она нам не нужна! — крикнул кто-то.

Живой.

Они пришли убить меня.

Не вернуть во дворец.

Не остановить.

Убить.

Всадник поравнялся со мной и протянул руку к поводьям. Я ударила его сумкой. Слабое, бессмысленное движение, но он не ожидал сопротивления. Его конь качнулся в сторону.

Второй оказался впереди.

Я резко натянула поводья.

Кобыла взвилась.

Я упала.

Камень ударил в бок, выбивая воздух. Мир вспыхнул болью. Я свернулась, обеими руками закрывая живот.

Только ребёнка.

Пожалуйста.

Только не ребёнка.

Шаги окружили меня.

Чёрные силуэты. Сталь. Тяжёлое дыхание мужчин.

— Она действительно беременна? — спросил один.

— Госпожа сказала, что сомнений нет.

Госпожа.

Самия.

Я попыталась подняться, но нога подломилась.

Человек передо мной вытащил из ножен изогнутый клинок.

— Ребёнок не должен увидеть рассвет.

Что-то внутри меня вскрикнуло.

Не я.

Моя кровь.

По ладоням пробежало золотое тепло. Искры вспыхнули на пальцах, но сразу погасли. Слишком слабые. Я не умела ими управлять.

Мужчина поднял клинок.

Я закрыла живот руками.

Небо разорвал рёв.

Не человеческий.

Не похожий ни на гром, ни на ветер.

Скалы задрожали. Лошади в панике встали на дыбы. Один из нападавших закричал.

Над нами распахнулись огромные чёрные крылья.

Дракон рухнул с неба, как сама ночь, обрётшая когти и ярость. Его чешуя поглощала лунный свет, глаза горели холодным серебром, а из пасти вырвался тёмный огонь.

Мужчины бросились в стороны.

Клинок выпал из руки того, кто стоял надо мной.

Дракон заслонил меня своим телом.

Последнее, что я увидела перед тем, как темнота сомкнулась вокруг, — огромная чёрная голова, склонившаяся ко мне, и серебряные глаза, в которых не было жалости.

Только узнавание.

Будто этот дракон искал меня очень давно.

Глава 5. Враг моего мужа

Я очнулась от страха.

Не от боли, хотя боль была повсюду: в затылке, в разбитом боку, в каждой мышце. Не от незнакомого запаха горьких трав и дыма. Не от ветра, шевелившего тонкий полог над постелью.

От пустоты.

Я не чувствовала ребёнка.

Ладони мгновенно легли на живот.

— Нет…

Голос вышел хриплым, чужим.

Я попыталась подняться, но мир качнулся. Перед глазами потемнело, в висках застучало. Кровать подо мной была слишком широкой и низкой, укрывала меня не моя шёлковая простыня, а плотное серое покрывало. За узкими окнами вместо дворцового сада поднимались красные скалы.

— Лежите.

Женский голос прозвучал рядом.

Я резко повернула голову. У небольшого стола сидела пожилая женщина в тёмно-синем одеянии. Седые волосы были спрятаны под платком, тонкие руки перебирали сухие листья над медной чашей.

— Мой ребёнок, — выдохнула я. — Что с ним?

Она отложила травы.

— Жив.

Одно слово.

Я закрыла глаза.

Воздух вырвался из груди болезненным всхлипом. Я прижала ладони к животу, будто могла укрыть ребёнка внутри себя ещё надёжнее. Слёзы потекли сами — горячие, беспомощные.

Жив.

Мой малыш жив.

— Вы сильно ударились, — продолжила женщина. — На боку будет большой синяк. Есть порезы на руках, ссадина на виске. Но крови вы не потеряли. Ребёнок держится.

Держится.

Так, словно он уже знал, что в этом мире ему придётся бороться за право родиться.

— Где я?

Женщина поднялась и поднесла мне чашу с водой.

— В безопасности.

Я не взяла её.

— Это не место.

— Крепость Шахр-Рах.

Название ударило сильнее падения.

Шахр-Рах.

Крепость изгнанного дракона.

Крепость Зейна аль-Хадида — мужчины, чьим именем во дворце Амира пугали слишком любопытных детей и слишком смелых советников.

Я слышала о нём многое.

Что он предал Совет драконов.

Что отказался преклонить колено перед Амиром.

Что его клан жил среди мёртвых скал, не признавая законов столицы.

Что после последней войны Амир поклялся собственноручно вырвать ему сердце.

Я откинула покрывало.

— Мне нужно уйти.

— Вам нужно лежать.

— Немедленно.

Я спустила ноги на каменный пол. Холод прошёл по ступням, но через секунду всё вокруг поплыло. Женщина успела поддержать меня за плечи.

— Вы едва не погибли.

— Поэтому я не останусь в доме врага моего мужа.

Слова вырвались привычно.

Моего мужа.

Я замерла.

Всего несколько часов назад Амир вывел к трону другую женщину. Назвал её истинной. Отдал ей мои покои. Не пришёл, когда я уезжала.

А я всё ещё называла его своим.

Будто два года брака нельзя было вырезать из тела за одну ночь.

Будто сердце не знало о предательстве, пока губы не произнесут его вслух.

Пожилая женщина внимательно посмотрела на меня.

Без жалости.

И это было почти милосердием.

— Если госпожа пожелает умереть, — спокойно сказала она, — пусть хотя бы дождётся, когда сможет уверенно стоять на ногах. Иначе смерть окажется слишком лёгкой добычей.

— Я не хочу умирать.

— Тогда перестаньте вести себя так, будто хотите.

Она снова уложила меня и протянула чашу. На этот раз я выпила. Вода пахла мятой и чем-то горьким.

— Как вас зовут?

— Фарида.

— Кто привёз меня сюда?

Фарида не ответила.

Но дверь открылась.

Сначала я увидела тень.

Высокую, широкую, перекрывшую свет из коридора. Затем мужчина вошёл, и воздух в комнате изменился — стал плотнее, холоднее, будто каменные стены вспомнили о ночном небе.

На нём не было роскошной одежды Амира, тяжёлых украшений или знаков власти. Только чёрная рубаха, тёмные брюки, широкий кожаный пояс с ножнами. Длинные волосы были собраны на затылке, на щеке тянулась свежая царапина.

Но глаза…

Серебряные.

Те же глаза я видела перед тем, как потеряла сознание.

Глаза чёрного дракона.

Я вцепилась пальцами в покрывало.

— Ты.

Он остановился у двери.

— Я.

Голос был низким, спокойным. Не похожим на голос человека, который несколько часов назад сжигал мужчин в пустыне.

Я невольно посмотрела на его руки.

Чистые.

Только на костяшках виднелись тёмные следы крови.

Не его.

— Зейн аль-Хадид, — произнесла я.

В его взгляде мелькнуло что-то похожее на насмешку.

— Приятно знать, что во дворце Амира всё ещё помнят моё имя.

Фарида забрала пустую чашу.

— Ей нужен покой.

— Сначала ответы, — сказала я.

Женщина перевела взгляд на Зейна.

Он едва заметно кивнул.

Фарида вышла, прикрыв дверь.

Мы остались вдвоём.

Я лежала в чужой постели, слабая, избитая, беременная. Он стоял в нескольких шагах — опасный мужчина, враг моего мужа, дракон, о котором рассказывали самые страшные истории.

Но почему-то настоящая паника пришла не от его близости.

Она пришла от воспоминания о голосе нападавшего:

«Ребёнок не должен увидеть рассвет».

— Где мужчины, напавшие на меня? — спросила я.

— Некоторые мертвы.

— А остальные?

— Один пока жив.

Я вздрогнула от того, как спокойно он это сказал.

— Ты собираешься его пытать?

— Уже.

Я отвернулась.

— Чудовище.

— Возможно.

Он не стал оправдываться.

Амир стал бы. Он объяснил бы, что жестокость необходима ради порядка, что кровь проливается ради мира, что женщине лучше не вмешиваться в дела мужчин.

Зейн просто признал.

В этом была своя пугающая честность.

— Почему ты спас меня?

Он прошёл к окну. За его спиной расстилалась крепость: тёмные башни росли прямо из песчаных скал, между ними тянулись узкие мосты, а далеко внизу серебрилась река, почти спрятанная в ущелье.

— Ты упала на моей земле.

— И это всё?

— Разве недостаточно?

— Для человека, который ненавидит моего мужа?

Он повернулся.

— Я ненавижу Амира. Не каждую женщину, которой он решил сломать жизнь.

Слова ударили в больное место.

— Он не ломал мою жизнь.

Ложь прозвучала жалко.

Зейн смотрел на меня слишком долго.

— Конечно.

От этого спокойного согласия стало хуже, чем от насмешки.

Я поднялась, несмотря на головокружение.

— Прикажи приготовить мне лошадь.

— Нет.

— Я не просила разрешения.

— А я не предлагал его.

Гнев помог встать. Я опёрлась ладонью о стену.

— Ты держишь меня пленницей?

— Если тебе будет легче так думать — думай.

— Я жена эмира.

— Сегодня ты особенно часто напоминаешь об этом себе.

Я вскинула голову.

— Не смей.

— Что именно? Говорить правду?

— Судить о том, чего не понимаешь.

Он медленно приблизился.

Не угрожающе. Но каждый его шаг заставлял сердце биться сильнее. Не от странного чувства — от инстинкта. Дракон приближался к раненой женщине, и тело знало об опасности раньше разума.

Зейн остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Я понимаю достаточно, Лейла. Ночью жена Амира одна покидает дворец. Через час её пытаются убить пятеро обученных воинов. Они знают о беременности, о которой ещё утром не знал даже отец ребёнка. И перед смертью один из них говорит, что исполняет приказ госпожи.

Внутри всё сжалось.

— Ты подслушивал?

— Один из них кричал достаточно громко.

— Это была Самия.

Я произнесла имя — и сразу пожалела.

Зейн прищурился.

— Значит, у нас уже есть подозреваемая.

— Не у нас.

— Как скажешь.

— Я сама разберусь.

— Конечно. Вернёшься во дворец, подойдёшь к женщине, которая отправила убийц, и вежливо попросишь больше так не делать?

— Амир защитит меня.

Слова прозвучали раньше, чем я успела их остановить.

В комнате стало тихо.

Зейн посмотрел на меня так, будто перед ним стояла не жена его врага, а ребёнок, пытающийся убедить себя, что огонь не обжигает.

— Защитит? — переспросил он.

— Когда узнает…

— Он знает, что ты ушла?

Я молчала.

— Приказал найти?

Я не знала.

— Послал стражу?

Не знала.

— Догнал тебя у ворот?

Нет.

Каждый его вопрос открывал рану шире.

— Замолчи.

— Я молчал, пока Амир годами превращал свой дворец в клетку. Молчал, когда Совет называл его законы справедливыми. Но здесь его власть заканчивается.

— А твоя начинается?

— Моя власть начинается там, где люди входят на мою землю с оружием.

Я сделала шаг к двери.

— Отойди.

Зейн не шевельнулся.

— Ты не выйдешь за стены.

— Тогда я закричу.

— Кричи. Крепость давно не слышала голоса женщины, способной спорить после падения с лошади. Люди порадуются.

Я ненавидела его.

За спокойствие.

За насмешку.

За то, что он видел меня слабой.

Больше всего — за то, что часть его слов была правдой.

— Ты спас меня не из милосердия, — сказала я.

Улыбка исчезла с его лица.

— Нет.

Ответ был слишком быстрым.

— Тогда зачем?

Зейн отвёл взгляд к окну.

В серебряных глазах промелькнуло нечто странное — узнавание, которое я уже видела в облике дракона. Будто он смотрел на меня не впервые. Будто знал что-то, чего не знала я.

Но через мгновение его лицо снова стало непроницаемым.

— Потому что кто-то очень хотел, чтобы ты не дожила до утра. А я не люблю исполнять чужие желания.

— Значит, я всего лишь способ досадить Амиру?

— Пока ты прежде всего женщина, которую пытались убить.

— И я должна поверить, что великий Зейн аль-Хадид спас жену врага из благородства?

— Не верь. Мне всё равно.

Он достал что-то из кармана и бросил на постель.

Небольшой серебряный перстень упал на покрывало.

Я узнала его сразу.

На тёмном камне был выгравирован сокол с расправленными крыльями. Под ним — три короткие линии, похожие на следы когтей.

Знак сокрытой стражи Амира.

Его тайной службы.

Такие перстни не носили открыто. Я видела один лишь однажды, когда Амир принимал командующего ночной охраной в своих покоях. После встречи он сказал, что мне показалось.

Но я помнила.

Я всегда слишком хорошо запоминала то, что Амир просил забыть.

— Где ты это взял? — прошептала я.

— С руки человека, который держал клинок над твоим животом.

Мне стало холодно.

— Нет.

— Уверена?

— Самия могла украсть перстень. Могла подкупить стражника. Амир не стал бы…

Я не смогла закончить.

Не стал бы убивать своего ребёнка?

Он не знал, что ребёнок его. Я сама сказала: «Не для тебя».

Не стал бы убивать меня?

Ещё вчера я была уверена.

Сегодня мои покои отдали Самии раньше, чем я успела собрать вещи.

— Этот знак ничего не доказывает, — сказала я.

— Доказывает, что напавшие пришли из дворца.

— Но не что их послал Амир.

— Я этого и не говорил.

Зейн сел на край стола, скрестив руки на груди.

— Тот, кто отдавал приказ, знает о твоей беременности. Знает, какой дорогой ты уехала. И имеет доступ к людям тайной службы эмира. Список короткий.

Перед глазами возникла Самия.

Алое платье.

Чёрная метка.

«Уезжай так далеко, чтобы никто не услышал плача этого ребёнка».

Я коснулась живота.

На этот раз не скрываясь.

— Мне нужно добраться до Халида. Он знает о ребёнке. Если ему угрожают…

— Уже поздно возвращаться за лекарем.

— Ты не знаешь.

— Знаю, что люди, посланные за тобой, не вернулись. К рассвету во дворце поймут, что ты жива. Следующий отряд будет больше.

— Тогда я уеду туда, где меня не найдут.

— Таких мест нет.

— Я не останусь здесь.

Зейн выпрямился.

— Останешься до тех пор, пока я не узнаю, кто отдал приказ.

— Потому что хочешь использовать меня против Амира?

— Если бы хотел использовать тебя, уже отправил бы ему послание с ценой.

— А ты не отправил?

— Нет.

— Почему?

Он подошёл ближе.

Слишком близко.

Я увидела тонкий шрам у его виска, тёмные ресницы, кровь, засохшую на вороте. Почувствовала запах ночного ветра и дыма — похожий на запах Амира после полёта, но более холодный, дикий.

Взгляд Зейна опустился к моей ладони на животе.

И в нём не было ни любопытства, ни власти.

Только тяжёлая настороженность.

— Потому что твой муж может захотеть вернуть тебя, — сказал он. — А тот, кто послал убийц, попытается закончить начатое раньше.

Я хотела возразить.

Сказать, что Амир уже ищет меня.

Что он не позволит причинить мне вред.

Что, несмотря на измену, он не чудовище.

Но вспомнила пустой коридор.

Два часа ожидания.

Дверь, которая так и не открылась.

— Они знали, — прошептала я. — Откуда они могли знать так быстро?

— Это правильный вопрос.

Внутри меня едва заметно вспыхнуло тепло. Золотая искра пробежала по пальцам и сразу исчезла.

Зейн увидел.

Его лицо стало ещё мрачнее.

— Что?

Он не ответил.

— Что ты увидел?

Зейн перевёл взгляд с моей руки на лицо, а затем медленно — на живот.

Всё во мне напряглось.

Я обняла себя обеими руками, закрывая ребёнка.

— Не смотри так.

— Как?

— Будто знаешь, почему они пришли.

Он помолчал.

За окнами над башнями закричала ночная птица. Ветер ударился о камень, принеся запах песка и далёкого дождя.

Зейн подошёл к двери, но перед тем, как выйти, обернулся.

В его серебряных глазах больше не было насмешки.

— Они охотятся не на тебя, Лейла.

Моё сердце остановилось.

Он посмотрел на мои руки, прижатые к животу.

— Они охотятся на ребёнка.

Глава 6. Цена спасения

— Они охотятся на ребёнка.

Слова Зейна остались в комнате даже после того, как дверь за ним закрылась.

Я стояла у постели, прижав ладонь к животу, и смотрела на серебряный перстень тайной стражи. Он лежал на сером покрывале, маленький и тяжёлый, как приговор.

Мой ребёнок ещё не успел сделать первый вдох. Ещё не увидел неба. Но кто-то уже решил, что он не должен жить.

Я медленно опустилась на постель. Внутри было тихо — пугающе тихо. Я знала, что на таком сроке не могу чувствовать движений, и всё же отчаянно ждала хоть какого-нибудь знака.

— Я тебя не отдам, — прошептала я. — Слышишь? Никому.

Слова звучали смело лишь потому, что рядом не было человека, который мог бы спросить, как именно я собираюсь это сделать.

У меня не было дома, охраны и никого, кому я могла доверять без страха.

Был только враг моего мужа, закрывший меня в своей крепости.

И муж, который, возможно, уже узнал, что на дороге нашли тела его людей.

Нельзя было думать об Амире.

Но сердце не слушало.

Я представляла, как он входит в опустевшие покои, видит раскрытые сундуки, спрашивает Зару, куда я уехала, и приказывает поднять стражу.

Или не спрашивает.

Может быть, к этому часу Самия уже спит в моей постели, а Амир больше не помнит, что у него была жена.

Дверь снова открылась.

Зейн вошёл без стука, но на этот раз не один. За ним шла Фарида с медным ларцом, а следом — худой старик в длинной песочной одежде. Его волосы и борода были белыми, глаза — почти бесцветными.

— Я не разрешала приводить людей, — сказала я.

— Это шейх Рашид, — ответил Зейн. — Он умеет видеть то, что скрыто кровью.

Старик поставил на стол чашу из тёмного камня.

— Что происходит?

— Мы проверим ребёнка.

— Нет.

Я встала, хотя боль в боку сразу напомнила о падении.

— Никто не будет касаться меня или моего ребёнка.

Зейн не двинулся.

— Ночью тебя пытались убить пятеро вооружённых мужчин. Следующий отряд может оказаться лучше подготовлен. Мне нужно знать, что именно они ищут.

— А если я откажусь?

— Тогда я поставлю стражу у двери и буду ждать, пока ты перестанешь принимать страх за осторожность.

— Ты не имеешь права.

— Здесь — имею.

Эти слова ударили по старой ране.

Амир тоже всегда говорил о праве. О доме. О законе. О том, что принадлежит ему.

Я вскинула подбородок.

— Значит, спасение было просто новой клеткой?

Серебряные глаза Зейна потемнели.

— Если бы я хотел посадить тебя в клетку, на окнах стояли бы решётки, а на руках — браслеты подавления. Но дверь не заперта. Ты можешь выйти.

— А за воротами?

— Убийцы.

— Тогда это не свобода.

— Нет. Это цена того, что ты ещё жива.

Молчание натянулось между нами.

Фарида отвернулась, делая вид, что поправляет травы. Старик ждал спокойно, будто видел подобные споры сотни раз.

— Какая цена? — спросила я.

Зейн скрестил руки на груди.

— Правда.

— О чём?

— О дворце. О Самии. О том, когда она появилась рядом с Амиром, с кем встречалась, какие люди получили доступ во внутренние покои.

Я почувствовала, как внутри поднимается холод.

— Ты хочешь, чтобы я шпионила за мужем.

— Мужем, который публично выбрал другую.

— Это не даёт мне права предавать его.

Взгляд Зейна стал жёстким.

— Он уже предал тебя.

— Не тебе судить.

— Тогда суди сама. Он привёл любовницу к трону. Отдал ей твоё место. Не остановил, когда ты уехала одна ночью. А его тайная стража оказалась на дороге с клинком над твоим животом.

— Я не знаю, что Амир приказал.

— Именно. Ты ничего не знаешь, но продолжаешь защищать его так, будто он защищал тебя.

Я шагнула к нему.

— Потому что два года не исчезают за одну ночь!

Голос сорвался.

В комнате стало тихо.

— Я любила его. Не титул, не дворец, не дракона. Его. Я ждала, когда он улетал на границу. Не спала, пока не возвращался. Знала каждый его шрам, знала, что он не выносит запах мирры после боя и во сне сжимает руку, будто держит меч. Я верила ему даже тогда, когда он перестал смотреть мне в глаза.

Слёзы жгли, но я не позволила им упасть.

— И теперь ты хочешь, чтобы я за несколько часов превратила всё это в список тайн для его врага?

Зейн смотрел без насмешки.

— Нет, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы ты перестала путать верность с самоубийством.

Я замерла.

Эти слова вошли глубоко.

Туда, где ещё жила женщина, всё ещё готовая оправдывать мужчину, который выбрал другую.

— Можешь ничего не говорить сегодня, — продолжил Зейн. — Но пока ты находишься в Шахр-Рахе, мои люди будут защищать тебя. Взамен ты не станешь лгать, если вспомнишь что-то, что касается нападения.

— Это сделка?

— Это предел моего великодушия.

— Ты говорил, что не спасал меня из милосердия.

— Не спасал.

— Тогда зачем?

На миг его лицо стало непроницаемым.

— Узнаешь, когда я решу.

Я почти отказалась назло.

Но под ладонью вдруг разлилось тепло. Не боль — мягкая волна, прошедшая из глубины тела к пальцам.

Золотая искра скользнула по коже и исчезла.

Шейх Рашид резко поднял голову.

— Это повторялось?

— Дважды.

— Трижды, — напомнил Зейн. — В зале, на дороге и сейчас.

— Ты не был в зале.

— Весть о золотом огне добралась до границы раньше тебя.

Мне стало не по себе.

Значит, двор уже говорил обо мне. О пустой жене, чья кровь вдруг загорелась.

— Осмотр не причинит боли, — сказал Рашид. — Мне понадобится одна капля крови и ваше согласие.

Я посмотрела на Зейна.

Он не подходил ближе. Не приказывал. Просто ждал.

Это отличало его от Амира больше, чем любые слова.

— Хорошо, — прошептала я. — Но если ребёнку станет плохо…

— Я остановлю обряд.

Фарида усадила меня у стола. Рашид налил в каменную чашу воду и опустил на дно два крошечных кристалла: один чёрный, другой прозрачный.

Затем тонкой золотой иглой проколол мой палец.

Капля крови упала в воду.

Сначала ничего не произошло.

Потом чёрный кристалл вспыхнул багровым светом.

Драконье пламя.

Я видела подобное на обрядах рода Амира.

Но прозрачный камень тоже ожил.

Внутри него зажёгся золотой огонь.

Оба света поднялись со дна чаши, закружились, коснулись друг друга — и не погасли.

Они сплелись.

Багровое пламя обвило золотое, а золотое пронзило его изнутри солнечными нитями. Вода задрожала. По краю чаши прошла трещина.

Фарида отшатнулась.

Рашид побледнел.

Даже Зейн сделал шаг вперёд.

— Что это значит? — спросила я.

Никто не ответил.

— Что с моим ребёнком?

Я схватила старика за рукав.

— Говорите!

— Ребёнок здоров.

Я выдохнула.

— Тогда почему вы смотрите так, будто увидели смерть?

— Не смерть, госпожа.

Он повернул чашу, показывая два сплетённых огня.

— Наследника.

— Наследника Амира?

— Не только.

Зейн подошёл ближе. В его лице не было ни холода, ни насмешки. Только тревога.

Старик медленно покачал головой, будто не хотел произносить следующие слова.

— Этот ребёнок несёт двойное пламя.

Золотой и багровый свет взметнулся над чашей, отбрасывая на стены две слившиеся тени.

— Такого не рождалось много поколений, — продолжил Рашид. — Если он появится на свет, его кровь сможет соединить кланы, которые веками уничтожали друг друга.

Я обняла живот обеими руками.

— Моего ребёнка хотят убить из-за пророчества?

— Из-за власти, — ответил Зейн. — Пророчества лишь помогают оправдывать жадность.

— Кто ещё может знать?

Рашид посмотрел на него.

Зейн ответил не сразу.

— Тот, кто послал за тобой тайную стражу, знает достаточно.

Вода в чаше закипела без огня.

Две вспышки — золотая и багровая — ударили под самый потолок.

А затем слились в одну.

Я смотрела на неё, не чувствуя ни страха, ни боли.

Только ужасающее понимание:

под моим сердцем рос не просто ребёнок Амира.

Там билось двойное пламя — наследник, из-за которого драконьи кланы могли объединиться.

Или начать новую войну.

Глава 7. Ребёнок двух огней

Два пламени ещё несколько мгновений кружили над чашей.

Багровое — тяжёлое, густое, похожее на огонь, которым дышали драконы рода Амира.

Золотое — лёгкое и яркое, будто кто-то разорвал солнечный луч и позволил ему жить отдельно от неба.

Они переплетались, не уничтожая друг друга.

Не боролись.

Соединялись.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня растёт страх.

Не тот, что охватил меня на дороге, когда над животом поднялся клинок. Тогда всё было просто: враг перед тобой, смерть близко, нужно закрыть ребёнка собой.

Теперь врагом мог оказаться весь мир.

— Что значит «свободный дракон»? — спросила я.

Мой голос прозвучал слишком тихо.

Шейх Рашид опустил ладони над чашей. Пламя дрогнуло, медленно втянулось обратно в воду и погасло. На дне остались два кристалла — чёрный и прозрачный. Теперь оба были покрыты тонкими золотыми трещинами.

Старик долго не отвечал.

— Я спросила, — повторила я, — что это значит.

Зейн стоял у окна, отвернувшись к крепости. Его плечи были напряжены. Словно он уже знал ответ и не хотел, чтобы его услышала я.

Рашид тяжело вздохнул.

— Каждый дракон рождается связанным с кровью отца. С родом. С землёй, которая признаёт его. Когда ребёнок впервые принимает истинный облик, родовая магия ставит на нём печать.

— Печать принадлежности?

— Печать защиты, — осторожно сказал старик.

Я посмотрела на него.

— Выбирайте слова честнее.

Рашид опустил глаза.

— Да. Принадлежности тоже.

Я невольно обняла живот.

Мой ребёнок.

Ещё не родившийся, уже кому-то принадлежал по закону крови.

Не мне — той, которая носила его под сердцем.

Не самому себе.

Роду.

Мужчине, который станет его отцом.

— Значит, Амир сможет забрать его?

В комнате стало тихо.

Фарида подошла ко мне, но я отступила. Сейчас я не могла вынести сочувствия. От него внутри всё ломалось быстрее.

— Ответьте.

— Если Совет признает ребёнка наследником рода Амира, — сказал Рашид, — отец получит право назвать его, воспитать и определить его место.

— А мать?

Старик молчал.

Мне не понадобился ответ.

Мать носит.

Мать рожает.

Мать отдаёт кровь, силы, иногда жизнь.

А после приходит мужчина и называет ребёнка своим.

Я закрыла глаза.

Передо мной возник Амир в чёрном кафтане. Его холодный взгляд. Самия рядом с ним. Алое платье. Тёмная метка на его шее.

Я представила, как он забирает у меня младенца.

Не из жестокости.

Из права.

Это было страшнее.

— Но ваш ребёнок другой, — произнёс Рашид.

Я открыла глаза.

— Чем?

— Двойное пламя не позволит одной крови подчинить другую. В нём есть сила рода отца, но есть и нечто более древнее. Золотое пламя матери.

— У меня нет магии.

— Была, — впервые заговорил Зейн.

Я повернулась к нему.

— Что?

Он отошёл от окна.

— Магия могла спать. Её могли скрыть. Запечатать. Но она была в тебе всегда.

— Почему тогда она появилась только сейчас?

Взгляд Зейна опустился к моему животу.

— Потому что теперь ты защищаешь не только себя.

От этих слов внутри стало тесно.

Я вспомнила золотую кровь на мраморе. Пламя, вспыхнувшее после слов Самии. Искры на дороге. Тепло в ладонях, когда клинок поднялся над ребёнком.

Магия не пришла ко мне из-за гнева.

Она проснулась из-за страха потерять его.

— Значит, он не будет принадлежать Амиру? — спросила я.

— Он не будет полностью принадлежать никому, — ответил Рашид. — Ни отцу. Ни клану. Возможно, даже древним законам.

— Даже мне?

Старик посмотрел на меня с неожиданной мягкостью.

— Вам он будет принадлежать только так, как ребёнок принадлежит матери. Любовью. Не цепью.

Я отвернулась.

Слёзы подступили внезапно.

Не от боли.

От облегчения, которое оказалось почти таким же невыносимым.

Мне не хотелось владеть ребёнком. Не хотелось растить его в страхе перед моими решениями. Я хотела лишь одного — чтобы никто не мог забрать его силой и назвать это законом.

— Свободный дракон, — прошептала я.

Слова были красивыми.

Но в глазах Зейна не было радости.

— Почему ты смотришь так, будто это проклятие?

— Потому что свободу ненавидят те, кто привык владеть.

Он подошёл к столу и поднял треснувший кристалл.

— Кланы держатся на подчинении крови. Наследники продолжают власть отцов. Дочери заключают союзы. Сыновья принимают земли, армии и долги. Ребёнок, на которого нельзя поставить родовую печать, нарушает весь порядок.

— Он всего лишь младенец.

— Для тебя.

Я резко повернулась.

— А для тебя кто?

— Пока — причина, по которой пятеро мужчин вошли на мою землю с оружием.

— Ты говоришь о нём как о войне.

— Потому что война может начаться задолго до его рождения.

Я почувствовала ярость.

— Хватит!

Золотая вспышка сорвалась с моих пальцев.

Фарида отступила. На стене дрогнула тень.

Я смотрела на Зейна, тяжело дыша.

— Не называй моего ребёнка причиной войны. Не называй наследником, оружием или нарушением порядка. Он ещё даже не родился. Он ничего никому не сделал.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь! Вы все смотрите на огонь в чаше и видите власть. Кланы. Законы. Возможность победить друг друга. А я вижу ребёнка, которого хотела подарить мужчине, любившему меня слишком мало, чтобы хотя бы не унижать при всём дворе.

Голос сорвался.

Теперь слёзы уже текли по щекам, и мне было всё равно.

— Я мечтала рассказать Амиру. Представляла, как он положит руку мне на живот. Как улыбнётся. Как впервые за долгие месяцы посмотрит на меня не сквозь, а прямо. Я думала, этот ребёнок вернёт мне мужа.

Я засмеялась сквозь слёзы.

— Какая глупость. Теперь мой муж выбрал другую. Его любовница хочет убить моего малыша. Совет однажды попытается его забрать. А вы стоите здесь и говорите, что он может объединить кланы.

Я прижала обе руки к животу.

— Я не хочу, чтобы он объединял кого-то. Я хочу, чтобы он жил.

Никто не ответил.

Фарида тихо вышла. Рашид собрал кристаллы и последовал за ней, оставив чашу на столе.

Зейн остался.

Я отвернулась к окну, стыдясь собственных слёз.

— Уходи.

— Нет.

— Мне не нужна твоя жалость.

— У меня её нет.

Я вскинула голову.

— Тогда что тебе нужно?

Он подошёл ближе, но остановился, не пересекая невидимую границу между нами.

— Чтобы ты услышала правду до того, как она придёт к тебе с мечом.

— Я уже услышала достаточно правды.

— Нет. Ты услышала легенду о свободном драконе. Теперь послушай, что будет на самом деле.

Я вытерла щёки тыльной стороной ладони.

— Говори.

— Когда в столице узнают о двойном пламени, одни попытаются вернуть тебя во дворец. Они назовут это защитой.

Амир.

Я почти услышала его голос: «Ты останешься. Я запрещаю».

— Другие захотят скрыть ребёнка. Запечатать его силу. Сделать управляемым.

— А если не получится?

Зейн молчал всего мгновение.

— Убить.

Слово упало тяжело.

Я пошатнулась, но удержалась.

— Тогда никто не узнает.

— Уже знают те, кто послал убийц.

— Они могли знать только о беременности.

— Возможно. Но нападение произошло слишком быстро. Самия пришла к тебе до отъезда. Она испугалась ещё до обряда.

Я вспомнила её взгляд в зале.

Не ярость.

Страх.

Самия увидела золотое пламя и поняла нечто раньше меня.

— Она знала, кто я?

— Она могла догадываться.

— Кто я, Зейн?

Он посмотрел прямо на меня.

— Женщина, чья кровь не должна была сохраниться.

По коже пробежал холод.

— Объясни.

— Не сейчас.

— Ты снова решаешь за меня?

— Сейчас тебе нужен отдых, а мне — подтверждение.

— Откуда?

— Из старых записей. Если они ещё существуют.

Он развернулся к двери.

— Зейн.

Мужчина остановился.

— Ты сказал, ребёнка попытаются вернуть или убить. Что выберешь ты?

Он медленно обернулся.

— Я?

— Да. Если его сила действительно способна изменить власть кланов, ты тоже можешь захотеть использовать её против Амира.

Зейн смотрел долго.

Серебряные глаза были холодными, но не пустыми.

— Я ненавижу твоего мужа, Лейла. Но не настолько, чтобы превращать нерождённого ребёнка в оружие.

— Почему я должна верить?

— Не должна.

— Тогда что мне делать?

— Смотреть на поступки. Слова здесь стоят дешевле воды.

Он вышел.

А я осталась одна с ребёнком двух огней.

К вечеру мне позволили покинуть комнату.

Фарида настояла, чтобы я медленно прошла по внутреннему двору крепости. Каменные стены Шахр-Раха казались суровыми снаружи, но внутри скрывался небольшой сад. Между скалами росли гранатовые деревья, по узкому каналу текла вода, а над ней свисали бледные цветы.

Не дворец.

Здесь не было золота, мозаики и сотен слуг.

Но воздух казался свободнее.

Я остановилась у воды и посмотрела на своё отражение. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, повязка на ладони.

Совсем не та женщина, которая вчера готовилась подарить мужу золотой браслет.

Я коснулась ткани у груди, под которой всё ещё хранился подарок для наследника.

— Я не знаю, кем ты станешь, — прошептала я. — Но обещаю: выбирать будешь сам.

Под ладонью разлилось слабое тепло.

На этот раз я не испугалась.

Мне захотелось улыбнуться.

— Ты меня слышишь?

— Пока вряд ли.

Я вздрогнула.

Зейн стоял под аркой. В руках он держал свиток.

— Ты всегда появляешься беззвучно?

— Драконам полезно уметь не предупреждать добычу.

— Я не твоя добыча.

— Это уже стало очевидно.

Он подошёл к каналу и протянул мне свиток.

Красный воск на печати я узнала сразу.

Дракон, обвивший солнце.

Род Амира.

Сердце ударилось о рёбра.

— Кто принёс?

— Сокол из столицы.

Я не взяла письмо.

— Оно адресовано мне?

— Нет.

— Тогда почему показываешь?

— Потому что речь в нём о тебе.

Пальцы всё-таки потянулись к свитку, но Зейн удержал его.

— Лейла, прежде чем прочтёшь, запомни: письмо пришло не потому, что он нашёл тебя. Его отправили во все пограничные крепости.

— Амир ищет меня?

— Амир требует тебя.

Разница больно ударила.

Я сорвала печать.

Внутри было всего несколько строк. Никакого вопроса о моём состоянии. Ни слова о нападении. Ни просьбы сообщить, жива ли я.

Только приказ.

Я прочла его один раз.

Потом второй.

Почерк Амира был ровным, резким, знакомым до боли.

Зейну аль-Хадиду.

Ты удерживаешь то, что принадлежит моему дому.

Избегая войны между кланами, выполни требование до захода завтрашнего солнца.

А внизу — четыре слова, написанные сильнее, так, что перо едва не разорвало бумагу:

Верни мою жену.

Глава 8. Он вспомнил слишком поздно

Амир понял, что Лейла ушла, только когда во дворце погасли последние праздничные огни.

До этого он был занят.

Сначала — Советом, который требовал объяснить появление золотого пламени. Затем — старейшинами рода, желавшими немедленно осмотреть место, где кровь Лейлы коснулась мрамора. Потом — Самией, которая жаловалась на головную боль и дрожала так убедительно, будто именно её унизили перед всем двором.

Он не спрашивал о Лейле.

Не потому, что забыл.

Потому что был уверен: она в восточном крыле.

Плачет. Злится. Возможно, ломает вещи или требует лошадь. Но остаётся во дворце, где прожила два года и где каждый камень подчинялся его слову.

Куда ей идти?

Этот вопрос казался настолько очевидным, что Амир даже не произнёс его вслух.

Лейла всегда оставалась.

После его долгих отъездов. После холодных ночей. После каждого завтрака, на котором между ними было больше молчания, чем слов.

Она ждала.

Смотрела на него тёмными глазами, в которых ещё жила надежда, и ждала.

Амир привык к этой надежде, как к свету лампы в собственных покоях: не замечал, пока она горела.

Поэтому, когда капитан стражи склонился перед ним и сказал:

— Госпожа Лейла покинула дворец, мой эмир, —

Амир сначала решил, что ослышался.

Он стоял у окна кабинета. Внизу темнел внутренний сад, вода в каналах серебрилась под красной луной. На столе лежали донесения, печати, списки гостей, присутствовавших при вспышке золотого огня.

— Повтори.

Капитан не поднял головы.

— Госпожа выехала через южные служебные ворота. Одна. Около двух часов назад.

Внутри Амира что-то дёрнулось.

Не страх.

Он сразу назвал это яростью.

— Кто позволил?

— Конюх утверждает, что получил приказ от её служанки. Стража решила, что госпожа отправилась на ночную прогулку.

— В дорожном платье? С сумкой?

Капитан молчал.

Амир медленно повернулся.

Воздух в комнате стал горячим. Пламя в лампах вытянулось к потолку, а на письменном столе треснула тонкая чернильница.

— Найти.

— Люди уже отправлены к дому её матери.

— Она не поехала бы туда.

Ответ сорвался слишком быстро.

Капитан впервые поднял глаза.

Амир знал Лейлу.

Знал, как она прячет боль. Как улыбается, когда хочет плакать. Как упрямо молчит, если решение уже принято.

Дом матери был первым местом, где её стали бы искать. Лейла понимала это.

Почему же он раньше не замечал, что она умеет быть осторожной?

Может быть, потому что никогда не считал её способной уйти.

— Проверить южную дорогу, соляные тропы и монастырь у гор, — приказал он. — Поднять соколов. Закрыть переправы.

— Да, мой эмир.

— И капитан…

Мужчина остановился у двери.

— Она должна вернуться невредимой.

— Разумеется.

Амир дождался, когда дверь закроется, и только тогда позволил себе положить ладонь на стол.

Дерево под пальцами почернело.

Беременна.

Слово возвращалось снова и снова.

«Я беременна. Но не для тебя».

Он должен был рассмеяться ей в лицо. Должен был распознать ложь. Лейла сказала это, чтобы ранить его, наказать за Самию, заставить хотя бы на мгновение почувствовать себя отвергнутым.

Но он видел её глаза.

В них была боль.

И правда.

Правда о ребёнке — но не обязательно об отце.

Амир резко отвернулся от окна.

Нет.

Лейла не могла.

Два года она была ему верна. Её дни проходили среди служанок, лекарей, женщин рода. Каждый выход за стены сопровождала охрана. Каждый мужчина во дворце знал, что даже долгий взгляд на жену эмира может стоить ему глаз.

Но последние месяцы Амир почти не входил в её покои.

Эта мысль появилась сама.

Он задушил её прежде, чем она успела обрести форму.

Лейла была его женой.

Даже оставленная без внимания, даже униженная — его.

Он вышел из кабинета.

Путь до её крыла занял несколько минут, но слуги исчезали из коридоров раньше, чем он приближался. Они чувствовали его ярость. Дракон под кожей метался, требуя крыльев, высоты, охоты.

Двери покоев Лейлы были открыты.

Внутри пахло жасмином.

Запах Самии.

Амир остановился.

Служанки развешивали алые занавеси. На полу лежали свёрнутые светлые ковры. Кровать была разобрана, резные шкатулки открыты.

Одна из женщин, увидев его, побелела.

— Мой эмир…

— Кто приказал трогать эти комнаты?

— Распорядитель, мой эмир. Он сказал, что госпожа Самия…

— Вон.

Служанки выбежали так быстро, что одна оставила на полу корзину с алыми подушками.

Амир остался среди чужих вещей.

Ему не нравились эти занавеси.

Слишком яркие.

Лейла выбирала светлые ткани — песочные, медовые, цвета утреннего неба. Раньше он считал её покои слишком тихими, почти бесцветными.

Теперь алый казался кровью на стенах.

На маленьком столике стояла пустая чаша. Рядом лежала лента для волос. Простая, золотистая, знакомая. Однажды Лейла заснула, сидя у окна, и Амир сам распустил эту ленту, чтобы она не давила ей на висок.

Он помнил.

Почему он помнил такую мелочь?

— Мой эмир?

В дверях стояла Зара.

Служанка Лейлы дрожала, но не опустила глаз.

— Куда она поехала?

— Не знаю.

— Ложь.

— Госпожа не сказала.

Амир приблизился.

— Ты помогла ей.

— Да.

Признание прозвучало неожиданно твёрдо.

— Осознаёшь, что нарушила мой приказ?

— Я исполняла приказ моей госпожи.

Драконья сила ударила по стенам. Лампа погасла. Зара вздрогнула, но осталась на месте.

— Она беременна? — спросил Амир.

Служанка побледнела.

Этого было достаточно.

— Срок?

— Не знаю.

— Халид подтвердил?

Её молчание стало ответом.

Амир отвернулся, чтобы не испепелить комнату вместе с девушкой.

Значит, не ложь.

Ребёнок существовал.

Под сердцем Лейлы действительно росла новая жизнь, а она собиралась уйти с ней в ночь, одна, без охраны.

— Почему она не сказала раньше?

Зара посмотрела на него так, как слугам запрещено смотреть на правителей.

С презрением.

— Она хотела.

Амир медленно повернулся.

— Что?

— В коробочке был браслет наследника. Госпожа купила его ещё год назад. Вчера она собиралась подарить вам.

Перед глазами возникла Лейла в медовом платье.

Коробочка в её руках.

Её лицо, когда он произнёс имя Самии.

Золотая кровь на белом мраморе.

— Оставь меня.

Зара поклонилась, но у двери остановилась.

— Она ждала, что вы придёте.

Амир не ответил.

— Даже после зала, — продолжила служанка. — Даже после того, как её комнаты начали готовить для другой, она ждала. Каждый раз, когда в коридоре звучали шаги, госпожа поднимала голову.

— Довольно.

— Вы не пришли.

— Я сказал — довольно!

Стекло в окнах задрожало.

Зара выбежала.

А последние три слова остались.

Вы не пришли.

Амир подошёл к окну, но вместо сада видел только пустую дорогу и тонкую женскую фигуру, исчезающую в ночи.

Он мог пойти за ней сразу после разговора.

Должен был.

Но тогда он был слишком разгневан её словами. Слишком занят собственной честью. Он ждал, что Лейла первой придёт и назовёт отца ребёнка.

Ждал покорности.

А она ждала его.

И ушла.

— Ты нашёл её?

Голос Самии раздался за спиной.

Амир резко обернулся.

Она вошла без разрешения. На ней была тёмная накидка, но под ней всё ещё алело праздничное платье. Её волосы были распущены, метка у шеи мерцала приглушённым светом.

При виде неё кожу Амира пронзило знакомое жжение.

Тёмный знак под воротом отозвался.

На миг мысли стали мягче, гнев — тише.

Он нахмурился.

— Что ты здесь делаешь?

Самия осмотрела разорённые покои.

— Это должны были подготовить к утру.

— Прикажи вернуть всё на место.

Её улыбка исчезла.

— Зачем? Лейла ушла.

— Она вернётся.

— Добровольно?

Амир шагнул к ней.

— Ты знала о беременности?

Самия не отвела глаз.

— Она сказала мне перед отъездом.

— И ты промолчала?

— Это была не моя тайна.

— Зато место в её покоях ты потребовала немедленно.

На лице Самии мелькнула обида.

— Я твоя истинная.

— Не отвечай мне словами, которые я слышал уже достаточно.

Она вздрогнула.

Амир сам удивился резкости.

Ещё несколько часов назад её присутствие успокаивало. Тянуло к ней неодолимой жаркой нитью. Рядом с Самией дракон внутри него словно получал обещанное.

Но сейчас запах жасмина душил.

— Ребёнок мой? — спросил он.

Самия медленно опустила ресницы.

— Я не знаю.

— Что это значит?

— Только то, что ты редко посещал её покои.

Ярость вспыхнула мгновенно.

— Следи за словами.

— Ты сам спросил. — Самия подошла ближе. — Лейла сказала: «Не для тебя». А затем исчезла. Куда отправляется покинутая женщина, если не к тому, кто обещал ей утешение?

— У неё никого не было.

— Ты уверен?

Амир схватил Самию за запястье.

Её метка вспыхнула, и чёрная боль ударила ему под кожу. На мгновение перед глазами потемнело.

— Назови имя.

— Зейн.

Комната будто накренилась.

— Не произноси его.

— Его крепость стоит ближе всего к южной дороге. Он ненавидит тебя. И давно интересуется всем, что принадлежит твоему дому.

Амир отпустил её.

В воображении возник Зейн рядом с Лейлой.

Серебряные глаза изгнанника.

Его руки на её теле.

Его запах на её одежде.

Дракон внутри взревел.

Каменная балюстрада под ладонью Амира раскололась.

— Если он прикоснулся к ней…

— Возможно, уже поздно говорить «если».

Амир повернулся к Самии так резко, что она отступила.

— Выйди.

— Амир…

— Выйди!

Она покинула комнату, скрывая улыбку.

До рассвета Амир получил донесение: на южной дороге обнаружили кровь, следы боя и тела трёх воинов. Двое исчезли. Лейлы среди погибших не было.

На камнях нашли следы чёрного драконьего огня.

Зейн.

Амир написал письмо сам.

Не просьбу.

Требование.

Его рука не дрогнула, когда он вывел:

Верни мою жену.

Но всю ночь его преследовали слова Зары.

Она ждала.

А он вспомнил о ней слишком поздно.

Самия дождалась, пока дворец уснёт.

Она сменила алое платье на чёрное, закрыла лицо покрывалом и через старую галерею спустилась к заброшенным купальням.

В подземном зале её ждали двое.

Люди в чёрных покрывалах.

Один держался за обожжённое плечо. Второй стоял на коленях.

— Где женщина? — спросила Самия.

— Её забрал чёрный дракон.

По её лицу не дрогнул ни один мускул.

— Ребёнок жив?

Мужчина опустил голову.

— Да, госпожа.

Самия подошла и коснулась пальцами его подбородка.

— Тогда вы не выполнили приказ.

— Дайте нам ещё людей.

— Теперь поздно. Амир поднял стражу, а Зейн знает, что за ней охотятся.

— Что делать?

Самия посмотрела на собственное отражение в тёмной воде.

Под кожей у её шеи пульсировала ложная золотая метка.

По краям она уже начинала чернеть.

— Ждать, — прошептала она. — Пусть Амир сам приведёт её обратно.

— А потом?

Самия улыбнулась.

— Потом жена исчезнет.

Её ладонь медленно легла на живот.

— И вместе с ней исчезнет ребёнок, который никогда не должен был родиться.