Read the book: «История Гонзало»

ГЛАВА I. Кто такой Гонзало Алварес?

Наш главный герой — пока ещё совсем маленький мальчик, родившийся в семье трудяг 5 марта 1690 года — за десять лет до «золотого века пиратства». Это случилось на Канарских островах, в городе Лас‑Пальмас‑де‑Гран‑Канария. Отца его звали Фидель: он чинил обувь для местных жителей, и стук молотка в его мастерской был такой привычный, что Гонзало различал его даже сквозь сон. Мать, Беатрис, работала в таверне напротив дома — её звонкий голос, перекрикивающий шум постояльцев.

Утро Гонзало всегда начиналось одинаково: сначала он прибирался по дому, старательно подметал пол и расставлял вещи по местам, будто уже чувствовал себя не просто ребёнком, а помощником в семье. А потом выбегал на улицу — туда, где жизнь кипела и звенела, где местная шпана гоняла по переулкам и делилась своими маленькими тайнами. Он носился с ними до тех пор, пока ноги не начинали гудеть от усталости, а в груди не замирало дыхание. Тогда он забегал к отцу — просто чтобы увидеть родные руки, ловко натягивающие кожу на колодку, услышать короткое, но тёплое: «Ты как, сынок?» — и почувствовать, что мир держится на чём‑то простом и надёжном. После этого мчался к матери в таверну, где воздух был густ от запахов пряностей и свежего хлеба, а на плите томился суп, который в тот день значился в меню.

Жизнь у мальчишки была тяжёлой, но он никогда не жаловался и не унывал. Ходил в лохмотьях, помятый, с вечно сбитыми коленками, а в праздничный день надевал обноски соседа, который уже давно вырос и почти забыл, что когда‑то носил эту одежду. Но в глазах Гонзало она выглядела почти парадной — ведь это был его способ притвориться, будто он уже не мальчишка из бедного квартала, а почти настоящий моряк.

Особенно он любил те вечера, когда мать, вернувшись с работы, садилась рядом, устало вздыхала и начинала рассказывать истории о пиратах. Голос её становился тише, слова сплетались в картины штормов, дальних берегов и кораблей, рассекающих волны, как хищные птицы воздух. Гонзало слушал, затаив дыхание, а потом незаметно засыпал, уткнувшись в её плечо, и видел во сне, как сам стоит на палубе, а ветер рвёт его рубаху и поёт в снастях.

Он мечтал рассекать моря и океаны, иметь собственный корабль и свою бесстрашную команду, которая пойдёт за ним хоть на край света. Эта мечта жила в нём, как тихий огонь, который не гаснет даже в сырости и холоде.

Часто парнишка прибегал в гавань — туда, где солёный ветер смешивался с криками чаек, а воздух звенел от стука якорей и голосов матросов. Он мог стоять часами, не отрывая глаз, наблюдая за кораблями, за тем, как они покачиваются на волнах, будто живые существа, готовые сорваться с места по первому приказу. Его завораживала морская жизнь: суета на причале, тяжёлые канаты, которые казались ему драконьими жилами, паруса, похожие на крылья неведомых птиц. Гонзало не боялся, что в любое время могут нагрянуть пираты. Он был слишком юн, чтобы по‑настоящему понимать, насколько это опасно, — но в его воображении пираты были не чудовищами, а героями, которым подвластны все моря.

Иногда местные моряки замечали этого любопытного мальчишку и звали его на борт. Устраивали ему настоящую экскурсию: показывали трюм, рассказывали, как устроены паруса и почему корабль слушается руля, словно верный пёс. А он в ответ старательно мыл палубу, тёр доски до белизны, выполнял мелкие поручения — и делал это не из страха или обязанности, а потому что хотел быть частью этого мира.

Парнишка рос, и вместе с ним росли его знания. К девяти годам он уже был не просто «пороховой обезьяной» или мальчиком на побегушках — он понимал, как устроен корабль, знал, чем отличается бриг от фрегата, и мог отличить свежий ветер от предвестника шторма по одному лишь запаху. И в этом была его тихая гордость: он становился полезным не потому, что его заставляли, а потому, что сам стремился стать нужным в этом большом и шумном морском мире.

ГЛАВА II. Удар

Время летело, и вот мальчику исполнилось десять лет. Гонзало подрастал, креп, и с каждым месяцем в нём всё отчётливее проступала та самая цепкая сноровка, что рождается лишь в труде. Он помогал матери на работе: зазывал посетителей звучным голосом, разносил еду, ловко лавируя между столами, и успевал подметить каждую мелочь — кто из гостей хмурится, кто смеётся, кто слишком пристально смотрит на хозяйку. Все жители трепетно относились к мальчугану, а родителей его уважали: в этом квартале доброта и честность ценились дороже золота. Жизнь казалась пусть и не лёгкой, но справедливой, почти сказочной.

Но, увы, не всё длится вечно.

28 августа 1700 года, где‑то в восьмом часу вечера, над городом прокатился глухой, тревожный гул — будто сам воздух вдруг стал тяжелее. Люди, ещё минуту назад спокойно шедшие по своим делам, вдруг сорвались с места и побежали прочь, прячась по домам. В гавани воцарилась неестественная тишина — та самая тишина, что бывает перед бурей: даже чайки примолкли, а волны словно боялись плеснуть о сваи.

На горизонте виднелся приближающийся корабль с чёрным флагом — он надвигался, как тень смерти, наводя ужас на жителей города. Люди застыли в оцепенении: вероятность того, что чужие пираты явятся именно в эту гавань, была ничтожна, и оттого происходящее казалось ещё более зловещим, словно сама судьба выбрала этот вечер, чтобы сломать привычный уклад.

Беатрис молила Бога, чтобы они никого не тронули, и, схватив сына, спрятала его в подполье таверны — в тесный, тёмный закуток, где пахло старым деревом и сухими травами. Сама уйти она не могла: таверна была её крепостью, её долгом. Тем временем Фидель закончил работу и, ничего не подозревая, отправился к жене — торопился, потому что обещал принести ей связку сушёных трав, которые она любила класть в чай. Никто не предвещал таких ужасных событий…

Корабль пришвартовался с сухим стуком, будто кости легли на доски. На землю ступил Блейк Грин — самый жестокий пират, о котором ходили легенды даже в таких тихих уголках. О нём наслышаны были многие: слухи о его набегах добирались до самых дальних берегов, словно штормовые волны. Он убивал и грабил, не щадя никого — ни старика, ни ребёнка. Вся команда его боялась и жила в постоянном страхе. Для Грина страх был символом уважения, а милосердие — слабостью. Он делал всё чисто и не оставлял свидетелей.

Блейк носил белую хлопковую блузу, которую из‑за длины приходилось заправлять в чёрные свободные кюлоты. На голове — большая чёрная треуголка с белым пером, закреплённым с правой стороны; в том же ухе — проколотая мочка с золотым кольцом. Начищенные до зеркального блеска кожаные сапоги, безупречная гладкость выбритого лица. При нём всегда был маленький кортик — на рукоятке сверкали драгоценные камни, словно капли застывшей крови, — и пистоль, пристёгнутый с правой стороны. Мужчина был весьма симпатичен: брюнет с пронзительно‑голубыми глазами и крепким, жилистым телосложением, будто созданным для штормов и абордажей. Для выхода в светское общество он надевал изящный бархатный пиджак и бриджи из бордового дамаста — но эта красивая, богатая одежда была не подарком судьбы, а трофеем, снятым с других людей, если быть точнее — с трупов. Пираты — весьма странные люди: варварство им не чуждо. Слава богу, что нижнее бельё они оставляли…

Ну, так вот, дорогой читатель, вернёмся в таверну.

Гул прекратился, город затих, будто затаил дыхание. В таверне Беатрис не умолкала: она молилась и рыдала у стойки, слёзы катились по её щекам, смешиваясь с пылью и копотью. Но потом она взяла себя в руки, вытерла лицо краем фартука и выпрямилась, словно готовясь встретить свою участь с достоинством.

Блейк со своим товарищем по команде, Джеком, тихонько поднялись по ступенькам, ведущим к таверне. Дверь они открыли весьма интеллигентно — не как варвары, вышибив её с ноги, а почти учтиво, будто пришли не грабить, а просить приюта.

— Добрый вечер, хозяйка! «Плесните нам в две кружки рома», —сказал Джек, криво ухмыляясь.

Беатрис быстро спустилась в погреб за новой бутылкой и попросила немного подождать. Вернувшись, она разлила ром в две кружки и предложила ещё закуски. Блейк попросил жареного мяса и немного хлеба.

Поужинав, Грин отстегнул от ремня мешочек с деньгами и кинул его на стол, где только что стояли тарелки. Затем он направился к двери. Но Джек был очень жадным человеком и хотел прикарманить деньги себе. Он живо вытащил из мешочка половину монет. Блейк, само собой, это увидел и метнул в него свой кортик — лезвие вошло точно в ладонь Джека, пригвоздив её к деревянной балке.

— Ты чего себе позволяешь, мерзкое отродье?! — рявкнул Грин. — Ты думаешь, я не догадываюсь, что происходит на моём корабле? Всё, что пропадает или исчезает непонятным образом, — это твоих рук дело!

Началась перепалка. Джек, подлый и отчаянный, выхватил пистоль, чтобы выстрелить в капитана, но промахнулся. В ответ Грин сделал несколько выстрелов в Джека. Последний выстрел вышел неточным: пуля рикошетом отскочила от металлической пряжки и попала в живот Беатрис. Она рухнула возле барной стойки, и кровь медленно растеклась по доскам, словно тёмная тайна, которую уже не скрыть.

Блейк уже собирался уходить, когда в таверну забежал Фидель. Увидев, что произошло, он на мгновение застыл, а потом, обезумев от горя и ярости, бросился на Грина. Но его попытка была фатальна. Блейк был не просто жестоким человеком — он был машиной смерти, и сострадание ему было чуждо. Он молниеносно вытащил второй кортик и вонзил его в шею Фиделя по самую рукоять. Затем бросил тело истекать кровью на холодном полу и тут же скрылся, растворяясь в ночи, будто сам был тенью.

Всё это время внизу, в погребе, стоял Гонзало. Его слёзы текли ручьём, белки глаз налились красным, а желваки ходили под тонкой кожей скул. Но сделать мальчик, к сожалению, ничего не мог. Лицо Грина застыло перед его внутренним взором, как выжженное клеймо.

— Я запомню тебя, злой пират, и отомщу! — прошептал мальчик, и голос его дрожал, но в нём уже звенела сталь будущей клятвы.

Выбежав на улицу, Гонзало искал тот самый корабль, на котором приплыл Грин. На улице было тихо и прохладно, а дождь шёл мелкой, безжалостной сеткой — сама погода словно оплакивала его родителей. В гавани оставался только один корабль, который уже отплывал. Паруса его были чёрными, как ночь, а на флаге зловеще белел череп с костями. Виднелось и название самого корабля.

— «Черный ворон»! — воскликнул Гонзало, и крик его утонул в шуме волн и ветра, будто море само забрало — это слово, чтобы сохранить его до дня расплаты.

ГЛАВА III. Возвращение Хулио Мора домой

К сожалению, у мальчика не осталось никого, кроме воспоминаний о родителях. Но судьба не оставила его совсем одного: нашлись добрые знакомые, которые помогли Гонзало достойно похоронить Фиделя и Беатрис. Дни тянулись медленно, каждый час отдавался в груди глухой болью. Гонзало очень переживал и скучал по матери и отцу, а в голове у него всё крепче зрел план отмщения.

Он с малых лет грезил о кораблях, пиратах и сражениях — и теперь эта мечта обрела новый, горький смысл. Гонзало искал не просто приключений, а пути, который приведёт его к Блейку Грину. И, как это часто бывает, когда сердце горит одной целью, жизнь сама подкидывает шанс.

«И как же это произошло, подумаете вы? Всё только начинается…»

Прошло полгода. Время летело незаметно, будто спешило унести с собой горе, но Гонзало не позволял себе забыться. Всё это время он пребывал в таверне: «принеси, подай» — вот и вся его работа. Но для него это не имело значения: он брался за любое дело, о котором его просили. Тем более что хозяин таверны, Жакис, был очень добрым человеком: он не только кормил мальчика, но и отдавал ему заслуженные чаевые — не жалкие крохи, а честные монеты, заработанные трудом.

Изо дня в день парнишка усердно трудился: вечером помогал морякам, на выходных ходил ловить рыбу с местным рыбаком Антонио. Так, среди простых дел и тяжёлой работы, Гонзало рос настоящим мужчиной — спокойным, надёжным, с твёрдым взглядом и упрямой складкой у губ, которая появлялась, стоило ему вспомнить о Грине.

И вот в один прекрасный светлый день, когда юноша был на работе, в таверну ворвался Игнасио, брат Жакиса. Лицо его пылало, глаза горели, а голос звенел, как натянутая струна.

— Жакис! Собирай свои старые кости и беги быстрее за мной! — воскликнул он, едва не сбив с ног какого‑то зазевавшегося посетителя.

— Что случилось, Игнасио? — проворчал Жакис, но уже поднимался из‑за стойки, чуя не беду, а что‑то куда более волнующее.

Они вышли из таверны, и Игнасио резко перевёл взгляд на пришедший корабль, застывший в гавани, словно огромная хищная птица, сложившая крылья.

— Смотри, балбес, кто приехал нас навестить!

Жакис прищурился, вглядываясь в фигуру на причале, и вдруг замер. А потом сорвался с места и побежал, вытирая слёзы, которые сами собой брызнули из глаз.

— Хулио! Хулио! — кричал он, и голос его дрожал от радости и неверия.

Хулио Мора — не родной, а усыновлённый младший брат Жакиса и Игнасио. Он остался без матери ещё в младенчестве, и родителям братьев стало так жалко мальчика, что они приняли его в семью. Фамилию он сохранил от родного отца — будто ниточка, связывающая его с прошлым.

— Хулио, старый пёс! Что так долго не навещал нас?! — орал во всё горло Жакис и крепко обнимал брата, будто боялся, что тот снова исчезнет, растворится в морской дымке.

Затем к ним подбежал Игнасио и тоже стиснул Хулио в объятиях, смеясь и одновременно чуть всхлипывая.

— Да какой тут навещать? Сам знаешь, что корабль — мой дом, — ответил Хулио, улыбаясь, но в улыбке этой сквозила усталость долгих лет вдали от родных берегов. — Я уже и забыл, что такое суша. Признаюсь, я очень скучал по вам. Да и годы дают о себе знать: вечно молодым не будешь. Мне нужен молодой помощник, которому я передам своё имущество, знания… Раз своих детей у меня нет.

— Хм, интересно, — произнёс Жакис, задумчиво потирая подбородок.

— Есть у меня такой парень. Работает в моей таверне. Зовут Гонзало Алварес. С малых лет мечтает о корабле и приключениях. Добрый малый, с чистой душой.

— Отлично! Тогда что мы тут стоим? Пойдёмте, пообедаем, — пробурчал Игнасио, уже мысленно прикидывая, сколько порций жаркого ему удастся умять.

— Чего разбушевался? Ты каждый день околачиваешься возле моей таверны, проглот, — фыркнул Жакис.

— Ничего подобного! Мне же надо, где‑то питаться, — рассмеялся Игнасио, сверкая глазами.

— Прекратите ссориться, братья! — сказал Хулио и, не церемонясь, толкнул обоих в песок, как в далёком детстве, когда они затевали глупые споры.

Отряхнувшись, смеясь и ворча, все трое побрели в таверну — туда, где пахло жареным мясом, морем и уютом, которого так не хватало Хулио все эти годы. А Гонзало, стоявший в дверях и наблюдавший за этой сценой, вдруг почувствовал, как в груди шевельнулось что‑то новое — не боль, не тоска, а надежда, тонкая, как рассветная полоса над морем.