Read the book: «Искра для книжника»

1

Корней сидел над древним свитком в книжной келье при монастыре. Келья та была не велика, но вместительна. Только своды каменные низковаты казались. Они нависали, словно небо над грешником. Вдоль стен шкафы дубовые расставлены. В шкафах тех свитки разные лежат. Много свитков: и в коже тисненной, и медью окованы, и такие есть, что вовсе прикрас, временем изрядно потрёпаны. В углу кельи лампада теплится пред образом Перуна Громовержца. Монахи-то нынче такие пошли, что и старых богов чтят, и новых не забывают. На всякий случай. Посреди кельи стоит стол дубовый, широченный, весь испещрённый письменами да помарками чернильными. На столе чего только нет – свитки, гусиные перья, чернильница в виде головы змеиной, да горшок глиняный с кашей, что остыла уже и дух издаёт кислый.

Корней губами шевелил, уткнувшись носом в пергамент, строки вбирал, как медведь мёд из борти. Свиток тот с названием дивным «Сказание о бытовых заклинаниях и о том, как репа растёт да урожай множится», писан волхвом Богданом лет триста назад, а то и боле. Корней уже в третий раз его перечитывал, на полях пометки делал: тут «неясно», тут «противоречит опыту», тут «надобно проверить на грядке».

Лет Корнею двадцать восемь всего-то. А поглядеть – так все сорок дать можно, ибо десять лет просидел он в келье сей, света белого не видя. Ликом бледен, телом тощ, словно былинка осенняя. На нём рубаха холщовая, длинная, вся в пятнах чернильных – где клякса, где потёк, где и вовсе дыра, заштопанная кое-как. На носу – очки диковинные, в медной оправе, да только стекло в них треснуло и берёстой перемотано. Трещина та три года назад случилась. У Корнея всё руки не доходили исправить – и так, мол, всё вижу. Волосы русые, давно не стрижены, в хвост собраны, да из хвоста того пряди выбились, в глаза лезут, щекочут.

Вдруг раздался скрип двери. Тяжёлый, протяжный, как стон. Кого там принесло?

На пороге показался брат Гермоген, монах-библиотекарь, лет шестидесяти, полный, краснолицый, в рясе масляными пятнами украшенной. В руках его – поднос с кувшином кваса да краюхой хлеба ржаного, посыпанного солью крупной. Дышал тяжело, кряхтел, ибо лестница в келью крута, а годы своё берут. Поставил поднос с грохотом.

– О-хо-хо! Опять, книжник, кашу не ел? Глянь-ка, остыла уже, закисла. Я её вчерашнюю псам отдал – те хоть поблагодарили, хвостами виляли. А ты? Ни спасибо, ни здравствуй – ничего от тебя не дождёшься! Опять всё в свитки свои уткнулся...

Корней не поднял головы, водил пальцем по строке.

– М-м? Каша? Оставь, Гермоген. Потом. Тут место прелюбопытное. Богдан пишет, что заговор на квас токмо при луне растущей силу имеет. А при убывающей – мол, вовсе не действует. Но почему не действует? Взял и не дописал, окаянный. Как же так можно – не дописать-то?

– Репа? Опять репа? Корней, сколько можно? – Гермоген заглянул через плечо и поморщился. – Десять годков ты здесь сидишь, репу эту изучаешь, заговоры на неё записываешь. Может, хватит? Выйди на свет Божий, на людей погляди. А то скоро сам в репу превратишься – такой же бледный да корявый.

Корней оживился, аж перо из рук выпало.

– Ты не разумеешь, Гермоген! Сие же не просто репа! Сие – ключ! Ключ к пониманию всей магии бытовой! Ежели постичь, отчего одни заговоры действуют, а иные – пшик, можно формулу вывести! Формулу чуда! Понимаешь?

Гермоген мелко перекрестился, зашептал.

– Формулу... чуда... Господи, прости. Не кощунство ли сие? Чудо оно от Бога, а не от репы.

Корней отмахнулся.

– Бог-то Бог, да и волхвы не зря старались. Я, брат Гермоген, не на Бога покушаюсь, а на разумение. Отчего в одном селе заговор на дождь сработал, а в другом – нет? Оттого, что в одном селе репу сажали по луне, а в другом – как Бог на душу положит!

Корней, увлёкшись, махнул рукой и задел чернильницу – ту самую, в виде змеиной головы. Чернила разлились по свитку, растеклись чёрной змеёй по строкам, пожрали буквы. Корней схватил тряпицу, попытался спасти текст, размазал ещё больше. Руки тряслись, лицо побледнело ещё пуще.

– Пропало... пропало! Три дня работы! Богдан, прости меня, окаянного!

Гермоген достал из рукава тряпицу, невозмутимо вытер.

– Вечно ты так, книжник. Сядешь в лужу – так по уши. Вот идиот, – Гермоген достал из рукава тряпицу и невозмутимо вытер свиток.

Корней смотрел на испорченный свиток, и вздыхал тяжко. Гермоген покачал головой, ушёл, бормоча: «Чудотворец. Формулу чуда вывел. А простую кашу согреть не может». Корней остался один, глядел в окно – узкое, стрельчатое, за которым синело небо весеннее, да слышался шум ярмарочный – далёкий, как сон.

Корней отложил испорченный свиток, протёр очки, глянул в окно. За монастырской стеной – гомон, ржание, крики торговцев. Он не был там десять лет. Десять лет – как вечность. А мир, поди, не изменился.

Вошёл купец Фома. Шумно, громко, как будто не один человек, а целая дружина в келью ввалилась. Фома – мужик лет сорока, пузатый, красномордый, в кафтане ярком, с медными пуговицами, что на солнце горят. В руках – свиток, на поясе – кошель туго набитый. Глаза масленые, плутоватые, но добрые. Купец, одним словом.

– Эй, книжник! Где тут у вас... А, вот ты! Сказывали мне, ты у них главный по свиткам. Мне надобен заговор на удачу в торговле. Конкуренты, ироды, совсем оборзели! Торговлю отбивают, цены сбивают. Будь они неладны! – купец огляделся и перекрестился на образ Перуна.

– Заговоры на торговлю – во втором шкафу, третья полка. Заговор на удачу – номер сто семь. Токмо учтите, добрый человек: действует он, ежели совесть чиста, - Корней, не поднимая головы, продолжил перебирать свитки.

– Чиста? А у кого она, чистая-то, в нашем-то деле? Ладно, возьму. Слушай, книжник, а чего ты тут сидишь, как сыч в дупле? Выйди на ярмарку, на людей погляди, воздухом весенним подыши. Такие новости нынче по Руси идут! – усмехнулся в бороду Фома.

– Какие новости? Опять Кощей набежал? Аль Змей Горыныч село спалил? – равнодушно спросил Корней, перебирая свитки дальше.

– Хуже, книжник! Горше! Царь-батюшка указ издал! Великий указ! Слышь-ка: объявляется конкурс на подмогу государеву! Ищут, понимаешь, спасателей мира! Кощея одолеть, нечисть разогнать, порядок навести! – Фома так всплеснул руками, аж пуговицы на кафтане зазвенели.

Корней впервые поднял голову. Очки сползли на нос, глаза смотрели на купца – большие, серые, давно не видевшие солнца.

– Спасателей? А много ль желающих?

– Тьма-тьмущая! Волхвы, ведуны, колдуны – все лезут, всем грант надобен. А жалование-то, слышь, какое: золотом одарят, ингредиентами снабдят, и – главное-то! – доступ дадут к архивам закрытым! К свиткам, что ещё со времён Ярослава Мудрого лежат нетронуты! – вдохновенно замахал руками Фома.

При слове «архивы» Корней уронил свиток, который держал в руках. Свиток развернулся, покатился по полу, а Корней даже не заметил. Он встал, медленно, словно после долгого сна, подошёл к купцу, схватил его за рукав кафтана – тот аж попятился.

– Какие архивы? – голос его дрожал, но был твёрд. – Те самые, что в Приказе Великих Книг? Куда простым магам хода нет? Где свитки волхвов древних лежат, за семью печатями?

Фома испуганно выдернул рукав.

– Ну да, те самые. А ты что тоже собрался? Ты ж книжник, тебе бы всё за столом сидеть, свитки перебирать. А туда – спасатели надобны, силачи, герои, а не...

Он осекся, увидев глаза Корнея. В них горел огонь. Десять лет он сидел в тиши, изучая чужие знания. А тут – доступ к тому, что никто не видел. Там – его диссертация, его жизнь, его бессмертие. По крайней мере, в науке.

– Архивы... закрытые архивы... – прошептал он.

Вошёл Гермоген с новым свитком, увидел Корнея, который стоял посреди кельи с горящими глазами, и купца, который пятился к двери.

– Что случилось? Кто кого напугал?

– Я иду в Приказ, Гермоген, – сказал Корней. – Я подаю заявку на жалование.

Гермоген поскорее выпроводил купца. Сунул ему свиток с заговором, взял монету, перекрестил вслед, закрыл дверь. А сам повернулся к Корнею. Тот уже стоял у вешалки, снимал с гвоздя свою «выходную» свитку – перекошенную, мятую, с засохшим пятном на рукаве. Ещё от прошлого раза, десять лет назад.

– Очумел, книжник? Ты ж десять лет из кельи носа не кажешь! Там люди, там шум, там ярмарка! А ты в очках треснутых, в свитке пятнистой! Тебя ж за чучело примут! – Гермоген мелко перекрестился.

– Я должен, Гермоген. Понимаешь? Архивы. Те самые. Если я туда не попаду, моя диссертация – прах. Вся моя жизнь – прах, - Корней запутался в рукавах, надевая свитку.

Гермоген тяжко вздохнул, помог распутать рукав.

– Ох, знаю я, знаю, что добром это не кончится. Всё ты, книжник, не в своём деле. Тебе бы сидеть, перьями скрипеть, а ты – на рожон лезешь. Ну иди. Токмо обрядись сначала. И очки протри. И волосы пригладь – ровно воронье гнездо на голове.

Корней протёр очки. Стекло треснуто, но по-другому он не видел. Треснутое стекло – как треснутая жизнь, но он привык. Гермоген попытался пригладить ему волосы мокрой ладонью – они снова встали торчком.

– Держись, книжник. И помни: ежели что – беги назад. Здесь твоё место. Здесь тихо, здесь свитки, здесь я... А там... там люди. Опасные. И главное – не забудь: на жалование семейных токмо берут! Слышишь? Семейные! А ты, нешто, семейный? Как же ты... – вздыхал Гермоген, провожая его к двери.

Корней остановился на пороге.

– Семейные? – лицо его стало задумчивым.

– Ну да. Указ такой. Без семьи – ни-ни. Так что, может, и не ходить?

– Пойду. А там – видно будет.

Монастырские ворота – дубовые, окованные железом, тяжёлые. Корней с трудом отворил их и вышел. Он зажмурился от солнца. За воротами – мир. Гомон, крики, смех, ржание, мычание, скрип телег. И запахи – свежего хлеба, конского навоза, дыма, жареного мяса, кваса, мёда. Всё это обрушилось на него, как лавина.

«Изыде Корней из врат обители, – подумал он, – и ударил его свет солнечный по очам, яко мечом. И помрачился разум его от шума мирского, ибо десять лет не ведал он ничего, окромя шелеста пергаментного да скрипа перьев. И молвил он себе: "Господи, зачем я здесь? Зачем оставил тишину сию? Ах, архивы, архивы... Ради вас иду на муку сию"».

Корней споткнулся о порог – высокий, каменный, сбитый ногами многих поколений. Упал на колени, свитки из-за пазухи полетели в грязь. Проходящие бабы захихикали, зашептались, показывали пальцами. Корней покраснел, собрал свитки, поправил очки. Встал. Посмотрел на свою тень – длинную, тощую, с торчащими волосами. «Пугало огородное, – подумал он. – Вот я кто». Прохожий мальчишка с корзиной яиц задел его, пробежал дальше. Корней не упал – чудом удержался.

Всё же он дошёл до Приказа Великих Книг. Это было здание в три этажа, с колоннами белокаменными. Над входом – вывеска: «Казённый Приказ Чудес и Угля». Над вывеской – образ Перуна Громовержца в полный рост: грозный, в доспехах, с молнией в руке. Глаза сверкающие так искусно выписаны, что казалось следят они за каждым входящим.

Внутри – длинная очередь. Маги, волхвы, колдуны, ведуньи, авантюристы, просто мужики с топорами, которые уверены, что «топором нечисть тоже можно». Кто в медвежьей шкуре, кто в кафтане расшитом, кто в лаптях дырявых. Кто-то молился, кто-то шептал заклинания, кто-то ругался.

В углу – дьяк за столом, заваленным берестяными грамотами. Дьяку лет под пятьдесят, лицо скучное, глаза уставшие, веки тяжёлые. Перед ним – кружка кваса, надкусанный калач, куча перьев. Он принимал заявки, не глядя на просителей, бубнил одно и то же: «Следующий! Имя? Цель? Семейное положение? Грамоту сюда».

Корней оглядел конкурентов. Волхв в медвежьей шкуре – мощный, бородатый, сверкает глазами. Молодая ведьма с котом на плече – кокетливая, с заговорённой косой. Двое парней в разбойничьих шапках – видать, решили, что «спасать мир» легче, чем на большой дороге грабить. Корней чувствовал себя лишним. Овцой среди волков. Книжным червём среди воинов. Настал его черёд подходить к дьяку.

– Следующий! – не поднимая глаз, проговорил дьяк. – Имя? Цель? Семейное положение?

– Корней Шелест, книжник из монастыря... Цель – получить подмогу на исследование бытовой магии... Семейное положение... холост.

Дьяк поднял голову, оглядел Корнея с ног до головы, усмехнулся.

– Холост? Оно и немудрено, с такими-то данными? – он кивнул на перекошенную свитку, треснутые очки, торчащие волосы. – Ладно, не моё дело. Заполняй грамоту. Следующий!

Корней взял гусиное перо, обмакнул в чернильницу. Рука дрожала. Он написал: «Корней Шелест, лет двадцати осьми...» – помарка, перечеркнул. Рядом с его грамотой лежал калач дьяка. Дьяк, отвлёкшись на следующего просителя, смахнул калач локтем. Калач упал прямо на грамоту Корнея, оставив жирное пятно. Корней вздохнул, перевернул грамоту чистой стороной, начал заново.

– Готово? – сквозь зубы спросил дьяк. – Давай сюда. Жди. Три дня – ответ. Ежели одобрят – пришлют грамоту. Ежели нет... ну, сам понимаешь.

– Благодарствую, – поклонился Корней.

Корней вышел из Приказа. Солнце клонилось к закату, окрашивая облака в багрянец и золото. Людей на улице стало меньше, ярмарка стихала.

«И возвратился Корней к вратам обители, – подумал он, – и была душа его полна смятения и надежды. "Что я сотворил? – думал он. – Я, книжный червь, никогда не знавший битв, не ведавший походов, я подал заявку на спасение мира? Глупость сия... Но архивы! О, архивы! Ради вас пойду на дно морское, в огонь горящий, в толпу людскую"».

Корней уже почти дошёл до монастырских ворот, как вдруг услышал за спиной топот. Оглянулся. Прямо на него, разбрызгивая грязь из-под копыт, нёсся всадник в казённом кафтане. Конь храпел, взмыленный, всадник кричал:

– Эй, книжник! Ты – Корней Шелест?

Корней прижал грамоту к груди.

– Я... я...

– Приказ передумал! – всадник спрыгнул с коня, выхватил из-за пазухи свиток, сунул Корнею в руки. – Условие новое! Для холостых жалования не будет! А для семейных – будет! Понял? Семейные токмо! А ты – холост! Не видать тебе жалования!

Гонец вскочил в седло, унёсся прочь, оставив Корнея стоять посреди дороги со свитком в руке. Он развернул свиток дрожащими руками. Там, крупными буквами, было выведено:

«ВНИМАНИЕ! НА ЖАЛОВАНИЕ МОГУТ РАССЧИТЫВАТЬ ТОКМО СЕМЕЙНЫЕ. НЕЖЕНАТЫХ И НЕЗАМУЖНИХ – НЕ РАССМАТРИВАТЬ».

Он смотрел на свиток, на свои руки, на пустую дорогу, на монастырские ворота, которые уже закрывались на ночь.

– Семейные... – прошептал он. – А где ж мне взять жену? Не из свитка же вынуть?

Он стоял посреди дороги, один, в сумерках, с грамотой в руках и треснутыми очками на носу. А над ним – звёзды зажигались одна за другой, и где-то вдалеке слышался смех – чей-то весёлый, девичий, словно насмешка над его горем.

И стоял Корней, книжник, на распутье, и не знал, куда идти. Назад – в келью, где тишина и свитки? Или вперёд – в мир, где для жалованья нужна жена? А у него нет ни жены, ни надежды, окромя той, что сама судьба пошлёт. А судьба, она – хитрая. И посылает всегда то, чего и не ждёшь.

2

Солнце только-только краешком выглянуло из-за леса, облака румянцем облило, а роса на траве ещё обсохнуть не успела, а ярмарка уже просыпалась. Чей-то воз скрипел, кто-то лошадь бранил, а кто-то прилавок сколачивал. Пахло свежим хлебом, конским потом, дымком от первых костров. Купцы торопились – квасом из бочек к себе народ зазывали. В конце ярмарочной площади, у самой околицы, стоял прилавок Меланьин. Старый, скособоченный, накрытый старенькой скатертью. На том прилавке были расставлены в ряд пузырьки, склянки, горшочки глиняные.

Сама Меланья – девка молодая, лет двадцати с лишним от роду. Румяная, веснушчатая. Волосы – что лён, да с рыжинкой, пряди непокорные, вьются вокруг лица, щекочут. Глаза зелёные, живые, что у лесной кошки. На ней сарафан яркий, с вышивкой, на поясе – связка пузырьков, мешочек с травами да гребень заговорённый. Невысокая, ладная, да вся в движении: тут поправит, там подотрёт, там пошепчет.

Малаша пузырьки свои расставляла. Да каждому своё место указывала. А ещё тихонько с ними разговаривала, словно с малыми детьми:

– Ну ты, зелёненький, сиди смирно, не пенься. А ты, красненький, обещал не стрелять. Мы ж с тобой уговаривались, касатик? Хорошие мои, послушные...

А один пузырёк, с оранжевым зельем, уже зашевелился, забулькал, заискрился. Малаша его тряпицей накрыла, прижала пальцем:

– Тихо, тихо! Не время ещё. Вот народ подойдёт – тогда и покажешь себя.

Рядом с прилавком её стоит клетка пустая. Для поросёнка. Только нету его. Потому как вчерась Малаша зелье новое варила. «Обрати вспять» называется. Хотела лягушку в царевну превратить – для опыта, для науки. Но лягушки под рукой не оказалось, а поросёнок подвернулся... Теперь бегает где-то ёжиком колючим, фыркает. Малаша вздыхает, гладит пустую клетку:

– Ничего, Фырка, вернёшься. Я тебя вылечу. Вот только зелье доведу до ума.

Стоит Малаша на заре, на ярмарке, пузырьки свои расставляет, солнышку улыбается. И чудится ей: сегодня – день удачный. Всё получится. Не зря бабка-ведунья наставляла: «Коли с добрым сердцем зелье варишь – оно тебе добром и отзовётся». А у Малаши сердце доброе, ох какое доброе...

Подошла к прилавку старушка. Маленькая, сутулая, в тёмном платке, на клюку опирается. Долго смотрела на пузырьки, нюхала, морщила нос.

– Здравствуй, бабушка! Чего душа желает? Зелья у меня от всякой хвори: от головной, от ломотной, от бессонницы, от тоски-кручинушки... – кинулась к ней Малаша.

– А это что? Зелёненькое?

– То, бабушка, от тоски. Капнешь ложечку на язык – и полегчает, словно камень с души свалится.

– Ох, девонька, тоска у меня великая. Муж помер, дети разъехались по городам, внуков не вижу. Дай-ка зелёненького. Авось полегчает, - старушка вздохнула тяжко, аж плечи опустила.

Малаша налила зелья в глиняную чашку, подала ей. Та выпила. Сначала – ничего. Потом вздохнула. Потом улыбнулась. А потом как вскочила, клюку в сторону отбросила. Да как запела частушку про соседа, что «ходил-гулял, мою козу обижал». Голос у старушки – сиплый, скрипучий, но весёлый. Народ вокруг собирается, кто смеётся, кто хлопает. А она, воодушевившись, пустилась в пляс. Мужики свистят, бабы хохочут.

Тут подошёл торговец рыбой – мужик здоровенный.

– Это что за бесчинство?! Ты чего, девка, бабку опоила? А ну прекрати! – пригрозил он кулачищами.

– Так она ж веселится! Ей же хорошо! – Малаша только растерянно замахала руками.

– Хорошо-о-о! Ох, хорошо-о-о! Как в молодости! Девка, налей ещё! – старушка закричала на всю площадь, не переставая плясать

– Ещё?! Да я твой прилавок сейчас переверну! – заорал торговец.

– Не смей! Она сама выпила, а не насильно! – Малаша загородила пузырьки.

Тут подоспели две соседки, подхватили старушки под руки, повели прочь.

– Ещё раз такое увижу – воеводе пожалуюсь! Заберут тебя, колдунью, в Приказ! – пригрозил торговец рыбой.

– Какая ж я колдунья? Я ведунья. По наследству. Бабка моя знаменитая была... – Малаша обиженно поджала губы.

– Бабка-то может и была, а ты – поганка!

Малаша вздохнула, спрятала зелье под прилавок, покраснела до корней волос.

Тут подкатила к прилавку повозка расписная. Из неё вывалился купец – дородный, в кафтане парчовом, борода лопатой, глаза масленые. За ним служка несёт клетку с петухом. Петух – огромадный, красный, гребень огнём горит, глаза злющие. Купец жалуется:

– Слышь, ведунья, говорят, у тебя зелье есть, чтоб голос вернуть? Петух мой – три года полгорода будил своим пением. А нынче замолчал. Ни кукареку тебе, ни кудах-тах-тах. Жена грозится его в суп пустить. Выручай!

Малаша оживилась, заулыбалась.

– Есть, есть, касатик! Вот, красненькое. Зелье «Голос Ярилин». Капнешь на гребешок – запоёт, что соловей, что жаворонок! – оживилась Малаша.

– А не опасно?

– Что вы! Я на своём коте пробовала. Три дня потом разговаривал. Стихи даже сочинял.

Правда: кот после того три дня требовал сметану человеческим голосом. Да жаловался на жизнь. Но это ж не опасно совсем, и купцу знать необязательно. Малаша капнула зелье на петушиный гребень. Петух сначала замер. Потом открыл клюв. И запел. Но не «кукареку».

А запел он голосом человеческим, баритоном густым:

– Ой, мороз, мороз! Не морозь меня!..

Купец аж сел. Петух продолжал:

– А я в Питере была, там такие мужики... Ой, была я в Питере, на Невском проспекте...

Народ валит со всей ярмарки. Кто хохочет, кто удивляется, кто крестится. Петух, воодушевившись, заводит на публику:

– А купчиха наша, Марья Степановна, с калёным Степаном...

– Это что за пакость?! Ты чего, девка, моего петуха испортила?! Он теперь про всех частушки петь будет! Позор на мою голову! – побагровел купец и схватил клетку.

– Так вы ж просили, чтоб пел! Он и поёт!

– Да не такое! И не про мою жену!

Купец швырнул Малаше горсть монет и унёс клетку. Петух, удаляясь, продолжал орать:

– Свободу попугаям! Свободу канарейкам! Свободу всем пернатым!

Купец споткнулся о камень и клетку из рук выпустил. Довольный петух вылетел и уселся на крышу повозки. Народ валом повалил на петушиный концерт. А Малаша со стыда закрывает лицо руками.

Пока народ слушал петуха, подошёл к прилавку Демьян – торговец кожей, парень молодой, ухмылистый, глаза плутоватые. Он уж не раз у Малаши зелья покупал: то приворотное, то отворотное, то «любовное томление». Ни разу не подействовало, потому как он вместо кваса в самогон капал.

– Ну что, колдунья, есть чего покрепче? Чтоб уж наверняка?

– А тебе зачем? – насторожилась Малаша.

– Да Любава-красавица всё нос воротит. А я ей и так, и этак... Дай, говорят, у тебя зелье есть «Сердечное томление».

– Есть. Только оно сильное. Капнешь в квас – полюбит. Но если не искренне, то...

– Что «то»?

– Может, корова причудится. Или конь. Или... баран. Баран, Демьян, это тебе не шутка. Он потом ходит за тобой, блеет, любовь свою объясляет. Не надо, Демьян, не бери, - Малаша понизила голос до шёпота.

Да только Демьян не послушал. Схватил пузырёк, кинул монету и убёг.

– Демьян, погоди! Не капай в самогон! Только в квас! И чтоб сердце чистое было! Демьян!.. – крикнула Малаша ему вслед.

И тут из-под прилавка, из пустой клетки, вылез ёж. Маленький, колючий, фыркает. И шасть под ноги торговцу рыбой. Тот так подпрыгнул, что рыба из корзины во все стороны полетела. Ёж метнулся к торговке пирогами. Та ахнула и пироги рассыпались. Ёж с перепугу в ноги толпе кинулся. И что началось… Народ в разные стороны разбежался, бабы завизжали, мужики заматерились.

– Гляньте! У неё ёж из-под стола вылез! Сам собой! Колдовство! – крикнул мальчишка, что на заборе сидел.

– Это не ёж! Это мой помощник! Фырка! Он учёный! Он зелья пробует! – Малаша объяснялась и пыталась поймать беглеца.

Ёж уворачивался, бегал между ног, пугал народ. Наконец Малаша накрыла его сарафаном, схватила и сунула за пазуху. Ёж там фыркает, шевелится, щекочет.

– Вон отсюда, колдунья! Вон! Со своим зельем! Со своим ежом! Со своими петухами! Вон! – заорал перепачканый рыбьей чешуёй торговец.

Крик, гам, суматоха. Петух на крыше продолжал орать частушки. Ёж под сарафаном фыркал. Бабка плясала где-то на задворках. Купец с петухом грозился судом. Демьян убежал с зельем. Народ смеялся и ругался одновременно.

И тут, откуда ни возьмись, пристав появился. Здоровенный мужик с дубиной, в казённом кафтане, красномордый, злой. Протолкался сквозь толпу, встал перед Малашей, руки в боки.

– Это кто тут бесчинствует?! Кто людей портит?! Кто покой на торжище нарушает?! А, это ты, ведунья! Я тебя предупреждал!

– Я не специально, дяденька пристав! Это всё случайно! Петух сам запел, бабка сама заплясала, ёж сам вылез...

– Случайно? А прошлый раз у тебя баба голосом мужика заговорила! А позапрошлый – коза стихи стала читать! А месяц назад после твоего зелья все лапти в пляс пошли!

– Ну лапти же танцевали... красиво... – Малаша виновато опустила глаза.

– Вон отсюда! Вон с ярмарки! Чтоб духу твоего здесь не было!

Пристав схватил прилавок и перевернул его. Пузырьки полетели на землю и разбились. Зелья смешались в одну разноцветную лужу – зелёные, красные, синие, жёлтые. Из лужи поднялся странный дым. Запахло мятой, дёгтем, мёдом, чесноком и чем-то сладким. Народ закашлялся. У кого-то волосы встали дыбом. Кто-то захохотал без причины. Кто-то заплакал. Кто-то кинулся обниматься с незнакомыми.

– Убирайся, говорю! Не то в Приказ заберу! К самому Перуну на допрос! – пристав замахнулся на девицу дубиной.

Малаша собрала пару уцелевших пузырьков, сунула их в котомку. Её вещи – узел с одеждой, мешок с травами, ступку медную – кто-то бросил вслед. Она отошла, оглядываясь. Прилавок перевёрнут, зелья растеклись, народ стал расходится.

Долго так стояла Малаша на краю ярмарки. Котомка за плечами, ёж за пазухой, пустая клетка в руках. Глаза на мокром месте, но плакать не плакала – крепилась.

Шла после Малаша околицей, котомку сжимала да губу кусала. Ёж за пазухой фыркал и шевелился.

– И чего ты вылез? Сидел бы себе в клетке, тихо... Теперь вот что делать? Ни лавки, ни поросёнка нормального...

Ёж фыркнул громче и рассердился.

– Ладно, не ругайся, Фырка. Сам виновата. Надо было тебя с утра кашей накормить, вот ты и вылез. А теперь... – вздохнула Малаша.

Подошла она к дому, где на постой остановилась. А дом – избёнка убогая на краю деревни, крыша соломенная, забор покосившийся. На крыльце стоит сама хозяйка Ульяна – баба лет пятидесяти, злая, руки в боки, губы поджаты, глаза – как щёлочки. Рядом – два сына, дюжие, плечистые, стоят, руки скрестили.

– А, вернулась, горе-ведунья! – закричала Ульяна с порога. – А ну забирай свои пожитки и проваливай!

– Ульяна, что случилось? Я же заплатила за месяц вперёд!

– Заплатила! А кто мне поросёнка испортил?! Был поросёнок, кормилец, – стал ёж колючий! Кому я такого продам?!

– Так я ж говорила: это временно! Он через неделю обратно превратится! Я зелье доварю, и...

– Неделю его кормить зазря?! – заорала Ульяна. – А ну пошла вон, пока цела!

– Ульяна, на дворе весна, но ночи холодные! Куда я пойду?

– А мне какое дело? Вон, в стогу у Еремея переночуешь. Или в лесу с лешими. Ты ж колдунья, тебе и там хорошо будет!

Сыновья Ульяны вынесли Малашины вещи – узел с одеждой, мешок с травами, ступку медную, пару горшков глиняных. Бросили всё на землю. Малаша пыталась что-то сказать, но Ульяна захлопнула дверь. Только и слышно было, как засов кладут.

Стала Малаша посреди двора, посмотрела на закрытую дверь. В руках – пустая клетка, за пазухой – ёж-поросёнок. Она погладила ежа через сарафан.

– Ничего, Фырка. Прорвёмся. Мы ж с тобой сильные, правда? Бабка говорила: «Ведунью беда не ломает, а только закаляет». Вот мы и закалимся. А там, глядишь, и лавку новую откроем. И зелья у нас хорошие будут. И все будут здоровы и счастливы...

Ёж фыркнул в ответ, словно согласился.

Ночь спустилась на землю, звёзды высыпали – мелкие, частые, будто рассыпал кто. Месяц молодой, серповидный, светит слабо. В стогу тепло, сено пахнет летом, хоть весна ещё. Малаша устроилась в стогу, накрылась тулупом, единственной тёплой вещью. Ёж свернулся клубочком рядом.

«Вот и всё, – думала Малаша. – Ярмарку провалила, дом потеряла. И за что? Ну подумаешь, бабка сплясала – и чудно, и славно! Ну подумаешь, петух запел не по-куриному – зато как задушевно! Ну подумаешь, ёж вылез – он же маленький, не со зла. Всем весело было, а они – ругаются. В Приказ грозятся, с ярмарки гонят, из избы выкидывают...»

Малаша тихо, в небо, прошептала:

– Бабуля, ты там, на небесах, меня слышишь? Ну почему у меня всё не как у людей? Почему зелья не лечат, а веселят? Почему петухи поют не туда, куда надо? Почему я не могу быть как все? Сидеть бы мне дома, кашу варить да детей нянчить... А я? Зелья, травы, пузырьки... И никому это не надо.

Задремала Малаша. И снится ей сон. Будто стоит она в лавке своей. только лавка та невиданная – прилавки ломятся от пузырьков, полки до потолка заставлены скляницами. А в углу – печь. На печи – котёл с зельем. И зелье то не пенится, не стреляет, а тихо дымится, благоухает. И народ идёт к ней – идут и идут, кланяются, благодарят: «Спасибо, Меланья-световна, вылечила! Спасибо, родная, помогла!»

А рядом с ней стоит мужик какой-то чудной. Тощий, в очках треснутых, в рубахе чернильной, и в свиток записывает, записывает, всё её рецепты переписывает. И улыбается, и говорит: «Гениально, Меланья! Гениально! Это ж открытие! Это ж переворот в бытовой магии!» А Малаше тепло, и хорошо, и смешно... Она хочет спросить у него, кто он, откуда, но сон тает, как утренний туман.

Проснулась Малаша. Никого нет. Только звёзды над головой да месяц молодой. Но вдруг вдалеке, со стороны деревни, голоса послышались.

– Слышь, Ермолай, а правду бают, что в Приказе жалованье раздают? На спасение мира?

– Правду, правду. Царь-батюшка указ издал. Кто Кощея одолеет али нечисть разгонит – тому и золото, и архивы закрытые, и...

– И что? Много желающих?

– Тьма! Волхвы, ведуны, колдуны – все лезут. Только, говорят, условие есть: семейные токмо. Семья, понимаешь, крепкая. А холостым – ни-ни.

Мужики прошли мимо, голоса их стихли.

– Жалованье... – прошептала она. – Спасение мира... Архивы... А главное – семейные! Семейные!

Она посмотрела на ежа, на звёзды, на пустую дорогу.

– Фырка! Ты слышал? Жалованье! Семейным дают! А я... я же одна! Ни мужа, ни жениха, ни даже поросёнка нормального!

Ёж фыркнул, словно сказал: «Ну и что?»

– А то! Мне это жалованье нужно! Лавка нужна! Дом нужен! И... – она запнулась, вспоминая сон, – и может, и книжник тот, из сна, пригодится. Может, судьба это. Бабка говорила: судьба, она хитрая. Посылает то, что не ждёшь.

Она встала, отряхнула сено, решительно сжала кулак.

– Всё. Решено. Иду в Приказ. Чем я не спасатель? Зелья мои – пусть кривые, но работают. И петуха я вылечила – поёт теперь, правда, неправильно, но красиво же. И бабка пляшет теперь, как молодая. И ёжик мой – живой, здоровый. Значит, есть во мне сила.

Малаша взяла котомку, сунула ежа за пазуху, посмотрела на восток, где уже занималась заря.

– А если без мужа нельзя – найдётся муж. Вон их, мужиков-то, сколько. Хоть книжника какого пришлого возьму. Лишь бы жалованье дали. Лишь бы лавку открыть. Лишь бы...

В голове у неё – тот самый сон. Тощий книжник в треснутых очках, который записывает её рецепты и улыбается. И говорит: «Гениально, Меланья!»

– Судьба, значит, – тихо сказала она сама себе. – Что ж, судьба, я готова. Хоть книжника, хоть лешего – лишь бы крыша над головой была. И лавка. И чтобы зелья не взрывались. А ещё... чтобы кто-то был рядом. Кто не будет ругаться, когда я что-то взорву. А будет... будет записывать. Как тот книжник во сне.

И пошла Меланья Искра, ведунья-самоучка, по дороге в стольный град, где жалованье раздают, где судьбы решают, где, может быть, ждёт её тот самый – книжник из сна. Шла она и не знала, что судьба уже свела её с ним, что нити их сплелись в тугой узел. Что завтра, в Приказе Великих Книг, она встретит того, кто изменит её жизнь навсегда. А пока – только звёзды над головой, ёж за пазухой да надежда в сердце. И это всё, что ей нужно.

3

И снова подошёл Корней ко вратам Приказа. Шёл он от обители своей пешим ходом долго. Через всю ярмарочную площадь, что вчера шумела, прошёл. Нынче же площадь стихла. Только лавки закрытые стояли да мусор после ярмарки валялся – обрывки лент, скорлупа яичная, солома примятая. Но Корнею не до беспорядку было. Мысли его витали в архивах закрытых, в свитках древних, что ждали его там, за печатями.

И думал Корней: «Вот он, Приказ, – врата в знание, врата в архивы. Сегодня – грамота, завтра – жалованье, а там и до свитков рукой подать. Токмо о чём вчера гонец говорил? Семейные? Но откуда же мне, книжнику, взять жену? Не из свитка же вынуть?» Усмехнулся Корней горько: нет у него жены, нет и не предвидится. А без того – ни жалованья, ни архивов.

Он остановился у входа, переминаясь с ноги на ногу. В руках его была грамота – та самая, что он заполнил в прошлый раз. Но теперь он знал: без семьи её даже принимать не станут. Какой смысл соваться? Только время терять да насмешки собирать.

«А может, и не ходить? – подумал Корней. – Вернуться в келью, к свиткам, к тишине. Там хоть никто не спросит, семейный ты или нет. Там – одна правда. Правда знания».

Но ноги сами несли его вперёд. К очереди. К надежде, которая, казалось, не имела никакого смысла. «Глупость, – сказал он себе. – Всё это глупость. Я – книжник. Моё дело – свитки, а не жёны. И не жалование. И не спасение мира. Зачем я здесь?»

Он уже почти повернул назад, когда вспомнил: архивы. Те самые, закрытые. Свитки, которых никто не читал сотни лет. Знания, спрятанные от всех. Ради них он и пришёл. Ради них он готов был на всё. Даже на обман. Даже на фиктивную жену. «Но где ж её взять? – с тоской подумал он. – Не на ярмарке же, в самом деле?»

Вот так Корней снова пришёл за жалованьем. Без жены, но со свитками-грамотами своими. Самыми важными, самыми ценными. Чтоб показать всем для чего ему жалованье надобно. Исключительно науки ради, а не для забавы. Глядишь, в приказе проникнутся и не станут требовать жены от него.

Корней поправил очки, одёрнул перекошенную свитку, вздохнул и вошёл в двери Приказа. В нос ему ударил всё тот же запах казённый – чернила, сургуч, кислый квас. Он остановился у порога, привыкая к полумраку.

Внутри было тесно от народа. Очередь тянулась от двери до самого стола дьяка – человек двадцать, не меньше. Корней встал в конец, теребя в руках склеенную свитки. Он так и не решился их разделить – береста распухла от кваса, буквы расплылись, и казалось, что они, эти две судьбы, намертво срослись в одну.

Богатырь в медвежьей шкуре, стоявший впереди, оглянулся на него, хмыкнул.

– Книжник, что ли? – спросил он, и в голосе его слышалась усмешка. – Тоже за жалованьем? А где ж твоя дружина? Где меч? Где сила?

– Моя сила здесь, в свитках, – тихо ответил Корней, не поднимая глаз.

– В свитках? – рассмеялся воин. – Ну-ну. Посмотрим, как ты с Кощеем свитками воевать будешь.

Корней промолчал. Он думал об архивах. О свитках, что лежали нетронутыми сотни лет. О знаниях, которые ждали только его. Ради этого он терпел насмешки. Ради этого он пришёл сюда. Ради этого он готов был на всё.

Очередь продвигалась очень медленно. Корней переминался с ноги на ногу, то и дело поправлял очки. Мысли его путались. А вдруг и в этот раз не примут грамоту? А вдруг скажут, что он не подходит? А вдруг.... Он не успел додумать. Очередь почти дошла до него. Осталось всего два человека. Потом – один. Потом – он.

А Малаша подошла к Приказу с другой стороны – от околицы, где ночевала в стогу. Шла она не спеша, ёж за пазухой посапывал, котомка за плечами болталась. Ноги её сами несли. Вот получит она жалованье, а там, глядишь, и лавку новую откроет, и зелья до ума доведёт, и поросёнка из ежа обратно превратит.

Перед входом в Приказ Малаша остановилась и огляделась вокруг. Тут она ещё не бывала. Красиво-то как! Малаша вытащила из-за пазухи ежа, посадила на крыльцо, строго сказала:

– Сиди здесь, Фырка. В Приказ с тобой нельзя! Начнёшь там бегать, всех распугаешь, как на ярмарке. Я скоро вернусь.

Ёж фыркнул, свернулся клубочком у двери. Малаша пригладила волосы, одёрнула сарафан и шагнула внутрь.

Внутри было темно и людно. Малаша встала в конец, рядом с тощим мужиком в лаптях, который что-то бормотал себе под нос. Она огляделась. Воины в медвежьих шкурах, ведуньи с котомками, мужики с топорами. Все хотят жалования. Все хотят спасать мир. А она? Она просто хотела лавку. И чтобы зелья не взрывались. И чтобы было где жить.

Очередь медленно двигалась. Малаша переминалась с ноги на ногу. Очередь потихонечку двигалась. И тут – бац! Толчок сзади, и она налетела на кого-то со всей силы.

Корней, задумавшись не заметил, как сзади на него налетели. Охнули оба. Свитки из-за пазухи Корнея полетели на пол, котомка Малашина раскрылась, травы посыпались. А тут ещё бадейка с квасом, что дьяк выставил для просителей, стояла у самого входа, и кто-то из просителей, от неожиданности, пнул её ногой.

Квас разлился по каменному полу – жёлтый, пенный, кислый. Грамоты Корнея в луже. Травы Малашины – в луже. Уцелевшие пузырьки с зельем – тоже там.

– Что вы наделали?! – Корней в ужасе ползал на четвереньках, собирая мокрые листы. – Там же мои труды! Несколько лет работы! Свиток о свойствах репы, о бытовой магии, смета, челобитная!

– Я нечаянно! – Малаша тоже ползала рядом, пытаясь помочь. – Я не видела вас, вы как из стены выросли! Давайте соберу!

– Не надо! Вы только хуже сделаете!

– Ах, какой вы зануда! Я же помочь хочу!

Они одновременно потянулись к одной грамоте, столкнулись головами. Корней потерял очки, Малаша поскользнулась и упала. Ухватилась за рукав его свитки, и та треснула по шву. Вокруг них собирались просители, кто-то смеялся, кто-то качал головой. Дьяк оторвался от своих бумаг, посмотрел на них усталым взглядом.

А тем временем просительные грамоты Корнея и Малаши, пропитанные квасом, превратились в единый свиток. Корней поднял его, всмотрелся в буквы. Попытался отделить тот клочок бересты, где каракулями было выведено: «Меланья Искра, ведунья, желаю подмогу на зелейную лавку». Но ничего у него не вышло. Буквы расплылись, слова смешались. Одна грамота получилась, а на ней – сразу две судьбы.

– Смотрите, что вы наделали! – Корней тряс склеенной берестой. – Моя грамота погибла!

– И моя... – Малаша виновато опустила глаза. – Теперь что? Заново писать? А у меня и бересты нет запасной...

Они стояли посреди лужи кваса, мокрые, злые, растерянные. Очередь гудела. Дьяк смотрел на них, и глаз его дёргался всё сильнее.

– Следующие! – рявкнул он. – Живо!

Корней и Малаша, оба мокрые, оба расстроенные, подошли к столу дьяка. Тот поднял глаза, увидел их – перекошенную свитку Корнея, растрёпанные волосы Малаши, квасные пятна на одежде. Вздохнул. У него уже дёргался глаз. Третий день с рассвета до заката без продыху. Третий день, а толпа просителей не уменьшается. Третий день он задаёт один и тот же вопрос.

– Следующие. Имена? Цели? Семейное положение?

– Корней Шелест, книжник... – голос Корнея дрожал. – Цель – получить жалованье на исследование бытовой магии... Семейное положение... холост.

– Меланья Искра, ведунья... – Малаша старалась говорить твёрдо, но голос подвёл. – Цель – жалованье на открытие зелейной лавки. Семейное положение... незамужняя.

Дьяк посмотрел на них, потом на склеенную грамоту, которую Корней всё ещё сжимал в руках.

– А это что такое? Одна грамота на двоих?

– Так вышло случайно... – Корней покраснел. – Квас...

– Я нечаянно налетела... – добавила Малаша.

Дьяк взял грамоту, повертел в руках. Буквы расплылись, но кое-что прочитать было можно. Он прищурился, шевеля губами.

– Тут написано: «Корней и Меланья... семейные... просят жалованье... на бытовую магию и зелейную лавку». Давайте решайте, семейные вы аль нет? А я пока хоть калач съем. С утра во рту маковой росинки не было.

Корней было открыл рот, чтобы возразить, но Малаша больно толкнула его локтем.

– Молчи! – прошипела она.

– Что?! – так же шёпотом ответил он.

– Семейным жалованье дают! А холостым – нет! Ты хочешь его получить?

– Хочу, но...

– Я тоже хочу. Давай, книжник, не умничай. Времени у нас – пять минут, пока дьяк калач жуёт.

Корней посмотрел на неё. На незнакомую рыжую девицу. Растрёпанную, мокрую, с горящими зелёными глазами. Потом – на грамоту. Потом вспомнил архивы, свитки, диссертацию, ради которой десять лет сидел в монастырской библиотеке.

Дьяк отвернулся – калач у него упал на пол, он нагнулся поднять, а заодно и квас из кружки хлебнул. Пока его не было видно, Корней и Малаша зашептались.

– Слушай сюда, книжник, – быстро заговорила Малаша. – Я – ведунья, ты – маг. Мы оба без подмоги – никто. С подмогой – у меня лавка, у тебя архивы. Давай поженимся. Понарошку. На время. А там – разбежимся.

– Но это же... это же обман! – Корней схватился за голову.

– А ты честно подмогу получишь? Холостым?

– Нет...

– Так чего ломаешься? Решайся, дьяк сейчас вернётся!

Корней глянул на дьяка. Тот всё ещё возился с калачом. Потом на Малашу. Потом на грамоту.

– Давай, – выдохнул он. – Но только понарошку. И договор напишем. И всё по правилам.

– Ох ты, зануда... Ладно, давай договор, - усмехнулась Малаша.

Они отыскали чистый и сухой клочок бересты. Корней, дрожащей рукой, накарябал:

«Мы, нижеподписавшиеся, Корней Шелест и Меланья Искра, вступаем в брак понарошку сроком на год для получения жалованья. По окончании – разводимся. Обязательства: жить вместе, вести хозяйство сообща, не мешать научной и зельеварной деятельности друг друга».

Малаша глянула, усмехнулась, добавила:

– И не ворчать друг на друга без повода.

Корней хотел возразить, но Малаша уже кусала палец.

– Давай, книжник. Кровью скрепим.

– Я не могу! Я крови боюсь!

– Зануда... Тогда чихни. Тоже сойдёт.

Корней чихнул. Капля упала на бересту. Малаша капнула кровью. Договор был скреплён.

Дьяк вернулся. Утёр губы, глянул сначала на них, потом на грамоту.

– Ну что, семейные вы аль нет? Решили?

– Да! – ответили они хором.

Дьяк пожал плечами, поставил печать на склеенную бересту, отдал им.

– Получите грамоту. Ждите решения. Следующий!

Корней взял бересту дрожащими руками. Малаша улыбнулась. Они вышли из Приказа, оставив за спиной очередь, дьяка, образ Перуна и указ, который никто не читал.

А в это время, в покоях верхних, в палатах, где хранились самые важные свитки, сидел Перун. Нет, не образ, а сам Перун Громовержец, сошедший с небес в облике боярина. Был он статен, высок, в кафтане парчовом, расшитом молниями серебряными. Борода седая, глаза – что два грозовых облака, то светлые, то тёмные. Сидел он за столом, просматривал заявки на жалованье и морщился.

– И это – спасатели? – голос его гремел, хотя он говорил почти шёпотом. – Волхвы, что от собственной тени бегут? Ведуньи, что зельями людей в лягушек превращают? Мужики с топорами? Где герои? Где сила? Где воины?

– Таковы времена, громовеликий, – ответил помощник, низко кланяясь. – Герои нынче – свитки пишут и читают, сидят в библиотеках, на ярмарках зелья продают.

– Срам, – процедил Перун.

Он взял стопку свежих заявок, что дьяк уже принял, начал листать. Одна – волхв из Мурома, вторая – ведунья из Рязани, третья – купец с топором... И вдруг ему попалось что-то дивное – две грамоты, склеенные воедино, пропитанные квасом, с расплывшимися буквами. Перун поднёс слипшуюся бересту к свету и прищурился.

– Это что за безобразие? – голос его стал тише, но от того не менее страшным. – Два в одном? Кто разрешил?

– Т-там семейные, ваше громовеличество... – заикаясь, пролепетал помощник. – Муж и жена...

– Семейные? – Перун усмехнулся. – Гляжу я на эту грамоту и чую... Велесом пахнет. Старым плутом. Это он их свёл, не иначе.

Он отложил грамоту, но краем глаза следил за ней. И на уголке бересты, невидимая глазу простому, выжглась маленькая молния – знак, предупреждение. Не понравилась Перуну эта склеенная грамота. Ох, как не понравилась.

– Ладно, – сказал он, откидываясь на спинку кресла. – Посмотрим, что из этого выйдет. А там видно будет.

Помощник облегчённо выдохнул.

Тем временем Корней с Малашей вышли из Приказа. Солнце стояло высоко и слепило глаза. На крыльце их ждал ёж – свернулся клубочком, грелся.

Малаша подняла ежа.

– Фырка, знакомься,. это Корней. Мой муж. Понарошку. Пока.

– Это что? – Корней отшатнулся.

– Это Фырка. Мой помощник. Не бойся, он хороший. Просто колючий.

– Он ёж?

– Вообще-то поросёнок. Но временно – ёж.

– Слушайте... Меланья... - Корней поправил очки, пытаясь сохранить остатки достоинства.

– Зови меня Малашей, – перебила она. – Мы же теперь муж и жена. Понарошку, но всё же.

– Малаша... – он запнулся. – Нам теперь жить вместе. Где? У меня – келья в монастыре. Но туда женщину не пустят. У тебя?

– У меня – стог сена, – грустно ответила она. – Вчера хозяйка выгнала. Из-за Фырки.

– Значит, нужно искать жильё. У нас есть жалование? Пока нет, только надежда.

– Так нам же по указу жильё положено! Для семейных спасателей! Вон, на окраине избы пустуют, для таких, как мы.

– Вы уверены?

– А чего сомневаться? Пойдём, книжник. Покажу тебе нашу новую избу.

Они пошли. Тощий книжник в треснутых очках и девка с ежом за пазухой. Оба мокрые, оба растрёпанные. Прохожие оглядывались, кто-то улыбался, кто-то крестился. А они шли и молчали. И в молчании том было что-то такое общее. Словно две нити, что только что сплелись в один узел, и теперь тянулись вместе, куда-то вперёд, в неизвестность.

– Корней, – вдруг спросила Малаша. – А ты не боишься? Что нас разоблачат? Что жалование не дадут?

– Боюсь, – честно ответил он. – Но... архивы Приказа. Ради них я готов на всё.

– А я – ради лавки. И чтобы зелья не взрывались.

Они переглянулись и неожиданно улыбнулись друг другу. Не натянуто, не от волнения, а по-настоящему.

А в Приказе, в палатах верхних, Перун вновь взял в руки склеенную грамоту. Только теперь на ней стояла печать дьяка. Значит, это была уже не просто бумага, а дело. Дело о жалованье на имя Корнея Шелеста и Меланьи Искры, семейных.

Он долго смотрел на неё, на расплывшиеся буквы, на пятна от кваса, на капли крови и чиха, скрепившие договор. Потом усмехнулся. Как-то странно усмехнулся – не добро, но и не зло.

– Что теперь скажешь о них? – спросил он помощника.

– Ничего, громовеликий. Странно как-то. Книжник десять лет из библиотеки не выходил, да ведунья, у которой зелья то взрываются, до действуют незнамо как. Семья – не настоящая. Видать, сговорились у дьяка.

– Значит, обман?

– Выходит, так.

Перун помолчал.

– Хм... Велес, Велес. Чую я тебя, старый плут. Это ты их свёл? Или Макошь? – Он усмехнулся. – Ладно. Пусть живут пока. Посмотрим, что из этого выйдет. А там... там видно будет.

Он положил грамоту в стопку «на рассмотрение». На уголке бересты продолжала мерцать маленькая молния. Это означало, что громовержец будет следить. Ох, как будет.

А Корней и Малаша тем временем шли по дороге к выселкам, где, по слухам, пустовали избы для семейных спасателей. Солнце клонилось к закату. Ёж фыркал за пазухой. Малаша напевала что-то весёлое. Корней молчал, перебирая в голове события дня.

– Корней, – вдруг спросила она. – А ты веришь, что у нас получится?

– Не знаю, – ответил он. – Но... попробовать стоит.

Она улыбнулась и взяла его за руку. Он не отнял.

И шли Корней с Малашей по дороге в неизвестность. И не ведали, что судьба их уже решена, что нити их уже сплели в тугой узел. А что где-то там, в вышине, один старый бог усмехался в бороду, а другой грозил молнией. Но главное – они были вместе. Пусть понарошку. Пусть на время. Но вместе. А что будет дальше – увидим.

4

За околицей, где кончаются людские жилища и начинается лес дремучий, стояли выселки. Место там было гиблое, нелюдимое. Болота кругом, комарьё тучами. А по ночам, сказывали, огоньки бродят – лесная нечисть шалила. Кто побогаче – в городе жил, кто победнее – в деревне ютился, а уж кто совсем без роду без племени – тому дорога на выселки, к избам брошенным, к жилью, что люди обходят десятой дорогой.

И была там изба одна, о которой особливо дурная молва ходила. Стояла она на отшибе, у самого леса, крыша соломенная давно провалилась, крыльцо покосилось, а на ставнях, сказывали, руны вырезаны такие, что нечисть их обходит. Жил в той избе когда-то леший. Давным-давно, ещё при царе Горохе, а после – ушёл в лес, избу бросил. С тех пор никто там не селился: ни человек, ни зверь, ни дух. Только ветер в трубе выл да совы на крыше ночевали. Именно эту избу и дали Корнею с Малашей по государеву указу.

И пошли Корней с Малашей к своей избе. Шли долго, мимо полей пустых, мимо огородов, где репа прошлогодняя гнила на корню, мимо пруда, где вода стояла зелёная, неподвижная.

Малаша, чтобы подбодрить, заговорила первая:

– Ну, Корней, не унывай! Может, изба та – хоромы! С печью, с лавками, с сенями просторными! – Малаша заговорила первой, чтоб как-то подбодрить приунывшего книжника.

– По описанию – изба лешего. Лешие, они в хоромах не живут. Согласно трактату «О жилищах нечистой силы», лешие обитают в дуплах, норах и брошенных избах. Удобства им незнакомы, - мрачно посмотрел на неё Корней, поправляя очки.

– А ты откуда знаешь? Ты ж десять лет из библиотеки монастырской не вылезал! Может, лешие теперь большие любители удобств!

– Я читал. Целых тридцать семь свитков о нечисти. Там ни одного упоминания о любви к удобствам.

– Ох ты, зануда... – вздохнула Малаша. – Ладно, посмотрим.

Дорога привела их к опушке. Солнце уже клонилось к закату, лучи пробивались сквозь ветви, рисовали на земле золотые полосы. И вот, за последними берёзами, показалась она – изба.

Она стояла на пригорке, кривая, старая, словно старуха, что спину согнула. Крыша просела, солома с неё свисала будто нечесаные космы на голове. Крыльцо покосилось, ступеньки прогнили, перила обломаны. На ставнях – руны какие-то, полустёртые, страшные. А вокруг – крапива в рост человеческий, лопухи с коровью голову да репейник цепкий.

Малаша остановилась, присвистнула. Корней подошёл, поправил очки, начал что-то высчитывать в уме.

– Ох ты, батюшки... – тихо сказала Малаша. – Хоромы, называется...

– Достойное жилище для исследователя бытовой магии. Аскетичное. Крыша требует латания – три дыры. И это мы в избу ещё не зашли. Смета на ремонт составит... – Корней заговорил деловито, даже с каким-то странным удовольствием.

– Аскетичное? – Малаша перебила его, не выдержав. – Это ж развалина! Тут же жить нельзя!

– Можно. Леший же жил.

– Так то Леший! А мы – люди! Нам печь нужна, крыша над головой, чтоб не капало!

– Капать будет. Крыша дырявая. Но мы составим смету, подадим заявку в Приказ...

– Подадим? Когда? Через полгода? – Малаша всплеснула руками. – А где мы сейчас жить будем? В лесу?

В этот момент ёж, который всё время мирно сидел за пазухой, вдруг высунулся, фыркнул и спрыгнул на землю. Он быстро-быстро побежал к избе, обнюхал крыльцо, покрутился и скрылся под ним.

– Фырка! – закричала Малаша. – Фырка, вернись!

– Похоже, ваш поросёнок нашёл себе новое жильё, – заметил Корней. – Что, впрочем, научно обосновано: животные чувствуют безопасные места.

– Он не поросёнок! – возмутилась Малаша. – Он ёж! Временно! И просто разведывает тут всё!

Малаша обошла избу кругом, заглядывая в каждую щель. Сзади, прихрамывая, шёл Корней. Он продолжал что-то бормотать про смету на ремонт, про необходимые материалы, про то, что «леший, видимо, не платил налоги, раз такое запустение».

Сзади избы оказался огород. Когда-то, видать, был хорош, да теперь зарос бурьяном. Только в углу, у самого забора, торчала одинокая грядка с репой. Репа была огромная, с человеческую голову, и почему-то вся в шишках. Малаша наклонилась, потрогала – твёрдая, как камень.

– Глянь, Корней! Репа! Твоя любимая!

Корней оживился впервые за весь день. Подошёл, присел, внимательно осмотрел корнеплод.

– Какая интересная... И шишки, видимо, от заговора неправильного. Леший, наверное, пытался ускорить рост, да перестарался. Надо записать.

– А есть её можно?

– Не советую. Может заговорить. Как петух.

– Как петух на ярмарке?

– Хуже. Репа может начать читать лекции о севообороте.

Малаша фыркнула, отошла от грядки. Они направились к сеням.

В сенях было темно, сыро, пахло землёй и гнилью. В углу валялся старый лапоть, один-одинёшенек. Рядом – ведро, полное дождевой воды, а в воде – лягушка сидит, глазастая, на них смотрит. Малаша наклонилась, лягушка – квак! – и скок под лавку.

– Жильцы уже есть, – усмехнулась Малаша.

– Лягушка – к деньгам, говорят, – философски заметил Корней.

– Это лягушка – к сырости, говорю. Надо ведро вылить.

Рядом с сенями обнаружилась клеть – маленькая, тёмная. Там, видать, леший хранил припасы. Сейчас же там – пусто, только паутина по углам да на полке – горшочек с чем-то. Малаша открыла, понюхала – мёд! Засахарившийся, старый, но мёд.

– О! Мёд! Леший оставил!

Корней нахмурился.

– Не берите. Может быть заговорённым.

– Мёд – он и есть мёд. Заговорённый он только слаще.

– Это не научный подход.

Малаша сунула горшочек в котомку, не обращая внимания на ворчание Корнея. Он вздохнул, но спорить не стал.

Вошли они в избу. Дверь скрипнула так, словно из глубины веков, из самой древности, кто-то им ответил. Внутри темень такая, хоть глаз выколи. Малаша пошарила рукой – нашла лавку, села. Корней остался стоять у порога, не решаясь.

– Есть тут кто? – позвала Малаша. – Ау! Леший?

Ответом была тишина. Только мышь где-то скреблась.

– Леший, согласно трактату, давно ушёл в лес, – тихо сказал Корней. – Его дух перебрался в сосну за околицей.

– Ну и ладно. Без духов как-то спокойнее.

Корней нашёл в углу лучину, чиркнул огнивом – не загорается. Чиркнул ещё – не загорается. Плюнул, прошептал заклинание... Лучину покрыл иней, а свет не появился. Малаша вздохнула, щёлкнула пальцами – и на кончике пальца загорелся огонёк. Маленький, оранжевый, послушный.

Корней удивлённо посмотрел на неё.

– Вы умеете?

– Огонь – моя стихия, – ответила Малаша. – А остальное – уже как получится.

Огонёк осветил избу. И они замерли. Печь развалена – труба обвалилась, кирпичи на полу. Лавки все перекошены, одна ножка отломана. Стол – тоже кривой, на трёх ногах, четвёртая заменена поленом. На столе стоит горшок глиняный, а в нём что-то когда-то было, да засохло и превратилось в чёрную корку. По углам паутина, да не простая, а такая густая, что в ней, казалось, можно увязнуть. На окнах ставни закрыты, намертво. И везде – пыль. Пыль серая, густая, лежащая слоями.

– Ох ты ж... – прошептала Малаша.

Корней, не обращая внимания на её состояние, начал загибать пальцы:

– Печь требует капитального ремонта. Лавки – замены. Стол – новой столешницы. Полы – перестилки. Крыша – латания. Смета на ремонт составит...

– Не надо сметы, – перебила Малаша. – Просто скажи: жить можно?

Корней помолчал.

– Можно. Если не бояться.

– Я ничего не боюсь.

Огонёк на пальце Малаши осветил угол. И там, на полке, они увидели образ. Не Перуна, не Сварога – а Велеса. Старая, потёртая, на дереве. Велес на образе был с бородой, с рогами, с веретеном в одной руке и с лаптем в другой.

– Глянь, книжник, – сказала Малаша. – Это ж...

– Велес, – ответил Корней. – Бог скота, богатства, магии и поэзии.

– Значит, нам его почитать надо? Для удачи?

– В научной среде считается, что Велес покровительствует исследователям. И неудачникам.

– Ну, мы тогда точно подходим. Здравствуй, дедушка. Мы тут поселиться хотим. Ты уж не серчай, что беспокоим. А мы тебе мёд поставим, как в клети нашли, - прошептала Малаша.

Малаша вышла в сени – проветрить, за водой сходить. И тут она заметила тот самый лапоть, что лежал в углу. Сейчас он казался другим. Будто бы он вырос. И не лапоть это вовсе, а что-то, что приняло облик лаптя. Она наклонилась, протянула руку.

– Что ж ты тут лежишь, одинёшенек? Хозяин, поди, ушёл, а ты остался...

И тут что-то произошло. Лапоть зашевелился. Не то чтобы пошевелился, а словно вздохнул. Потом скрипнул. Потом из него раздался голос – густой, ворчливый, как у старого деда, которого разбудили не вовремя.

– А чего я, по-твоему, бегать за ним должен? – голос был обиженным и сонным одновременно. – Я лапоть, а не пёс. И вообще – чего шумим, чего пылим? Дайте старику поспать! Я тут тридцать лет жильцов ждал, а они являются – и сразу шумят!

Малаша отскочила так резво, что чуть не упала.

– Что случилось? Что за крик? – из сеней выскочил Корней.

– Он заговорил! – выдохнула Малаша, показывая на лапоть

– Кто? Лапоть? – Корней подошёл ближе, наклонился. – Это невозможно. Лапти не обладают речевыми способностями.

– А это ещё кто? Тоже жилец, что ль? И чего вы все такие шумные? Раньше жильцы тихие были, культурные. А эти явились и скандалят, кричат, спать не дают, - лапоть снова подал голос, на этот раз ещё более недовольный

Корней побледнел. Малаша, наоборот, заинтересовалась.

– Ты кто? – она всё-таки подошла ближе, присела на корточки

Лапоть вздохнул, зашевелился.

– Кто-кто... Лапоть. Лаптем меня зовут. Тридцать лет здесь лежу, никому не мешаю. А вы пришли – и сразу шум, гам, скандалы. Ну что за люди пошли?

Лапоть зашевелился сильнее, заскрипел, и из него, кряхтя и охая, начал вылезать старик. Седой, бородатый, в простой крестьянской свитке, но из-под ворота видна была вышивка золотая. Под свиткой была парадная рубаха. Глаза у него были разные – один карий, другой зелёный. Старик смотрел на них они хитро, с насмешкой. Он вылез, отряхнулся, поправил бороду, оглядел их.

– О-хо-хо! – сказал он. – Триста лет в лапте просидел – и вот, дождался. Ну, давайте знакомиться, что ли. Велес я. Можно просто – дед Велес. Или «ваше величество божеское». Но я без чинов, по-простому.

Малаша, опомнившись, поклонилась низко. Корней стоял, раскрыв рот.

– Здравствуй, дедушка Велес! – сказала Малаша. – А мы и не знали, что ты здесь живёшь. Прости, что потревожили!

– Живу? Скорее, прозябаю. Тридцать лет в лапте, на печи, одна лягушка в гости заходит... А вы, гляжу, молодые, весёлые. Может, и мне будет не скучно, - отмахнулся Велес.

– Это невозможно. Боги не живут в лаптях. Согласно древним текстам, Велес обитает в подземных чертогах... – забормотал Корней и отступил к стене.

– Так, то по древним текстам, книжник, – усмехнулся Велес. – А по нынешним – пенсия у богов, чертоги отобрали, а лапоть – самое то. И дышится, и не дует, и от Перуна спрятаться можно.

Он подошёл к Корнею, заглянул ему в лицо, поправил очки и покачал головой.

– Ох, книжник, книжник... Весь в чернилах, очки кривые, свитка дырявая. И в жёны взял кого попало, – он покосился на Малашу. – Ну да ладно. Мои вы теперь. Будем жить.

Он хлопнул Корнея по плечу так, что тот чуть не упал. Потом подошёл к Малаше, заглянул за пазуху, где ёж сидел, и усмехнулся.

– Поросёнка зачем попортила? Хорошая девка. Весело с вами будет.

5

А солнце тем временем клонилось к закату, окрашивая небо в багрянец и золото. Над лесом, что стоял за избой, поднимался туман – лёгкий, молочный, словно Макошь пряжу распустила. В избе было тихо, только печь потрескивала да мышь скреблась под полом. Велес, забравшись на лежанку, храпел – громко, по-божески, так, что стёкла в очках Корнея дрожали. Сам Корней сидел за столом, склонившись над свитком, выводил смету на ремонт, да всё больше клевал носом, клевал – и наконец уронил голову на руки, заснул.

Малаша же спала на печи, рядом с Велесом, прижав к себе ежа. Фырка сопел, иногда вздыхал во сне, перебирал лапками – видать, бегал где-то по зелёным лугам, уже не ежом, а поросёнком. Малаша гладила его во сне, улыбалась.

А за окном, на крыльце, кто-то тихо запел. Голос был негромкий, но чистый, как родник. И песня была древняя, без слов, – так ветер поёт в трубе, так вода в ручье журчит. И снился Малаше сон, будто зовёт её кто-то, манит за собой, в туман, в ночь, к звёздам.

– Кто там? – прошептала Малаша. – Кто поёт?

Она села на печи, свесила ноги. Малашу тянуло наружу, как тогда, в стогу, когда она смотрела на звёзды и ждала чуда.

– Фырка, – позвала она ежа шёпотом, – ты слышишь?

Ёж сквозь сон фыркнул, но не проснулся.

– Я выйду. Ты тут спи.

Малаша тихонько, чтобы не разбудить Корнея, соскользнула с печи и, крадучись, направилась к двери. Та скрипнула, но не громко. Малаша вышла на крыльцо.

Ночь была ясная, звёздная. Месяц молодой висел над лесом, и свет его разливался по земле серебром. Вдалеке, в лесу, ухал филин, да где-то за болотом плакала выпь.

Малаша села на завалинку, обхватила плечи руками. Песня затихла, но воздух всё ещё дрожал от недавних звуков.

– Кто здесь? – тихо спросила Малаша. – Кто поёт? Покажись...

И тут она увидела. На завалинке, в тени, сидела женщина. Не заметить её было нельзя. Казалось, она всегда здесь была, просто Малаша смотрела и не видела её.

Вроде в простой одежде, как у неё. Ан нет, рубаха у женщины золотыми нитями расшита, потому и блестела в темноте. И веретено зачем-то на поясе. И в длинных седых волосах тоже нити светились – золотые да серебряные. Лицо её было и старое, и молодое одновременно. Как так? А кожа – гладкая, как у самой Малаши. Но глаза – мудрые, бездонные, как колодцы. В руках она держала прялку, и веретено крутилось само собой, без рук. Тонкие-претонкие нити словно из воздуха вытягивались. Золотые, серебряные, алые, чёрные. Они тянулись от веретена в разные стороны.

Малаша замерла, не в силах двинуться. Женщина подняла на неё глаза и улыбнулась.

– А, проснулась, касатушка, – сказала она тихим, но проникающим в душу, голосом. – А я тебя жду.

– Ты кто? – спросила Малаша дрожащим голосом.

– Повитуха я, – ответила женщина, продолжая прясть. – Судьбы принимаю. Ниточки ваши пряду, узелки вяжу. Меня Макошью зовут. Или, по-простому, – бабка-пряха. Ты, девонька, не бойся. Я не кусаюсь.

– Макошь... – прошептала Малаша. – Богиня?

– Богиня, богиня, – усмехнулась та. – Мы тут, на выселках, все свои. Вон Велес в лапте спит, Перун в Приказе заседает, а я вот по ночам пряду. Тихо, мирно, никому не мешаю.

– А что ты прядёшь? – спросила Малаша, осмелев.

– Судьбы ваши, касатушка, – ответила Макошь и кивнула в сторону избы. – Твою, его, вашу общую. Вот, гляди.

Она подняла веретено, и Малаша увидела нить. Она была не простая, а золотая, с серебряными прожилками, и по ней, как по реке, плыли маленькие искорки. Нить вилась, петляла, то утолщалась, то истончалась, но не рвалась.

– Твоя нить, Меланья, – сказала Макошь. – Запутанная, ох запутанная. Всё ты, девка, не туда лезешь, зелья не те варишь… Но нить-то крепкая! Не рвётся. Значит, не пропадёшь.

– А его? – спросила Малаша. – Корнея? Книжника?

– А его, книжника, гляди.

Макошь поднесла веретено к свету, и Малаша увидела вторую нить – серую, ровную, аккуратную, как строчка по свитку. Нить тянулась прямо, но вдруг – резкий поворот, узел, и она сплелась с золотой нитью Малаши в одну.

– Это... это мы? – выдохнула Малаша.

– Вы, касатушка, – ответила Макошь. – Судьба свела. Не случайно вы в тот день в Приказе столкнулись. Не случайно грамоты в квасе склеились, не случайно в эту избу пришли. Всё – ниточка тянется. Моя работа.

Малаша подсела ближе к Макошь на завалинку. Странно, но она не чуяла холода. Туман обволакивал их, тёплый, уютный, словно одеяло. Веретено крутилось, нить тянулась, и казалось, что время остановилось.

– А зачем ты мне это показываешь? – спросила Малаша.

– Чтобы знала, – ответила Макошь. – Не боялась. Судьба, она, девонька, не тюрьма. Она – дорога. Идти по ней можно по-разному: можно плакать, можно петь, можно топать ногами. А можно – с верой, что ниточка не порвётся. Как пойдёшь, ты уж выбирай сама.

– А если я ошибусь? – спросила Малаша. – Если зелье не то сварю, если жалование не дадут, если Корней меня прогонит?

Макошь улыбнулась, покачала головой.

– Не прогонит. Он хоть и зануда, а человек хороший. И ниточка ваша – крепкая. Я такие люблю. Запутанные, но живые. С ними интересно.

Она отложила веретено, повернулась к Малаше, взяла её за руки. Ладони у неё были тёплые, шершавые, как у простой крестьянки.

– Слушай меня, Меланья, – сказала Макошь. – Ваша сила – не в зельях и не в свитках. Ваша сила – в том, что вы вместе. Даже если сами этого ещё не поняли.

– А что будет? – испуганно спросила Малаша. – С нами? С жалованием?

– Будет всё, – ответила Макошь. – И жалование, и лавка, и архивы. Но сначала – испытания. Судьба, она любит проверять. Крепкая нить – та, что выдерживает натяжение. А ваша – выдержит.

– А ты поможешь? – спросила Малаша.

Макошь хитро улыбнулась.

– Я уже помогаю. Сижу вот, пряду, ниточки ваши веду. А если совсем туго придёт – клубочек мой выручит. Но не злоупотребляй. Сами должны научиться.

Малаша слушала, затаив дыхание. Слова Макоши ложились на сердце, как семена в землю.

– А что будет с нами? В конце? – спросила она.

– Судьбы не рассказывают до срока, – ответила Макошь. – Но скажу одно: будет у вас чудо. Такое, что даже Перун удивится. А теперь – держи.

Макошь развязала пояс, достала маленький клубочек. Золотой, лёгкий, как пух, и светился он изнутри тёплым, живым светом. Казалось, внутри клубка билось маленькое сердечко.

– Это тебе, девонька, – сказала Макошь. – Запомни: клубок этот – не простой. Когда будет трудно, когда не будете знать, куда идти, – размотайте нить. Она выведет. А если узел завяжется – не тяните, не рвите, а развяжите с умом. Судьба, она как нить: чем больше тянешь, тем туже узел.

Малаша взяла клубок. Тепло разлилось по рукам, по всему телу, и стало спокойно, будто дома.

– Спасибо, бабушка Макошь, – сказала она. – А когда мы ещё увидимся?

– Когда придёт время, – ответила Макошь. – Может, скоро. Может, не скоро. Но я всегда рядом. Тихо, в тени, ниточки ваши веду. А теперь – иди спи. Завтра день важный. Велес вас с утра будить будет, так что сил набирайся.

– А ты? Ты куда? – спросила Малаша.

Макошь встала, отряхнулась.

– А я – прясть, – сказала она. – Ниточки не ждут. Судьбы не спят.

Она спрятала веретено за пояс, прялку – под лавку. Посмотрела на Малашу долгим, тёплым взглядом.

– И мужика своего береги, – сказала она. – Он хоть и зануда, а сердце у него доброе. И ниточка к нему у тебя – золотая. Не порви, не затяни, не запутай. Ладно?

– Ладно, – ответила Малаша, краснея в темноте.

– Ну, бывай, касатушка, – улыбнулась Макошь. – Спи спокойно. Судьба ваша – под моим присмотром.

Она шагнула в туман, и туман сомкнулся за ней, скрыв её фигуру. Только свет от золотых нитей ещё мгновение мерцал в темноте, а потом погас. И стало тихо. Только сверчки стрекотали в траве, да филин ухал в лесу.

Малаша посидела ещё немного на завалинке, сжимая в руке клубок. Встала, потянулась, посмотрела на звёзды. Они были яркие, чистые, и казалось, что они тоже смотрят на неё – с надеждой, с лаской.

– Спасибо, бабушка, – тихо сказала она. – За клубок. За ниточку. За... за всё.

Она вошла в избу, тихо притворила дверь. Корней всё так же спал за столом, голова на свитке. Велес храпел на печи. Всё было как раньше – и уже не так.

Малаша забралась на печь, прижала к себе ежа, сунула руку за пазуху – клубок был там, тёплый, пульсирующий. И заснула. Во сне.

И приснился Малаше второй сон. То ли видела она такой раньше, то ли нет… Будто стоит она в лавке своей, но не на ярмарке, а в избе – той самой, что дали им. Лавка большая, светлая, полки до потолка, пузырьки на полках горят разными цветами: зелёным, красным, синим, жёлтым. И зелья те не пенятся, не стреляют, а тихо дымятся, благоухают. В углу – печь, на печи – котёл с зельем, и зелье то не булькает, не пенится, а тихо, ровно кипит, издавая сладкий, медовый запах.

А в лавке той – народ. Идут и идут, кланяются, благодарят:

– Спасибо, Меланья-световна, вылечила!

– Спасибо, родная, помогла!

– Лучшая ты ведунья на все выселки!

Малаша стоит за прилавком, улыбается, а рядом с ней – Корней. Он уже не в свитке перекошенной, а в новой, чистой, и очки у него новые – целые, не треснутые. Он сидит за столом, разворачивает свиток, записывает её рецепты, и лицо у него – счастливое, спокойное, без обычной его хмурости.

– Гениально, Малаша! – говорит он во сне, поднимая голову. – Гениально! Это же открытие! Это же переворот в бытовой магии! Твои зелья – это новое слово в науке!

А Малаша ему в ответ:

– Ты бы лучше печь починил, книжник. А то зелья не тем местом дымят.

Они смеются. И в руках у Корнея – свиток, а на свитке том написано: «Диссертация Корнея Шелеста и Меланьи Искры. Совместное исследование бытовой магии и зелейного дела». И печать на свитке – золотая, с молнией, с лаптем и с веретеном. Три бога разом.

Малаша проснулась. В избе было тихо, только печь потрескивала да Велес храпел. Ёж спал рядом, свернувшись клубочком. Клубок был у неё за пазухой – тёплый, живой. Она улыбнулась, закрыла глаза.

– Сбудется, бабушка? – прошептала она. – Сбудется?

Ответа не было. Но клубок под рубахой пульсировал теплом, и это было лучше всяких слов.

6

А наутро, едва солнце поднялось над лесом, заглянуло в окошко, изба проснулась. Но не от крика петуха, а от храпа Велесова. Храпел бог так, что стёкла дрожали, мыши из-под пола разбегались, а лягушка в ведре, что в сенях стояла, от страха квакать перестала.

Корней, который так и заснул за столом, подскочил от первого же раската да чуть со скамьи не свалился. Очки сползли на нос, волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечаталась строка со свитка – «заговор на урожай репы, строчка третья». Он похлопал глазами, огляделся, пытаясь понять, где он и что с ним.

Малаша на печи заворочалась, прижала к себе ежа, который от храпа тоже проснулся и фыркал возмущённо. Она свесила голову вниз, глянула на Корнея и улыбнулась. Сонная, растрёпанная, с рыжими прядями, что лезли во все стороны, она показалась Корнею очень ничего. Даже симпатичная.

– Живой, книжник? – шепнула Малаша, чтобы не разбудить Велеса окончательно. – Не помер со страху?

– Живой, – ответил Корней, поправляя очки. – Но удивлённый.

Храп на печи смолк. Велес перевернулся на другой бок, крякнул, почесал бороду и открыл один глаз.

– Чего, не спите уже? – проворчал он. – Ох, солнце уже высоко. А у нас дел – невпроворот. Вставайте, чудотворцы.

Велес сполз с печи, кряхтя и охая, поправил свитку, пригладил бороду и направился к столу. За ним следом потянулись Корней и Малаша. Ёж, почуяв движение, спрыгнул с печи и побежал в сени – видать, к лягушке в гости.

Велес уселся во главе стола, оглядел их поверх очков. Очки, к слову, были не его – Корнеевы, треснутые, с берёстой. Бог стащил их у книжника, и теперь важно взирал на мир сквозь трещину.

– Ну-с, молодые, – начал он деловито. – Вчерась поселились, сегодня – хозяйствовать будем. Жалование нам обещали, но ждать его – только время терять. Надо самим как-то справляться. Первым делом – учёт. Что имеем? Чем богаты?

Корней потянулся было к своей бересте с расчётами.

– Я уже составил смету. Печь требует...

Велес поднял палец, перебивая.

– Погоди, книжник. Смету – потом, - перебил Велес и поднял палец. – Сначала – инвентаризация. Ревизия. Учёт всего, что в доме есть. Не зря же я бог богатства. Пенсия пенсией, но навык мой никуда не делся.

Он вытащил из-за пазухи огромную книгу из берестяных свитков и положил на середину стола. На первой странице было выведено крупными буквами:

«ОПИСЬ ИМУЩЕСТВА ИЗБЫ № 7 НА ВЫСЕЛКАХ. СОСТАВЛЕНА В ПРИСУТСТВИИ ВЕЛЕСА, БОГА СКОТА, БОГАТСТВА И ПОЭЗИИ (НА ПЕНСИИ)»

Корней и Малаша переглянулись. Велес водил пальцем по строкам, исписанный мелким, но чётким почерком, и читал вслух:

– Гречка – полтора пуда. Мышей не было, сохранность хорошая, проверял лично. Мука ржаная – три горсти. С закваской, годится на блины, если молоко найдём. Сало – вчера съели, осталось только воспоминание. Мёд липовый – леший оставил, горшок почти полный, весом примерно два фунта.

Корней слушал и бледнел. Малаша слушала и хорошела.

– Зелья Меланьины – три пузырька, – продолжал Велес. – Зелёное, красное, синее. Воняют, но учитываются. Одежда – на Малаше: сарафан яркий, рубаха, платок; на Корнее: свитка чернильная, штаны, очки треснутые; на Велесе: свитка парадная, лапоть один. Лапти – пара, один на Велесе, другой в сенях.

– Как это – лапти учитываются? – не выдержал Корней. – И очки? И даже зелья, которые воняют?

– Всё учитывается, книжник, - Велес посмотрел на него строго. – Каждая вещь, каждый пузырёк, каждая мышь под полом. Потому что хозяйство – это не просто вещи. Это жизнь. И если ты знаешь, что у тебя есть, – ты знаешь что можно из этого сделать. А если не знаешь – пропадёшь. Я, когда молодым был, из одного колоса такой урожай выводил, что... А, неважно уже.

– А лягушка? – спросила Малаша. – Лягушка в ведре? Она тоже учитывается?

Велес заглянул в список, нашёл нужную строчку.

– Лягушка в ведре – неучтённая. Она вредная. Пока не включаем. Может, пригодится вам. Для опытов, например.

– Для опытов? – переспросил Корней. – Лягушка? В научных целях?

– Вот видишь, книжник, – усмехнулся Велес. – Не всё же тебе репу изучать. Можно и лягушку.

Велес перевернул страницу. Там был уже другой список «РАСХОДЫ И ДОХОДЫ».

– А теперь – о главном, – сказал он. – Доходы: жалования пока нет. Надежды – много. Долги – никому не должны, и слава богам. Расходы: еда – гречка, мука, сало. Всё подходит к концу. Дрова – накололи вчера, хватит на неделю. Новые лапти Корнею – старые дырявые, я видел. Ткань на рубаху – Малаша свою порвала, когда за ежом гонялась. Пузырьки для зелий – старые разбились. Перья для письма, чернила...

Он загибал пальцы, на которых, казалось, пальцев было больше, чем положено. Корней смотрел, раскрыв рот. Малаша прыснула.

– Откуда вы знаете, сколько стоит новая рубаха? – спросил Корней. – Вы же бог! Вы в лапте живёте!

– Я, между прочим, и бог богатства тоже, - Велес обиженно поправил лапоть. – Я цены на всё знаю. И на рубахи, и на лапти, и на чернила. А лапоть – это моя пенсионная карта. Не суди никого по внешности и рангам, книжник. Боги – они разные бывают.

– Дедушка, – спросила Малаша, заглядывая в свиток, – а что, мы совсем без денег? Совсем-совсем?

– Пока – совсем, – вздохнул Велес. – Жалование дадут – будут. А пока экономим. Экономия, дети мои, это тоже искусство. Я, когда молодой был, из одной монеты мог... А, неважно уже.

Он вытащил из-за пазухи маленький мешочек, потрёпанный, завязанный кожаным шнурком. Развязал, высыпал на стол горсть монет – медных, старых, потёртых, с затертыми ликами.

– Это мои сбережения, – сказал он. – Пенсионные. На чёрный день. Копил несколько веков. Думал, лапоть новый куплю, да всё руки не доходили. А день, видать, настал.

– Берите, - он вздохнул, сгрёб монеты, пододвинул к Малаше. – Только с условием: вернёте, когда жалование получите. С процентами.

– С какими процентами? – спросила Малаша.

– Божескими. Десятина. Одна десятая часть. На поддержание избы и прочих нужд.

Корней открыл было рот, чтобы возразить, но Малаша его опередила.

– Согласны, дедушка, – быстро сказала она, собирая монеты. – Спасибо. Вернём. Обязательно.

Корней вздохнул, но спорить не стал.

– Проценты? – прошептал он. – Божеские? Это же...

– Это лучше, чем ничего, – так же шёпотом ответила Малаша. – Не ворчи.

Велес, довольный, откинулся на лавке, сложил руки на животе.

– А теперь – смету составляйте, – велел он. – Сами. Я посмотрю, как вы умеете. Вдруг да и не разоритесь.

Корней развернул свою бересту, на которой ещё со вчерашнего дня выводил расчёты. Малаша села рядом, заглянула через плечо.

– Итак, – начал Корней. – Первоочередные нужды: печь. Нужна заслонка новая, кирпичи, дрова сухие. Крыша – три дыры, считая трубу. Пол – доски гнилые, три половицы заменить. Окна – стёкла вставить, одно треснуло...

Он перечислял, загибая пальцы. Малаша слушала, кивала, но потом не выдержала.

– Корней, – перебила она, – а как же зелья? Мне нужны пузырьки новые, травы, коренья, мёд для настоек...

– Это второстепенно, – отрезал Корней. – Сначала – жильё.

– Второстепенно? – вспыхнула Малаша. – А если я зелье не сварю, как мы жалование получим? Нас же за зелья хвалят! Точнее, ругают, но всё равно их замечают!

– В научной среде принято считать, что материальная база важнее...

– Какая научная среда? – не унималась Малаша. – Ты десять лет в библиотеке сидел! Там одна среда – мыши! А я – ведунья. И зелья – моё дело. Без них мы – никто.

Корней покраснел. Малаша – тоже.

– Я не то хотел сказать, – попытался он смягчить.

– А я не то услышала, – ответила Малаша. – Но, если тебе мои зелья не нужны, так и скажи!

– Нужны! – выпалил Корней. – То есть... не нужны? То есть...

– Ну что, опять ссоритесь? – крякнул Велес на печи. – А я-то думал, вы уже научились договариваться.

Корней и Малаша замолчали, оба покрасневшие, оба смущённые.

– Давай так, – сказал Корней, беря себя в руки. – Половину денег – на ремонт. Половину – на зелья.

Малаша помолчала, обдумывая.

– Идёт, – сказала она наконец. – Но пузырьки мне нужны хорошие. Не те, что на торжище – по пять копеек, а стеклянные, с пробками. Чтобы не взрывались.

– Идёт, – вздохнул Корней. – Но и крыша тоже капать не должна. Договорились?

– Договорились.

Велес довольно крякнул.

– Молодцы. Научитесь договариваться – не пропадёте. А теперь – смету перепишем. Вместе.

Корней переписывал смету набело, выводя цифры старательно, аккуратно. Малаша сидела рядом, смотрела, иногда подсказывала. Велес наблюдал, вставлял свои замечания.

– Ты, книжник, не забудь про налоги, – сказал он вдруг. – За землю, за избу, за воздух. В Приказе любят налоги.

– Воздух тоже облагается? – удивился Корней.

– В Приказе – всё облагается, – усмехнулся Велес. – Я-то знаю. Я там триста лет проработал, пока на пенсию не вышел.

– А что вы делали в Приказе? – спросила Малаша, которой давно хотелось спросить, но всё как-то не решалась.

– А вот в моём храме в Новгороде, – начал Велес, откидываясь на лавке, – учёт вели строже! Три жреца за растрату в лебедей превратил, до сих пор летают, орут... Тьфу, лебеди не орут, они кличут. Но суть не в том. Учёт – это святое. Если не знаешь, что имеешь, – пропадёшь.

– А жрецы? – спросила Малаша. – Они так и остались лебедями?

– А чего их обратно превращать? – удивился Велес. – Лебеди – красивые. Летают, народ радуют. Им даже лучше стало. А в храме теперь новые жрецы, честные. Так что всё к лучшему.

– А вы многих так превращали? – спросил Корней, отрываясь от сметы.

– Да было дело, – задумался Велес. – Одного купца, что обвешивал, в барана превратил. До сих пор блеет, когда мимо моего лика проходит. Другого, что налоги утаивал, в сороку. Теперь по деревням летает, стрекочет, секреты выбалтывает. Так что учёт – это важно.

Корней и Малаша переглянулись – и оба невольно покосились на свои записи: всё ли правильно учли.

– А у нас всё правильно? – тихо спросила Малаша.

– Надеюсь, – так же тихо ответил Корней.

Велес услышал, усмехнулся.

– Это пока, – сказал он. – А там поглядим, что будет. Я – бог богатства. Кого люблю, тому и посылаю. Только не сразу. Сначала – проверка.

Он подмигнул и откинулся на лавке.

Смета была почти готова. Корней переписывал набело, выводил цифры, проверял расчёты. Малаша сидела рядом, но мысли её были далеко.

– Корней, – вздохнула она, – а блёстки для волос совсем нельзя? Хоть немножечко?

– Блёстки не входят в научную смету, – ответил Корней, не поднимая головы.

– А в хозяйственную?

– Тоже.

Малаша надула губы. Велес, наблюдавший за ними, усмехнулся.

– А ну-ка, девонька, – сказал он, – расскажи мне стихи. Я ж бог поэзии.

– Стихи? – растерялась Малаша. – Я не умею.

– А ты попробуй, – подбодрил Велес. – Про что хочешь. Про жизнь, про любовь, про репу в конце концов.

Малаша подумала, собралась с духом и начала тихо:

– Репа, репонька, расти,

Выше крыши, выше...

Тьфу, не то.

Она замолчала, покраснела. Велес засмеялся.

– Ну, не вышло с репой. Давай про другое.

Малаша выпалила одним духом, глядя прямо на Корнея:

– Ой, ты, книжник мой занудный,

Очкастый да чернильный,

Без тебя мне скучно, грустно,

А с тобой – и дождь не страшен,

И взрывы – не беда!

Корней поднял голову, удивлённо посмотрел на неё. Малаша покраснела ещё больше.

– Это не стихи, – сказала она. – Это так... Просто с языка сорвалось.

Велес одобрительно кивнул.

– Хорошо сорвалось. Искренне. За искренность – дам блёстки. Но немного. И чтоб не на сарафан, а в волосы. Одна нитка. Договорились?

– Договорились, дедушка! – просияла Малаша.

Велес вытащил из-за пазухи маленький мешочек, достал оттуда горсть блёсток – золотых, маленьких, что чешуя. Протянул Малаше.

– Держи. Это из моего личного запаса. Ещё с тех времён, когда в храме служил. Жрецы мои блёстками жертвенник украшали. А я на всяк случай отложил. Случай, видать, настал.

Малаша бережно взяла блёстки.

– Спасибо, дедушка! Я их в волосы вплету. Самые красивые будут!

– Только помни, – поднял палец Велес, – блеск весь должен быть изнутри. А снаружи – так, чуть-чуть. Для настроения.

– Всё. Смета готова, - Корней закончил писать, отложил перо, протёр очки.

– Дай посмотреть, – попросила Малаша.

Она прочитала вслух: «Смета расходов кандидатов на жалование Корнея Шелеста и Меланьи Искры. Крыша – три дыры, ремонт. Печь – заслонка новая. Стол, лавки – починка. Зелья – пузырьки стеклянные, травы. Сало, гречка, мука – на пропитание. Блёстки – одна нитка для Малаши (по личному распоряжению Велеса)».

– Ты и про блёстки написал? – удивилась Малаша.

– Велес велел всё учитывать, – ответил Корней.

– Правильно, – подтвердил Велес. – Всё должно быть честно. Даже блёстки.

Он взял свиток, поставил в углу свой оттиск – маленький след от лаптя.

– Теперь это официальный документ. С божественной печатью. В Приказе уважают такие. А если не уважат – я с ними сам поговорю. Через лапоть.

Велес свернул свиток, перевязал бечёвкой, положил на полку.

– А теперь – самое главное. Смета – это хорошо. Но без жалования она – просто бумага. Так что надо подавать заявку на повышение содержания. Я помогу. Составлю письмо. Скажу пару слов. По-божески. У меня там, в Приказе, ещё кое-какие знакомства остались. С того времени, как работал. На пенсии, а связи остались, – подмигнул он хитро.

Корней и Малаша сидели за столом, уставшие, но довольные. Велес подошёл к полуразваленной печи, на которой они спали ночью.

– Ну что, – сказал он, – а печь-то в каком состоянии? Того и гляди развалится.

– Мы её не трогали, – признался Корней. – Не умеем.

– А я умею, – усмехнулся Велес. – Я всё умею. Я – бог. Боги всё умеют. Иногда.

Он подошёл к печи, оглядел её, покачал головой. Потом поднял бровь. Одну. И печь начала меняться. Кирпичи сами собой вставали на место, трещины затягивались, глина застывала ровным слоем, труба выпрямлялась. Через минуту перед ними стояла новая печь – белая, нарядная, с медной заслонкой и широкой лежанкой.

Корней смотрел на это чудо, разинув рот. Малаша захлопала в ладоши.

– Дедушка! – воскликнула она. – Ты волшебник!

– Не волшебник, – поправил её Велес. – Бог. Разница есть. Волшебники колдуют, а боги... Они просто боги.

Он потрепал её по голове и забрался на печь.

– Всё. Теперь – спите. Завтра новый день. И помните: без порядка в доме – нет порядка в жизни. А счёт, – он понизил голос до таинственного шёпота, – счёт – это святое.

Велес забрался на печь, прикрылся лаптем и вскоре захрапел. Малаша и Корней сидели за столом, не зажигая огня.

– Корней, – сказала Малаша, глядя на новую печь, на блестящую медную заслонку, на ровную трубу. – Дедушка печь починил. Теперь можно и щи сварить. Давай завтра попробуем?

Корней кивнул. В словах её не было ничего страшного. Ничего, что могло бы его насторожить. Но почему-то у него похолодело в груди.

– Давай, – ответил он. – Но без зелий.

Малаша улыбнулась.

– Без зелий, – эхом отозвалась она. – Конечно, без зелий.

И в голосе её прозвучало что-то такое, от чего Корнею захотелось переспросить, проверить, попросить поклясться на смете и на божественной печати. Но он промолчал.