Read the book: «Ирод и Мариамна. Венценосная любовь»

Предисловие.

Внимательные читатели наших произведений давно заметили нашу склонность: спорить с «научным» историческим официозом. В жёстком споре с ним родился наш Калигула, в менее жёстком, но уже в партнёрстве с самим Зигмундом Фрейдом, на свет появился наш общий с ним Моисей (Мозе), мы одними из первых «вытащили» на свет великого Воронцова, «оплёванного» самим Пушкиным. В данном произведении мы попытались показать истинное лицо одного из самых великих «злодеев» человечества - Ирода.

Из древней истории Израиля если что и можно визуально увидеть, и ощутить всё величие архитектуры, то это всё связано с Иродом Великим, и конечно же, Великим Римом, стоящим за его плечами.

Стена плача (всё, что осталось от знаменитого Иерусалимского Храма), не менее знаменитая крепость Массада, а ещё при нём были построены такие дворцы - крепости, как крепость Антония в Иерусалиме, и крепость Иродиум в Иудейской пустыне.

Когда один из соавторов попросил гида показать что-нибудь из архитекткрных творений других периодов, например «великих» Соломона, Давида и др. израильских царей, то гид с очаровательной еврейской улыбкой (и с тонким юмором!) ответила: «Я Вас далеко возить не буду, и даже не буду брать с Вас лишних шекелей... Просто оглянитесь вокруг, и представьте, что камни, которые лежат вокруг Вас, являются дворцом царя Соломона, а эти вдали - дворцом царя Давида»...

И при этом, ортодоксальные евреи, усердно молящиеся у стены Плача, - а это всё, что осталось от Второго Храма, нашли козла отпущения именно в лице Ирода. Во-первых, он не еврей, а идумеец, попросту - араб. А вторая причина поважнее, скажем даже глобальнее, она религиозно-мистическая: он, Ирод, разрушил второй Храм. Правда, псевдоисторики, в основном из тех же ортодоксов, уверяют, что он его всего лишь реставрировал, но... Если снести старое здание совсем, даже с фундаментом, а ещё и часть горы, метров этак на десять-пятнадцать вглубь, а на этом месте построить новый Храм вдвое больше прежнего... и назвать это реставрацией, то это самая необычная реставрация, которая проходила не только на Ближнем Востоке, но и вообще в мире.

Римляне (всю свою историю политеистический народ), не очень разбирающиеся в монотеистической религии Израиля, взяли и разрушили Третий Храм, т.е разрушили миф.

С Римом шутки плохи, и тогда ортодоксы решили сделать козлом отпущения, как я уже выше отмечал, инородца Ирода. Сказано - сделано, но, как все умно-хитрые люди, евреи знали: пакости, мелкие, а тем более крупные, надо делать чужими руками. Вновь нарождающаяся религия, впоследствии получившая название «христианство», дала такой шанс. Старший из братьев Иисуса от Иосифа - Иаков - стал руководителем общины, также впоследствии получившей название - иудо-христиане. И через него появилась абсурдная легенда о Ироде и избиении младенцев. Кстати, этот эпизод существует только в новозаветном Евангелии от Матфея. Данное Евангелие является наиболее иудаизированным, и в основе легенды, встречающейся во многих культурах, - миф о «чудесном ребёнке» и его спасении.

Но вернёмся к нашему произведению. Это не очень длинный рассказ о любви Ирода Великого к своей второй жене - Мариамне. Любви во многом трагичной и неразделённой. Вильям наш Шекспир не знал всю подноготную данной истории, он, как и все его ультрарелигиозные современники. В противном случае история Гамлета, заимствованная Шекспиром у Сакса Грамматика, была бы просто водевилем на фоне трагичной истории этой любви.

Глава 1. Ирод.

Трудно быть цельным человеком, когда сама судьба привнесла в твою жизнь раздвоенность. Трудно? Пожалуй, нет, это просто невозможно. Во всяком случае, Ироду, сыну идумейского князя Антипатра, стать цельным, быть одним человеком, а не двумя разными, не удавалось на протяжении всей его жизни. И это стало причиной его личной трагедии, а также принесло немало горя окружающим царя Ирода, да и всему Израилю.

Когда он был молод, и Иудея ещё не принадлежала ему (впрочем, ему тогда почти ничего и не принадлежало), будущий царь был ещё вполне счастлив. Неудивительно – столько всего ему нужно было сделать, он был так непомерно занят, так стремился ко всё большей и большей власти. Годы шли. Ему удавалось задуманное, власть приходила и росла, жизнь радовала, женщины любили… Он мог назвать среди своих друзей – Марка Антония, среди покровителей – Октавиана Августа, а женой его была та, при взгляде на которую у него темнело в глазах и захватывало дух от счастья, его единственная любовь, его женщина, его Мариамна![1] Что ему Галилея или Иудея, когда он стал правителем всей Сирии…

Но та двойственность, что тяготела над ним, не дремала. Он был идумеянином, и всего лишь два поколения назад его предки насильно были обращены в иудаизм. Женщина, которую он боготворил, была иудейкой, а народ, которым он правил, в большинстве своём тоже исповедовал иудаизм. И тогда, когда, казалось бы, он достиг всего, к чему стремился, навязанная ему вера сломала жизнь, и растоптала счастье, превратив великого царя в кровавого деспота и тирана, в убийцу.

Мариамна... Для него, Ирода, брак этот был делом решённым, просто династический брак – и всё. Она из Хашмонеев[2], так называемых «законных» правителей еврейского народа. Он, Ирод, делал всё, чтобы последние мужские представители этого рода исчезли с лица земли. Поскольку это была борьба, в которой либо он, либо они, совесть по поводу уничтожения Маккавеев не мучила властителя. При всей слабости последних Маккавеев, попади он, Ирод, в их руки, они бы ему не спустили.

Иоанн Гиркан Второй, дед Мариамны, не мог быть первосвященником, ибо по Закону, человек с физическим недостатком не может занимать подобное место. Однако родился-то он с ушами, и первосвященником был, и земным властителем. Родной племянник откусил ему уши, дабы Гиркан не мог более претендовать на первосвященническую, а с нею – и мирскую власть, как это было в обычае у Маккавеев. Попади Ирод в их руки, они бы ему не то ещё отрезали, коли друг с другом были так бережны. Он сражался с ними, и победил в бою, и это – дело мужчин.

Женщина – дело другое, не станет он с ней сражаться, разве что ночами… Она нужна ему для того, чтобы дети его были приняты страной, которой правят. В них будет еврейского много больше, чем в нём самом. Пусть радуются его подданные, которые косятся на царя с его «нечистотой крови». Он выбрал её из сонма женщин, не интересуясь тем, какой она была, как выглядела, чем жила. Вся его нынешняя жизнь была сделана им самим, всё, что у него было, было взято в бою, или на переговорах, и ещё неизвестно, где приходилось труднее. Он готов согласиться, что Маккавеи были «законными» властителями, когда в период борьбы с сирийцами вырвали себе власть. Теперь они годны лишь на то, чтобы дать ему женщину, которая подтвердит его собственную, вырванную у судьбы «законность», только и всего. Будь она даже страшна, как крокодил, ей придётся родить. Правда, говорят, что она красива, и это – лишнее достоинство, на которое он даже не мог надеяться. В жизни его немало женщин, будет ещё одна, которая укрепит его будущий престол и придаст его власти определенное очарование, поскольку предназначенная ему в жены хашмонейка, говорят, к тому же умна и учёна.

Но следовало видеть женщину, на которой хочешь жениться. Гиркан повторял без конца: «человек не должен обручаться с женщиной, пока не увидел ее»[3]. Иоанн Гиркан, тогда ещё как все, имевший собственные уши, прожужжал те же части лица Ироду: «Женись! Мариамна умна, красива, и союз этот почётен!». И его можно понять, Гиркана. Его племянник, Антигон, вторгся в страну, при поддержке парфян[4]. Гиркану было чего бояться, он знал племянника. Именно Антигон лишил голову Иоанна Гиркана её естественного украшения – ушей. Но это случилось позже. Первое же нападение Ироду удалось отразить. В награду за это его старались женить на хашмонейке, и Гиркан сыпал обещаниями, уговаривая его увидеть будущую невесту.

Он-то сам, Ирод, мог бы сделать это и во время брачной церемонии, с него станется. Все они устроены одинаково, и когда он сорвёт с неё одежды, увидит лишь то, что видел всегда. Он возьмёт её, может не раз, если она ему понравится. И пойдут дети, которым будет передана его кровь и власть. К чему эти смотрины, если всё решено? Ещё один повод поморщиться, вспомнить недобрым словом все эти тонкие обычаи, которые он не способен постичь.

И вот он увидел её в первый раз. И даже этот первый раз был не таким, как всегда. И, оказалось, что женщина может увлечь его сердце. Больше, чем упоение в бою. Больше, чем стены дворца, ставшего воплощением собственной мечты. Больше всего того, что было до того дня его жизнью.

Иоанну Гиркану очень хотелось выдать внучку замуж. Пусть и на открытой кровле дома, под взглядами его самого, и его домашних, но он оставил их одних. Дав возможность поговорить. Рассмотреть друг друга. Помериться силой, ибо встреча показала – бой будет нешуточным.

Даже в лучах мягкого вечернего солнца она выглядела твердой и несгибаемой, как скала. А ведь розовые лучи высвечивали фигурку, которая, несмотря на худобу и гибкость, состояла из плавных, женственных линий, радовавших глаз. И всё же с этой именно, первой, встречи, он называл её в душе «осой». Не из-за талии, ошеломляюще узкой, хотя и это сходство промелькнуло в сознании, да исчезло. Её глаза жалили и пронзали насквозь. Сказать, что он рассмотрел в этих глазах недружелюбие – значит не сказать ничего. В них плескалась ненависть, и ещё – отвращение. Словно она смотрит на падаль, оскорбляющую и зрение, и обоняние, и чувства правоверной иудейки. Это отношение к себе Ирод прочувствовал сразу.

Она могла бы опустить свои глаза, пусть и хашмонейка, но ведь всего лишь женщина, почти девочка ещё! Её пухловатые чувственные губы с беззащитной мягкостью их, с каким-то подчеркнутым, алым, вызывающим цветом, её рассыпавшиеся по плечам, выбивавшиеся из-под покрывала блестящие каштановые волосы, её округлую, хорошо развитую грудь, при том, что она оставляла впечатление подростка из-за своей худобы, – это, и многое, многое другое, он выхватил сразу, какой-то частью сознания, где не успела поселиться боль, вызванная её очевидным отвращением к нему. Они ещё не сказали ни полслова друг другу, а он успел испытать и эту странную, ужалившую его в сердце боль, и желание, схватив её в объятия, грубо сломать, раздавить эту легкую фигурку ненавидящей его женщины. И в то же время, чуть-чуть позднее, сразу после этого, ощутил всепоглощающую жалость, стремление защитить, уберечь, спасти её от себя самой – такой непокорной, дерзкой. Не счесть ощущений и мыслей, что она вызвала в нём, всего лишь взглянув на него из-под покрывала…

– Ты ненавидишь меня, женщина? – спросил он у неё прямо, без увёрток. – Почему? Разве выходят замуж за тех, кто не мил?

– А кто спросил меня? – было ему ответом. – И почему мне любить тебя, идумеянин, мне, женщине этого рода? Разве мы – не цари в своей стране? Не хранители имени Бога? Это ты пришелец. И меня, меня они продали тебе! Тебе, чьих предков мои купили за горшок чечевичной похлебки! Лучше бы мне умереть, чем дожить до такого…

– Кто-то из них, твоих родных, помешал тебе умереть? – спросил он с насмешкой. Всего лишь с насмешкой. Хотя её дерзкие, вызывающие речи пробудили в нём нешуточный гнев. И будь это не она, чью хрупкую красоту он постигал с каждым мгновением всё глубже, на беду себе, не сносить бы обидчику головы.

– Они были правы. Ты поступишь глупо, умерев. К чему бы тогда красота, данная тебе Богом? Не стоит уносить в могилу девственность, попробуй до того ласки мужчины, Мариамна. Настоящего мужчины, не из твоих родных и близких, и не тех, кто купался в щедротах Хашмонеевых князей, из ваших приближенных. Они ведь выродились, Мариамна, эти Маккавеи. Будь рядом с тобою Иуда Маккавей, лев вашего рода, я бы ещё понял твои порывы. А я – тоже Маккавей, но моего собственного рода, который только начинает свою дорогу, но она будет царской! Не хочешь быть со мною? Я сделаю тебе сыновей, и это даст тебе радость, поверь мне…

Он с большим удовольствием отметил, что сумел её смутить. Она дерзила ему, забыв, что он – мужчина. Ответная дерзость повергла её в краску.

Может, он сумел задеть пробуждающуюся женственность этой полудевочки, так почему бы не закрепить успех? По крайней мере, прекратила болтать возвышенные свои глупости, и устремится теперь к тому, что искони нужнее женщине – к ласкам мужчины, материнским заботам. Но продолжить он не успел.

– Ты поедаешь свинину, – с отвращением вдруг не сказала, а выплюнула она. – Ты оскверняешь себя свининой, потомок Исава!

– Да, это ужасное, ужасное обвинение! – рассмеялся он. Его позабавила её горячность. Почему-то захотелось объяснить ей, что он думал сам по этому поводу.

– Ты знаешь, Мариамна, свинина – мясо нежное, быстро портится. В шатрах её не сохранишь, а когда она испорчена, есть её опасно, заболеешь. Будешь исторгать содержимое нутра долго и мучительно, занеможешь. Наши с тобой предки потому и ввели на него запрет. Вообще, многие запреты обусловлены образом жизни, а Бог здесь ни при чем. Неужели Ему мало хлопот и без этих наших мелочей? Так говорили мне весьма учёные люди, пусть и язычники, но совсем не глупые люди, поверь. Только ведь я достаточно богат, чтобы не хранить мясо подолгу, я ем его свежим, и никакого вреда оно мне причинить не может. Свинина очень вкусна.

Если некоторое время назад он воззвал к её женственности, теперь – к её врождённому любопытству, пробивающемуся сквозь путы иудейского Закона, которыми она была напичкана от пальцев ног до волос на голове. А ему хотелось видеть, какая она вне этого закона. Её ум, о котором все говорили, был почему-то очевиден для него, хотя пока что он не услышал от неё ни одного умного слова. Наверно, живость её, и непосредственность, и неподдельный интерес к жизни были осязаемы им, впитываемы с её лица, вытекали из жестов, повадки. Услышав от него о том, что свинина вкусна, она изобразила на лице ужас и отвращение, но глаза её выдавали. Перед ней был чужой человек, отступник, злодей, поедающий свинину, но именно это было ей интересно.

И он стал рассказывать ей о том, как едят римляне. О том, как страшно выгладит на столе поданная целиком кабанья голова. Какой необыкновенно тонкий вкус у филе из дикого кабана. Какие ощущения были у него, когда подали свиное вымя, фаршированное всякой начинкой…

Он видел, как расширялись её зрачки, от ужаса и любопытства одновременно, как она пыталась справиться с невольной тошнотой. И ощущал, что смертельно хочет эту женщину. Если бы не знать, что немедленно ворвутся на кровлю её родные, их растащат… да и это бы его не остановило, в конце концов, но не мог же он на её глазах убить всех её родных! Со смешной целью тут же овладеть ею, когда те же родные с радостью и удовольствием подложат её ему в постель, чего ради, собственно говоря, и затевалось их знакомство. Надо только пройти эти смешные обряды. Он выпьет с ней вина ещё много раз, обещал он себе, после того, как они выпьют его во время свадьбы….

Он развелся с женой, Дорис, и выгнал её с сыном Антипатром из Иерусалима. Через неделю, пьяный от страсти и радости, он обручился с Мариамной. Она же была подавлена, в слезах. На него смотрела без всякой радости, он снова увидел в ней безуспешно подавляемый в угоду родным ужас перед ним, и её отвращение. Было больно, но отказаться от своего желания обладать ею он не мог. Это было выше его, больше его. Он держал руки сжатыми в кулак, чтобы не броситься трогать её на виду всего Иерусалима. Сжимать её грудь, ломать это хрупкое тело…

Этим обручением они, Маккавеи, держали его на привязи долго, целых пять лет! Как он не сошёл с ума, странно. Может, только потому, что и обстоятельства не складывались в его, Ирода, пользу, и ему приходилось думать больше о спасении собственной головы, о завоевании потерянных земель вновь.

[1] В русскоязычной традиции супругу Ирода принято звать Мариамной. Тем не менее, имя этой женщины все то же, что и у двух других героинь нашего романа – Мария (Мариам), или Мирйам в галилейском произношении. Имя распространенное, вне всякого сомнения. Следует помнить, что, например, была традиция всех галилейских женщин называть Мариями, вне зависимости от их настоящего имени. Мы воспользовались сложившейся русскоязычной традицией, и стали называть героиню Мариамной; в самом деле, так проще избежать недоразумений, кроме того, это помогло нам подчеркнуть ее особенность, выделить то, что было присуще именно этой героине – носительнице иудейского духа, в противовес другой, носящей то же имя – Мариам Магдалеянке.

[2] Хашмонеи – династия царей и первосвященников, правившая в Иудее в 166- 37 гг. до н.э. Первый царь, основатель династии - Иуда Маккавей (166 - 161 гг. до н.э.), последний - Антигон (40 - 37 гг. до н.э.).

[3] Киддушин. 41а.

[4] Парфянское царство, государство в 250 г. до н.э. – 224 г. н.э., к юго-востоку от Каспийского моря. Название от парфян - иранского племени. Территориально в период расцвета (середина первого века до н.э.) - от Двуречья до реки Инд. Соперник Рима на Востоке.