Read the book: «Гиперболоид инженера Гарина на английском языке с параллельным переводом на русский»

Глава

Хотите читать классику на английском, но боитесь, что не поймёте ни слова?

Эта книга — для тех, кто учит язык. После каждого предложения сразу идёт русский перевод. Вы просто читаете увлекательный текст и тут же понимаете смысл. Слова запоминаются сами, без зубрёжки и словаря.

«Гиперболоид инженера Гарина» — это не просто фантастика, а настоящий триллер своего времени. Авантюризм, погоня за властью и опасное изобретение держат в напряжении с первых страниц. Сюжет захватывает — и вы сами не замечаете, как читаете на английском всё увереннее.

Хотите только понимать написанное — читайте про себя. Хотите слышать речь и говорить бегло — читайте вслух: именно так формируется произношение и уходит языковой барьер.

А если кто-то скажет, что без грамматики не заговорить, напомните: по-русски мы все заговорили задолго до того, как узнали, что «жи» и «ши» пишутся с буквой «и».

© Самойлов А.Г., 2026г.

Alexey Tolstoy Алексей Толстой

Engineer Garin's hyperboloid Гиперболоид инженера Гарина

Chapter 1 Глава 1

This season the business world of Paris gathered for breakfast at the Hotel Majestic. В этом сезоне деловой мир Парижа собирался к завтраку в гостиницу «Мажеcтик». There one could meet representatives of every nation except the French. Там можно было встретить образцы всех наций, кроме французской. There, between courses, business conversations were held and deals were concluded to the sounds of an orchestra, the popping of corks, and the chatter of women. Там между блюдами велись деловые разговоры и заключались сделки под звуки оркестра, хлопанье пробок и женское щебетанье.

In the magnificent lobby of the hotel, carpeted with precious carpets, near the glass revolving doors, a tall man with a gray head and an energetic, clean-shaven face, reminiscent of the heroic past of France, was walking importantly. В великолепном холле гостиницы, устланном драгоценными коврами, близ стеклянных крутящихся дверей, важно прохаживался высокий человек, с седой головой и энергичным бритым лицом, напоминающим героическое прошлое Франции. He was dressed in a black wide tailcoat, silk stockings and patent leather shoes with buckles. Он был одет в черный широкий фрак, шелковые чулки и лакированные туфли с пряжками. A silver chain lay on his chest. На груди его лежала серебряная цепь. He was the head porter, the spiritual deputy of the joint-stock company operating the Hotel Majestic. Это был верховный швейцар, духовный заместитель акционерного общества, эксплуатирующего гостиницу «Мажестик».

With his gouty hands behind his back, he stopped in front of the glass wall where visitors were having lunch among the trees blooming in green tubs and palm leaves. Заложив за спину подагрические руки, он останавливался перед стеклянной стеной, где среди цветущих в зеленых кадках деревьев и пальмовых листьев обедали посетители. At that moment, he looked like a professor studying the life of plants and insects behind the wall of an aquarium. Он походил в эту минуту на профессора, изучающего жизнь растений и насекомых за стенкой аквариума.

The women were beautiful, to be sure. Женщины были хороши, что и говорить. The young ones were alluring with their youth and the sparkle of their eyes: blue – Anglo-Saxon, dark as night – South American, purple – French. Молоденькие прельщали молодостью, блеском глаз: синих – англосаксонских, темных, как ночь, – южноамериканских, лиловых – французских. The older women seasoned their fading beauty with the unusualness of their attire, like a hot sauce. Пожилые женщины приправляли, как острым соусом, блекнущую красоту необычайностью туалетов.

Yes, as far as the women were concerned, everything was going well. Да, что касается женщин, – все обстояло благополучно. But the head porter could not say the same about the men sitting in the restaurant. Но верховный швейцар не мог того же сказать о мужчинах, сидевших в ресторане.

Where, from what thistles after the war did these plump young men crawl out, short in stature, with hairy fingers in rings, with inflamed cheeks that were difficult to shave? Откуда, из каких чертополохов после войны вылезли эти жирненькие молодчики, коротенькие ростом, с волосатыми пальцами в перстнях, с воспаленными щеками, трудно поддающимися бритве?

They fussily swallowed all sorts of drinks from morning until morning. Они суетливо глотали всевозможные напитки с утра до утра. Their hairy fingers wove money, money, money out of thin air... They crawled from America, primarily, from the damned country where they walk knee-deep in gold, where they are going to buy up the whole good old world on the cheap. Волосатые пальцы их плели из воздуха деньги, деньги, деньги… Они ползли из Америки по преимуществу, из проклятой страны, где шагают по колена в золоте, где собираются по дешевке скупить весь добрый старый мир.

Chapter 2 Глава 2

A Rolls-Royce, a long car with a mahogany body, silently pulled up to the hotel entrance. К подъезду гостиницы бесшумно подкатил рольс-ройс – длинная машина с кузовом из красного дерева. The doorman, rattling his chain, hurried to the revolving doors. Швейцар, бренча цепью, поспешил к крутящимся дверям.

The first to enter was a short, yellowish-pale man with a black, short-cropped beard and flared nostrils on his fleshy nose. Первым вошел желтовато-бледный человек небольшого роста, с черной, коротко подстриженной бородой, с раздутыми ноздрями мясистого носа. He was wearing a baggy long coat and a bowler hat pulled down over his eyebrows. Он был в мешковатом длинномпальто и в котелке, надвинутом на брови.

He stopped, grumpily waiting for his companion, who was talking to a young man who jumped out from behind a column of the entrance to meet the car. Он остановился, брюзгливо поджидая спутницу, которая говорила с молодым человеком, выскочившим навстречу автомобилю из-за колонны подъезда. Nodding her head to him, she passed through the revolving doors. Кивнув ему головой, она прошла сквозь крутящиеся двери. It was the famous Zoe Monrose, one of the most chic women in Paris. Это была знаменитая Зоя Монроз, одна из самых шикарных женщин Парижа. She was wearing a white cloth suit, trimmed on the sleeves, from wrist to elbow, with long black monkey fur. Она была в белом суконном костюме, обшитом на рукавах, от кисти до локтя, длинным мехом черной обезьяны. Her little felt cap was created by the great Collot. Ее фетровая маленькая шапочка была создана великим Колло. Her movements were confident and careless. Ее движения были уверенны и небрежны. She was beautiful, thin, tall, with a long neck, a slightly large mouth, and a slightly upturned nose. Она была красива, тонкая, высокая, с длинной шеей, с немного большим ртом, с немного приподнятым носом. Her bluish-gray eyes seemed cold and passionate. Синевато-серые глаза ее казались холодными и страстными.

“Are we going to have lunch, Rolling?” – Мы будем обедать, Роллинг? she asked the man in the bowler hat. – спросила она человека в котелке.

- No. – Нет. I will talk to him until lunch. Я буду с ним говорить до обеда.

Zoya Monroz smiled, as if condescendingly excusing the harsh tone of the answer. Зоя Монроз усмехнулась, как бы снисходительно извиняя резкий тон ответа. At that moment, the young man who had been talking to Zoya Monroz at the car rushed through the door. В это время в дверь проскочил молодой человек, говоривший с Зоей Монроз у автомобиля. He was wearing an old, open coat, with a cane and a soft hat in his hand. Он был в распахнутом стареньком пальто, с тростью и мягкой шляпой в руке. His excited face was covered with freckles. Возбужденное лицо его было покрыто веснушками. His sparse, stiff mustache seemed to be glued on. Редкие жесткие усики точно приклеены. He apparently intended to shake hands, but Rolling, without taking his hands out of his coat pockets, said even more sharply: Он намеревался, видимо, поздороваться за руку, но Роллинг, не вынимая рук из карманов пальто, сказал еще резче:

- You are a quarter of an hour late, Semenov. – Вы опоздали на четверть часа, Семенов.

– I was detained... For our own case... I'm terribly sorry... Everything is arranged... They agree... They can leave for Warsaw tomorrow... – Меня задержали… По нашему же делу… Ужасно извиняюсь… Все устроено… Они согласны… Завтра могут выехать в Варшаву…

“If you yell at the whole hotel, you’ll be thrown out,” Rolling said, staring at him with cloudy eyes that didn’t promise anything good. – Если вы будете орать на всю гостиницу, вас выведут, – сказал Роллинг, уставившись на него мутноватыми глазами, не обещающими ничего доброго.

– Sorry, I’m whispering... Everything is already prepared in Warsaw: passports, clothes, weapons, etc. – Простите – я шепотом… В Варшаве все уже подготовлено: паспорта, одежда, оружие и прочее. In the first days of April they will cross the border... В первых числах апреля они перейдут границу…

“Now Mademoiselle Montrose and I will have dinner,” said Rolling, “you will go to these gentlemen and tell them that I wish to see them today at a little after four. – Сейчас я и мадемуазель Монроз будем обедать, – сказал Роллинг, – вы поедете к этим господам и передадите им, что я желаю их видеть сегодня в начале пятого. Warn them that if they decide to lead me by the nose, I will hand them over to the police… Предупредите, что, если они вздумают водить меня за нос, – я выдам их полиции…

This conversation took place at the beginning of May 192…. Этот разговор происходил в начале мая 192… года.

Chapter 3 Глава 3

In Leningrad, at dawn, near the booms of the rowing school, a two-oared boat stopped on the Krestovka River. В Ленинграде на рассвете, близ бонов гребной школы, на реке Крестовке остановилась двухвесельная лодка.

Two people came out of it, and right by the water they had a short conversation - only one spoke - sharply and commandingly, the other looked at the full-flowing, quiet, dark river. Из нее вышли двое, и у самой воды произошел у них короткий разговор, – говорил только один – резко и повелительно, другой глядел на полноводную, тихую, темную реку. Beyond the thickets of Krestovsky Island, in the night blue, the spring dawn was spreading. За чащами Крестовского острова, в ночной синеве, разливалась весенняя заря.

Then the two leaned over the boat, the match flame illuminating their faces. Затем эти двое наклонились над лодкой, огонек спички осветил их лица. They took the packages from the bottom of the boat, and the one who was silent took them and disappeared into the forest, and the one who spoke jumped into the boat, pushed off from the shore and hurriedly creaked the oarlocks. Они вынули со дна лодки свертки, и тот, кто молчал, взял их и скрылся в лесу, а тот, кто говорил, прыгнул в лодку, оттолкнулся от берега и торопливо заскрипел уключинами. The outline of a rowing man passed through the dawn strip of water and dissolved in the shadow of the opposite bank. Очертание гребущего человека прошло через заревую полосу воды и растворилось в тени противоположного берега. A small wave splashed onto the booms. Небольшая волна плеснула на боны.

Spartak's Tarashkin, the "strokeman" of a racing outrigger, was on duty at the club that night. Спартаковец Тарашкин, «загребной» на гоночной распашной гичке, дежурил в эту ночь в клубе. Due to his youth and the springtime, instead of recklessly wasting the fleeting hours of life on sleep, Tarashkin sat above the sleepy water on the booms, hugging his knees. По молодости лет и весеннему времени, вместо того чтобы безрассудно тратить на спанье быстролетные часы жизни, Тарашкин сидел над сонной водой на бонах, обхватив коленки.

There was plenty to think about in the silence of the night. В ночной тишине было о чем подумать. For two summers in a row, the damned Muscovites, who don’t even understand the smell of real water, beat the rowing school in singles, fours, and eights. Два лета подряд проклятые москвичи, не понимающие даже запаха настоящей воды, били гребную школу на одиночках, на четверках и на восьмерках. It was offensive. Это было обидно.

But the athlete knows that defeat leads to victory. Но спортсмен знает, что поражение ведет к победе. This alone, and perhaps also the charm of the spring dawn, smelling of sharp grass and wet wood, supported in Tarashkin the presence of mind necessary for training before the big June races. Это одно, да еще, пожалуй, прелесть весеннего рассвета, пахнущего острой травкой и мокрым деревом, поддерживали в Тарашкине присутствие духа, необходимое для тренировки перед большими июньскими гонками.

Sitting on the booms, Tarashkin saw how a two-oared boat moored and then departed. Сидя на бонах, Тарашкин видел, как пришвартовалась и затем ушла двухвесельная лодка. Tarashkin had a calm attitude towards life's events. Тарашкин относился спокойно к жизненным явлениям. But here one circumstance seemed strange to him: the two who landed on the shore were as similar to each other as two oars. Но здесь показалось ему странным одно обстоятельство: двое высадившиеся на берегу были похожи друг на друга, как два весла. They were the same height, dressed in the same wide coats, both had soft hats pulled down over their foreheads, and the same pointed beard. Одного роста, одеты в одинаковые широкие пальто, у обоих мягкие шляпы, надвинутые на лоб, и одинаковая остренькая бородка.

But, after all, in the republic it is not forbidden to wander around at night, on land and in water, with your double. Но, в конце концов, в республике не запрещается шататься по ночам, посуху и по воде, со своим двойником. Tarashkin probably would have immediately forgotten about the individuals with pointed beards, if not for a strange event that occurred that same morning near the rowing school in a birch grove in a dilapidated dacha with boarded-up windows. Тарашкин, наверно, тут же бы и забыл о личностях с острыми бородками, если бы не странное событие, происшедшее в то же утро поблизости гребной школы в березовом леску в полуразвалившейся дачке с заколоченными окнами.

Chapter 4 Глава 4

When the sun rose from the pink dawn over the thickets of the islands, Tarashkin cracked his muscles and went into the club yard to collect wood chips. Когда из розовой зари над зарослями островов поднялось солнце, Тарашкин хрустнул мускулами и пошел во двор клуба собирать щепки. It was six o'clock at the beginning. Время было шестой час в начале. The gate slammed, and Vasily Vitalyevich Shelga approached along the wet path, leading a bicycle. Стукнула калитка, и по влажной дорожке, ведя велосипед, подошел Василий Витальевич Шельга.

Shelga was a well-trained athlete, muscular and light, of medium height, with a strong neck, quick, calm and cautious. Шельга был хорошо тренированный спортсмен, мускулистый и легкий, среднего роста, с крепкой шеей, быстрый, спокойный и осторожный. He served in the criminal investigation department and took up sports for general training. Он служил в уголовном розыске и спортом занимался для общей тренировки.

“Well, how are you, Comrade Tarashkin?” – Ну, как дела, товарищ Тарашкин? “Everything alright?” Все в порядке? he asked, putting his bike by the porch. – спросил он, ставя велосипед у крыльца. “I came to mess around a bit… Look – it’s trash, ow, ow.” – Приехал повозиться немного… Смотри – мусор, ай, ай.

He took off his tunic, rolled up the sleeves on his thin, muscular arms and began cleaning the club yard, which was still littered with materials left over from repairing the booms. Он снял гимнастерку, закатал рукава на худых мускулистых руках и принялся за уборку клубного двора, еще заваленного материалами, оставшимися от ремонта бонов.

“The guys from the factory are coming today, we’ll get things in order overnight,” said Tarashkin. – Сегодня придут ребята с завода, – за одну ночь наведем порядок, – сказал Тарашкин. “So, Vasily Vitalyevich, are you signing up for the team as a six?” – Так как же, Василий Витальевич, записываетесь в команду на шестерку?

“I don’t know what to do,” said Shelga, rolling away the tar barrel, “on the one hand, the Muscovites need to be beaten, but on the other hand, I’m afraid I won’t be able to be careful... A funny thing is happening here.” – Не знаю, как и быть, – сказал Шельга, откатывая смоляной бочонок, – москвичей, с одной стороны, бить нужно, с другой – боюсь, не смогу быть аккуратным… Смешное дело одно у нас навертывается.

- Something about bandits again? – Опять насчет бандитов что-нибудь?

- No, raise it higher - it’s a crime on an international scale. – Нет, поднимай выше – уголовщина в международном масштабе.

“It’s a pity,” said Tarashkin, “otherwise they would have buried him.” – Жаль, – сказал Тарашкин, – а то бы погребли.

Coming out onto the booms and watching the sunbeams playing all over the river, Shelga hit the broom handle and called out to Tarashkin in a low voice: Выйдя на боны и глядя, как по всей реке играют солнечные зайчики, Шельга стукнул черенком метлы и вполголоса позвал Тарашкина:

– Do you know well who lives nearby in the dachas? – Вы хорошо знаете, кто тут живет поблизости на дачах?

– Winter owls live here and there. – Живут кое-где зимогоры.

– Did anyone move into one of these dachas in mid-March? – А никто не переезжал в одну из этих дач в середине марта?

Tarashkin glanced sideways at the sunny river and scratched his other leg with his toenails. Тарашкин покосился на солнечную реку, почесал ногтями ноги другую ногу.

“There’s a boarded-up dacha in that little forest over there,” he said, “four weeks ago, I remember that, I looked and there was smoke coming out of the chimney.” – Вон в том лесишке заколоченная дача, – сказал он, – недели четыре назад, это я помню, гляжу – из трубы дым. That’s what we thought – either homeless children or bandits. Мы так и подумали – не то там беспризорные, не то бандиты.

– Have you seen anyone from that dacha? – Видели кого-нибудь с той дачи?

- Wait, Vasily Vitalyevich. – Постойте, Василий Витальевич. I must have seen them today. Их-то я, должно быть, и видел сегодня.

And Tarashkin told about two people who landed at dawn on a marshy shore. И Тарашкин рассказал о двух людях, причаливших на рассвете к болотистому берегу.

Shelga nodded in agreement: “Yes, yes,” his sharp eyes became like slits. Шельга поддакивал: «так, так», острые глаза его стали как щелки.

“Come on, show me the dacha,” he said and touched the revolver holster hanging on his belt at the back. – Пойдем, покажи дачу, – сказал он и тронул висевшую сзади на ремне кобуру револьвера.

Chapter 5 Глава 5

The dacha in the stunted birch grove seemed uninhabited – the porch was rotten, the windows were boarded up over the shutters. Дача в чахлом березовом леску казалась необитаемой, – крыльцо сгнило, окна заколочены досками поверх ставен. The glass in the mezzanine was broken, the corners of the house under the remains of drainpipes were overgrown with moss, and quinoa grew under the windowsills. В мезонине выбиты стекла, углы дома под остатками водосточных труб поросли мохом, под подоконниками росла лебеда.

“You’re right – they live there,” said Shelga, looking at the dacha from behind the trees, then carefully walked around it. – Вы правы – там живут, – сказал Шельга, осмотрев дачу из-за деревьев, потом осторожно обошел ее кругом. “They were here today… But why the hell did they need to climb in through the window?” – Сегодня здесь были… Но за каким дьяволом им понадобилось лазить в окошко? Tarashkin, come here, something’s not right here. Тарашкин, идите-ка сюда, здесь что-то неладно.

They quickly approached the porch. Они быстро подошли к крыльцу. Footprints were visible on it. На нем были видны следы ног. To the left of the porch, a shutter hung sideways on the window – freshly torn off. Налево от крыльца на окне висела боком ставня – свежесорванная. The window was open inward. Окно раскрыто внутрь. Under the window, on the wet sand, there were more footprints. Под окном, на влажном песке – опять отпечатки ног. Large footprints, apparently of a heavy person, and others – smaller, narrow – with the toes inward. Следы большие, видимо, тяжелого человека, и другие – поменьше, узкие – носками внутрь.

“There are footprints of other shoes on the porch,” said Shelga. – На крыльце следы другой обуви, – сказал Шельга.

He looked in the window, whistled quietly, and called out: “Hey, Uncle, keep your window open, so that nothing gets taken away.” Он заглянул в окно, тихо свистнул, позвал: «Эй, дядя, у вас окошко отворено, кабы чего не унесли». No one answered. Никто не ответил. A sweetish, unpleasant smell emanated from the semi-dark room. Из полутемной комнаты тянуло сладковатым неприятным запахом.

Shelga called louder, climbed onto the windowsill, took out his revolver and softly jumped into the room. Шельга позвал громче, поднялся на подоконник, вынул револьвер и мягко спрыгнул в комнату. Tarashkin followed him. Полез за ним и Тарашкин.

The first room was empty, broken bricks, plaster, and scraps of newspaper lay underfoot. Первая комната была пустая, под ногами валялись битые кирпичи, штукатурка, обрывки газет. A half-open door led into the kitchen. Полуоткрытая дверь вела в кухню. Here, on the stove under a rusty hood, on tables and stools stood primus stoves, porcelain crucibles, glass and metal retorts, jars, and zinc boxes. Здесь на плите под ржавым колпаком, на столах и табуретах стояли примусы, фарфоровые тигли, стеклянные, металлические реторты, банки и цинковые ящики. One of the primus stoves was still hissing, burning out. Один из примусов еще шипел, догорая.

Shelga called again: “Hey, Uncle!” Шельга опять позвал: «Эй, дядя! He shook his head and carefully opened the door into a semi-dark room, cut through by flat rays of sun through the cracks in the shutters. » Покачал головой и осторожно приотворил дверь в полутемную комнату, прорезанную плоскими, сквозь щели ставен, лучами солнца.

“Here he is!” – Вот он! said Shelga. – сказал Шельга.

In the back of the room, on an iron bed, lay a dressed man, on his back. В глубине комнаты на железной кровати, навзничь, лежал одетый человек. His hands were thrown behind his head and tied to the bars of the bed. Руки его были закинуты за голову и прикручены к прутьям кровати. His legs were tied with rope. Ноги обмотаны веревкой. His jacket and shirt on his chest were torn. Пиджак и рубашка на груди разорваны. His head was thrown back unnaturally, his beard sticking out sharply. Голова неестественно запрокинута, остро торчала бородка.

“Aha, that’s what they did to him,” said Shelga, examining the Finnish knife driven to the hilt under the dead man’s nipple. – Ага, вот они как его, – сказал Шельга, осматривая под соском убитого до рукоятки загнанный финский нож. “They tortured him… Look… – Пытали… Смотрите…

- Vasily Vitalyevich, this is the same one who arrived on the boat. – Василий Витальевич, это тот самый, кто на лодке приплыл. He was killed no more than an hour and a half ago. Его не больше как часа полтора назад убили.

– Stay here, guard, don’t touch anything, don’t let anyone in, do you hear, Tarashkin? – Будьте здесь, караульте, ничего не трогать, никого не пускать, – слышите, Тарашкин?

A few minutes later Shelga was talking on the phone from the club: Через несколько минут Шельга говорил по телефону из клуба:

– A detail at the train stations... Check all passengers... Details at all hotels. – Наряд на вокзалы… Проверять всех пассажиров… Наряды по всем гостиницам. Check everyone who returned between six and eight in the morning. Проверить всех, кто возвратился между шестью и восемью утра. An agent and a dog at my disposal. Агента и собаку в мое распоряжение.

Chapter 6 Глава 6

Before the sniffer dog arrived, Shelga began a thorough inspection of the dacha, starting from the attic. До прибытия собаки-ищейки Шельга приступил к тщательному осмотру дачи, начиная с чердака.

There was trash everywhere, broken glass, scraps of wallpaper, rusty cans of food. Повсюду валялся мусор, битое стекло, обрывки обоев, ржавые банки от консервов. The windows were covered with cobwebs, there was mold and fungi in the corners. Окна затянуты паутиной, в углах – плесень, грибы. The dacha had apparently been abandoned since 1918. Дача, видимо, была заброшена еще с 1918года. Only the kitchen and the room with the iron bed were inhabited. Обитаемыми оказались только кухня и комната с железной кроватью. There was no sign of comfort anywhere, no remains of food, except for a French roll and a piece of tea sausage found in the pocket of the murdered man. Нигде ни признака удобств, никаких остатков еды, кроме найденной в кармане убитого французской булки и куска чайной колбасы.

They didn't live here, they came here to do something that needed to be hidden. Здесь не жили, сюда приезжали делать что-то, что нужно было скрывать. This was the first conclusion Shelga made as a result of the search. Таков был первый вывод, сделанный Шельгой в результате обыска. An examination of the kitchen showed that they were working on some kind of chemical preparations here. Обследование кухни показало, что здесь работали над какими-то химическими препаратами. Examining the piles of ash on the stove under the hood, where chemical tests were obviously carried out, and leafing through several brochures with dog-eared pages, he established the second thing: the murdered man was engaged in nothing more than ordinary pyrotechnics. Исследуя кучки золы на плите под колпаком, где, очевидно, производились химические пробы, перелистав несколько брошюр с загнутыми уголками страниц, он установил второе: убитый человек занимался всего-навсего обыкновенной пиротехникой.

This conclusion left Shelga stumped. Такое умозаключение поставило Шельгу в тупик. He searched the dead man's clothes again - he found nothing new. Он еще раз обыскал платье убитого – нового ничего не обнаружил. Then he approached the issue from a different angle. Тогда он подошел к вопросу с другой стороны.

Footprints near the window showed that there were two killers, that they entered through the window, inevitably risking encountering resistance, since the man at the dacha could not help but hear the crash of the shutter being torn off. Следы ног у окна показывали, что убийц было двое, что они проникли через окно, неминуемо рискуя встретить сопротивление, так как человек на даче не мог не услышать треска срываемой ставни.

This meant that the killers had to, at any cost, either obtain something extremely important or kill the man at the dacha. Это означало, что убийцам нужно было во что бы то ни стало либо получить что-то чрезвычайно важное, либо умертвить человека на даче.

Furthermore, if we assume that they simply wanted to kill him, then, firstly, they could have done it more easily, say, by ambushing him somewhere on the way to the dacha, and, secondly, the position of the murdered man on the bed showed that he had been tortured, and that he had not been stabbed to death immediately. Далее: если предположить, что они хотели просто умертвить его, то, во-первых, они могли это сделать проще, скажем, подкараулив его где-нибудь по пути на дачу, и, во-вторых, положение убитого на кровати показывало, что его пытали, зарезан он был не сразу. The murderers needed to find out something from this man that he did not want to say. Убийцам нужно было узнать что-то от этого человека, чего он не хотел сказать.

What could they have asked him for? Что они могли выпытывать у него? Money? Деньги? It is difficult to imagine that a person, going at night to an abandoned dacha to make pyrotechnics, would take a lot of money with him. Трудно предположить, чтобы человек, отправляясь ночью на заброшенную дачу заниматься пиротехникой, стал брать с собой большие деньги. More accurately, the killers wanted to find out some secret connected with the murdered man’s nocturnal activities. Вернее – убийцы хотели узнать какую-то тайну, связанную с ночными занятиями убитого.

Thus, the train of thought led Shelga to a new exploration of the kitchen. Таким образом, ход мыслей привел Шельгу к новому исследованию кухни. He moved the drawers away from the wall and discovered a square hatch into the cellar, which is often arranged in dachas directly under the kitchen floor. Он отодвинул от стены ящики и обнаружил квадратный люк в подвал, который часто устраивают на дачах прямо под полом кухни. Tarashkin lit a candle stub and lay down on his stomach, illuminating the damp underground, where Shelga carefully descended the rotten, slippery stairs. Тарашкин зажег огарок и лег на живот, освещая сырое подполье, куда Шельга осторожно спустился по тронутой гнилью, скользкой лестнице.

“Come here with a candle,” Shelga shouted from the darkness, “that’s where he had his real laboratory.” – Идите-ка сюда со свечкой, – крикнул из темноты Шельга, – вот где у него была настоящая-то лаборатория.

The basement occupied the area under the entire dacha: against the brick walls stood several wooden tables on trestles, gas cylinders, a small motor and dynamo, glass baths in which electrolysis is usually carried out, metalworking tools, and everywhere on the tables – piles of ash… Подвал занимал площадь под всей дачей: у кирпичных стен стояло несколько дощатых столов на козлах, баллоны с газом, небольшой мотор и динамо, стеклянные ванны, в которых обычно производят электролиз, слесарные инструменты и повсюду на столах – кучки пепла…

“So that’s what he was doing here,” Shelga said with some bewilderment, examining the thick wooden blocks and sheets of iron leaning against the basement wall. – Вот он чем тут занимался, – с некоторым недоумением сказал Шельга, рассматривая прислоненные к стене подвала толстые деревянные бруски и листы железа. Both the sheets and blocks were drilled in many places, others were cut in half, the places of the cuts and holes seemed to be burnt and melted. И листы и бруски во многих местах были просверлены, иные разрезаны пополам, места разрезов и отверстий казались обожженными и оплавленными.

In the oak board, standing upright, these holes were a tenth of a millimeter in diameter, as if from a needle prick. В дубовой доске, стоящей торчмя, отверстия эти были диаметром в десятую долю миллиметра, будто от укола иголкой. In the middle of the board was written in large letters: “P. Посредине доски выведено большими буквами: «П. P. П. Garin.” Гарин». Shelga turned the board over, and on the reverse side were the same letters inside out: in some incomprehensible way, the three-inch board had been burned through with this inscription. Шельга перевернул доску, и на обратной стороне оказались те же навыворот буквы: каким-то непонятным способом трехдюймовая доска была прожжена этой надписью насквозь.

“Ugh, damn,” said Shelga, “no, P. – Фу-ты, черт, – сказал Шельга, – нет, П. P. П. Garin wasn’t doing pyrotechnics here. Гарин здесь не пиротехникой занимался.

“Vasily Vitalyevich, what is this?” – Василий Витальевич, а это что такое? asked Tarashkin, showing a pyramid about an inch and a half high, about an inch at the base, compressed from some kind of gray substance. – спросил Тарашкин, показывая пирамидку дюйма в полтора высоты, около дюйма в основании, спрессованную из какого-то серого вещества.

- Where did you find it? – Где вы нашли?

- There's a whole box of them there. – Их там целый ящик.

After turning and sniffing the pyramid, Shelga placed it on the edge of the table, stuck a lit match into its side and walked away to the far corner of the basement. Повертев, понюхав пирамидку, Шельга поставил ее на край стола, воткнул сбоку в нее зажженную спичку и отошел в дальний угол подвала. The match burned out, the pyramid flared up with a blinding white-blue light. Спичка догорела, пирамидка вспыхнула ослепительным бело-голубоватым светом. It burned for five minutes and a half seconds without soot, almost without smell. Горела пять минут с секундами без копоти, почти без запаха.

“I recommend not to carry out such experiments next time,” said Shelga, “the pyramid could have turned out to be a gas candle.” – Рекомендую в следующий раз таких опытов не производить, – сказал Шельга, – пирамидка могла оказаться газовой свечкой. Then we would not have left the basement. Тогда бы мы не ушли из подвала. Very good, so what have we learned? Очень хорошо, – что же мы узнали? Let’s try to establish: firstly, the murder was not for the purpose of revenge or robbery. Попробуем установить: во-первых, убийство было не с целью мщения или грабежа. Secondly, let’s establish the last name of the murdered man – P. Во-вторых, установим фамилию убитого – П. P. П. Garin. Гарин. That’s all for now. Вот пока и все. You want to object, Tarashkin, that maybe P. Вы хотите возразить, Тарашкин, что, может быть, П. P. П. Garin was the one who left on the boat. Гарин тот, кто уехал на лодке. I don’t think so. Не думаю. Garin himself wrote the last name on the board. Фамилию на доске написал сам Гарин. This is psychologically clear. Это психологически ясно. If I, say, invented some such wonderful thing, then I would certainly write out of delight his last name, but certainly not yours. Если бы я, скажем, изобрел какую-нибудь такую замечательную штуку, то уж наверно от восторга написал бы свою фамилию, но уж никак не вашу. We know that the murdered man worked in a laboratory; therefore, he is the inventor, that is, Garin. Мы знаем, что убитый работал в лаборатории; значит, он и есть изобретатель, то есть – Гарин.

Shelga and Tarashkin climbed out of the basement and, having lit a cigarette, sat down on the porch, in the blazing sun, waiting for the agent with the dog. Шельга и Тарашкин вылезли из подвала и, закурив, сели на крылечке, на солнцепеке, поджидая агента с собакой.

Chapter 7 Глава 7

At the main post office, a fat, reddish hand reached into one of the windows for receiving foreign telegrams and hung there with a trembling telegraph form. На главном почтамте в одно из окошек приема заграничных телеграмм просунулась жирная красноватая рука и повисла с дрожащим телеграфным бланком.

The telegraph operator looked at this hand for a few seconds and finally realized: “Aha, the fifth finger is missing – the little finger,” and began to read the form. Телеграфист несколько секунд глядел на эту руку и наконец понял: «Ага, пятого пальца нет – мизинца», и стал читать бланк.

“Warsaw, Marshal’s Office, Semenov. «Варшава, Маршалковская, Семенову. The assignment is half-completed, the engineer has left, the documents could not be obtained, I am awaiting orders. Поручение выполнено наполовину, инженер отбыл, документы получить не удалось, жду распоряжений. Stas.” Стась».

The telegraph operator underlined in red – Warsaw. Телеграфист подчеркнул красным – Варшава. He stood up and, blocking the small window with his body, began to look through the bars at the bearer of the telegram. Поднялся и, заслонив собой окошечко, стал глядеть через решетку на подателя телеграммы. He was a massive, middle-aged man, with unhealthy, yellowish-gray skin on a puffy face, with a drooping yellow moustache covering his mouth. Это был массивный, средних лет человек, с нездоровой, желтовато-серой кожей надутого лица, с висячими, прикрывающими рот желтыми усами. His eyes were hidden under the slits of swollen eyelids. Глаза спрятаны под щелками опухших век. On his shaved head he wore a brown velvet cap. На бритой голове коричневый бархатный картуз.

“What’s the matter?” – В чем дело? he asked rudely. – спросил он грубо. “Take the telegram.” – Принимайте телеграмму.

“The telegram is encrypted,” said the telegraph operator. – Телеграмма шифрованная, – сказал телеграфист.

- What do you mean, encrypted? – То есть как – шифрованная? Why are you talking nonsense to me! Что вы мне ерунду порете! This is a commercial telegram, you are obliged to accept it. Это коммерческая телеграмма, вы обязаны принять. I will show my identification, I am a member of the Polish consulate, you will be responsible for the slightest delay. Я покажу удостоверение, я состою при польском консульстве, вы ответите за малейшую задержку.

The four-fingered citizen became angry and shook his cheeks, did not speak, but barked, but his hand on the counter of the window continued to tremble anxiously. Четырехпалый гражданин рассердился и тряс щеками, не говорил, а лаял, – но рука его на прилавке окошечка продолжала тревожно дрожать.

“You see, citizen,” the telegraph operator told him, “although you insist that your telegram is commercial, I assure you that it is political, encrypted.” – Видите ли, гражданин, – говорил ему телеграфист, – хотя вы уверяете, будто ваша телеграмма коммерческая, а я уверяю, что – политическая, шифрованная.

The telegraph operator grinned. Телеграфист усмехался. The yellow gentleman, angry, raised his voice, and meanwhile the young lady quietly took his telegram and carried it to the table where Vasily Vitalyevich Shelga was looking through all the telegrams filed for that day. Желтый господин, сердясь, повышал голос, а между тем телеграмму его незаметно взяла барышня и отнесла к столу, где Василий Витальевич Шельгапросматривал всю подачу телеграмм этого дня.

Having glanced at the form: "Warsaw, Marshal's Office," he went behind the partition into the hall, stopped behind the angry sender and made a sign to the telegraph operator. Взглянув на бланк: «Варшава, Маршалковская», он вышел за перегородку в зал, остановился позади сердитого отправителя и сделал знак телеграфисту. He, twisting his nose, made a comment about the gentry's politics and sat down to write a receipt. Тот, покрутив носом, прошелся насчет панской политики и сел писать квитанцию. The Pole was breathing heavily with anger, shifting from one foot to the other, his patent leather shoes creaking. Поляк тяжело сопел от злости, переминаясь, скрипел лакированными башмаками. Shelga looked closely at his large feet. Шельга внимательно глядел на его большие ноги. He walked to the exit doors and nodded to the duty agent at the Pole: Отошел к выходным дверям, кивнул дежурному агенту на поляка:

– Follow up. – Проследить.

Yesterday's search with a bloodhound led from the dacha in the birch grove to the Krestovka River, where it ended: here the murderers apparently boarded a boat. Вчерашние поиски с ищейкой привели от дачи в березовом леску к реке Крестовке, где и оборвались: здесь убийцы, очевидно, сели в лодку. Yesterday did not yield any new information. Вчерашний день не принес новыхданных. The criminals, in all likelihood, were well hidden in Leningrad. Преступники, по всей видимости, были хорошо скрыты в Ленинграде. A review of the telegrams also yielded nothing. Не дал ничего и просмотр телеграмм. Only this last one, perhaps – to Semyonov in Warsaw – was of some interest. Только эта последняя, пожалуй, – в Варшаву Семенову, – представляла некоторый интерес.

The telegraph operator handed the Pole a receipt, who reached into his waistcoat pocket for change. Телеграфист подал поляку квитанцию, тот полез в жилетный карман за мелочью. At that moment, a handsome, dark-eyed man with a pointed beard quickly approached the window with a form in his hand and, waiting for a place to become free, looked with calm hostility at the impressive belly of the angry Pole. В это время к окошечку быстро подошел с бланком в руке красивый темноглазый человек с острой бородкой и, поджидая, когда место освободится, со спокойным недоброжелательством глядел на солидный живот сердитого поляка.

Then Shelga saw how the man with the pointed beard suddenly straightened up: he noticed the four-fingered hand and immediately looked the Pole in the face. Затем Шельга увидел, как человек с острой бородкой вдруг весь подобрался: он заметил четырехпалую руку и сейчас же взглянул поляку в лицо.

Their eyes met. Глаза их встретились. The Pole's jaw dropped. У поляка отвалилась челюсть. His swollen eyelids opened wide. Опухшие веки широко раскрылись. Horror flashed in his cloudy eyes. В мутных глазах мелькнул ужас. His face, like that of a monstrous chameleon, changed – it became leaden. Лицо его, как у чудовищного хамелеона, изменилось – стало свинцовым.

And only then did Shelga understand – he recognized the man with a beard standing in front of the Pole: it was the double of the man killed at the dacha in the birch grove on Krestovsky… И только тогда Шельга понял, – узнал стоявшего перед поляком человека с бородкой: это был двойник убитого на даче в березовом леску на Крестовском…

The Pole gave a hoarse cry and rushed with incredible speed towards the exit. Поляк хрипло вскрикнул и понесся с невероятной быстротой к выходу. The duty agent, who had only been ordered to watch him from a distance, let him pass unhindered onto the street and slipped after him. Дежурный агент, которому было приказано лишь следить за ним издали, беспрепятственно пропустил его на улицу и проскользнул вслед.

The dead man's double remained standing at the window. Двойник убитого остался стоять у окошечка. His cold, dark-rimmed eyes expressed nothing but amazement. Холодные, с темным ободком, глаза его не выражали ничего, кроме изумления. He shrugged his shoulders and, when the Pole had disappeared, handed the telegraph operator a form: Он пожал плечом и, когда поляк скрылся, подал телеграфисту бланк:

“Paris, Boulevard des Batignolles, poste restante, number 555. «Париж, Бульвар Батиньоль, до востребования, номеру 555. Begin analysis immediately, improve quality by fifty percent, expect the first parcel in mid-May. Немедленно приступите к анализу, качество повысить на пятьдесят процентов, в середине мая жду первой посылки. P. П. P. П..” ».

“The telegram concerns scientific work, which my friend, who is sent to Paris by the Institute of Inorganic Chemistry, is currently busy with,” he told the telegraph operator. – Телеграмма касается научных работ, ими сейчас занят мой товарищ, командированный в Париж Институтом неорганической химии, – сказал он телеграфисту. Then he slowly pulled a cigarette box out of his pocket, tapped the cigarette and carefully lit it. Затем не спеша потянул из кармана папиросную коробку, постукал папиросой и осторожно закурил ее. Shelga politely said to him: Шельга учтиво сказал ему:

– May I have a word with you? – Разрешите вас на два слова.

The man with the beard looked at him, lowered his eyelashes and answered with extreme politeness: Человек с бородкой взглянул на него, опустил ресницы и ответил с крайней любезностью:

- Please. – Пожалуйста.

“I’m a criminal investigation agent,” said Shelga, opening the card, “maybe we can look for a more convenient place to talk.” – Я агент уголовного розыска, – сказал Шельга, приоткрывая карточку, – может быть, поищем более удобное место для разговора.

- Do you want to arrest me? – Вы хотите арестовать меня?

- Not the slightest intention. – Ни малейшего намерения. I want to warn you that the Pole who ran out of here intends to kill you, just as yesterday on Krestovsky he killed engineer Garin. Я хочу вас предупредить, что поляк, который отсюда выбежал, намерен вас убить, так же как вчера на Крестовском он убил инженера Гарина.

The man with the beard thought for a moment. Человек с бородкой на минуту задумался. Neither politeness nor calmness left him. Ни вежливость, ни спокойствие не покинули его.

“Please,” he said, “let’s go, I have a quarter of an hour to spare.” – Пожалуйста, – сказал он, – идемте, у меня четверть часа свободного времени.

Chapter 8 Глава 8

On the street near the post office, the duty agent ran up to Shelga – all red, covered in spots: На улице близ почтамта к Шельге подбежал дежурный агент – весь красный, в пятнах:

- Comrade Shelga, he's gone. – Товарищ Шельга, он ушел.

- Why did you let him go? – Зачем же вы его упустили?

- His car was waiting, comrade Shelga. – Его автомобиль ждал, товарищ Шельга.

– Where is your motorcycle? – Где ваш мотоциклет?

“There it is lying,” said the agent, pointing to a motorcycle a hundred steps from the post office entrance, “he jumped up and stabbed the tire with a knife.” – Вон валяется, – сказал агент, показывая на мотоцикл в ста шагах от почтамтского подъезда, – он подскочил и ножом по шине. I whistled. Я засвистал. He got into the car and off he went. Он – в машину и – ходу.

– Did you notice the car’s license plate? – Заметили номер автомобиля?

- No. – Нет.

– I will file a report against you. – Я подам на вас рапорт.

- So how can that be, when his number is deliberately covered in mud? – Так как же, когда у него номер нарочно весь грязью залеплен?

- Okay, go to the criminal investigation department, I’ll be there in twenty minutes. – Хорошо, идите в угрозыск, через двадцать минут я буду.

Shelga caught up with the man with the beard. Шельга догнал человека с бородкой. They walked in silence for a while. Некоторое время они шли молча. They turned towards Trade Union Boulevard. Свернули к бульвару Профсоюзов.

“You bear a striking resemblance to the murdered man,” said Shelga. – Вы поразительно похожи на убитого, – сказал Шельга.

“I’ve heard that many times. My name is Pyankov-Pitkevich,” the man with the beard readily answered. – Мне это неоднократно приходилось слышать, моя фамилия Пьянков-Питкевич, – с готовностью ответил человек с бородкой. “I read about Garin’s murder in yesterday’s evening paper. – Во вчерашней вечерней я прочел об убийстве Гарина. It’s terrible. Это ужасно. I knew this man well, he was a capable worker, an excellent chemist. Я хорошо знал этого человека, дельный работник, прекрасный химик. I often visited his laboratory on Krestovsky. Я часто бывал в его лаборатории на Крестовском. He was preparing a major discovery in military chemistry. Он готовил крупное открытие по военной химии. Do you have any idea about the so-called smoke candles?” Вы имеете понятие о так называемых дымовых свечах?

Shelga glanced at him, didn’t answer, and asked: Шельга покосился на него, не ответил, спросил:

– Do you think Garin’s murder is connected with Poland’s interests? – Как вы думаете – убийство Гарина связано с интересами Польши?

“I don’t think so.” – Не думаю. The reason for the murder is much deeper. Причина убийства гораздо глубже. Information about Garin’s work got into the American press. Сведения о работах Гарина попали в американскую печать. Poland could only have been a transfer agency. Польша могла быть только передаточной инстанцией.

On the boulevard, Shelga invited them to sit down. На бульваре Шельга предложил присесть. It was deserted. Было безлюдно. Shelga took clippings from Russian and foreign newspapers out of his briefcase and laid them out on his lap. Шельга вынул из портфеля вырезки из русских и иностранных газет, разложил на коленях.

- You say that Garin worked in chemistry, information about him has leaked into the foreign press. – Вы говорите, что Гарин работал по химии, сведения о нем проникли в зарубежную печать. Here, some things coincide with your words, some things are not entirely clear to me. Здесь кое-что совпадает с вашими словами, кое-что мне не совсем ясно. Here, read: Вот прочтите:

“…In America, they are interested in the news from Leningrad about the work of one Russian inventor. «…В Америке заинтересованы сообщением из Ленинграда о работах одного русского изобретателя. They assume that his device has the most powerful destructive force of all known to date.” Предполагают, что его прибор обладает наиболее могучей, изо всех известных до сих пор, разрушительной силой».

Pitkevich read and smiled: Питкевич прочел и – улыбаясь:

- It’s strange, I don’t know... I haven’t heard about this. – Странно, – не знаю… Не слышал про это. No, it’s not about Garin. Нет, это не про Гарина.

Shelga held out the second clipping: Шельга протянул вторую вырезку:

“…In connection with the upcoming major maneuvers of the American fleet in Pacific waters, an inquiry was made to the War Department as to whether it was known about devices of colossal destructive power being built in Soviet Russia.” «…В связи с предстоящими большими маневрами американского флота в тихоокеанских водах был сделан запрос в военном министерстве, – известно ли о приборах колоссальной разрушительной силы, строящихся в Советской России».

Pitkevich shrugged his shoulders: “Nonsense,” and took the third clipping from Shelga: Питкевич пожал плечами: «Чепуха», – и взял у Шельги третью вырезку:

“The chemical king, billionaire Rolling, has departed for Europe. «Химический король, миллиардер Роллинг, отбыл в Европу. His departure is connected with the organization of a trust of factories processing coal tar and table salt products. Его отъезд связан с организацией треста заводов, обрабатывающих продукты угольной смолы и поваренной соли. Rolling gave an interview in Paris, expressing confidence that his monstrous chemical concern would bring peace to the countries of the Old World, shaken by revolutionary forces. Роллинг дал в Париже интервью, выразив уверенность, что его чудовищный химический концерн внесет успокоение в страны Старого Света, потрясаемые революционными силами. Rolling spoke especially aggressively about Soviet Russia, where, according to rumors, mysterious work is being carried out on the transmission of thermal energy over a distance.” В особенности агрессивно Роллинг говорил о Советской России, где, по слухам, ведутся загадочные работы над передачей на расстояние тепловой энергии».

Pitkevich read it carefully. Питкевич внимательно прочел. He thought about it. Задумался. He said, frowning: Сказал, нахмурив брови:

- Yes. – Да. It is quite possible that Garin’s murder is somehow connected with this note. Весьма возможно, – убийство Гарина связано как-то с этой заметкой.

“Are you an athlete?” – Вы спортсмен? Shelga asked unexpectedly, took Pitkevich’s hand and turned it palm up. – неожиданно спросил Шельга, взял руку Питкевича и повернул ее ладонью вверх. “I am passionate about sports.” – Я страстно увлекаюсь спортом.

- Look, comrade Shelga, to see if I have any calluses from the oars... You see, two bubbles - this indicates that I am not rowing well and that two days ago I actually rowed for about an hour and a half straight, taking Garin in a boat to Krestovsky Island... Are you satisfied with this information? – Вы смотрите, нет ли у меня мозолей от весел, товарищ Шельга… Видите – два пузырька, – это указывает, что я плохо гребу и что я два дня тому назад действительно греб около полутора часов подряд, отвозя Гарина в лодке на Крестовский остров… Вас удовлетворяют эти сведения?

Shelga let go of his hand and laughed: Шельга отпустил его руку и засмеялся:

- You are a great guy, comrade Pitkevich, it would be interesting to mess around with you in earnest. – Вы молодчина, товарищ Питкевич, с вами любопытно было бы повозиться всерьез.

– I never turn down a serious fight. – От серьезной борьбы я никогда не отказываюсь.

– Tell me, Pitkevich, did you know this Pole with four fingers before? – Скажите, Питкевич, вы знали раньше этого поляка с четырьмя пальцами?

“Do you want to know why I was surprised when I saw his four-fingered hand?” – Вы хотите знать, почему я изумился, увидя у него четырехпалую руку? “You are very observant, comrade Shelga.” Вы очень наблюдательны, товарищ Шельга. “Yes, I was surprised... more than that, I was scared.” Да, я изумился… больше – я испугался.

- Why? – Почему?

- Well, I won’t tell you that. – Ну, вот этого я вам не скажу.

Shelga bit the skin on his lip. Шельга покусал кожицу на губе. He looked along the deserted boulevard. Смотрел вдоль пустынного бульвара.

Pitkevich continued: Питкевич продолжал:

“Not only is his arm disfigured, he has a monstrous scar across his chest.” – У него не только изуродована рука, – у него на теле чудовищный шрам наискосок через грудь. Garin disfigured him in 1919. Изуродовал Гарин в тысяча девятьсот девятнадцатом году. This man’s name is Stas Tyklinsky… Человека этого зовут Стась Тыклинский…

“Well then,” asked Shelga, “did the late Garin disfigure it in the same way he cut the three-inch boards?” – Что же, – спросил Шельга, – покойный Гарин изуродовал его тем же способом, каким он разрезал трехдюймовые доски?

Pitkevich quickly turned his head towards his interlocutor, and they looked into each other's eyes for a while: one calmly and impenetrably, the other cheerfully and openly. Питкевич быстро повернул голову к собеседнику, и они некоторое время глядели в глаза друг другу: один спокойно и непроницаемо, другой весело и открыто.

– Do you still intend to arrest me, Comrade Shelga? – Арестовать меня все-таки вы намереваетесь, товарищ Шельга?

- No... We can always do that. – Нет… Это мы всегда успеем.

– You are right. – Вы правы. I know a lot. Я знаю много. But, of course, no coercive measures will get you to extract from me what I do not want to reveal. Но, разумеется, никакими принудительными мерами вы не выпытаете у меня того, чего я не хочу открывать. I am not involved in the crime, you know it yourself. В преступлении я не замешан, вы сами знаете. Do you want an open game? Хотите – игру в открытую? The conditions of the fight: after a good blow we meet and have a frank conversation. Условия борьбы: после хорошего удара мы встречаемся и откровенно беседуем. It will be like a game of chess. Это будет похоже на шахматную партию. Forbidden techniques - killing each other to death. Запрещенные приемы – убивать друг друга до смерти. By the way - while we are talking, you were exposed to mortal danger, I assure you - I am not joking. Кстати – покуда мы с вами беседуем, вы подвергались смертельной опасности, уверяю вас, – я не шучу. If Stas Tyklinsky were sitting in your place, then I would, say, look around - deserted - and would slowly walk to Senate Square, and they would find him on this bench hopelessly dead, with disgusting spots on his body. Если бы на вашем месте сидел Стась Тыклинский, то я бы, скажем, осмотрелся, – пустынно, – и пошел бы не спеша на Сенатскую площадь, а его бы нашли на этой скамейке безнадежно мертвым, с отвратительными пятнами на теле. But, I repeat, I will not use these tricks on you. Но, повторяю, к вам этих фокусов применять не стану. Do you want a game? Хотите партию?

“Okay.” – Ладно. “I agree,” said Shelga, his eyes shining, “I’ll attack first, right?” Согласен, – сказал Шельга, блестя глазами, – нападать буду я первым, так?

- Of course, if you hadn’t caught me at the post office, I myself, of course, would not have suggested the game. – Разумеется, если бы вы не поймали меня на почтамте, я бы сам, конечно, не предложил игры. And as for the four-fingered Pole, I promise to help in finding him. А что касается четырехпалого поляка – обещаю помогать в его розыске. Wherever I meet him, I will immediately inform you by telephone or telegraph. Где бы его ни встретил – я вам немедленно сообщу по телефону или телеграфно.

- Okay. – Ладно. And now, Pitkevich, show me what kind of thing you have that you are threatening with... А теперь, Питкевич, покажите, что у вас за штука такая, чем вы грозитесь…

Pitkevich shook his head and grinned: “Have it your way – it’s an open game,” and carefully took a flat box out of his side pocket. Питкевич качнул головой, усмехнулся: «Будь по-вашему – игра открытая», и осторожно вынул из бокового кармана плоскую коробку. Inside it lay a metal tube, about the thickness of a finger. В ней лежала металлическая, в палец толщины, трубка.

- That's it, just press on one end, and the glass inside will crunch. – Вот и все, только надавить с одного конца, – там внутри хрустнет стеклышко.

Chapter 9 Глава 9

Approaching the criminal investigation department, Shelga stopped immediately, as if he had run into a telegraph pole: “Heh!” Подходя к уголовному розыску, Шельга сразу остановился, – будто налетел на телеграфный столб: «Хе! he exhaled, “heh!” – выдохнул он, – хе! and stamped his foot furiously: “Ah, what a clever fellow, ah, what an artist!” – и бешено топнул ногой: – Ах, ловкач, ах, артист!” »

Shelga had truly been completely fooled. Шельга действительно был одурачен вчистую. He had stood two steps away from the murderer (there was no doubt about that now) and had not grabbed him. Он стоял в двух шагах от убийцы (в этом теперь не было сомнения) и не взял его. He had spoken to a man who apparently knew all the details of the murder, and the man had managed to tell him nothing of substance. Он говорил с человеком, знающим, видимо, всенити убийства, и тот умудрился ничего ему не сказать по существу. This Pyankov-Pitkevich was in possession of some kind of secret... Shelga suddenly realized that this secret was of precisely national, global significance... He had already grabbed Pyankov-Pitkevich by the tail – “the damned thing got away, he got around him!” Этот Пьянков-Питкевич владел какой-то тайной… Шельга вдруг понял – именно государственного, мирового значения была эта тайна… Он уже за хвост держал Пьянкова-Питкевича, – «вывернулся, проклятый, обошел! »

Shelga ran up to the third floor to his department. Шельга взбежал на третий этаж к себе в отдел. On the table lay a newspaper bag. На столе лежал пакет из газетной бумаги. In a deep window niche sat a meek, plump man in greased boots. В глубокой нише окна сидел смирный толстенький человек в смазных сапогах. Holding his cap to his stomach, he bowed to Shelga. Держа картуз у живота, он поклонился Шельге.

“Babichev, the building manager,” he said with a strong whiff of moonshine, “house number twenty-four on Pushkarskaya Street, housing cooperative.” – Бабичев, управдом, – сказал он с сильно самогонным духом, – по Пушкарской улице двадцать четвертый номер дома, жилтоварищество.

- Did you bring the package? – Это вы принесли пакет?

– I brought it. – Я принес. From apartment number thirteen... It's not in the main building, but in the annex. Из квартиры номер тринадцатый… Это не в главном корпусе, а в пристроечке. Our tenant has been missing for two days. Жилец вторые сутки у нас пропал. Today they called the police, broke down the door, drew up a report in accordance with the law, – the building manager covered his mouth with his hand, his cheeks turned red, his eyes bulged slightly, moistened, the smell of moonshine filled the room, – that means he found this bag in the stove. Сегодня милицию позвали, дверь вскрыли, составили акт в порядке закона, – управдом прикрыл рот рукой, щеки его покраснели, глаза слегка вылезли, увлажнились, дух самогона наполнил комнату, – значит, этот пакетя нашел дополнительно в печке.

- What is the last name of the missing tenant? – Фамилия пропавшего жильца?

– Savelyev, Ivan Alekseevich. – Савельев, Иван Алексеевич.

Shelga unfolded the package. Шельга развернул пакет. Inside were a photograph of Pyankov-Pitkevich, a comb, scissors, and a bottle of dark liquid, hair dye. Там оказались – фотографическая карточка Пьянкова-Питкевича, гребень, ножницы и склянка темной жидкости, краска для волос.

- What did Savelyev do? – Чем занимался Савельев?

– On the scientific side. – По ученой части. When our waste pipe burst, the committee turned to him... He said, “I’d be glad to help you, but I’m a chemist.” Когда у нас фановая труба лопнула – комитет к нему обратился… Он – «рад бы, говорит, вам помочь, но я химик».

- Did he often leave the apartment at night? – Он часто отлучался по ночам с квартиры?

- At night? – По ночам? No. Нет. I haven’t noticed it,” the building manager covered his mouth again, “at dawn he’s out of the yard, that’s true.” Не замечалось, – управдом опять прикрыл рот, – чуть свет он – со двора, это верно. But at night, I haven’t noticed it, I haven’t seen him drunk. Но так, чтобы по ночам, – не замечалось, пьяным не видели.

– Did your friends go to see him? – Ходили к нему знакомые?

– Not noticed. – Не замечалось.

Shelga telephoned the Petrogradskaya Storona police department. Шельга по телефону запросил отдел милиции Петроградской стороны. It turned out that Ivan Alekseevich Savelyev, thirty-six years old, a chemical engineer, actually lived in the extension of the building at number twenty-four on Pushkarskaya. Оказалось, – в пристройке дома двадцать четыре по Пушкарской действительно проживал Савельев Иван Алексеевич, тридцати шести лет, инженер-химик. He had settled on Pushkarskaya in February with an identity card issued by the Tambov police. Поселился на Пушкарской в феврале с удостоверением личности, выданным тамбовской милицией.

Shelga sent a telegraphic request to Tambov and, together with the building manager, drove by car to Fontanka, where, in the criminal investigation department, on the glacier, lay the body of the man killed on Krestovsky. Шельга послал телеграфный запрос в Тамбов и на автомобиле вместе с управдомом поехал на Фонтанку, где в отделе уголовного следствия, на леднике, лежал труп человека, убитого на Крестовском. The building manager immediately recognized him as the tenant from room thirteen. Управдом сейчас же в нем признал жильца из тринадцатого номера.

Chapter 10 Глава 10

At about the same time, the one who called himself Pyankov-Pitkevich drove up in a cab with the top up to one of the vacant lots on the Petrograd side, paid and walked along the sidewalk along the vacant lot. В то же приблизительно время тот, кто называл себя Пьянковым-Питкевичем, подъехал на извозчике с поднятым верхом к одному из пустырей на Петроградской стороне, расплатился и пошел по тротуару вдоль пустыря. He opened the gate in the wooden fence, passed the courtyard and climbed the narrow back stairs to the fifth floor. Он открыл калитку в дощатом заборе, миновал двор и поднялся по узкой лестнице черного хода на пятый этаж. He opened the door with two keys, hung his coat and hat on a single nail in the empty hallway, went into a room where four windows were half-covered with chalk, sat down on a torn sofa and covered his face with his hands. Двумя ключами открыл дверь, повесил в пустой прихожей на единственный гвоздь пальто и шляпу, вошел в комнату, где четыре окна до половины были замазаны мелом, сел на продранный диван и закрыл лицо руками.

Only here, in a secluded room (lined with bookshelves and physical instruments), could he finally give in to the terrible excitement, almost despair, that had shaken him since yesterday. Только здесь, в уединенной комнате (уставленной книжными полками и физическими приборами), он мог отдаться, наконец, ужасному волнению, почти отчаянию, потрясшему его со вчерашнего дня.

His hands, clutching his face, were shaking. Его руки, сжимавшие лицо, дрожали. He understood that mortal danger had not passed. Он понимал, что смертельная опасность не миновала. He was surrounded. Он был в окружении. Only a few small chances were in his favor; out of a hundred, ninety-nine were against. Только какие-то небольшие возможности складывались в его пользу, из ста – девяносто девять было против. “How careless, oh, how careless,” he whispered. «Как неосторожно, ах, как неосторожно», – шептал он.

With an effort of will, he finally controlled his excitement, punched the dirty pillow, lay down on his back and closed his eyes. Усилием воли он наконец овладел своим волнением, ткнул кулаком грязную подушку, лег навзничь и закрыл глаза.

His thoughts, overloaded with terrible tension, rested. Его мысли, перегруженные страшным напряжением, отдыхали. A few minutes of dead stillness refreshed him. Несколько минут мертвой неподвижности освежили его. He stood up, poured Madeira into a glass and drank it in one gulp. Он поднялся, налил в стакан мадеры и выпил одним глотком. When a hot wave went through his body, he began to pace the room with methodical leisurely pace, looking for these small opportunities for salvation. Когда горячая волна пошла по телу, он стал шагать по комнате, с методичной неторопливостью, ища этих небольших возможностей к спасению.

He carefully peeled back the old peeling wallpaper at the baseboard, pulled out sheets of drawings from under them and rolled them up. Он осторожно отогнул у плинтуса старые отставшие обои, вытащил из-под них листы чертежей и свернул их трубкой. He took several books from the shelves and put all this, along with drawings and parts of physical instruments, in a suitcase. Снял с полок несколько книг и все это, вместе с чертежами и частями физических приборов, уложил в чемодан. Listening every minute, he carried the suitcase downstairs and hid it under a pile of rubbish in one of the dark wood-burning cellars. Поминутно прислушиваясь, отнес чемодан вниз и в одном из темных дровяных подвалов спрятал его под кучей мусора. He went back up to his room, took a revolver from his desk, examined it, and put it in his back pocket. Снова поднялся к себе, вынул из письменного стола револьвер, осмотрел, сунул в задний карман.

It was a quarter to five. Было без четверти пять. He lay down again and smoked one cigarette after another, throwing the butts into the corner. Он опять лег и курил одну папиросу за другой, бросая окурки в угол. “Of course they didn’t find it!” «Разумеется, они не нашли! he almost shouted, throwing his legs off the sofa and again running diagonally across the room. » – почти закричал он, сбрасывая ноги с дивана, и снова забегал по диагонали комнаты.

At dusk he pulled on his rough boots, put on his canvas coat and left the house. В сумерки он натянул грубые сапоги, надел парусиновое пальто и вышел из дому.

Chapter 11 Глава 11

At midnight, the duty officer at the sixteenth police station was called to the telephone. В полночь в шестнадцатом отделении милиции был вызван к телефону дежурный. A hurried voice spoke in his ear: Торопливый голос проговорил ему на ухо:

– Send a police squad immediately to Krestovsky, to the dacha where the murder took place the day before yesterday… – На Крестовский, на дачу, где позавчера было убийство, послать немедленно наряд милиции…

The voice broke off. Голос прервался. The duty officer squirmed into the receiver. Дежурный сволочнулся в трубку. I called the verification number, and it turned out that they were calling from the rowing school. Вызвал проверочную, оказалось, что звонили из гребной школы. I called the rowing school. Позвонил в гребную школу. The phone rang for a long time, and finally a sleepy voice said: Там долго трещал телефон, наконец заспанный голос проговорил:

- What do you need? – Что нужно?

– Did someone call from you just now? – От вас сейчас звонили?

“They called,” the voice answered, yawning. – Звонили, – зевнув, ответил голос.

- Who called? – Кто звонил?. .. . Did you see? Вы видели?

- No, our electricity is out. – Нет, у нас электричество испорчено. They said it was on the orders of Comrade Shelga. Сказали, что по поручению товарища Шельги.

Half an hour later, four policemen jumped out of a truck near a boarded-up dacha on Krestovsky. Через полчаса четверо милиционеров выскочили из грузовичка у заколоченной дачи на Крестовском. Behind the birches, the remains of dawn were dimly turning crimson. За березами тускло багровел остаток зари. In the silence, faint groans could be heard. В тишине слышались слабые стоны. A man in a sheepskin coat lay face down near the back porch. Человек в тулупе лежал ничком близ черного крыльца. They turned him over – it turned out to be a watchman. Его перевернули, – оказался сторож. Near him lay cotton wool soaked in chloroform. Около него валялась вата, пропитанная хлороформом.

The porch door was wide open. Дверь крыльца была раскрыта настежь. The lock was broken. Замок сорван. When the policemen entered the dacha, someone’s muffled voice shouted from the underground: Когда милиционеры проникли внутрь дачи, из подполья чей-то заглушенный голос закричал:

- Luke, open the hatch in the kitchen, comrades... – Люк, отвалите люк в кухне, товарищи…

Tables, boxes, and heavy bags were piled up against the wall in the kitchen. Столы, ящики, тяжелые мешки навалены были горой у стены на кухне. They were scattered, and the hatch cover was lifted. Их раскидали, подняли крышку люка.

Shelga jumped out from underground, covered in cobwebs, dust, with wild eyes. Из подполья выскочил Шельга, – весь в паутине, в пыли, с дикими глазами.

“Come here quickly!” – Скорее сюда! he shouted, disappearing behind the door. – крикнул он, исчезая за дверью. “Light, quickly!” – Свет, скорее!

In the room (with the iron bed), in the light of secret lanterns, they saw on the floor two spent revolvers, a brown velvet cap and disgusting traces of vomit with a pungent odor. В комнате (с железной кроватью) в свете потайных фонарей увидали на полу два расстрелянных револьвера, коричневый бархатный картуз и отвратительные, с едким запахом, следы рвоты.

“Be careful!” – Осторожнее! shouted Shelga. – крикнул Шельга. “Don’t breathe, go away, this is death!” – Не дышите, уходите, это – смерть!

Retreating, pushing the policemen towards the door, he looked with horror and disgust at the metal tube the size of a human finger lying on the floor. Отступая, тесня к дверям милиционеров, он с ужасом, с омерзением глядел на валяющуюся на полу металлическую трубку величиной с человеческий палец.

Chapter 12 Глава 12

Like all large-scale businessmen, the chemical king Rolling received business in a specially rented room, an office, where his secretary filtered visitors, establishing their degree of importance, read their thoughts and answered all questions with monstrous politeness. Как все крупного масштаба деловые люди, химический король Роллинг принимал по делам в особо для того снятом помещении, офисе, где его секретарь фильтровал посетителей, устанавливая степень их важности, читал их мысли и с чудовищной вежливостью отвечал на все вопросы. The stenographer turned Rolling's ideas into crystals of human words, which (if we take their arithmetic average for the year and multiply them by the monetary equivalent) were worth approximately fifty thousand dollars for each segment of the idea of the king of inorganic chemistry that flowed in one second. Стенографистка превращала в кристаллы человеческих слов идеи Роллинга, которые (если взять их арифметическое среднее за год и умножить на денежный эквивалент) стоили приблизительно пятьдесят тысяч долларов за каждый протекающий в одну секунду отрезок идеи короля неорганической химии. The almond-shaped nails of four typists fluttered incessantly over the keys of four Underwoods. Миндалевидные ногти четырех машинисток не переставая порхали по клавишам четырех ундервудов. An errand boy instantly, following a call, grew up before Rolling's eyes, like the condensed matter of his will. Мальчик для поручений мгновенно вслед за вызовом вырастал перед глазами Роллинга, как сгустившаяся материя его воли.

Rolling's office on Boulevard Malesherbes was a gloomy and serious room. Офис Роллинга на бульваре Мальзерб был мрачным и серьезным помещением. Dark damask walls, dark beaver floors, dark leather furniture. Темного штофа стены, темные бобрики на полу, темная кожаная мебель. On dark tables covered with glass lay collections of advertisements, reference books in brown yuft, brochures of chemical plants. На темных столах, покрытых стеклом, лежали сборники реклам, справочные книги в коричневой юфте, проспекты химических заводов. Several rusty gas shells and a mortar, brought back from the war fields, decorated the fireplace. Несколько ржавых газовых снарядов и бомбомет, привезенные с полей войны, украшали камин.

Behind the tall, dark walnut doors, in an office among diagrams, cartograms and photographs, sat the chemical king Rolling. За высокими, темного ореха, дверями, в кабинете среди диаграмм, картограмм и фотографий сидел химический король Роллинг. Filtered visitors entered the reception room silently, sat down on leather chairs and looked with excitement at the walnut door. Профильтрованные посетители неслышно по бобрику входили в приемную, садились на кожаные стулья и с волнением глядели на ореховую дверь. There, behind the door, the very air in the king's office was incredibly precious, since it was permeated with thoughts worth fifty thousand dollars a second. Там, за дверью, самый воздух в кабинете короля был неимоверно драгоценен, так как его пронизывали мысли, стоящие пятьдесят тысяч долларов в секунду.

What human heart would remain calm when, in the midst of the venerable silence in the reception room, a massive bronze handle made of walnut wood, shaped like a paw holding a ball, suddenly stirred and a small man appeared in a dark gray jacket, with a world-famous beard covering his cheeks, painfully unfriendly, almost superhuman, with a yellowish-unhealthy face reminiscent of a world-famous brand of products: a yellow circle with four black stripes... Opening the door, the king pierced the visitor with his eyes and said with a strong American accent - "Please." Какое человеческое сердце осталось бы спокойным, когда среди почтенной тишины в приемной вдруг зашевелится бронзовая, в виде лапы, держащей шар, массивная ручка орехового дерева и появится маленький человек в темно-сером пиджачке, с известной всему миру бородкой, покрывающей щеки, мучительно неприветливый, почти сверхчеловек, с желтовато-нездоровым лицом, напоминающим известную всему миру марку изделий: желтый кружок с четырьмя черными полосками… Приоткрывая дверь, король вонзался глазами в посетителя и говорил с сильным американским акцентом – «прошу».

Chapter 13 Глава 13

The secretary (with monstrous politeness) asked, holding a golden pencil between two fingers: Секретарь (с чудовищной вежливостью) спросил, держа золотой карандашик двумя пальцами:

- Excuse me, what is your last name? – Простите, ваша фамилия?

– General Subbotin, Russian… emigrant. – Генерал Субботин, русский… эмигрант.

The man who answered angrily shrugged his shoulders and ran a crumpled handkerchief over his gray mustache. Отвечавший сердито вскинул плечи и скомканным платком провел по серым усам.

The secretary, smiling as if the conversation was about pleasant, friendly things, ran his pencil across the notepad and asked quite cautiously: Секретарь, улыбаясь так, будто разговор касается приятнейших, дружеских вещей, пролетел карандашом по блокнотику и спросил совсем уже осторожно:

- What is the purpose, Monsieur Subbotin, of your proposed conversation with Mr. Rolling? – Какая цель, мосье Субботин, вашей предполагаемой беседы с мистером Роллингом?

- Extraordinary, very significant. – Чрезвычайная, весьма существенная.

– Perhaps I will try to outline it briefly for Mr. Rolling’s presentation. – Быть может, я попытаюсь изложить ее вкратце для представления мистеру Роллингу.

– You see, the goal, so to speak, is simple, the plan... Mutual benefit... – Видите ли, цель, так сказать, проста, план… Обоюдная выгода…

“A plan concerning chemical warfare against the Bolsheviks, I understand?” – План, касающийся химической борьбы с большевиками, я так понимаю? asked the secretary. – спросил секретарь.

- Absolutely right... I intend to propose to Mr. Rolling. – Совершенно верно… Я намерен предложить мистеру Роллингу.

“I’m afraid,” the secretary interrupted him with charming politeness, and his pleasant face even expressed suffering, “I’m afraid that Mr. Rolling is a little overloaded with such plans. – Я боюсь, – с очаровательной вежливостью перебил его секретарь, и приятное лицо его изобразило даже страдание, – боюсь, что мистер Роллинг немного перегружен подобными планами. Since last week, we have received one hundred and twenty-four proposals from the Russians alone for chemical warfare against the Bolsheviks. С прошлой недели к нам поступило от одних только русских сто двадцать четыре предложения о химической войне с большевиками. We have in our portfolio an excellent disposition for an airborne chemical attack simultaneously on Kharkov, Moscow, and Petrograd. У нас в портфеле имеется прекрасная диспозиция воздушно-химического нападения одновременно на Харьков, Москву и Петроград. The author of the disposition cleverly deploys forces on the bridgeheads of the buffer states - very, very interesting. Автор диспозиции остроумно развертывает силы на плацдармах буферных государств, – очень, очень интересно. The author even gives a precise estimate: six thousand eight hundred and fifty tons of mustard gas for the total extermination of the inhabitants of these capitals. Автор дает даже точную смету: шесть тысяч восемьсот пятьдесят тонн горчичного газа для поголовного истребления жителей в этих столицах.

General Subbotin, turning purple from a terrible rush of blood, interrupted: Генерал Субботин, побагровев от страшного прилива крови, перебил:

- What's the matter, mister, what's your name? – В чем же дело, мистер, как вас! My plan is no worse, but this one is an excellent plan. Мой план не хуже, но и этот – превосходный план. We need to act! Надо действовать! From words to deeds... Why stop? От слов к делу… За чем же остановка?

- Dear General, the only reason is that Mr. Rolling does not yet see the equivalent of his expenses. – Дорогой генерал, остановка только за тем, что мистер Роллинг пока еще не видит эквивалента своим расходам.

- What equivalent? – Какого такого эквивалента?

– Dropping six thousand eight hundred and fifty tons of mustard gas from airplanes will not be difficult for Mr. Rolling, but it will require some expenses. – Сбросить шесть тысяч восемьсот пятьдесят тонн горчичного газа с аэропланов не составит труда для мистера Роллинга, но на это потребуются некоторые расходы. War costs money, doesn’t it? Война стоит денег, не правда ли? In the presented plans, Mr. Rolling so far sees only expenses. В представляемых планах мистер Роллинг пока видит одни расходы. But the equivalent, that is, the income from sabotage against the Bolsheviks, is unfortunately not indicated. Но эквивалента, то есть дохода от диверсий против большевиков, к сожалению, не указывается.

“It’s as clear as daylight… income… colossal income for anyone who returns Russia’s legitimate rulers, its legitimate, normal system – mountains of gold for such a person!” – Ясно, как божий день… доходы… колоссальные доходы всякому, кто возвратит России законных правителей, законный нормальный строй, – золотые горы такому человеку! – The general, like an eagle, fixed his eyes on the secretary from under his eyebrows. – Генерал, как орел, из-под бровей уперся глазами в секретаря. – “Aha!” – Ага! So, should I also indicate the equivalent?” Значит, указать также эквивалент?

– Armed precisely with numbers: to the left – passive, to the right – active, then – a line and a difference with a plus sign, which might interest Mr. Rolling. – Точно вооружась цифрами: налево – пассив, направо – актив, затем – черту и разницу со знаком плюс, которая может заинтересовать мистера Роллинга.

- Aha! – Ага! - The general snorted, pulled down his dusty hat and resolutely walked towards the door. – Генерал засопел, надвинул пыльную шляпу и решительно зашагал к двери.

Chapter 14 Глава 14

Before the general had time to leave, the protesting voice of the errand boy was heard in the entrance, then another voice expressed the wish that the devil take the boy, and Semyonov appeared before the secretary, his coat unbuttoned, a hat and cane in his hand, a chewed cigar in the corner of his mouth. Не успел генерал выйти – в подъезде послышался протестующий голос мальчика для поручений, затем другой голос выразил желание, чтобы мальчишку взяли черти, и передсекретарем появился Семенов в расстегнутом пальто, в руке шляпа и трость, в углу рта изжеванная сигара.

“Good morning, my friend,” he said quickly to the secretary and threw his hat and cane on the table, “let me go to the king without waiting in line.” – Доброе утро, дружище, – торопливо сказал он секретарю и бросил на стол шляпу и трость, – пропустите-ка меня к королю вне очереди.

The secretary's golden pencil hung in the air. Золотой карандашик секретаря повис в воздухе.

- But Mr. Rolling is especially busy today. – Но мистер Роллинг сегодня особенно занят.

- Oh, nonsense, my friend... I have a man waiting in my car, just from Warsaw... Tell Rolling that we are here on the Garin case. – Э, вздор, дружище… У меня в автомобиле дожидается человек, только что из Варшавы… Скажите Роллингу, что мы по делу Гарина.

The secretary's eyebrows shot up and he disappeared behind the walnut door. У секретаря взлетели брови, и он исчез за ореховой дверью. A minute later he stuck his head out: "Monsieur Semyonov, someone is asking for you," he whistled in a gentle whisper. Через минуту высунулся: «Мосье Семенов, вас просят», – просвистал он нежным шепотом. And he himself pressed the door handle, which was shaped like a paw holding a ball. И сам нажал дверную ручку в виде лапы, держащей шар.

Semenov stood before the eyes of the chemical king. Семенов встал перед глазами химического короля. Semenov did not express any particular excitement, firstly, because he was a boor by nature, and secondly, because at that moment the king needed him more than he needed the king. Семенов не выразил при этом особого волнения, во-первых, потому, что по натуре был хам, во-вторых, потому, что в эту минуту король нуждался в нем больше, чем он в короле.

Rolling drilled him with his green eyes. Роллинг просверлил его зелеными глазами. Semenov, not embarrassed by this, sat down opposite him on the other side of the table. Семенов, и этим не смущаясь, сел напротив по другую сторону стола. Rolling said: Роллинг сказал:

- Well? – Ну?

– It’s done. – Дело сделано.

- Drawings? – Чертежи?

– You see, Mr. Rolling, there has been some misunderstanding here… – Видите ли, мистер Роллинг, тут вышло некоторое недоразумение…

“I’m asking where the drawings are?” – Я спрашиваю, где чертежи? “I don’t see them,” Rolling said fiercely and lightly hit the table with his palm. Я их не вижу, – свирепо сказал Роллинг и ладонью легко ударил по столу.

– Listen, Rolling, we agreed that I would deliver to you not only the drawings, but also the device itself... I did a colossal amount... Found people... Sent them to Petrograd. – Слушайте, Роллинг, мы условились, что я вам доставлю не только чертежи, но и самый прибор… Я сделал колоссально много… Нашел людей… Послал их в Петроград. They broke into Garin’s laboratory. Они проникли в лабораторию Гарина. They saw the device in action... But then, the devil knows, something happened... Firstly, there were two Garins. Они видели действие прибора… Но тут, черт его знает, что-то случилось… Во-первых, Гариных оказалось двое.

“I assumed that from the very beginning,” Rolling said with disgust. – Я это предполагал в самом начале, – брезгливо сказал Роллинг.

– We managed to take out one. – Одного нам удалось убрать.

- Did you kill him? – Вы его убили?

– If you want – something like that. – Если хотите – что-то в этом роде. In any case – he died. Во всяком случае – он умер. This shouldn’t worry you: the liquidation took place in Petrograd, he himself was a Soviet subject – nonsense... But then his double appeared... Then we made a monstrous effort... Вас это не должно беспокоить: ликвидация произошла в Петрограде, сам он советский подданный, – пустяки… Но затем появился его двойник… Тогда мы сделали чудовищное усилие…

“In a word,” Rolling interrupted, “either the double or Garin himself is alive, and you haven’t delivered any drawings or instruments to me, despite the money I spent.” – Одним словом, – перебил Роллинг, – двойник или сам Гарин жив, и ни чертежей, ни приборов вы мне не доставили, несмотря на затраченные мною деньги.

“If you want, I’ll call you,” Stas Tyklinsky, a participant in this whole affair, is sitting in the car, “he’ll tell you in detail.” – Хотите – я позову, – в автомобиле сидит Стась Тыклинский, участник всего этого дела, – он вам расскажет подробно.

“I don’t want to see any Tyklinsky, I need drawings and equipment… I’m surprised at your courage – to show up empty-handed…” – Не желаю видеть никакого Тыклинского, мне нужны чертежи и прибор… Удивляюсь вашей смелости – являться с пустыми руками…

Despite the coldness of these words, despite the fact that, having finished speaking, Rolling looked murderously at Semenov, confident that the lousy Russian emigrant would incinerate and disappear without a trace, Semenov, without embarrassment, put a chewed cigar in his mouth and said briskly: Несмотря на холод этих слов, несмотря на то, что, окончив говорить, Роллинг убийственно посмотрел на Семенова, уверенный, что паршивый русский эмигрант испепелитсяи исчезнет без следа, – Семенов, не смущаясь, сунул в рот изжеванную сигару и проговорил бойко:

– If you don’t want to see Tyklinsky, then don’t bother – it’s a small pleasure. – Не хотите видеть Тыклинского, и не надо, – удовольствие маленькое. But here’s the thing: I need money, Rolling – about twenty thousand francs. Но вот какая штука: мне нужны деньги, Роллинг, – тысяч двадцать франков. Will you give me a check or cash? Чек дадите или наличными?

Despite his enormous experience and knowledge of people, Rolling had never seen such an impudent fellow before. При всей огромной опытности и знании людей Роллинг первый раз в жизни видел такого нахала. Something like sweat even appeared on Rolling’s fleshy nose – he had made such an effort not to hit Semenov’s freckled mug with the inkwell… (And how many precious seconds had been lost during this lousy conversation! У Роллинга выступило даже что-то вроде испарины на мясистом носу, – такое он сделал над собой усилие, чтобы не въехать чернильницей в веснушчатую рожу Семенова… (А сколько было потеряно драгоценных секунд во время этого дрянного разговора!) Having controlled himself, he reached for the bell. ) Овладев собою, он потянулся к звонку.

Semenov, watching his hand, said: Семенов, следя за его рукой, сказал:

– The fact is, dear Mr. Rolling, that engineer Garin is now in Paris. – Дело в том, дорогой мистер Роллинг, что инженер Гарин сейчас в Париже.

Chapter 15 Глава 15

Rolling jumped up, his nostrils flared, a vein bulged between his eyebrows. Роллинг вскочил, – ноздри распахнулись, между бровей вздулась жила. He ran to the door and locked it, then walked close to Semenov, grabbed the back of the chair, and grabbed the edge of the table with his other hand. Он подбежал к двери и запер ее на ключ, затем близко подошел к Семенову, взялся за спинку кресла, другой рукой вцепился в край стола. He leaned towards his face: Наклонился к его лицу:

- You are lying. – Вы лжете.

- Well, I'm not going to lie... It happened like this: Stas Tyklinsky met this double in Petrograd at the post office when he was handing in a telegram, and noticed the address: Paris, Boulevard des Batignolles... Yesterday Tyklinsky arrived from Warsaw, and we immediately ran to Boulevard des Batignolles and - nose to nose we ran into Garin or his double in a cafe, the devil knows. – Ну вот еще, стану я врать… Дело было так: Стась Тыклинский встретил этого двойника в Петрограде на почте, когда тот сдавал телеграмму, и заметил адрес: Париж, бульвар Батиньоль… Вчера Тыклинский приехал из Варшавы, и мы сейчас же побежали на бульвар Батиньоль и – нос к носу напоролись в кафе на Гарина или на его двойника, черт их разберет.

Rolling's eyes crawled over Semenov's freckled face. Роллинг ползал глазами по веснушчатому лицу Семенова. Then he straightened up, and a burnt breath escaped his lungs: Затем выпрямился, из легких его вырвалось пережженное дыхание:

“You understand perfectly well that we are not in Soviet Russia, but in Paris. If you commit a crime, I will not save you from the guillotine. – Вы прекрасно понимаете, что мы не в Советской России, а в Париже, – если вы совершите преступление, спасать от гильотины я вас не буду. But if you try to deceive me, I will trample you.” Но если вы попытаетесь меня обмануть, я вас растопчу.

He returned to his seat, opened his checkbook with disgust: “I won’t give you twenty thousand, five thousand is enough for you…” He wrote out a check, pushed it across the table with his fingernail to Semenov and then – for no more than a second – put his elbows on the table and clasped his hands to his face. Он вернулся на свое место, с отвращением раскрыл чековую книжку: «Двадцать тысяч не дам, с вас довольно и пяти…» Выписал чек, ногтем толкнул его по столу Семенову и потом – не больше чем на секунду, – положил локти на стол и ладонями стиснул лицо.

Chapter 16 Глава 16

Of course, it was not by chance that the beautiful Zoya Monrose became the lover of the chemical king. Разумеется, не по воле случая красавица Зоя Монроз стала любовницей химического короля. Only fools and those who do not know what struggle and victory are see chance everywhere. Только дураки да те, кто не знает, что такое борьба и победа, видят повсюду случай. “This one is lucky,” they say with envy and look at the lucky man as if he were a miracle. «Вот этот счастливый», – говорят они с завистью и смотрят на удачника, как на чудо. But if he fails, thousands of fools will trample him with delight, rejected by divine chance. Но сорвись он – тысячи дураков с упоением растопчут его, отвергнутого божественным случаем.

No, not a drop of chance – only intelligence and will brought Zoya Monrose to Rolling’s bed. Нет, ни капли случайности, – только ум и воля привели Зою Монроз к постели Роллинга. Her will was tempered, like steel, by the adventures of the nineteenth year. Воля ее была закалена, как сталь, приключениями девятнадцатого года. Her mind was so caustic that she consciously maintained among those around her the belief in the exceptional favor of divine fortune, or Happiness… Ум ее был настолько едок, что она сознательно поддерживала среди окружающих веру в исключительное расположение к себе божественной фортуны, или Счастья…

In the area where she lived (the left bank of the Seine, Rue de Seine), in the small shops, colonial shops, wine shops, coal shops and delicatessens, Zoe Montrose was considered something of a saint. В квартале, где она жила (левый берег Сены, улица Сены), в мелочных, колониальных, винных, угольных и гастрономических лавочках считали Зою Монроз чем-то вроде святой.

Her daytime car, a black 24 HP limousine, her leisure car, a semi-divine Rolls-Royce 80 HP, her evening electric carriage, with its quilted silk interior, flower vases and silver handles, and especially her one and a half million francs won at the Deauville casino, aroused religious admiration in the neighborhood. Ее дневной автомобиль – черный лимузин 24 HP, ее прогулочный автомобиль – полубожественный рольс-ройс 80 HP, ее вечерняя электрическая каретка, – внутри – стеганого шелка, – с вазочками для цветов и серебряными ручками, – и в особенности выигрыш в казино в Довиле полутора миллионов франков, – вызывали религиозное восхищение в квартале.

Zoya Monroz carefully and with great expertise invested half of her winnings in the press. Половину выигрыша, осторожно, с огромным знанием дела, Зоя Монроз «вложила» в прессу.

Since October (the beginning of the Paris season), the press "has hoisted the beauty Monrose to the hilt." С октября месяца (начало парижского сезона) пресса «подняла красавицу Монроз на перья». First, a lampoon about Zoe Monrose's ruined lovers appeared in a petty-bourgeois newspaper. Сначала в мелкобуржуазной газете появился пасквиль о разоренных любовниках Зои Монроз. "The beauty costs us too much!" «Красавица слишком дорого нам стоит! - exclaimed the newspaper. » – восклицала газета. Then, an influential radical organ, out of the blue, thundered about the petty bourgeoisie, in connection with this lampoon, sending shopkeepers and wine merchants to parliament with a horizon no wider than their neighborhood. Затем влиятельный радикальный орган, ни к селу ни к городу, по поводу этого пасквиля загремел о мелких буржуа, посылающих в парламент лавочников и винных торговцев с кругозором не шире их квартала. "Let Zoe Monrose ruin a dozen foreigners," exclaimed the newspaper, "their money circulates in Paris, it increases the energy of life. «Пусть Зоя Монроз разорила дюжину иностранцев, – восклицала газета, – их деньги вращаются в Париже, они увеличивают энергию жизни. For us, Zoe Monrose is only a symbol of healthy life relationships, a symbol of eternal movement, where one falls, another rises." Для нас Зоя Монроз лишь символ здоровых жизненных отношений, символ вечного движения, гдеодин падает, другой поднимается».

Portraits and biographies of Zoe Monrose were reported in all newspapers: Портреты и биографии Зои Монроз сообщались во всех газетах:

“Her late father served in the Imperial Opera in St. «Ее покойный отец служил в императорской опере в С. Petersburg. -Петербурге. At the age of eight, charming little Zoya was sent to ballet school. Восьми лет очаровательная малютка Зоя была отдана в балетную школу. Just before the war, she graduated and made her debut in ballet with a success that the Northern capital will not remember. Перед самой войной она ее окончила и дебютировала в балете с успехом, которого не запомнит Северная столица. But then comes the war, and Zoya Monrose, with a young heart filled with compassion, rushes to the front, dressed in a gray dress with a red cross on her chest. Но вот – война, и Зоя Монроз с юным сердцем, переполненным милосердия, бросается на фронт, одетая в серое платьице с красным крестом на груди. She is met in the most dangerous places, calmly bending over a wounded soldier amidst a hurricane of enemy shells. Ее встречают в самых опасных местах, спокойно наклоняющуюся над раненым солдатом среди урагана вражеских снарядов. She is wounded (which, however, did not harm her body of youthful grace), she is taken to Petersburg, and there she meets a captain of the French army. Она ранена (что, однако, не нанесло ущерба ее телу юной грации), ее везут в Петербург, и там она знакомится с капитаном французской армии. Revolution. Революция. Russia betrays the allies. Россия предает союзников. Soul Zoe Monrose is shocked by the Treaty of Brest-Litovsk. Душа Зои Монроз потрясена Брестским миром. Together with her friend, a French captain, she flees to the south and there, on horseback, with a rifle in her hands, like an angry grace, she fights the Bolsheviks. Вместе со своим другом, французским капитаном, она бежит на юг и там верхом на коне, с винтовкой в руках, какразгневанная грация, борется с большевиками. Her friend dies of typhus. Ее друг умирает от сыпного тифа. French sailors take her on a destroyer to Marseille. Французские моряки увозят ее на миноносце в Марсель. And here she is in Paris. И вот она в Париже. She throws herself at the feet of the president, asking to be given the opportunity to become a French subject. Она бросается к ногам президента, прося дать ей возможность стать французской подданной. She dances for the unfortunate inhabitants of ruined Champagne. Она танцует в пользу несчастных жителей разрушенной Шампаньи. She is at all the charity evenings. Она – на всех благотворительных вечерах. She is like a dazzling star that has fallen on the sidewalks of Paris." Она – как ослепительная звезда, упавшая на тротуары Парижа».

In general, the biography was true. В общих чертах биография была правдива. In Paris, Zoya quickly looked around and followed the line: always forward, always fighting, always towards the most difficult and valuable. В Париже Зоя быстро осмотрелась и пошла по линии: всегда вперед, всегда с боями, всегда к самому трудному и ценному. She really did ruin a dozen of the soon-to-be-rich, those same short young men with hairy fingers in rings and with inflamed cheeks. Она действительно разорила дюжину скоробогачей, тех самых коротеньких молодчиков с волосатыми пальцами в перстнях и с воспаленными щеками. Zoya was an expensive woman, and they died. Зоя была дорогая женщина, и они погибли.

Very soon she realized that the newly rich young men would not give her much chic in Paris. Очень скоро она поняла, что скоробогатые молодчики не дадут ей большого шика в Париже. Then she took a fashion journalist as her lover, cheated on him with a parliamentary figure from large industry and realized that the most chic thing in the twenties of the twentieth century was chemistry. Тогда она взяла себе в любовники модного журналиста, изменила ему с парламентским деятелем от крупной промышленности и поняла, что самое шикарное в двадцатых годах двадцатого века – это химия.

She hired a secretary who reported to her daily on the successes of the chemical industry and provided her with the necessary information. Она завела секретаря, который ежедневно делал ей доклады об успехах химической промышленности и давал нужную информацию. Thus, she learned about the planned trip to Europe of the king of chemistry, Rolling. Таким образом она узнала о предполагающейся поездке в Европу короля химии Роллинга.

She immediately left for New York. Она сейчас же выехала в Нью-Йорк. There, on the spot, she bought, heart and soul, a reporter for a major newspaper, and the press published articles about the arrival in New York of the smartest, most beautiful woman in Europe, who combines the profession of a ballerina with a passion for the most fashionable science – chemistry, and even, instead of banal diamonds, wears a necklace of crystal balls filled with luminous gas. Там, на месте, купила, с душой и телом, репортера большой газеты, – и в прессе появились заметки о приезде в Нью-Йорк самой умной, самой красивой в Европе женщины, которая соединяет профессию балерины с увлечением самой модной наукой – химией и даже, вместо банальных бриллиантов, носит ожерелье из хрустальных шариков, наполненных светящимся газом. These balls affected the imagination of the Americans. Эти шарики подействовали на воображение американцев.

When Rolling boarded the ship leaving for France, Zoya Monrose was sitting in a wicker chair on the upper deck, on the tennis court, between a broad-leaved palm tree rustling in the sea breeze and a blossoming almond tree. Когда Роллинг сел на пароход, отходящий во Францию, – на верхней палубе, на площадке для тенниса, между широколистной пальмой, шумящей от морского ветра, и деревом цветущего миндаля, сидела в плетеном кресле Зоя Монроз.

Rolling knew that she was the most fashionable woman in Europe, and besides, he really liked her. Роллинг знал, что это самая модная женщина в Европе, кроме того, она действительно ему понравилась. He asked her to be his mistress. Он предложил ей быть его любовницей. Zoya Monrose made it a condition to sign a contract with a penalty of a million dollars. Зоя Монроз поставила условием подписать контракт с неустойкой в миллион долларов.

The news of Rolling's new connection and the extraordinary contract was broadcast by radio from the open ocean. О новой связи Роллинга и о необыкновенном контракте дано было радио из открытого океана. The Eiffel Tower received this sensation, and the next day Paris was talking about Zoe Montrose and the chemical king. Эйфелева башня приняла эту сенсацию, и на следующий день Париж заговорил оЗое Монроз и о химическом короле.

Chapter 17 Глава 17

Rolling was not mistaken in his choice of mistress. Роллинг не ошибся в выборе любовницы. Even on the ship, Zoya told him: Еще на пароходе Зоя сказала ему:

– My dear friend, it would be foolish of me to poke my nose into your affairs. But you will soon see that I am even more useful as a secretary than as a mistress. – Милый друг, было бы глупо с моей стороны совать нос в ваши дела Но вы скоро увидите, что как секретарь я еще более удобна, чем как любовница. Women's trifles interest me little. Женская дребедень меня мало занимает. I am ambitious. Я честолюбива. You are a great man: I believe in you. Вы большой человек: я верю в вас. You must win. Вы должны победить. Don't forget – I survived the revolution, I had typhus, I fought like a soldier, and rode a thousand kilometers on horseback. Не забудьте, – я пережила революцию, у меня был сыпняк, я дралась, как солдат, и проделала верхом на коне тысячу километров. It is unforgettable. Это незабываемо. My soul is scorched with hatred. Моя душа выжжена ненавистью.

Rolling found her icy passion amusing. Роллингу показалась занимательной ее ледяная страстность. He touched the tip of her nose with his finger and said: Он прикоснулся пальцем к кончику ее носа и сказал:

- Baby, you have too much temperament for a secretary to a businessman, you are crazy, in politics and business you will always remain an amateur. – Крошка, для секретаря при деловом человеке у вас слишком много темперамента, вы сумасшедшая, в политике и делах вы всегда останетесь дилетантом.

In Paris, he began negotiations on the trusteeship of chemical plants. В Париже он начал вести переговоры о трестировании химических заводов. America was investing large capital in the industry of the Old World. Америка вкладывала крупные капиталы в промышленность Старого Света. Rolling's agents carefully bought up shares. Агенты Роллинга осторожно скупали акции. In Paris, he was called the "American buffalo." В Париже его называли «американским буйволом». Indeed, he seemed like a giant among European industrialists. Действительно, он казался великаном среди европейских промышленников. He went ahead. Он шел напролом. His line of vision was narrow. Луч зрения его был узок. He saw before himself one goal: the concentration of the world chemical industry in one (his) hands. Он видел перед собой одну цель: сосредоточение в одних (своих) руках мировой химической промышленности.

Zoya Monroz quickly studied his character, his fighting techniques. Зоя Монроз быстро изучила его характер, его приемы борьбы. She understood his strength and his weakness. Она поняла его силу и его слабость. He had a poor understanding of politics and sometimes said stupid things about the revolution and the Bolsheviks. Он плохо разбирался в политике и говорил иногда глупости о революции и о большевиках. She quietly surrounded him with necessary and useful people. Она незаметно окружила его нужными и полезными людьми. Introduced him to the world of journalists and guided the conversations. Свела его с миром журналистов и руководила беседами. She bought small-time chroniclers, whom he did not pay attention to, but they did him more service than reputable journalists, because they penetrated, like mosquitoes, into all the cracks of life. Она покупала мелких хроникеров, на которых он не обращал внимания, но они оказали ему больше услуг, чем солидные журналисты, потому что они проникали, как москиты, во все щели жизни.

When she “arranged” a short speech in parliament by a right-wing deputy “about the need for close contact with American industry for the purpose of chemical defense of France,” Rolling, for the first time, shook her hand in a manly, friendly manner: Когда она «устроила» в парламенте небольшую речь правого депутата «о необходимости тесного контакта с американской промышленностью в целях химической обороны Франции», Роллинг в первый раз по-мужски, дружески, со встряхиванием пожал ей руку:

- Very well, I'll hire you as a secretary with a salary of twenty-seven dollars a week. – Очень хорошо, я беру вас в секретари с жалованьем двадцать семь долларов в неделю.

Rolling believed in the usefulness of Zoe Monrose and became frank with her in a businesslike manner, that is, to the end. Роллинг поверил в полезность Зои Монроз и стал с ней откровенен по-деловому, то есть – до конца.

Chapter 18 Глава 18

Zoya Monroz maintained contacts with some of the Russian émigrés. Зоя Монроз поддерживала связи с некоторыми из русских эмигрантов. One of them, Semenov, was on her permanent payroll. Один из них, Семенов, состоял у нее на постоянном жалованье. He was a wartime chemical engineer, then an ensign, then a White officer, and in exile he was involved in small commissions, including reselling used dresses to street girls. Он был инженером-химиком выпуска военного времени, затем прапорщиком, затем белым офицером и в эмиграции занимался мелкими комиссиями, вплоть до перепродажи ношеных платьев уличным девчонкам.

He was in charge of counterintelligence for Zoya Monroz. У Зои Монроз он заведовал контрразведкой. He brought her Soviet magazines and newspapers, reported information, gossip, and rumors. Приносил ей советские журналы и газеты, сообщал сведения, сплетни, слухи. He was efficient, lively, and not squeamish. Он был исполнителен, боек и не брезглив.

One day, Zoya Monrose showed Rolling a clipping from a Reval newspaper, which reported on a device of enormous destructive power being built in Petrograd. Однажды Зоя Монроз показала Роллингу вырезку из ревельской газеты, где сообщалось о строящемся в Петрограде приборе огромной разрушительной силы. Rolling laughed: Роллинг засмеялся:

- Nonsense, no one will be afraid... You have too much imagination. – Вздор, никто не испугается… У вас слишком горячее воображение. The Bolsheviks are not capable of building anything. Большевики ничего не способны построить.

Then Zoya invited Semenov to breakfast, and he told a strange story about this note: Тогда Зоя пригласила к завтраку Семенова, и он рассказал по поводу этой заметки странную историю:

“…In the year nineteen, in Petrograd, not long before my escape, I met a friend on the street, a Pole, with whom I graduated from the technological institute - Stas Tyklinsky. «…В девятнадцатом году в Петрограде, незадолго до моего бегства, я встретил на улице приятеля, поляка, вместе с ним кончил технологический институт, – Стася Тыклинского. A bag on his back, his legs wrapped in pieces of carpet, numbers on his coat - in chalk - traces of queues. Мешок за спиной, ноги обмотаны кусками ковра, на пальто цифры – мелом – следы очередей. In a word, everything as it should be. Словом, все как полагается. But his face is animated. Но лицо оживленное. He winks. Подмигивает. What's the matter? В чем дело? “I,” he says, “stumbled upon such a golden deal - oh people! «Я, говорит, на такое золотое дело наскочил – ай люди! - millions! – миллионы! What do you mean - hundreds of millions (gold, of course)! Какой там, – сотни миллионов (золотых, конечно)!” I, of course, pestered him - tell me, he just laughs. » Я, разумеется, пристал – расскажи, он только смеется. And that's how we parted. На том и расстались. About two weeks after that, I was walking along Vasilievsky Island, where Tyklinsky lived. Недели через две после этого я проходил по Васильевскому острову, где жил Тыклинский. I remembered his gold business and thought, let me ask the millionaire for half a pound of sugar. Вспомнил про его золотое дело, – думаю, дай попрошу у миллионера полфунтика сахару. I went in. Зашел. Tyklinsky was lying almost at death's door, his arm and chest were bandaged. Тыклинский лежит чуть ли не при смерти, – рука и грудь забинтованы.

- Who did this to you? – Кто это тебя так отделал?

“Wait,” he answers, “the Holy Virgin will help – I’ll get better – I’ll kill him.” – Подожди, – отвечает, – Святая Дева поможет – поправлюсь – я его убью.

- Who? – Кого?

- Garina. – Гарина.

And he told, admittedly incoherently and vaguely, not wanting to reveal details, about how an old acquaintance of his, engineer Garin, had offered him to prepare carbon candles for some device of extraordinary destructive power. И он рассказал, правда, сбивчиво и туманно, не желая открывать подробности, про то, как давнишний его знакомый, инженер Гарин, предложил ему приготовить угольные свечи для какого-то прибора необыкновенной разрушительной силы. To interest Tyklinsky, he promised him a percentage of the profits. Чтобы заинтересовать Тыклинского, он обещал ему процент с барышей. He intended, after completing the experiments, to run away with the finished device to Sweden, take out a patent there and take over the operation of the apparatus himself. Он предполагал по окончании опытов удрать с готовым прибором в Швецию, взять там патент и самому заняться эксплуатацией аппарата.

Tyklinsky began working on the pyramids with enthusiasm. Тыклинский с увлечением начал работать над пирамидками. The goal was to generate the greatest possible amount of heat with the smallest possible volume. Задача была такова, чтобы при возможно малом их объеме выделялось возможно большее количество тепла. Garin kept the design of the device a secret, saying that its principle was unusually simple and therefore the slightest hint would reveal the secret. Устройство прибора Гарин держал в тайне, – говорил, что принцип его необычайно прост и потому малейший намек раскроет тайну. Tyklinsky supplied him with pyramids, but he could never persuade him to show him the apparatus. Тыклинский поставлял ему пирамидки, но ни разу не мог упросить показать ему аппарат.

This mistrust infuriated Tyklinsky. Такое недоверие бесило Тыклинского. They often quarreled. Они часто ссорились. One day, Tyklinsky followed Garin to the place where he was conducting experiments – in a dilapidated house on one of the back streets of the Petersburg side. Однажды Тыклинский проследил Гарина до места, где он производил опыты, – в полуразрушенном доме на одной из глухих улиц Петербургской стороны. Tyklinsky made his way there after Garin and walked for a long time along some stairs, deserted rooms with broken windows, and finally in the basement he heard a strong hissing, as if from a gushing stream of steam, and the familiar smell of burning pyramids. Тыклинский пробрался туда вслед за Гариным и долго ходил по каким-то лестницам, пустынным комнатам с выбитыми окнами и наконец в подвале услыхал сильное, точно от бьющей струи пара, шипение и знакомый запах горящих пирамидок.

He carefully descended into the basement, but tripped over broken bricks, fell, made a noise, and, about thirty steps away from him, behind the arch, he saw Garin’s distorted face, illuminated by an oil lamp. Он осторожно спустился в подвал, но споткнулся о битые кирпичи, упал, нашумел и, шагах в тридцати от себя, за аркой, увидел освещенное коптилкой, перекошенное лицо Гарина. “Who, who is here?” «Кто, кто здесь? – Garin screamed wildly, and at the same time a blinding beam, no thicker than a knitting needle, jumped off the wall and cut Tyklinsky diagonally across the chest and arm. » – дико закричал Гарин, и в это же время ослепительный луч, не толще вязальной иглы, соскочил со стены и резнул Тыклинского наискосок через грудь и руку.

Tyklinsky woke up at dawn, called for help for a long time, and crawled out of the basement on all fours, covered in blood. Тыклинский очнулся на рассвете, долго звал на помощь и на четвереньках выполз из подвала, обливаясь кровью. Passersby picked him up and brought him home on a handcart. Его подобрали прохожие, доставили на ручной тележке домой. When he recovered, the war with Poland began, and he had to flee Petrograd." Когда он выздоровел, началась война с Польшей, – ему пришлось уносить ноги из Петрограда».

This story made an extraordinary impression on Zoya Monroz. Рассказ этот произвел на Зою Монроз чрезвычайное впечатление. Rolling smiled incredulously: he believed only in the power of asphyxiating gases. Роллинг недоверчиво усмехался: он верил только в силу удушающих газов. Armored ships, fortresses, cannons, cumbersome armies - all this, in his opinion, were relics of barbarism. Броненосцы, крепости, пушки, громоздкие армии – все это, по его мнению, были пережитки варварства. Airplanes and chemistry - these are the only powerful weapons of war. Аэропланы и химия – вот единственные могучие орудия войны. And some devices from Petrograd - nonsense and nonsense! А какие-то там приборы из Петрограда – вздор и вздор!

But Zoya Monroz did not calm down. Но Зоя Монроз не успокоилась. She sent Semenov to Finland to obtain precise information about Garin from there. Она послала Семенова в Финляндию, чтобы оттуда добыть точные сведения о Гарине. A White officer hired by Semenov crossed the Russian border on skis, found Garin in Petrograd, spoke with him and even offered to work with him. Белый офицер, нанятый Семеновым, перешел на лыжах русскую границу, нашел в Петрограде Гарина, говорил с ним и даже предложил ему совместно работать. Garin behaved very cautiously. Гарин держался очень осторожно. Apparently, he knew that he was being watched from abroad. Видимо, ему было известно, что за ним следят из-за границы. He spoke of his apparatus in the sense that fabulous power awaited the one who would own it. О своем аппарате он говорил в том смысле, что того, кто будет владеть им, ждет сказочное могущество. Experiments with a model of the apparatus yielded brilliant results. Опыты с моделью аппарата дали блестящие результаты. He was only waiting for the completion of work on the pyramid candles. Он ждал только окончания работ над свечами-пирамидками.

Chapter 19 Глава 19

On a rainy Sunday evening in early spring, lights from windows and countless lanterns were reflected on the asphalt of Parisian streets. В дождливый воскресный вечер начала весны огни из окон и бесчисленные огни фонарей отражались в асфальтах парижских улиц.

As if through black canals, wet cars raced over the abyss of lights, running, colliding, and swirling with soaked umbrellas. Будто по черным каналам, над бездной огней мчались мокрые автомобили, бежали, сталкивались, крутились промокшие зонтики. The rainy haze was saturated with the musty dampness of the boulevards, the smell of vegetable stalls, the fumes of gasoline, and perfume. Прелой сыростью бульваров, запахом овощных лавок, бензиновой гарью и духами была напитана дождевая мгла.

Rain streamed down the graphite roofs, down the balcony bars, down the huge striped awnings spread over the coffee shops. Дождь струился по графитовым крышам, по решеткам балконов, по огромным полосатым тентам, раскинутым над кофейнями. Fiery advertisements for all sorts of entertainment lit up, spun, and flickered dimly in the fog. Мутно в тумане зажигались, крутились, мерцали огненные рекламы всевозможных увеселений.

Small people – clerks, men and women, officials and employees – enjoyed themselves as best they could on this day. Люди маленькие – приказчики и приказчицы, чиновники и служащие – развлекались, кто как мог, в этот день. Big, businesslike, respectable people sat at home by the fireplaces. Люди большие, деловые, солидные сидели по домам у каминов. Sunday was the day of the rabble, given over to them to be torn to pieces. Воскресенье было днем черни, отданным ей на растерзание.

Zoya Monrose sat with her legs tucked up on a wide sofa among a multitude of cushions. Зоя Монроз сидела, подобрав ноги, на широком диване среди множества подушечек. She smoked and looked at the fire in the fireplace. Она курила и глядела на огонь камина. Rolling, in a tailcoat, sat with his feet on a stool in a large armchair and also smoked and looked at the coals. Роллинг, во фраке, помещался, с ногами на скамеечке, в большом кресле и тоже курил и глядел на угли.

His face, lit by the fireplace, seemed red-hot – his fleshy nose, his cheeks overgrown with a beard, his half-closed eyelids, the slightly inflamed eyes of the ruler of the universe. Его освещенное камином лицо казалось раскаленно-красным, – мясистый нос, щеки, заросшие бородкой, полузакрытые веками, слегка воспаленные глаза повелителя вселенной. He indulged in a good boredom, necessary once a week to give rest to the brain and nerves. Он предавался хорошей скуке, необходимой раз в неделю, чтобы дать отдых мозгу и нервам.

Zoya Monroz stretched out her beautiful bare arms in front of her and said: Зоя Монроз протянула перед собой красивые обнаженные руки и сказала:

- Rolling, it's already two hours after lunch. – Роллинг, прошло уже два часа после обеда.

“Yes,” he replied, “I, like you, believe that digestion is complete.” – Да, – ответил он, – я так же, как и вы, полагаю, что пищеварение окончено.

Her transparent, almost dreamy eyes slid over his face. Ее прозрачные, почти мечтательные глаза скользнули по его лицу. Quietly, in a serious voice, she called him by name. Тихо, серьезным голосом, она назвала его по имени. He answered, without moving in the heated chair: Он ответил, не шевелясь в нагретом кресле:

- Yes, I'm listening to you, my baby. – Да, я слушаю вас, моя крошка.

Permission to speak was granted. Разрешение говорить было дано.

Zoya Monroz sat on the edge of the sofa and hugged her knee. Зоя Монроз пересела на край дивана, обхватила колено.

– Tell me, Rolling, do chemical plants pose a great danger of explosion? – Скажите, Роллинг, химические заводы представляют большую опасность для взрыва?

- Oh yes. – О да. The fourth derivative of coal is TNT, an extremely powerful explosive. Четвертое производное от каменного угля – тротил – чрезвычайно могучее взрывчатое вещество. The eighth derivative of coal is picric acid, which is used to fill armor-piercing shells in naval guns. Восьмое производное от угля – пикриновая кислота, ею начиняют бронебойные снаряды морских орудий. But there is an even more powerful thing, and that is tetryl. Но есть и еще более сильная штука, это – тетрил.

- And what is this, Rolling? – А это что такое, Роллинг?

– It’s still the same coal. – Все тот же каменный уголь. Benzene (C6H6), mixed at eighty degrees with nitric acid (HNO3), gives nitrobenzene. Бензол (С6Н6), смешанный при восьмидесяти градусах с азотной кислотой (HNO3), дает нитробензол. The formula of nitrobenzene is C6H5NO2. Формула нитробензола – C6H5NO2. If we replace two parts of oxygen O2 with two parts of hydrogen H2, that is, if we slowly stir nitrobenzene at eighty degrees with cast iron filings, with a small amount of hydrochloric acid, then we will get aniline (C6H5NH2). Если мы в ней две части кислорода О2 заменим двумя частями водорода Н2, то есть если мы нитробензол начнем медленно размешивать при восьмидесяти градусах с чугунными опилками, с небольшим количеством соляной кислоты, то мы получим анилин (С6Н5NН2). Aniline, mixed with wood alcohol at fifty atmospheres of pressure, gives dimethyl aniline. Анилин, смешанный с древесным спиртом при пятидесяти атмосферах давления, даст диметил-анилин. Then we will dig a huge hole, surround it with an earthen rampart, put a barn inside and there we will carry out a reaction of dimethyl aniline with nitric acid. Затем выроем огромную яму, обнесем ее земляным валом, внутри поставим сарай и там произведем реакцию диметил-анилин с азотной кислотой. We will watch the thermometers during this reaction from afar, through a telescope. За термометрами во время этойреакции мы будем наблюдать издали, в подзорную трубу. The reaction of dimethyl aniline with nitric acid will give us tetryl. Реакция диметил-анилина с азотной кислотой даст нам тетрил. This same tetryl is a real devil: for unknown reasons it sometimes explodes during the reaction and turns huge factories into dust. Этот самый тетрил – настоящий дьявол: от неизвестных причин он иногда взрывается во время реакции и разворачивает в пыль огромные заводы. Unfortunately, we have to deal with it: treated with phosgene, it gives a blue dye - crystal violet. К сожалению, нам приходится иметь с ним дело: обработанный фосгеном, он даетсинюю краску – кристалл-виолет. I made good money on this thing. На этой штуке я заработал хорошие деньги. You asked me a funny question ... Hm ... I thought that you were more knowledgeable in chemistry. Вы задали мне забавный вопрос… Гм… Я считал, что вы более осведомлены в химии. Hm ... In order to prepare from coal tar, say, a wafer of pyramidon, which, say, will cure your headache, it is necessary to go through a long series of steps ... On the way from coal to pyramidon, or to a bottle of perfume, or to an ordinary photographic preparation - there are such devilish things as TNT and picric acid, such magnificent things as bromobenzyl cyanide, chloropicrin, diphenylchloroarsine, and so on and so forth, that is, combat gases that make people sneeze, cry, tear off their protective masks, choke, vomit blood, become covered in abscesses, rot alive... Гм… Чтобы приготовить из каменноугольной смолы, скажем, облаточку пирамидона, который, скажем, исцелит вашу головную боль, необходимо пройти длинный ряд ступеней… На пути откаменного угля до пирамидона, или до флакончика духов, или до обычного фотографического препарата – лежат такие дьявольские вещи, как тротил и пикриновая кислота,такие великолепные штуки, как бром-бензил-цианид, хлор-пикрин, ди-фенил-хлор-арсин и так далее и так далее, то есть боевые газы, от которых чихают, плачут, срывают с себя защитные маски, задыхаются, рвут кровью, покрываются нарывами, сгнивают заживо…

Since Rolling was bored on this rainy Sunday evening, he willingly indulged in reflection on the great future of chemistry. Так как Роллингу было скучно в этот дождливый воскресный вечер, то он охотно предался размышлению о великом будущем химии.

– I think (he waved a half-smoked cigar near his nose), I think that the God of hosts created heaven and earth and all living things from coal tar and table salt. – Я думаю (он помахал около носа до половины выкуренной сигарой), я думаю, что бог Саваоф создал небо и землю и все живое из каменноугольной смолы и поваренной соли. The Bible does not say this directly, but one can guess. В Библии об этом прямо не сказано, но можно догадываться. He who owns coal and salt, owns the world. Тот, кто владеет углем и солью, тот владеет миром. The Germans got into the war of 1914 only because nine-tenths of the chemical plants of the whole world belonged to Germany. Немцы полезли в войну четырнадцатого года только потому, что девять десятых химических заводов всего мира принадлежали Германии. The Germans understood the secret of coal and salt: they were the only cultured nation at that time. Немцы понимали тайну угля и соли: они были единственной культурной нацией в то время. However, they did not calculate that we, Americans, could build the Edgewood Arsenal in nine months. Однако они не рассчитали, что мы, американцы, в девять месяцев сможем построить Эджвудский арсенал. The Germans opened our eyes, we understood where to invest money, and now we will own the world, not they, because after the war the money is ours and the chemistry is ours. Немцы открыли нам глаза, мы поняли, куда нужно вкладывать деньги, и теперь миром будем владеть мы, а не они, потому что деньги после войны – у нас и химия – у нас. We We will transform Germany first of all, and then other countries that know how to work (those that don’t will die out naturally, and we will help them with this), into one powerful factory… The American flag will encircle the earth like a bonbonniere, along the equator and from pole to pole… Мы превратим Германию прежде всего, а за ней и другие страны, умеющие работать (не умеющие вымрут естественным порядком, в этом мы им поможем), превратим в одну могучую фабрику… Американский флаг опояшет землю, как бонбоньерку, по экватору и от полюса до полюса…

“Rolling,” interrupted Zoya, “you are bringing trouble upon yourself... After all, they will then become communists... The day will come when they will declare that they no longer need you, that they want to work for themselves... Oh, I have already lived through this horror... They will refuse to return your billions to you...” – Роллинг, – перебила Зоя, – вы сами накликаете беду… Ведьонитогда станут коммунистами… Придет день, когдаонизаявят, что вы им больше не нужны, чтоонижелают работать для себя… О, я уже пережила этот ужас… Они откажутся вернуть вам ваши миллиарды…

- Then, my baby, I will flood Europe with mustard gas. – Тогда, моя крошка, я затоплю Европу горчичным газом.

– Rolling, it will be too late! – Роллинг, будет поздно! – Zoya clasped her knee with her hands and leaned forward. – Зоя стиснула руками колено, подалась вперед. – Rolling, believe me, I have never given you bad advice... I asked you: do chemical plants pose a danger of explosion? – Роллинг, поверьте мне, я никогда не давала вам плохих советов… Я спросила вас: представляют ли опасность для взрыва химические заводы?. .. . In the hands of workers, revolutionaries, communists, in the hands of our enemies – I know this – will be weapons of monstrous power... They will be able to blow up chemical plants and powder magazines from a distance, burn squadrons of airplanes, destroy gas reserves – anything that can explode and burn. В руках рабочих, революционеров, коммунистов, в руках наших врагов, – я это знаю, – окажется оружие чудовищной силы… Они смогут на расстоянии взрывать химические заводы, пороховые погреба, сжигать эскадрильи аэропланов, уничтожать запасы газов – все, что может взрываться и гореть.

Rolling took his feet off the stool, his reddish eyelids blinked, and for a while he looked attentively at the young woman. Роллинг снял ноги со скамеечки, красноватые веки его мигнули, некоторое время он внимательно смотрел на молодую женщину.

– As far as I understand, you are hinting again at… – Насколько я понимаю, вы намекаете опять на…

- Yes, Rolling, yes, to the apparatus of engineer Garin... Everything that was reported about him slipped past your attention... But I know how serious this is... Semenov brought me a strange thing. – Да, Роллинг, да, на аппарат инженера Гарина… Все, что о нем сообщалось, скользнуло мимо вашего внимания… Но я-то знаю, насколько это серьезно… Семенов принес мнестранную вещь. He received it from Russia... Он получил ее из России…

Zoya rang the bell. Зоя позвонила. A footman entered. Вошел лакей. She gave an order, and he brought a small pine box, in which lay a piece of steel strip half an inch thick. Она приказала, и он принес небольшой сосновый ящик, в нем лежал отрезок стальной полосы толщиною в полдюйма. Zoya took out the piece of steel and held it to the light of the fireplace. Зоя вынула кусок стали и поднесла к свету камина. Stripes and curls had been cut through the thickness of the steel with some thin instrument, and diagonally, as if with a pen – in cursive writing, was written: “Test of strength... test... Garin.” В толще стали были прорезаны насквозь каким-то тонким орудием полоски, завитки и наискосок, словно пером – скорописью, было написано: «Проба силы… проба… Гарин». Pieces of metal inside some of the letters fell out. Кусочки металла внутри некоторых букв вывалились. Rolling examined the strip for a long time. Роллинг долго рассматривал полосу.

“It’s like trying your hand at writing,” he said quietly, “as if you were writing with a needle in soft dough.” – Это похоже на «пробу пера», – сказал он негромко, – как будто писали иглой в мягком тесте.

“This was done during a test of Garin’s apparatus model at a distance of thirty steps,” said Zoya. – Это сделано во время испытания модели аппарата Гарина на расстоянии тридцати шагов, – сказала Зоя. “Semyonov claims that Garin hopes to build an apparatus that can easily, like butter, cut through a dreadnought at a distance of twenty cables… Forgive me, Rolling, but I insist – you must master this terrible apparatus. – Семенов утверждает, что Гарин надеется построить аппарат,который легко, как масло, может разрезать дредноут на расстоянии двадцати кабельтовых… Простите, Роллинг, но я настаиваю, – вы должны овладеть этим страшным аппаратом.

It was not for nothing that Rolling went through the school of life in America. Роллинг недаром прошел в Америке школу жизни. He was trained for fighting to the last cell. До последней клеточки он был вытренирован для борьбы.

Training, as is well known, precisely distributes the effort between the muscles and causes the greatest possible tension in them. Тренировка, как известно, точно распределяет усилия между мускулами и вызывает в них наибольшее возможное напряжение. So, when Rolling entered the struggle, his imagination began to work first - it rushed into the virgin wilds of enterprises and there discovered something worthy of attention. Так у Роллинга, когда он вступал в борьбу, сначала начинала работать фантазия, – она бросалась в девственные дебри предприятий и там открывала что-либо, стоящее внимания. Stop. Стоп. The work of imagination was over. Работа фантазии кончилась. Common sense stepped in - it assessed, compared, weighed, made a report: useful. Вступал здравый смысл, – оценивал, сравнивал, взвешивал, делал доклад: полезно. Stop. Стоп. The practical mind stepped in, calculated, took into account, drew up a balance: active. Вступал практический ум, подсчитывал, учитывал, подводил баланс: актив. Stop. Стоп. Will stepped in, the strength of molybdenum steel, Rolling's terrible will, and he, like a buffalo with bloodshot eyes, broke through to the goal and achieved it, no matter what it cost him and others. Вступала воля, крепости молибденовой стали, страшная воля Роллинга, и он, как буйвол с налитыми глазами, ломился к цели и достигал ее, чего бы это ему и другим ни стоило.

Approximately the same process took place today. Приблизительно такой же процесс произошел и сегодня. Rolling glanced at the wilds of the unknown, common sense said: Zoya is right. Роллинг окинул взглядом дебри неизведанного, здравый смысл сказал: Зоя права. The practical mind drew a balance: the most profitable is to steal the plans and the apparatus, liquidate Garin. Практический ум подвел баланс: самое выгодное – чертежи и аппарат похитить, Гарина ликвидировать. Period. Точка. Garin's fate was decided, the credit was opened, the will came into play. Судьба Гарина оказалась решенной, кредит открыт, в дело вступила воля. Rolling rose from his chair, stood with his back to the fireplace fire and said, sticking out his jaw: Роллинг поднялся с кресла, стал задом к огню камина и сказал, выпячивая челюсть:

– Tomorrow I’m waiting for Semenov on Boulevard Malesherbes. – Завтра я жду Семенова на бульваре Мальзерб.

Chapter 20 Глава 20

Seven weeks have passed since that evening. После этого вечера прошло семь недель. Garin's double was killed on Krestovsky Island. Двойник Гарина был убит на Крестовском острове. Semenov showed up on Boulevard Malesherbes without plans or equipment. Семенов явился на бульвар Мальзерб без чертежей и аппарата. Rolling nearly smashed his head with an inkwell. Роллинг едва не проломил ему голову чернильницей. Garin, or his double, was seen yesterday in Paris. Гарина, или его двойника, видели вчера в Париже.

The next day, as usual, at one o'clock in the afternoon, Zoya drove to Boulevard Malesherbes. На следующий день, как обычно, к часу дня Зоя заехала на бульвар Мальзерб. Rolling sat next to her in a closed limousine, rested his chin on his cane and said through his teeth: Роллинг сел рядом с ней в закрытый лимузин, оперся подбородком о трость и сказал сквозь зубы:

– Garin in Paris. – Гарин в Париже.

Zoya leaned back on the pillows. Зоя откинулась на подушки. Rolling looked at her sadly. Роллинг невесело посмотрел на нее.

“Semenov should have been beheaded on the guillotine long ago; he’s a slob, a cheap killer, an impudent fellow, and a fool,” said Rolling. – Семенову давно нужно было отрубить голову на гильотине, он неряха, дешевый убийца, наглец и дурак, – сказал Роллинг. “I trusted him and found myself in a ridiculous position. – Я доверился ему и оказался в смешном положении. I must assume that here he’ll drag me into a nasty situation… Нужно предполагать, что здесь он втянет меня в скверную историю…

Rolling relayed to Zoya the entire conversation with Semenov. Роллинг передал Зое весь разговор с Семеновым. They failed to steal the plans and the apparatus because the slackers hired by Semenov killed not Garin, but his double. Похитить чертежи и аппарат не удалось, потому что бездельники, нанятые Семеновым, убили не Гарина, а его двойника. The appearance of the double especially confused Rolling. Появление двойника в особенности смущало Роллинга. He realized that the enemy was clever. Он понял, что противник ловок. Garin either knew about the impending assassination attempt, or foresaw that an assassination attempt was inevitable anyway, and covered his tracks by planting a man who looked like himself. Гарин либо знал о готовящемся покушении, либо предвидел, что покушения все равно не избежать, и запутал следы, подсунув похожего на себя человека. All this was very unclear. Все это было очень неясно. But the most incomprehensible thing was - why the hell did he need to end up in Paris? Но самое непонятное было – за каким чертом ему понадобилось оказаться в Париже?

The limousine moved among a multitude of cars along the Champs Elysees. Лимузин двигался среди множества автомобилей по Елисейским Полям. The day was warm and steamy; in the light, soft blue haze, the winged horses and the glass dome of the Grand Salon, the semicircular roofs of tall buildings, the awnings above the windows, and the lush chestnut trees were visible. День был теплый, парной, в легкой нежно-голубой мгле вырисовывались крылатые кони и стеклянный купол Большого Салона, полукруглые крыши высоких домов, маркизы над окнами, пышные кущи каштанов.

The people sitting in the cars – some sprawled out, some with their legs raised on their knees, some sucking on the knobs of their cars – were mostly short, newly rich young men in spring hats and cheerful ties. В автомобилях сидели – кто развалился, кто задрал ногу на колено, кто сосал набалдашник – по преимуществу скоробогатые коротенькие молодчики в весенних шляпах, в веселеньких галстучках. They were taking the most charming girls, whom Paris had hospitably provided for the entertainment of foreigners, to breakfast in the Bois de Boulogne. Они везли завтракать в Булонский лес премиленьких девушек, которых для развлечения иностранцев радушно предоставлял им Париж.

At the Place de l'Etoile, Zoe Monrose's limousine overtook a hired car, in which sat Semenov and a man with a yellow, greasy face and a dusty moustache. На площади Этуаль лимузин Зои Монроз нагнал наемную машину, в ней сидели Семенов и человек с желтым, жирным лицом и пыльными усами. Both of them, leaning forward, watched with a kind of frenzy the little green car as it curved across the square toward the underground stop. Оба они, подавшись вперед, с каким-то даже исступлением следили за маленьким зеленым автомобилем, загибавшим по площади к остановке подземной дороги.

Semenov pointed it out to his driver, but it was difficult to get through the flow of cars. Семенов указывал на него своему шоферу, но пробраться было трудно сквозь поток машин. Finally, they got through, and at full speed they moved towards the little green car. Наконец пробрались, и полным ходом они двинули наперерез зелененькому автомобильчику. But it had already stopped at the subway. Но он уже остановился у метрополитена. A man of medium height, in a wide overcoat, jumped out and disappeared underground. Из него выскочил человек среднего роста, в широком коверкотовом пальто и скрылся под землей.

All this happened in two or three minutes, right in front of Rolling and Zoya. Все это произошло в две-три минуты на глазах у Роллинга и Зои. She shouted to the driver to turn towards the metro. Она крикнула шоферу, чтобы он свернул к метро. They stopped almost simultaneously with Semenov’s car. Они остановились почти одновременно с машиной Семенова. Gesturing with his cane, he ran up to the limousine, opened the crystal door and said in terrible excitement: Жестикулируя тростью, он подбежал к лимузину, открыл хрустальную дверцу и сказал в ужасном возбуждении:

– It was Garin. – Это был Гарин. He left. Ушел. It doesn’t matter. Все равно. Today I’ll go to him at Batignolles and propose a settlement. Сегодня пойду к нему на Батиньоль, предложу мировую. Rolling, we need to agree: how much will you allocate for the acquisition of the device? Роллинг, нужно сговориться: сколько вы ассигнуете на приобретение аппарата? You can rest assured – I will act within the law. Можете быть покойны – я стану действовать в рамках закона. By the way, allow me to introduce you to Stas Tyklinsky. Кстати, позвольте вам представить Стася Тыклинского. He’s a very decent person. Это вполне приличный человек.

Without waiting for permission, he called Tyklinsky. Не дожидаясь разрешения, он кликнул Тыклинского. He jumped up to the rich limousine, tore off his hat, bowed and kissed Mrs. Montrose’s hand. Тот подскочил к богатому лимузину, сорвал шляпу, кланялся и целовал ручку пани Монроз.

Rolling, without offering his hand to either of them, glittered his eyes from the depths of the limousine, like a puma from a cage. Роллинг, не подавая руки ни тому, ни другому, блестел глазами из глубины лимузина, как пума из клетки. It was unwise to remain in full view of everyone in the square. Оставаться на виду у всех на площади было неразумно. Zoya suggested going to have breakfast on the left bank at the La Perouse restaurant, which is rarely visited at this time of year. Зоя предложила ехать завтракать на левый берег в мало посещаемый в это время года ресторан «Лаперуза».

Chapter 21 Глава 21

Tyklinsky bowed every minute, straightened his drooping moustache, glanced moistly at Zoya Monroz and ate with restrained greed. Тыклинский поминутно раскланивался, расправлял висячие усы, влажно поглядывал на Зою Монроз и ел со сдержанной жадностью. Rolling sat sullenly with his back to the window. Роллинг угрюмо сидел спиной к окну. Semyonov chatted casually. Семенов развязно болтал. Zoya seemed calm, smiled charmingly, and motioned with her eyes to the maitre d' to refill the guests' glasses more often. Зоя казалась спокойной, очаровательно улыбалась, глазами показывала метрдотелю, чтобы он почаще подливал гостям в рюмки. When the champagne was served, she asked Tyklinsky to begin his story. Когда подали шампанское, она попросила Тыклинского приступить к рассказу.

He tore the napkin from his neck: Он сорвал с шеи салфетку:

– For Mr. Rolling we did not spare our lives. – Для пана Роллинга мы не щадили своих жизней. We crossed the Soviet border near Sestroretsk. Мы перешли советскую границу под Сестрорецком.

“Who is this – we?” – Кто это – мы? – asked Rolling. – спросил Роллинг.

– I and, if you please, my henchman, a Russian from Warsaw, an officer in Balakhovich’s army... A very cruel man... Damn him, like all Russians, damn him, he did me more harm than good. – Я и, если угодно пану, мой подручный, один русский из Варшавы, офицер армии Балаховича… Человек весьма жестокий… Будь он проклят, как и все русские, пся крев, он больше мне навредил, чем помог. My task was to track down where Garin was conducting his experiments. Моя задача была проследить, где Гарин производит опыты. I visited the ruined house – the lady and gentleman know, of course, that in that house the damned bastard almost cut me in half with his apparatus. Я побывал в разрушенном доме, – пани и пан знают, конечно, что в этом доме проклятый байстрюк чуть было не разрезал меня пополам своим аппаратом. There, in the basement, I found a steel strip – Mrs. Zoya received it from me and could see for herself how diligent I was. Там, в подвале, я нашел стальную полосу, – пани Зоя получила ее от меня и могла убедиться в моем усердии. Garin changed the location of his experiments. Гарин переменил место опытов. I did not sleep day or night, wanting to justify the trust of Mrs. Zoya and Mr. Rolling. Я не спал дни и ночи, желая оправдать доверие пани Зои и пана Роллинга. I caught a cold in my lungs in the swamps on Krestovsky Island, and I achieved my goal. Я застудил себе легкие в болотах на Крестовском острове, и я достиг цели. I followed Garin. Я проследил Гарина. On the night of April 27, my assistant and I entered his dacha, tied Garin to an iron bed and carried out a most thorough search... Nothing... You'd have to be crazy - no sign of the device... But I knew he was hiding it at the dacha... Then my assistant was a little harsh with Garin... The gentleman and lady will understand our excitement... I'm not saying that we acted on Mr. Rolling's orders... No, my assistant was too hasty... Двадцать седьмого апреля ночью мы с помощником проникли на его дачу, привязали Гарина к железной кровати и произвели самый тщательный обыск… Ничего… Надо сойти с ума, – никаких признаков аппарата… Но я-то знал, что он прячет его на даче… Тогда мой помощник немножко резко обошелся с Гариным…Пани и пан поймут наше волнение… Я не говорю, чтобы мы поступили по указанию пана Роллинга… Нет, мой помощник слишком погорячился…

Rolling looked at the plate. Роллинг глядел в тарелку. Zoe Monrose's long hand, lying on the tablecloth, quickly moved its fingers, sparkling with polished nails, diamonds, emeralds, and sapphires on her rings. Длинная рука Зои Монроз, лежавшая на скатерти, быстро перебирала пальцами, сверкала отполированными ногтями, бриллиантами, изумрудами, сапфирами перстней. Tyklinsky was inspired, looking at this priceless hand. Тыклинский вдохновился, глядя на эту бесценную руку.

– The gentlemen and gentlemen already know how I met Garin a day later at the post office. – Пани и пан уже знают, как я спустя сутки встретил Гарина на почтамте. Mother of God, who wouldn’t be scared when they come face to face with a living dead man. Матерь Божья, кто же не испугается, столкнувшись нос к носу с живым покойником. And then the damned police rushed in pursuit of me. А тут еще проклятая милиция кинулась за мною в погоню. We became victims of deception, the damned Garin slipped in someone else in his place. Мы стали жертвой обмана, проклятый Гарин подсунул вместо себя кого-то другого. I decided to search the dacha again: there was supposed to be a dungeon there. Я решил снова обыскать дачу: там должно было быть подземелье. That same night I went there, alone, put the guard to sleep. В ту же ночь я пошел туда, один, усыпил сторожа. I climbed in through the window... Let Mr. Rolling not misunderstand me somehow... When Tyklinsky sacrifices his life, he sacrifices it for an idea... It cost me nothing to jump back out the window when I heard such a knock and crack at the dacha that anyone’s hair would have stood on end... Yes, Mr. Rolling, at that moment I realized that The Lord guided you when you sent me to wrest from the Russians a terrible weapon that they could use against the entire civilized world. Влез в окно… Пусть пан Роллинг не поймет меня как-нибудь криво… Когда Тыклинский жертвует жизнью, он жертвует ею для идеи… Мне ничего не стоило выскочить обратно в окошко, когда я услыхал на даче такой стук и треск, что у любого волосы стали бы дыбом… Да, пан Роллинг, в эту минуту я понял, что Господь руководил вами, когда вы послали меня вырвать у русских страшное оружие, которое они могут обратить против всего цивилизованного мира. It was a historic moment, Madam Zoya, I swear to you on my noble honor. Это была историческая минута, пани Зоя, клянусь вам шляхетской честью. I rushed like a beast into the kitchen, where the noise was coming from. Я бросился, как зверь, на кухню, откуда раздавался шум. I saw Garin - he was piling tables, bags and boxes into one pile against the wall. Я увидел Гарина, – он наваливал в одну кучу у стены столы, мешки и ящики. Seeing me, he grabbed a leather suitcase, long familiar to me, where he usually kept a model of the camera, and ran into the next room. Увидев меня, он схватил кожаный чемодан, давно мне знакомый, где он обычно держал модель аппарата, и выскочил в соседнюю комнату. I snatched up a revolver and rushed after him. Я выхватил револьвер и кинулся за ним. He was already opening the window, intending to jump out into the street. Он уже открывал окно, намереваясь выпрыгнуть на улицу. I fired, he, with a suitcase in one hand, with a revolver in the other, ran to the end of the room, shielded himself with a bed and began shooting. Я выстрелил, он с чемоданом в одной руке, с револьвером в другой отбежал в конец комнаты, загородился кроватью и стал стрелять. It was a real duel, Madam Zoya. Это была настоящая дуэль, пани Зоя. A bullet pierced my cap. Пуля пробила мне фуражку. Suddenly he covered his mouth and nose with some kind of rag, extended a metal tube towards me - a shot rang out, no louder than the sound of a champagne cork, and at that very second thousands of little claws climbed into my nose, into my throat, into my chest, began to tear me apart, my eyes filled with tears from unbearable pain, I began to sneeze, cough, my insides were turned inside out, and, forgive me, Mrs. Zoya, such a surge of vomiting arose that I fell to the floor. Вдруг он закрыл рот и нос какой-то тряпкой, протянул ко мне металлическую трубку, – раздался выстрел, не громче звука шампанской пробки, и в ту же секунду тысячи маленьких когтей влезли мне в нос, в горло, в грудь, стали раздирать меня, глаза залились слезами от нестерпимой боли, я начал чихать, кашлять, внутренности мои выворачивало, и, простите, пани Зоя, поднялась такая рвота, что я повалился на пол.

"Diphenyl-fluoro-arsine mixed with phosgene, fifty percent of each, is cheap stuff, we now arm the police with these grenades," said Rolling. – Ди-фенил-флор-арсин в смеси с фосгеном, по пятидесяти процентов каждого, – дешевая штука, мы вооружаем теперь полицию этими гранатками, – сказал Роллинг.

- So... The gentleman speaks the truth, it was a gas grenade... Fortunately, a draft quickly carried away the gas. – Так… Пан говорит истину, это была газовая гранатка… К счастью, сквозняк быстро унес газ. I regained consciousness and, half-dead, reached home. Я пришел в сознание и, полуживой, добрался до дому. I was poisoned, defeated, agents were looking for me throughout the city, the only thing left to do was to flee Leningrad, which we did with great danger and difficulty. Я был отравлен, разбит, агенты искали меня по городу, оставалось только бежать из Ленинграда, что мы и сделали с великими опасностями и трудами.

Tyklinsky spread his arms and drooped, surrendering to mercy. Тыклинский развел руками и поник, отдаваясь на милость. Zoya asked: Зоя спросила:

– Are you sure that Garin also fled Russia? – Вы уверены, что Гарин также бежал из России?

“He had to go into hiding.” – Он должен был скрыться. After this story, he would still have had to give an explanation to the criminal investigation department. После этой истории ему все равно пришлось бы давать объяснения уголовному розыску.

- But why did he choose Paris? – Но почему он выбрал именно Париж?

– He needs carbon pyramids. – Ему нужны угольные пирамидки. His apparatus without them is like an unloaded gun. Его аппарат без них все равно что незаряженное ружье. Garin is a physicist. Гарин – физик. He knows nothing about chemistry. Он ничего не смыслит в химии. I worked on these pyramids at his request, and later I was the one who paid for it with my life on Krestovsky Island. По его заказу над этими пирамидками работал я, впоследствии тот, кто поплатился за это жизнью на Крестовском острове. But Garin has another partner here in Paris – he sent him a telegram on the Boulevard des Batignolles. Но у Гарина есть еще один компаньон здесь, в Париже, – ему он и послал телеграммуна бульвар Батиньоль. Garin came here to supervise the experiments on the pyramids. Гарин приехал сюда, чтобы следить за опытами над пирамидками.

“What information have you collected about engineer Garin’s accomplice?” – Какие сведения вы собрали о сообщнике инженера Гарина? asked Rolling. – спросил Роллинг.

“He lives in a shabby hotel on Boulevard des Batignolles. We were there yesterday, and the doorman told us a few things,” Semenov replied. – Он живет в плохонькой гостинице, на бульваре Батиньоль, – мы были там вчера, нам кое-что рассказал привратник, – ответил Семенов. “This man only comes home to sleep.” – Этот человек является домойтолько ночевать. He has no belongings. Вещей у него никаких нет. He leaves the house in a canvas robe, the kind worn by doctors, lab technicians, and chemistry students in Paris. Он выходит из дому в парусиновом балахоне, какой в Париже носят медики, лаборанты и студенты-химики. Apparently, he works somewhere nearby. Видимо, он работает где-то там же, неподалеку.

– His appearance? – Наружность? Damn you, what do I care about his canvas robe! Черт вас возьми, какое мне дело до его парусинового балахона! Did the gatekeeper describe his appearance to you? Описал вам привратник его наружность? – Rolling shouted. – крикнул Роллинг.

Semenov and Tyklinsky exchanged glances. Семенов и Тыклинский переглянулись. The Pole pressed his hand to his heart. Поляк прижал руку к сердцу.

“If the gentleman wishes, we will provide information about this gentleman’s appearance today.” – Если пану угодно, мы сегодня же доставим сведения о наружности этого господина.

Rolling was silent for a long time, his eyebrows furrowed. Роллинг долго молчал, брови его сдвинулись.

- What grounds do you have to assert that the person you saw yesterday in the café on Batignolles and the man who ran underground on the Place de l'Etoile are one and the same person, namely, engineer Garin? – Какие основания у вас утверждать, что тот, кого вы видели вчера в кафе на Батиньоль, и человек, удравший под землю на площади Этуаль, одно и то же лицо, именно инженер Гарин? You already made a mistake once in Leningrad. Вы уже ошиблись однажды в Ленинграде. What? Что?

The Pole and Semenov exchanged glances again. Поляк и Семенов опять переглянулись. Tyklinsky smiled with the utmost delicacy: Тыклинский с высшей деликатностью улыбнулся:

– Mr. Rolling won’t claim that Garin has doubles in every city… – Не будет же пан Роллинг утверждать, что у Гарина в каждом городе двойники…

Rolling stubbornly shook his head. Роллинг упрямо мотнул головой. Zoya Monrose sat, wrapping her hands in ermine fur, looking indifferently out the window. Зоя Монроз сидела, закутав руки горностаевым мехом, равнодушно глядела в окно.

Semenov said: Семенов сказал:

- Tyklinsky knows Garin too well, there can be no mistake. – Тыклинский слишком хорошо знает Гарина, ошибки быть не может. Now it is important to find out something else, Rolling. Сейчас важно выяснить другое, Роллинг. Are you leaving us to handle this matter alone - to drag the apparatus and drawings to Boulevard Malesherbes one fine morning - or will you work with us? Предоставляете вы нам одним обделать это дело, – в одно прекрасное утро притащить на бульвар Мальзерб аппарат и чертежи, – или будете работать вместе с нами?

“No way!” – Ни в коем случае! Zoya said unexpectedly, continuing to look out the window. – неожиданно проговорила Зоя, продолжая глядеть в окно. “Mr. Rolling is very interested in the experiments of engineer Garin, Mr. Rolling would very much like to acquire the property rights to this invention, Mr. Rolling always works within the framework of strict legality; if Mr. Rolling believed even one word of what Tyklinsky told here, then, of course, he would not hesitate to call the police commissioner to hand over such a scoundrel and criminal to the authorities. – Мистер Роллинг весьма интересуется опытами инженера Гарина, мистеру Роллингу весьма желательно приобрести право собственности на это изобретение, мистер Роллинг всегда работает в рамках строгой законности; если бы мистер Роллинг поверил хотя бы одному слову из того, что здесь рассказывал Тыклинский, то, разумеется, не замедлил бы позвонить комиссару полиции, чтобы отдать в руки властей подобного негодяя и преступника. But since Mr. Rolling understands perfectly well that Tyklinsky made up this whole story in order to swindle as much money as possible, he good-naturedly allows you to continue to provide him with minor services. Но так как мистер Роллинг отлично понимает, что Тыклинский выдумал всю эту историю в целях выманить как можно больше денег, то он добродушно позволяет и в дальнейшем оказывать ему незначительные услуги.

For the first time during the entire breakfast, Rolling smiled, took a gold toothpick from his waistcoat pocket and stuck it between his teeth. Первый раз за весь завтрак Роллинг улыбнулся, вынул из жилетного кармана золотую зубочистку и вонзил ее между зубами. Sweat appeared on the large slicks of Tyklinsky’s flushed forehead, his cheeks sagged. У Тыклинского на больших зализах побагровевшего лба выступил пот, щеки отвисли. Rolling said: Роллинг сказал:

“Your task is to give me precise and detailed information on the points that will be communicated to you today at three o’clock on Boulevard Malesherbes. – Ваша задача: дать мне точные и обстоятельные сведения по пунктам, которые будут вам сообщены сегодня в три часа на бульваре Мальзерб. All that is required of you is the work of decent detectives – and nothing more. От вас требуется работа приличных сыщиков – и только. Not a single step, not a single word without my orders. Ни одного шага, ни одного слова без моих приказаний.

Chapter 22 Глава 22

The white, crystal, shining train of the Nord-South line – the underground railway – rushed with a quiet rumble through the dark dungeons beneath Paris. Белый, хрустальный, сияющий поезд линии Норд-Зюйд – подземной дороги – мчался с тихим грохотом по темным подземельям под Парижем. In the winding tunnels, a web of electric wires rushed past, niches in the thickness of the cement where a worker pressed himself, illuminated by flying lights, yellow letters on black: “Dubonnet”, “Dubonnet”, “Dubonnet” – the disgusting drink hammered into the consciousness of Parisians by advertisements. В загибающихся туннелях проносилась мимо паутина электрических проводов, ниши в толще цемента, где прижимался озаряемый летящими огнями рабочий, желтые на черном буквы: «Дюбонэ», «Дюбонэ», «Дюбонэ» – отвратительного напитка, вбиваемого рекламами в сознание парижан.

Instant stop. Мгновенная остановка. Station, flooded with underground light. Вокзал, залитый подземным светом. Colored rectangles of advertisements: "Wonderful Soap", "Mighty Braces", "Lion's Head Wax", "Car Tires", "Red Devil", rubber heel pads, bargain sales in department stores - "Louvre", "Beautiful Flower Girl", "Galeries Lafayette". Цветные прямоугольники реклам: «Дивное мыло», «Могучие подтяжки», «Вакса с головой льва», «Автомобильные шины», «Красный дьявол», резиновые накладки для каблуков, дешевая распродажа в универсальных домах – «Лувр», «Прекрасная цветочница», «Галерея Лафайетт».

A noisy, laughing crowd of pretty women, midinettes, delivery boys, foreigners, young men in tight jackets, workers in sweaty shirts tucked under a red sash - crowding, moves towards the train. Шумная, смеющаяся толпа хорошеньких женщин, мидинеток, рассыльных мальчиков, иностранцев, молодых людей в обтянутых пиджачках, рабочих в потных рубашках, заправленных под кумачовый кушак, – теснясь, придвигается к поезду. Instantly the glass doors slide open... "O-o-o-o," a sigh rushes through, and a whirlwind of hats, bulging eyes, open mouths, red, cheerful, angry faces rushes inside. Мгновенно раздвигаются стеклянные двери… «О-о-о-о», – проносится вздох, и водоворот шляпок, вытаращенных глаз, разинутых ртов, красных, веселых, рассерженных лиц устремляется внутрь. Conductors in brick jackets, clutching the handrails, press the crowd into the cars with their bellies. Кондуктора в кирпичных куртках, схватившись за поручни, вдавливают животом публику в вагоны. The doors slam with a crash; a short whistle. С треском захлопываются двери; короткий свист. The train dives like a fiery ribbon under the black vault of the dungeon. Поезд огненной лентой ныряет под черный свод подземелья.

Semenov and Tyklinsky were sitting on a side bench in the Nord-Zuid train car, with their backs to the door. Семенов и Тыклинский сидели на боковой скамеечке вагона Норд-Зюйд, спиной к двери. The Pole was getting heated: Поляк горячился:

– Please note, sir – only decency kept me from causing a scandal... I could have flared up a hundred times... I have never eaten breakfast at billionaires'! – Прошу пана заметить – лишь приличие удержало меня от скандала… Сто раз я мог вспылить… Не ел я завтраков у миллиардеров! I don't give a damn about these breakfasts... I can order just as well from La Perouse myself and I won't listen to the insults of a streetwalker... Offer Tyklinsky the role of a detective! Чихал я на эти завтраки… Могу не хуже сам заказать у «Лаперуза» и не буду выслушивать оскорблений уличной девки… Предложить Тыклинскому роль сыщика!. .. . Daughter of a bitch, whore! Сучья дочь, шлюха!

- Oh, come on, Mr. Stas, you don’t know Zoya – she’s a nice woman, a good comrade. – Э, бросьте, пан Стась, вы не знаете Зои, – она баба славная, хороший товарищ. Well, I got carried away… Ну, погорячилась…

“Apparently, Mrs. Zoya is used to dealing with scum, your emigrants... But I am a Pole, please note, sir,” Tyklinsky thrust out his mustache terribly, “I will not allow you to talk to me in such a manner...” – Видимо, пани Зоя привыкла иметь дело со сволочью, вашими эмигрантами… Но я – поляк, прошу пана заметить, – Тыклинский страшно выпятил усы, – я не позволю со мной говорить в подобном роде…

“Well, alright,” he shook his mustache, relieved his soul, “now listen, Stas, carefully: they give us good money, and, in the end, they don’t demand a damn thing from us.” – Ну, хорошо, усами потряс, облегчил душу, – после некоторого молчания сказал ему Семенов, – теперь слушай, Стась, внимательно: нам дают хорошие деньги, от нас, в конце концов, ни черта не требуют. The work is safe, even pleasant: hang around pubs and coffee shops... I, for example, am very satisfied with today’s conversation... You say detectives... Nonsense! Работа безопасная, даже приятная: шляйся по кабачкам да по кофейным… Я, например, очень удовлетворен сегодняшним разговором… Ты говоришь – сыщики… Ерунда! And I say we have been offered the noblest role of counterintelligence agents. А я говорю – нам предложена благороднейшая роль контрразведчиков.

At the door, behind the bench where Tyklinsky and Semyonov were talking, stood, leaning his elbow on a copper bar, the man who once on the Boulevard of Trade Unions in a conversation with Shelga called himself Pyankov-Pitkevich. У дверей, позади скамьи, где разговаривали Тыклинский и Семенов, стоял, опираясь локтем о медную штангу, тот, кто однажды на бульваре Профсоюзов в разговоре с Шельгой назвал себя Пьянковым-Питкевичем. The collar of his covert coat was raised, hiding the lower part of his face, his hat pulled down over his eyes. Воротник его коверкота был поднят, скрывая нижнюю часть лица, шляпа надвинута на глаза. Standing casually and lazily, touching his mouth with the bone knob of his cane, he listened attentively to the entire conversation between Semyonov and Tyklinsky, politely stepped aside when they rushed off, and got off the train two stations later - in Montmartre. Стоя небрежно и лениво, касаясь рта костяным набалдашником трости, он внимательно выслушал весь разговор Семенова и Тыклинского, вежливо посторонился, когда они сорвались с места, и вышел из вагона двумя станциями позже – на Монмартре. At the nearest post office he handed in a telegram: В ближайшем почтовом отделении он подал телеграмму:

"Leningrad. «Ленинград. Criminal Investigation Department. Угрозыск. Shelge. Шельге. Four-Fingered is here. Четырехпалый здесь. Threatening events." События угрожающие».

Chapter 23 Глава 23

From the post office he went up the Boulevard de Clichy and walked along the shady side. Из почтамта он поднялся на бульвар Клиши и пошел по теневой стороне.

Here, from every door, from the basement windows, from under the striped awnings covering the marble tables and straw chairs on the wide sidewalks, came the sour smell of the night taverns. Здесь из каждой двери, из подвальных окон, из-под полосатых маркиз, покрывающих на широких тротуарах мраморные столики и соломенные стулья, тянуло кисловатым запахом ночных кабаков. Waiters in short tuxedos and white aprons, puffy, with diamond-studded partings, sprinkled damp sawdust on the tiled floors and sidewalks between the tables, put out fresh bunches of flowers, turned the bronze handles, lifting the awnings. Гарсоны в коротеньких смокингах и белых фартуках, одутловатые, с набриллиантиненными проборами, посыпали сырыми опилками кафельные полы и тротуары между столиками, ставили свежие охапки цветов, крутили бронзовые ручки, приподнимая маркизы.

During the day, the Boulevard de Clichy seemed faded, like a decoration after a carnival. Днем бульвар Клиши казался поблекшим, как декорация после карнавала. Tall, ugly, old houses were completely occupied by restaurants, taverns, coffee shops, stalls with junk for street girls, and night hotels. Высокие, некрасивые, старые дома сплошь заняты под рестораны, кабачки, кофейни, лавчонки с дребеденью для уличных девчонок, под ночные гостиницы. The frames and tin structures of advertising, the peeling wings of the famous Moulin Rouge mill, movie posters on the sidewalks, two rows of stunted trees in the middle of the boulevard, urinals scrawled with obscene words, a stone pavement along which centuries had roared and rolled, rows of booths and carousels covered with tarpaulins - all this awaited the night, when onlookers and revelers would come from below, from the bourgeois quarters of Paris. Каркасы и жестяные сооружения реклам, облупленные крылья знаменитой мельницы «Мулен-Руж», плакаты кино на тротуарах, два ряда чахлых деревьев посреди бульвара, писсуары, исписанные неприличными словами, каменная мостовая, по которой прошумели, прокатились столетия, ряды балаганов и каруселей, прикрытых брезентами, – все это ожидало ночи, когда зеваки и кутилы потянутся снизу, из буржуазных кварталов Парижа.

Then the lights will flash, the waiters will bustle about, the steam-powered whistles will begin, the carousels will spin; on golden pigs, on bulls with golden horns, in boats, pots, saucepans – around, around, around – reflected in a thousand mirrors, girls in knee-length skirts, surprised bourgeois, thieves with magnificent moustaches, Japanese students smiling like masks, boys, homosexuals, gloomy Russian emigrants awaiting the fall of the Bolsheviks will rush to the sounds of steam orchestras. Тогда вспыхнут огни, засуетятся гарсоны, засвистят паровыми глотками, закрутятся карусели; на золотых свиньях, на быках с золотыми рогами, в лодках, кастрюлях, горшках – кругом, кругом, кругом, – отражаясь в тысяче зеркал, помчатся под звуки паровых оркестрионов девушки в юбчонках до колен, удивленные буржуа, воры с великолепными усами, японские, улыбающиеся, как маски, студенты, мальчишки, гомосексуалисты, мрачные русские эмигранты, ожидающие падения большевиков.

The fiery wings of the Moulin Rouge will spin. Закрутятся огненные крылья «Мулен-Руж». Broken burning arrows will run along the facades of houses. Забегают по фасадам домов изломанные горящие стрелы. The signs of world-famous taverns will flare up, and from their open windows a wild chatter, drumbeat and horns of jazz bands will rush out onto the hot boulevard. Вспыхнут надписи всемирно известных кабаков, из их открытых окон на жаркий бульвар понесется дикая трескотня, барабанный бой и гудки джаз-бандов.

Cardboard horns will start to squeal and rattles will crackle in the crowd. В толпе запищат картонные дудки, затрещат трещотки. New crowds will start to emerge from underground, thrown out by the metro and Nord-Zuid. Из-под земли начнут вываливаться новые толпы, выброшенные метрополитеном и Норд-Зюйдом. This is Montmartre. Это Монмартр. These are the mountains of Martre, shining all night with cheerful lights over Paris – the most carefree place in the world. Это горы Мартра, сияющие всю ночь веселыми огнями над Парижем, – самое беззаботное место на свете. Here you can leave your money, where you can spend a carefree night with laughing girls. Здесь есть где оставить деньги, где провести с хохочущими девчонками беспечную ночку.

Gay Montmartre is the Boulevard de Clichy between two round, already definitively gay squares – Pigalle and Blanche. Веселый Монмартр – это бульвар Клиши между двумя круглыми, уже окончательно веселыми площадями – Пигаль и Бланш. To the left of the Place Pigalle stretches the wide and quiet Boulevard des Batignolles. Налево от площади Пигаль тянется широкий и тихий бульвар Батиньоль. To the right, beyond the Place Blanche, begins the Faubourg Saint-Antoine. Направо за площадью Бланш начинается Сент-Антуанское предместье. These are the places where the workers and the Parisian poor live. Это – места, где живут рабочие и парижская беднота. From here – from Batignolles, from the heights of Montmartre and Saint-Antoine – armed workers descended more than once to take control of Paris. Отсюда – с Батиньоля, с высот Монмартра и Сент-Антуана – не раз спускались вооруженные рабочие, чтобы овладеть Парижем. Four times they were driven back to the heights by cannons. Четыре раза их загоняли пушками обратно на высоты. And the lower city, scattered along the banks of the Seine with banks, offices, luxurious shops, hotels for millionaires and barracks for thirty thousand police, four times went on the offensive, and in the heart of the working city, on the heights, established itself with the blazing fires of the world the sex dens of the lower city - Place Pigalle - Boulevard de Clichy - Place Blanche. И нижний город, раскинувший по берегам Сены банки, конторы, пышные магазины, отели для миллионеров и казармы для тридцати тысяч полицейских, четыре раза переходил в наступление, и в сердце рабочего города, на высотах, утвердил пылающими огнями мировых притонов сексуальную печать нижнего города – площадь Пигаль – бульвар Клиши – площадь Бланш.

Chapter 24 Глава 24

Having reached the middle of the boulevard, the man in the overcoat turned into a narrow side street leading up well-trodden steps to the top of Montmartre, looked around carefully and went into a dark tavern, where the usual patrons were prostitutes, chauffeurs, half-starved songwriters and losers who still wore wide trousers and a wide-brimmed hat according to the old custom. Дойдя до середины бульвара, человек в коверкотовом пальто свернул в боковую узкую уличку, ведущую исхоженными ступенями на вершину Монмартра, внимательно оглянулся по сторонам и зашел в темный кабачок, где обычными посетителями были проститутки, шоферы, полуголодные сочинители куплетов и неудачники, еще носящие по старинному обычаю широкие штаны и широкополую шляпу.

He asked for a newspaper, a glass of port, and began to read. Он спросил газету, рюмку портвейна и принялся за чтение. Behind the zinc counter, the owner of the tavern – a mustachioed, purple-faced Frenchman, weighing one hundred and ten kilos – rolled up his hairy arms to the elbows, washed dishes under the tap and talked, “If you want to listen, listen; if you don’t, don’t listen.” За цинковым прилавком хозяин кабачка – усатый, багровый француз, сто десять кило весом, – засучив по локоть волосатые руки, мыл под краном посуду и разговаривал, – хочешь – слушай, хочешь – нет.

– Whatever you say, Russia has caused us a lot of trouble (he knew that the visitor was Russian, his name was Monsieur Pierre). – Что вы там ни говорите, а Россия нам наделала много хлопот (он знал, что посетитель – русский, звался мосье Пьер). Russian emigrants do not bring in any more income. Русские эмигранты не приносят больше дохода. They are exhausted, o-la-la... But we are still rich enough, we can afford the luxury of giving shelter to several thousand unfortunates. Выдохлись, о-ла-ла… Но мы еще достаточно богаты, мы можем себе позволить роскошь дать приют нескольким тысячам несчастных. (He was sure that his visitor was making a living in Montmartre on small scale. (Он был уверен, что его посетитель промышлял на Монмартре по мелочам.) But, of course, everything has its end. ) Но, разумеется, всему свой конец. The emigrants will have to return home. Эмигрантам придется вернуться домой. Alas! Увы! We will reconcile you with your vast fatherland, we will recognize your Soviets, and Paris will again become good old Paris. Мы вас помирим с вашим обширным отечеством, мы признаем ваши Советы, и Париж снова станет добрым старым Парижем. I am tired of the war, I must tell you. Мне надоела война, должен вам сказать. This indigestion has been going on for ten years. Десять лет продолжается это несварение желудка. The Soviets express a desire to pay the small holders of Russian values. Советы выражают желание платить мелким держателям русских ценностей. Clever, very clever of them. Умно, очень умно с их стороны. Long live the Soviets! Да здравствуют Советы! They are conducting politics well. Они неплохо ведут политику. They are Bolshevizing Germany. Они большевизируют Германию. Excellent! Прекрасно! I applaud. Аплодирую. Germany will become Soviet and disarm itself. Германия станет советской и разоружится сама собой. We will not get a stomach ache at the thought of their chemical industry. У нас не будет болеть желудок при мысли об их химической промышленности. The fools in our neighborhood think I am a Bolshevik. Глупцы в нашем квартале считают меня большевиком. O-la-la! О-ла-ла!. .. . I have the right calculation. У меня правильный расчет. We are not afraid of Bolshevization. Большевизация нам не страшна. Calculate - how many good bourgeois and how many workers are in Paris. Подсчитайте – сколько в Париже добрых буржуа и сколько рабочих. Wow! Ого! We, the bourgeois, will be able to protect our savings ... I calmly watch when our workers shout: "Long live Lenin!" Мы, буржуа, сможем защитить свои сбережения… Я спокойно смотрю, когда наши рабочие кричат: «Да здравствует Ленин! - and they wave red flags. » – и махают красными флагами. A worker is a barrel of fermented wine, he cannot be kept corked. Рабочий – это бочонок с забродившим вином, его нельзя держать закупоренным. Let him shout: "Long live the Soviets!" Пусть его кричит: «Да здравствуют Советы! - I shouted it myself last week. » – я сам кричал на прошлой неделе. I have eight thousand francs worth of Russian interest-bearing securities. У меня на восемь тысяч франков русских процентных бумаг. No, you must make peace with your government. Нет, вам нужно мириться с вашим правительством. Enough of this nonsense. Довольно глупостей. The franc is falling. Франк падает. The damned speculators, these lice that swarm over every nation where the currency begins to fall - this tribe of inflanters has again migrated from Germany to Paris. Проклятые спекулянты, эти вши, которые облепляют каждую нацию, где начинает падать валюта, – это племя инфлянтов снова перекочевало из Германии в Париж.

A thin man in a canvas robe, with his fair hair uncovered, quickly entered the tavern. В кабачок быстро вошел худощавый человек в парусиновом балахоне, с непокрытой светловолосой головой.

“Hello, Garin,” he said to the one reading the newspaper, “you can congratulate me… Good luck…” – Здравствуй, Гарин, – сказал он тому, кто читал газету, – можешь меня поздравить… Удача…

Garin quickly stood up and squeezed his hands: Гарин стремительно поднялся, стиснул ему руки:

– Victor… – Виктор…

- Yes, yes. – Да, да. I am terribly pleased... I will insist that we take out a patent. Я страшно доволен… Я буду настаивать, чтобы мы взяли патент.

- No way... Let's go. – Ни в коем случае… Идем.

They left the tavern, walked up a stepped street, turned right and walked for a long time past the dirty houses of the suburbs, past wastelands fenced with barbed wire where miserable laundry fluttered on lines, past small handicraft factories and workshops. Они вышли из кабачка, поднялись по ступенчатой уличке, свернули направо и долго шли мимо грязных домов предместья, мимо огороженных колючей проволокой пустырей, где трепалось жалкое белье на веревках, мимо кустарных заводиков и мастерских.

The day was ending. День кончался. Groups of tired workers came across. Навстречу попадались кучки усталых рабочих. Here, on the mountains, it seemed, lived a different race of people, their faces were different - firm, thin, strong. Здесь, на горах, казалось, жило иное племя людей, иные были у них лица – твердые, худощавые, сильные. It seemed that the French nation, escaping from obesity, syphilis and degeneration, rose to the heights above Paris and here calmly and sternly awaited the hour when it would be possible to cleanse the lower city of filth and once again turn the little ship of Lutetia towards the sunny ocean. Казалось, французская нация, спасаясь от ожирения, сифилиса и дегенерации, поднялась на высоты над Парижем и здесь спокойно и сурово ожидает часа, когда можно будет очистить от скверны низовой город и снова повернуть кораблик Лютециив солнечный океан.

“This way,” said Victor, opening the door of a low stone barn with an American key. – Сюда, – сказал Виктор, отворяя американским ключом дверь низенького каменного сарая.

Chapter 25 Глава 25

Garin and Victor Lenoir approached a small brick furnace under a hood. Гарин и Виктор Ленуар подошли к небольшому кирпичному горну под колпаком. Nearby on the table lay rows of pyramids. Рядом на столе лежали рядками пирамидки. On the furnace stood a thick bronze ring on its edge with twelve porcelain cups arranged around its circumference. На горне стояло на ребре толстое бронзовое кольцо с двенадцатью фарфоровыми чашечками, расположенными по его окружности. Lenoir lit a candle and looked at Garin with a strange smile. Ленуар зажег свечу и со странной усмешкой взглянул на Гарина.

– Pyotr Petrovich, we’ve known each other for about fifteen years, right? – Петр Петрович, мы знакомы с вами лет пятнадцать, – так? We’ve been through a lot. Съели не один пуд соли. You could see for yourself that I’m an honest man. Вы могли убедиться, что я человек честный. When I fled Soviet Russia, you helped me… From this I conclude that you treat me well. Когда я удрал из Советской России – вы мне помогли… Из этого я заключаю, что вы относитесь ко мне неплохо. Tell me, why the hell are you hiding the device from me? Скажите – какого черта вы скрываете от меня аппарат? I know that without me, without these pyramids, you’re helpless… Let’s be comrades… Я же знаю, что без меня, без этих пирамидок – вы беспомощны… Давайте по-товарищески…

Carefully examining the bronze ring with porcelain cups, Garin asked: Внимательно рассматривая бронзовое кольцо с фарфоровыми чашечками, Гарин спросил:

- Do you want me to reveal a secret? – Вы хотите, чтобы я открыл тайну?

- Yes. – Да.

– Do you want to become a participant in the case? – Вы хотите стать участником в деле?

- Yes. – Да.

– If necessary, and I assume that it will be necessary in the future, you will have to do everything to ensure the success of the matter… – Если понадобится, а я предполагаю, что в дальнейшем понадобится, вы должны будете пойти на все для успеха дела…

Without taking his eyes off him, Lenoir sat down on the edge of the forge, the corners of his mouth trembling. Не сводя с него глаз, Ленуар присел на край горна, углы рта его задрожали.

“Yes,” he said firmly, “I agree.” – Да, – твердо сказал он, – согласен.

He pulled a rag from his robe pocket and wiped his forehead. Он потянул из кармана халата тряпочку и вытер лоб.

– I’m not forcing you, Pyotr Petrovich. – Я вас не вынуждаю, Петр Петрович. I started this conversation because you are the closest person to me, oddly enough... I was in my first year, you were in your second. Я завел этот разговор потому, что вы самый близкий мне человек, как это ни странно… Я был на первом курсе, вы – на втором. Ever since then, well, how can I say this, I’ve admired you, so to speak... You are terribly talented... brilliant... You are terribly brave. Еще с тех пор, ну, как это сказать, я преклонялся, что ли, перед вами… Вы страшно талантливы… блестящи… Вы страшно смелы. Your mind is analytical, daring, terrifying. Ваш ум – аналитический, дерзкий, страшный. You are a terrible person. Вы страшный человек. You are tough, Pyotr Petrovich, like any great talent, you are slow to understand people. Вы жестки, Петр Петрович, как всякий крупный талант, вы недогадливы к людям. You asked if I was ready to do anything to work with you... Of course, well, of course... What kind of conversation can there be? Вы спросили – готов ли я на все, чтобы работать с вами… Конечно, ну, конечно… Какой же может быть разговор? I have nothing to lose. Терять мне нечего. Without you – everyday work, everyday life until the end of life. Без вас – будничная работа, будни до конца жизни. With you – a holiday or death... Do I agree to all? С вами – праздник или гибель… Согласен ли я на все?. .. . It’s funny... What is this “all”? Смешно… Что же– это «все»? Steal, kill? Украсть, убить?

He stopped. Он остановился. Garin said “yes” with his eyes. Гарин глазами сказал «да». Lenoir smiled. Ленуар усмехнулся.

– I know the French criminal laws... Do I agree to expose myself to the danger of their application? – Я знаю французские уголовные законы… Согласен ли я подвергнуть себя опасности их применения? – I agree... By the way, I saw the famous gas attack of the Germans on April 22, 1915. – согласен… Между прочим, я видел знаменитую газовую атаку германцев двадцать второго апреля пятнадцатого года. A thick cloud rose from underground and crawled towards us in yellow-green waves, like a mirage – you can’t see this in a dream. Из-под земли поднялось густое облако и поползло на нас желто-зелеными волнами, как мираж, – во сне этого не увидишь. Thousands of people ran across the fields, in unbearable horror, throwing down their weapons. Тысячи людей бежали по полям, в нестерпимом ужасе, бросая оружие. The cloud overtook them. Облако настигало их. Those who managed to jump out had dark, crimson faces, protruding tongues, burnt-out eyes... What nonsense “moral concepts”... Wow, we are not children after the war. У тех, кто успел выскочить, были темные, багровые лица, вывалившиеся языки, выжженные глаза… Какой вздор «моральные понятия»… Ого, мы – не дети после войны.

“In a word,” Garin said mockingly, “you have finally realized that bourgeois morality is one of the most clever Arab tricks, and those who swallow green gas because of it are fools.” – Одним словом, – насмешливо сказал Гарин, – вы, наконец, поняли, что буржуазная мораль – один из самых ловких арапских номеров, и дураки те, кто из-за нее глотает зеленый газ. To tell the truth, I have given little thought to these problems... So... I voluntarily accept you as a comrade in this business. По правде сказать, я мало задумывался над этими проблемами… Итак… Я добровольно принимаю вас товарищем в дело. You will obey my orders unquestioningly. Вы беспрекословно подчинитесь моим распоряжениям. But there is one condition... Но есть одно условие…

- Okay, I agree to any condition. – Хорошо, согласен на всякое условие.

– You know, Victor, that I got to Paris with a false passport, and I change hotels every night. – Вы знаете, Виктор, что в Париж я попал с подложным паспортом, каждую ночь я меняю гостиницу. Sometimes I have to take a streetwalker so as not to arouse suspicion. Иногда мне приходится брать уличную девку, чтобы не возбуждать подозрения. Yesterday I found out that I was being followed. Вчера я узнал, что за мною следят. This surveillance was entrusted to the Russians. Поручена эта слежка русским. Apparently, they take me for a Bolshevik agent. Видимо, меня принимают за большевистского агента. I need to put the detectives on the wrong track. Мне нужно навести сыщиков на ложный след.

- What should I do? – Что я должен делать?

– Disguise yourself as me. – Загримироваться мной. If you are caught, you will show your documents. Если вас схватят, вы предъявите ваши документы. I want to split into two. Я хочу раздвоиться. You and I are the same height. Мы с вами одного роста. You will dye your hair, glue on a false beard, and we will buy identical dresses. Вы покрасите волосы, приклеите фальшивую бородку, мы купим одинаковые платья. Then this very evening you will move from your hotel to another part of the city where you are not known – say, to the Latin Quarter. Затем сегодня же вечером вы переедете из вашей гостиницы в другую часть города, где вас не знают, – скажем – в Латинский квартал. Deal? По рукам?

Lenoir jumped down from the furnace and shook Garin's hand firmly. Ленуар соскочил с горна, крепко пожал Гарину руку. He then began to explain how he had managed to prepare pyramids from a mixture of aluminum and iron oxide (thermite) with hard oil and yellow phosphorus. Затем он принялся объяснять, как ему удалось приготовить пирамидки из смеси алюминия и окиси железа (термита) с твердым маслом и желтым фосфором.

Having placed twelve pyramids on porcelain cups with rings, he lit them with a cord. Поставив на фарфоровые чашечки кольца двенадцать пирамидок, он зажег их при помощи шнурка. A column of blinding flame rose above the forge. Столб ослепительного пламени поднялся над горном. They had to retreat into the depths of the barn, so unbearable were the light and heat. Пришлось отойти в глубь сарая, – так нестерпимы были свет и жар.

“Excellent,” said Garin, “I hope, no soot?” – Превосходно, – сказал Гарин, – надеюсь, – никакой копоти?

– Combustion is complete, at this terrible temperature. – Сгорание полное, при этой страшной температуре. Materials are chemically purified. Материалы химически очищены.

- Good. – Хорошо. In a few days you will see miracles, - said Garin, - let's go to dinner. На этих днях вы увидите чудеса, – сказал Гарин, – идем обедать. We will send a messenger to the hotel for things. За вещами в гостиницу пошлем посыльного. We will spend the night on the left bank. Переночуем на левом берегу. And tomorrow there will be two Garins in Paris... Do you have a second key to the barn? А завтра в Париже окажется двое Гариных… У вас имеется второй ключ от сарая?

Chapter 26 Глава 26

There was no glittering stream of cars, no idle people breaking their necks looking at shop windows, no dizzying women, no industrial kings. Здесь не было ни блестящего потока автомобилей, ни праздных людей, свертывающих себе шею, глядя на окна магазинов, ни головокружительных женщин, ни индустриальных королей.

Stacks of fresh boards, mountains of cobblestones, heaps of blue clay in the middle of the street and, laid out on the side of the sidewalk like a giant cut-up worm, sections of sewer pipes. Штабели свежих досок, горы булыжника, посреди улицы отвалы синей глины и, разложенные сбоку тротуара, как разрезанный гигантский червяк, звенья канализационных труб.

Spartak's Tarashkin walked leisurely to the islands, to the club. Спартаковец Тарашкин шел не спеша на острова, в клуб. He was in the most pleasant mood. Он находился в самом приятном расположении духа. To an outside observer, he would have even seemed gloomy at first glance, but this was due to the fact that Tarashkin was a solid, balanced man, and his cheerful mood was not expressed by any outward sign, if you do not count a light whistle and a calm gait. Внешнему наблюдателю он показался бы даже мрачным на первый взгляд, но это происходило оттого, что Тарашкин был человек основательный, уравновешенный и веселое настроение у него не выражалось каким-либо внешним признаком, если не считать легкого посвистывания да спокойной походочки.

A hundred steps before reaching the tram, he heard a scuffle and squeak among the stacks of end caps. Не доходя шагов ста до трамвая, он услышал возню и писк между штабелями торцов. Everything that was happening in the city, of course, directly concerned Tarashkin. Все происходящее в городе, разумеется, непосредственно касалось Тарашкина.

He looked behind the stacks and saw three boys in bell-bottomed trousers and thick jackets: they, angrily snorting, were beating a fourth boy, smaller than them, barefoot, without a hat, dressed in a wadded jacket, so torn that one could be surprised. Он заглянул за штабели и увидел трех мальчиков, в штанах клешем и в толстых куртках: они, сердито сопя, колотили четвертого мальчика, меньше их ростом, – босого, безшапки, одетого в ватную кофту, такую рваную, что можно было удивиться. He defended himself silently. Он молча защищался. His thin face was scratched, his small mouth tightly compressed, his brown eyes - like a wolf cub's. Худенькое лицо его было исцарапано, маленький рот плотно сжат, карие глаза– как у волчонка.

Tarashkin immediately grabbed two boys and lifted them into the air by the scruff of their necks, and kicked the third one in the face – the boy howled and disappeared behind the walls. Тарашкин сейчас же схватил двух мальчишек и за шиворот поднял на воздух, третьему дал ногой леща, – мальчишка взвыл и скрылся за торцами.

The other two, dangling in the air, began to threaten with terrible words. Другие двое, болтаясь в воздухе, начали грозиться ужасными словами. But Tarashkin shook them harder, and they calmed down. Но Тарашкин тряхнул их посильней, и они успокоились.

“I see this more than once on the street,” said Tarashkin, looking into their sniffling snouts, “offending the little ones, brats!” – Это я не раз вижу на улице, – сказал Тарашкин, заглядывая в их сопящие рыльца, – маленьких обижать, шкеты! I don’t want this to happen to me again. Чтобы этого у меня больше не было. Understand? Поняли?

Forced to answer in the affirmative, the boys said sullenly: Вынужденные ответить в положительном смысле, мальчишки сказали угрюмо:

- Understood. – Поняли.

Then he let them go, and they, grumbling that if they were caught now, they left, with their hands in their pockets. Тогда он их отпустил, и они, ворча, что, мол, попадись нам теперь, удалились, – руки в карманы.

The beaten little boy also tried to hide, but only turned around in one place, groaned weakly and sat down, burying his head in a torn jacket. Избитый маленький мальчик тоже попытался было скрыться, но только повертелся на одном месте, слабо застонал и сел, уйдя с головой в рваную кофту.

Tarashkin leaned over him. Тарашкин наклонился над ним. The boy cried. Мальчик плакал.

“Oh, you,” said Tarashkin, “where do you live?” – Эх, ты, – сказал Тарашкин, – ты где живешь-то?

“Nowhere,” the boy answered from under his sweater. – Нигде, – из-под кофты ответил мальчик.

- What do you mean, nowhere? – То есть как это – нигде? Do you have a mother? Мамка у тебя есть?

- No. – Нету.

- And there is no father? – И отца нет? So. Так. A homeless child. Беспризорный ребенок. Very good. Очень хорошо.

Tarashkin stood for a while, with the wrinkles on his nose unraveling. Тарашкин стоял некоторое время, распустив морщины на носу. The boy, like a fly, buzzed under his jacket. Мальчик, как муха, жужжал под кофтой.

“Are you hungry?” – Есть хочешь? Tarashkin asked angrily. – спросил Тарашкин сердито.

- I want to. – Хочу.

- Okay, come with me to the club. – Ну ладно, пойдем со мной в клуб.

The boy tried to get up, but his legs wouldn't hold him up. Мальчик попытался было встать, но не держали ноги. Tarashkin picked him up—the boy didn't weigh a pood—and carried him to the tram. Тарашкин взял его на руки, – в мальчишке не было и пуда весу, – и понес к трамваю. They rode for a long time. Ехали долго. During the transfer, Tarashkin bought a loaf of bread, and the boy sank his teeth into it with a cramp. Во время пересадки Тарашкин купил булку, мальчишка с судорогой вонзил в нее зубы. They walked to the rowing school. До гребной школы дошли пешком. Letting the boy through the gate, Tarashkin said: Впуская мальчика за калитку, Тарашкин сказал:

– Just be careful not to steal. – Смотри только, чтобы не воровать.

- No, I only steal bread. – Не, я хлеб только ворую.

The boy looked sleepily at the water, playing with sunbeams on the varnished boats, at the silvery-green willow, which had overturned its beauty in the river, at the two-oared and four-oared gigs with muscular and tanned rowers. Мальчик сонно глядел на воду, играющую солнечными зайчиками на лакированных лодках, на серебристо-зеленую иву, опрокинувшую в реке свою красу, на двухвесельные, четырехвесельные гички с мускулистыми и загорелыми гребцами. His thin little face was indifferent and tired. Худенькое личико его было равнодушное и усталое. When Tarashkin turned away, he climbed under the wooden platform connecting the wide gates of the club with the booms, and, probably, immediately fell asleep, curled up. Когда Тарашкин отвернулся, он залез под деревянный помост, соединяющий широкие ворота клуба с бонами, и, должно быть, сейчас же уснул, свернувшись.

In the evening, Tarashkin pulled him out from under the gangway, ordered him to wash his face and hands in the river, and took him to dinner. Вечером Тарашкин вытащил его из-под мостков, велел вымыть в речке лицо и руки и повел ужинать. The boy was seated at the table with the rowers. Мальчика посадили за стол с гребцами. Tarashkin said to his comrades: Тарашкин сказал товарищам:

“We can even leave this child at the club; he won’t overeat, we’ll get him used to water; we need a quick-witted boy.” – Этого ребенка можно даже при клубе оставить, не объест, к воде приучим, нам расторопный мальчонка нужен.

The comrades agreed: let him live. Товарищи согласились: пускай живет. The boy listened to all this calmly, ate sedately. Мальчик спокойно все это слушал, степенно ел. After dinner, he silently climbed off the bench. Поужинав, молча полез с лавки. Nothing surprised him - he had seen worse sights. Его ничто не удивляло, – видел и не такие виды.

Tarashkin led him to the boom, ordered him to sit down and began a conversation. Тарашкин повел его на боны, велел сесть и начал разговор.

- What is your name? – Как тебя зовут?

– Ivan. – Иваном.

– Where are you from? – Ты откуда?

– From Siberia. – Из Сибири. From the Amur, from above. С Амура, с верху.

- How long have you been from there? – Давно оттуда?

– He arrived yesterday. – Вчера приехал.

- How did you arrive? – Как же ты приехал?

– Somewhere he trudged on foot, somewhere under a train in boxes. – Где пешком плелся, где под вагоном в ящиках.

- Why did you end up in Leningrad? – Зачем тебя в Ленинград занесло?

“Well, that’s my business,” the boy answered and turned away, “so it’s necessary if you came.” – Ну, это мое дело, – ответил мальчик и отвернулся, – значит, надо, если приехал.

- Tell me, I won’t do anything to you. – Расскажи, я тебе ничего не сделаю.

The boy did not answer and again gradually began to bury his head in his jacket. Мальчик не ответил и опять понемногу стал уходить головой в кофту. That evening Tarashkin did not get anything out of him. В этот вечер Тарашкин ничего от него не добился.

Chapter 27 Глава 27

The two-man crew – a two-oared gig made of mahogany, graceful as a violin – barely moved along the mirror-like river in a narrow strip. Двойка – двухвесельная распашная гичка из красного дерева, изящная, как скрипка, – узкой полоской едва двигалась по зеркальной реке. Both oars slid flat on the water. Оба весла плашмя скользили по воде. Shelga and Tarashkin, in white panties, naked to the waist, with their backs and shoulders rough from the sun, sat motionless, their knees raised. Шельга и Тарашкин в белых трусиках, по пояс голые, с шершавыми от солнца спинами и плечами, сидели неподвижно, подняв колени.

The helmsman, a serious-looking guy in a naval cap and a scarf wrapped around his neck, looked at his stopwatch. Рулевой, серьезный парень в морском картузе и в шарфе, обмотанном вокруг шеи, глядел на секундомер.

“There will be a thunderstorm,” said Shelga. – Гроза будет, – сказал Шельга.

It was hot on the river, not a single leaf stirred on the lushly wooded bank. На реке было жарко, ни один лист не шевелился на пышно-лесистом берегу. The trees seemed exaggeratedly elongated. Деревья казались преувеличенно вытянутыми. The sky was so saturated with sun that its bluish-crystalline light seemed to fall in heaps of crystals. Небо до того насыщено солнцем, что голубовато-хрустальный свет его словно валился грудами кристаллов. My eyes ached, my temples were squeezed. Ломило глаза, сжимало виски.

– Oars to the water! – Весла на воду! – the helmsman commanded. – скомандовал рулевой.

The rowers simultaneously bent down to their spread knees and, throwing down their oars, leaned back, almost lying down, stretching out their legs, rolling back on their seats. Гребцы разом пригнулись к раздвинутым коленям и, закинув, погрузив весла, откинулись, почти легли, вытянув ноги, откатываясь на сиденьях.

- One-two! – Ать-два!. .. .

The oars bent, the gig, like a blade, slid along the river. Весла выгнулись, гичка, как лезвие, скользнула по реке.

- One-two, one-two! – Ать-два, ать-два! - the helmsman commanded. – командовал рулевой.

Measured and fast, in time with the beat of the heart - inhalation and exhalation - the bodies of the rowers were compressed, hanging over their knees, straightened out like springs. Мерно и быстро, в такт ударам сердца – вдыханию и выдыханию – сжимались, нависая над коленями, тела гребцов, распрямлялись, как пружины. Measuredly, in rhythm with the flow of blood, the muscles worked in hot tension. Мерно, в ритм потоку крови, в горячем напряжении работали мускулы.

The gig flew past the pleasure boats, where people in suspenders helplessly floundered with oars. Гичка летела мимо прогулочных лодок, где люди в подтяжках беспомощно барахтали веслами. While rowing, Shelga and Tarashkin looked straight ahead - at the bridge of the helmsman's nose, keeping their eyes on the line of balance. Гребя, Шельга и Тарашкин прямо глядели перед собой, – на переносицу рулевого, держа глазами линию равновесия. From the pleasure boats they only had time to shout after them: С прогулочных лодок успевали только крикнуть вслед:

- Look at the devils! – Ишь, черти!. .. . What a blast! Вот дунули!. .. .

We went out to the seashore. Вышли на взморье. Again, for one minute, we lay motionless on the water. Опять на одну минуту неподвижно легли на воде. We wiped the sweat from our faces. Вытерли пот с лица. “Hurray!” «Ать-два! We turned back past the yacht club, where the huge sails of the racing yachts of the Leningrad trade unions hung like dead sheets in the crystal heat. » Повернули обратно мимо яхт-клуба, где мертвыми полотнищами в хрустальном зное висели огромные паруса гоночных яхт ленинградских профсоюзов. Music played on the veranda of the yacht club. Играла музыка на веранде яхт-клуба. The light, colorful badges and flags stretched along the shore did not flutter. Не колыхались протянутые вдоль берега легкие пестрые значки и флаги. Brown people threw themselves from the boats into the middle of the river, kicking up splashes. Со шлюпок в середину реки бросались коричневые люди, взметая брызги.

Having slipped between the bathers, the gig went along the Nevka, flew under the bridge, hung for a few seconds on the rudder of a four-oared outrigger from the Strela club, overtook it (the helmsman asked over his shoulder: “Perhaps you want to be towed?” Проскользнув между купальщиками, гичка пошла по Невке, пролетела под мостом, несколько секунд висела на руле у четырехвесельного аутригера из клуба «Стрела», обогнала его (рулевой через плечо спросил: «Может, на буксир хотите?), entered the narrow Krestovka with its lush banks, where in the green shade of silvery willows the red kerchiefs and bare knees of the women’s training team glided, and stopped at the booms of the rowing school. »), вошла в узкую, с пышными берегами, Крестовку, где в зеленой тени серебристых ив скользили красные платочки и голые колени женской учебной команды, и стала у бонов гребной школы.

Shelga and Tarashkin jumped out onto the booms, carefully placed the long oars on the sloping platform, bent over the gig and, at the helmsman's command, pulled it out of the water, lifted it in their arms and carried it through the wide gates into the barn. Шельга и Тарашкин выскочили на боны, осторожно положили на покатый помост длинные весла, нагнулись над гичкой и по команде рулевого выдернули ее из воды, подняли на руках и внесли в широкие ворота, в сарай. Then they went to take a shower. Затем пошли под душ. Rubbed themselves until they were red-hot and, as expected, drank a glass of tea with lemon. Растерлись докрасна и, как полагается, выпили по стакану чаю с лимоном. After this, they felt like they had just been born into this wonderful world, which was worth finally getting down to its improvement. После этого они почувствовали себя только что рожденными в этом прекрасном мире, который стоит того, чтобы принялись, наконец, за его благоустройство.

Chapter 28 Глава 28

On the open veranda, at the height of the floor (where they drank tea), Tarashkin told about the boy from yesterday. На открытой веранде, на высоте этажа (где пили чай), Тарашкин рассказал про вчерашнего мальчика.

- Resourceful, clever, well, a delight. – Расторопный, умница, ну, прелесть. - He leaned over the railing and shouted: - Ivan, come here. – Он перегнулся через перила и крикнул: – Иван, поди-ка сюда.

Bare feet immediately began to tramp down the stairs. Сейчас же по лестнице затопали босые ноги. Ivan appeared on the veranda. Иван появился на веранде. He took off his torn jacket. Рваную кофту он снял. (For sanitary reasons, it was burned in the kitchen. (По санитарным соображениям ее сожгли на кухне.) He was wearing rowing shorts and a cloth vest on his naked body, incredibly shabby, all tied with strings. ) На нем были гребные трусики и на голом теле суконный жилет, невероятно ветхий, весь перевязанный веревочками.

“Look,” said Tarashkin, pointing his finger at the boy, “no matter how much I try to persuade him to take off his vest, he won’t do it.” – Вот, – сказал Тарашкин, указывая пальцем на мальчика, – сколько его ни уговариваю снять жилетку – нипочем не хочет. “How are you going to swim, I ask you?” Как ты купаться будешь, я тебя спрашиваю? “And if only you had a good vest, but this is dirty.” И была бы жилетка хорошая, а то – грязь.

“I can’t swim,” said Ivan. – Я купаться не могу, – сказал Иван.

– You need to wash yourself in the bathhouse, you’re all black and grimy. – Тебя в бане надо мыть, ты весь черный, чумазый.

“I can’t wash myself in the bathhouse.” – Не могу я в бане мыться. “Yes, I still can,” Ivan pointed to his belly button, hesitated, and moved closer to the door. Во, по сих пор – могу, – Иван показал на пупок, помялся и придвинулся поближе к двери.

Tarashkin, scratching his calves with his nails, where white marks remained from the tan, grunted in annoyance: Тарашкин, деря ногтями икры, на которых по загару оставались белые следы, крякнул с досады:

- Do whatever you want with him. – Что хочешь с ним, то и делай.

“What are you doing?” asked Shelga, “Are you afraid of water?” – Ты что же, – спросил Шельга, – воды боишься?

The boy looked at him without smiling: Мальчик посмотрел на него без улыбки:

- No, I'm not afraid. – Нет, не боюсь.

- Why don’t you want to swim? – Чего же не хочешь купаться?

The boy lowered his head and stubbornly pursed his lips. Мальчик опустил голову, упрямо поджал губы.

“Are you afraid to take off your vest, afraid they’ll steal it?” – Боишься жилетку снимать, боишься – украдут? asked Shelga. – спросил Шельга.

The boy shrugged and grinned. Мальчик дернул плечиком, усмехнулся.

- Well, Ivan, if you don’t want to swim, that’s your business. – Ну, вот что, Иван, не хочешь купаться – дело твое. But we can’t allow a vest. Но жилетку мы допустить не можем. Take my vest and undress. Бери мою жилетку, раздевайся.

Shelga began to unbutton his vest. Шельга начал расстегивать на себе жилет. Ivan backed away. Иван попятился. His pupils darted restlessly. Зрачки его беспокойно забегали. Once, pleading, he glanced at Tarashkin and kept moving sideways towards the glass door, which opened onto the dark inner staircase. Один раз, умоляя, он взглянул на Тарашкина и все придвигался бочком к стеклянной двери, раскрытой на внутреннюю темную лестницу.

- Hey, we didn’t agree to play like this. – Э, так мы играть не уговаривались. - Shelga stood up, locked the door, took out the key and sat down right in front of the door. – Шельга встал, запер дверь, вынул ключ и сел прямо против двери. - Well, take it off. – Ну, снимай.

The boy looked around like an animal. Мальчик оглядывался, как зверек. He was now standing right at the door, with his back to the glass. Стоял он теперь у самой двери – спиной к стеклам. His eyebrows knitted together. Брови у него сдвинулись. Suddenly, he decisively threw off his rags and handed them to Shelga: Вдруг решительно он сбросил с себя лохмотья и протянул Шельге:

- Here, give me yours. – На, давай свою.

But Shelga, with the greatest surprise, was no longer looking at the boy, but past his shoulder – at the door glass. Но Шельга с величайшим удивлением глядел уже не на мальчика, а мимо его плеча – на дверные стекла.

“Come on,” Ivan repeated angrily, “what are you laughing at?” – Давайте, – сердито повторил Иван, – чего смеетесь? “We’re not little.” – не маленькие.

- What a weirdo! – Ну и чудак! - Shelga laughed loudly. – Шельга громко рассмеялся. - Turn your back. – Повернись-ка спиной. (The boy, as if from a push, hit the back of his head on the glass. (Мальчик, точно от толчка, ударился затылком в стекло.) Turn around, I can still see what is written on your back. ) Повернись, все равно вижу, что у тебя на спине написано.

Tarashkin jumped up. Тарашкин вскочил. The boy flew across the veranda like a light ball, rolled over the railing. Мальчик легким комочком перелетел через веранду, перекатился через перила. Tarashkin barely managed to grab him in mid-flight. Тарашкин на лету едва успел схватить его. Ivan bit into his hand with his sharp teeth. Острыми зубами Иван впился ему в руку.

- What a fool. – Вот дурной. Stop biting! Брось кусаться!

Tarashkin hugged him tightly. Тарашкин крепко прижал его к себе. He stroked his gray shaved head. Гладил по сизой обритой голове.

- A completely wild boy. – Дикий совсем мальчишка. He's shaking like a mouse. Как мышь, дрожит. Come on, we won't offend you. Будет тебе, не обидим.

The boy fell silent in his arms, only his heart was beating. Мальчик затих в руках у него, только сердце билось. Suddenly he whispered in his ear: Вдруг он прошептал ему в ухо:

- Don't tell him to, he can't read on my back. – Не велите ему, нельзя у меня на спине читать. No one is told to. Никому не велено. They'll kill me for this. Убьют меня за это.

“Let’s not read it, we’re not interested,” Tarashkin repeated, crying with laughter. – Да не будем читать, нам не интересно, – повторял Тарашкин, плача от смеха.

Shelga had been standing at the other end of the terrace all this time, biting his nails and squinting like a man trying to solve a riddle. Шельга все это время стоял в другом конце террасы, – кусал ногти, щурился, как человек, отгадывающий загадку. Suddenly he jumped up and, despite Tarashkin's resistance, turned the boy's back to him. Вдруг он подскочил и, несмотря на сопротивление Тарашкина, повернул мальчика к себе спиной. Amazement, almost horror, was depicted on his face. Изумление, почти ужас изобразилось на его лице. Written in ink pencil below the shoulder blades on the boy's thin back, in letters that had blurred from sweat, half-erased: Чернильным карандашом ниже лопаток на худой спине у мальчишки было написано расплывшимися от пота полустертыми буквами:

“…Petru Gar… The results are most comforting… I estimate the depth of olivine at five kilometer… continue… research, help is needed… Hunger… hurry up, expediter…” «…Петру Гар… Резуль…ы самые утешит… глубину оливина предполагаю на пяти киломе…ах, продолж… изыскания, необх… помощь… Голод… торопись экспе-диц…»

“Garin, this is Garin!” – Гарин, это – Гарин! - Shelga shouted. – закричал Шельга.

At that moment, a criminal investigation department motorcycle, crackling and shooting, flew into the club’s courtyard, and the agent’s voice shouted from below: В это время на двор клуба, треща и стреляя, влетел мотоциклет уголовного розыска, и голос агента крикнул снизу:

– Comrade Shchelga, I have an urgent… – Товарищ Щельга, вам – срочная…

This was Garin's telegram from Paris. Это была телеграмма Гарина из Парижа.

Chapter 29 Глава 29

The golden pencil touched the notebook: Золотой карандашик коснулся блокнота:

- What is your last name, sir? – Ваша фамилия, сударь?

– Pyankov-Pitkevich. – Пьянков-Питкевич.

– What is the purpose of your visit? – Цель вашего посещения?. .. .

“Tell Mr. Rolling,” said Garin, “that I have been instructed to negotiate about the apparatus of engineer Garin, which is known to him.” – Передайте мистеру Роллингу, – сказал Гарин, – что мне поручено вести переговоры об известном ему аппарате инженера Гарина.

The secretary instantly disappeared. Секретарь мгновенно исчез. A minute later, Garin entered the chemical king’s office through the walnut door. Через минуту Гарин входил через ореховую дверь в кабинет химического короля. Rolling wrote. Роллинг писал. Without raising his eyes, he offered to sit down. Не поднимая глаз, предложил сесть. Then, without raising his eyes: Затем – не поднимая глаз:

“Small financial transactions go through my secretary,” he grabbed the paperweight with a weak hand and tapped the writing, “nevertheless, I am ready to listen to you.” – Мелкие денежные операции проходят через моего секретаря, – слабой рукой он схватил пресс-папье и стукнул по написанному, – тем не менее я готов слушать вас. I’ll give you two minutes. Даю две минуты. What’s new about engineer Garin? Что нового об инженере Гарине?

Crossing his legs and stretching his arms out on his knee, Garin said: Положив ногу на ногу, сильно вытянутые руки – на колено, Гарин сказал:

– Engineer Garin wants to know if you know the exact purpose of his apparatus? – Инженер Гарин хочет знать, известно ли вам в точности назначение его аппарата?

“Yes,” answered Rolling, “for industrial purposes, as far as I know, the device is of some interest.” – Да, – ответил Ролллинг, – для промышленных целей, насколько мне известно, аппарат представляет некоторый интерес. I spoke with some of the board members of our concern; they agree to purchase the patent. Я говорил кое с кем из членов правления нашего концерна, – они согласны приобрести патент.

“The device is not intended for industrial purposes,” Garin answered sharply, “it is a device for destruction.” – Аппарат не предназначен для промышленных целей, – резко ответил Гарин, – это аппарат для разрушения. It can, however, successfully serve in the metallurgical gambling industry. Он с успехом, правда, может служить для металлургической игорной промышленности. But at the present time, engineer Garin has plans of a different order. Но в настоящее время у инженера Гарина замыслы иного порядка.

- Political? – Политические?

– Eh... Politics is of little interest to engineer Garin. – Э… Политика мало интересует инженера Гарина. He hopes to establish the social system that suits his taste the most. Он надеется установить именно тот социальный строй, какой ему более всего придется по вкусу. Politics is a trifle, a function. Политика – мелочь, функция.

– Where to install? – Где установить?

– Everywhere, of course, on all five continents. – Повсюду, разумеется, на всех пяти материках.

- Wow! – Ого! - said Rolling. – сказал Роллинг.

– Engineer Garin is not a communist, calm down. – Инженер Гарин не коммунист, успокойтесь. But he is not entirely yours either. Но он и не совсем ваш. I repeat – he has extensive plans. Повторяю – у него обширные замыслы. Engineer Garin’s apparatus gives him the opportunity to realize his wildest fantasy. Аппарат инженера Гарина дает ему возможность осуществить на деле самую горячечную фантазию. The apparatus has already been built; it can be demonstrated at least today. Аппарат уже построен, его можно демонстрировать хотя бы сегодня.

– Hm! – Гм! – said Rolling. – сказал Роллинг.

– Garin has been following your activities, Mr. Rolling, and finds that you have a good scope, but you lack a big idea. – Гарин следил за вашей деятельностью, мистер Роллинг, и находит, что у вас неплохой размах, но вам не хватает большой идеи. Well – a chemical concern. Ну – химический концерн. Well – air-chemical warfare. Ну – воздушно-химическая война. Well – turning Europe into an American market... All this is petty, there is no central idea. Ну – превращение Европы в американский рынок… Все это мелко, нет центральной идеи. Engineer Garin offers you cooperation. Инженер Гарин предлагает вам сотрудничество.

“Are you or he crazy?” – Вы или он – сумасшедший? asked Rolling. – спросил Роллинг.

Garin laughed and rubbed the side of his nose vigorously with his finger. Гарин рассмеялся, сильно потер пальцем сбоку носа.

– You see, it’s good that you’ve been listening to me for nine and a half minutes, not two. – Видите – хорошо уж и то, что вы слушаете меня не две, а девять с половиной минут.

“I am ready to offer engineer Garin fifty thousand francs for a patent for his invention,” said Rolling, starting to write again. – Я готов предложить инженеру Гарину пятьдесят тысяч франков за патент его изобретения, – сказал Роллинг, снова принимаясь писать.

– The proposal should be understood as follows: you intend to seize the apparatus by force or cunning, and deal with Garin in the same way as you did with his assistant on Krestovsky Island? – Предложение нужно понимать так: силой или хитростью вы намерены овладеть аппаратом, а с Гариным расправиться так же, как с его помощником на Крестовском острове?

Rolling quickly put down his pen, only two red spots on his cheekbones betraying his excitement. Роллинг быстро положил перо, только два красных пятна на его скулах выдали волнение. He took a smoking cigar from the ashtray, leaned back in his chair and looked at Garin with expressionless, dull eyes. Он взял с пепельницы курившуюся сигару, откинулся в кресло и посмотрел на Гарина ничего не выражающими, мутными глазами.

– If we assume that this is exactly what I intend to do with engineer Garin, what follows from this? – Если предположить, что именно так я и намерен поступить с инженером Гариным, что из этого вытекает?

– It follows that Garin was apparently mistaken. – Вытекает то, что Гарин, видимо, ошибся.

- In what? – В чем?

“Assuming that you are a scoundrel of a larger scale,” Garin said this distinctly, syllable by syllable, looking cheerfully and boldly at Rolling. – Предполагая, что вы негодяй более крупного масштаба, – Гарин проговорил это раздельно, по слогам, глядя весело и дерзко на Роллинга. He only blew out a puff of blue smoke and carefully waved the cigar near his nose. Тот только выпустил синий дымок и осторожно помахал сигарой у носа.

“It’s stupid to share the profits with engineer Garin when I can take a hundred percent,” he said. – Глупо делить с инженером Гариным барыши, когда я могу взять все сто процентов, – сказал он. “So, to finish, I offer one hundred thousand francs, and not a centime more.” – Итак, чтобы кончить, я предлагаю сто тысяч франков, и ни сантима больше.

– Really, Mr. Rolling, you’re getting confused somehow. – Право, мистер Роллинг, вы как-то все сбиваетесь. You’re not risking anything. Вы же ничем не рискуете. Your agents Semenov and Tyklinsky have tracked down Garin’s whereabouts. Ваши агенты Семенов и Тыклинский проследили, где живет Гарин. Report this to the police, and he’ll be arrested as a Bolshevik spy. Донесите полиции, и его арестуют как большевистского шпиона. The apparatus and the blueprints will be stolen by those same Tyklinsky and Semenov. Аппарат и чертежи украдут те же Тыклинский и Семенов. All this won’t cost you more than five thousand. Все это будет стоить вам не свыше пяти тысяч. And Garin, so that he doesn’t try to restore the blueprints in the future, can always be sent on a prisoner transfer to Russia via Poland, where he’ll be arrested at the border. А Гарина, чтобы он не пытался в дальнейшем восстановить чертежи, – всегда можно отправить по этапу в Россию через Польшу, где его прихлопнут на границе. Simple and cheap. Просто и дешево. Why a hundred thousand francs then? Зачем же сто тысяч франков?

Rolling stood up, glanced sideways at Garin and began to walk, sinking his patent leather shoes into the silver carpet. Роллинг поднялся, покосился на Гарина и стал ходить, утопая лакированными туфлями в серебристом ковре. Suddenly he pulled his hand out of his pocket and snapped his fingers. Вдруг он вытащил руку из кармана и щелкнул пальцами.

“It’s a cheap game,” he said, “you’re lying.” – Дешевая игра, – сказал он, – вы врете. I’ve thought through all the possible combinations five moves ahead. Я продумал вперед на пять ходов всевозможные комбинации. There’s no danger. Опасности никакой. You’re just a cheap charlatan. Вы просто дешевый шарлатан. Garin’s game is checkmate. Игра Гарина – мат. He knows it and sent you to bargain. Он это знает и прислал вас торговаться. I won’t give two louis d’or for his patent. Я не дам и двух луидоров за его патент. Garin has been tracked down and caught. Гарин выслежен и попался. (He quickly glanced at his watch and quickly put it in his waistcoat pocket. (Он живо взглянул на часы, живо сунул их в жилетный карман.) Get the hell out of here! ) Убирайтесь к черту!

Garin at this time also stood up and stood at the table with his head down. Гарин в это время тоже поднялся и стоял у стола, опустив голову. When Rolling sent him to hell, he ran his hand through his hair and spoke in a fallen voice, like a man who had suddenly fallen into a trap: Когда Роллинг послал его к черту, он провел рукой по волосам и проговорил упавшим голосом, будто человек, неожиданно попавший в ловушку:

- Okay, Mr. Rolling, I agree to all your conditions. – Хорошо, мистер Роллинг, я согласен на все ваши условия. You are talking about a hundred thousand... Вы говорите о ста тысячах…

– Not a centime! – Ни сантима! – Rolling shouted. – крикнул Роллинг. – Get out, or you’ll be thrown out! – Убирайтесь, или вас вышвырнут!

Garin ran his fingers down his collar, his eyes began to roll back. Гарин запустил пальцы за воротник, глаза его начали закатываться. He staggered. Он пошатнулся. Rolling roared: Роллинг заревел:

- No tricks! – Без фокусов! Get out! Вон!

Garin wheezed and fell sideways onto the table. Гарин захрипел и повалился боком на стол. His right hand hit the sheets of paper covered with writing and convulsively clenched them. Правая рука его ударилась в исписанные листы бумаги и судорожно стиснула их. Rolling jumped up to the electric bell. Роллинг подскочил к электрическому звонку. The secretary appeared instantly… Мгновенно появился секретарь…

– Throw this guy out… – Вышвырните этого субъекта…

The secretary crouched like a leopard, his graceful mustache bristling, his steely muscles bulging beneath his thin jacket... But Garin was already moving away from the table – sideways, sideways, bowing to Rolling. Секретарь присел, как барс, изящные усики ощетинились, под тонким пиджаком налились стальные мускулы… Но Гарин уже отходил от стола – бочком, бочком, кланяясь Роллингу. He ran down the marble stairs onto Boulevard Malesherbes, jumped into a hired car with the top up, shouted the address, raised both windows, pulled down the green curtains, and gave a short, sharp laugh. Бегом спустился по мраморной лестнице на бульвар Мальзерб, вскочил в наемную машину с поднятым верхом, крикнул адрес, поднял оба окошка, спустил зеленые шторы и коротко, резко рассмеялся.

From his jacket pocket he took out a crumpled piece of paper and carefully straightened it out on his lap. Из кармана пиджака он вынул скомканную бумагу и осторожно расправил ее на коленях. On the crisp sheet (torn from a large notebook) Rolling's business notes for the day were scribbled in his large handwriting. На хрустящем листе (вырванном из большого блокнота) крупным почерком Роллинга были набросаны деловые заметки на сегодняшний день. Apparently, at the moment Garin entered the office, Rolling's wary hand began to write mechanically, betraying his secret thoughts. Видимо, в ту минуту, когда в кабинет вошел Гарин, рука насторожившегося Роллинга стала писать машинально, выдаваятайные мысли. Three times, one under the other, was written: "Gobelins Street, sixty-three, engineer Garin." Три раза, одно под другим было написано: «Улица Гобеленов, шестьдесят три, инженер Гарин». (This was Victor Lenoir's new address, just communicated by telephone by Semenov. (Это был новый адрес Виктора Ленуара, только что сообщенный по телефону Семеновым.) Then: "Five thousand francs - to Semenov..." ) Затем: «Пять тысяч франков – Семенову…»

– Good luck! – Удача! Damn! Черт! What luck! Вот удача! – whispered Garin, carefully smoothing out the leaves on his knees. – шептал Гарин, осторожно разглаживая листочки на коленях.

Chapter 30 Глава 30

Ten minutes later, Garin jumped out of the car on the Boulevard Saint-Michel. Через десять минут Гарин выскочил из автомобиля на бульваре Сен-Мишель. The plate-glass windows of the Pantheon café were raised. Зеркальные окна в кафе «Пантеон» были подняты. Victor Lenoir was sitting at a table in the back. В глубине за столиком сидел Виктор Ленуар. Seeing Garin, he raised his hand and snapped his fingers. Увидев Гарина, поднял руку и щелкнул пальцами.

Garin quickly sat down at his table, with his back to the light. Гарин поспешно сел за его столик – спиной к свету. It seemed as if he had sat down opposite a mirror: Victor Lenoir had the same long beard, soft hat, bow tie, and striped jacket. Казалось, он сел против зеркала: такая же была у Виктора Ленуара продолговатая бородка, мягкая шляпа, галстук бабочкой, пиджак в полоску.

– Congratulations – good luck! – Поздравь – удача! Extraordinary! Необычайно! – said Garin, laughing with his eyes, – Rolling went to all lengths. – сказал Гарин, смеясь глазами, – Роллинг пошел на все. He bears the preliminary costs alone. Предварительные расходы несет единолично. When the operation begins, fifty percent of the shaft is his, fifty is ours. Когда начнется эксплуатация, пятьдесят процентов вала – ему, пятьдесят – нам.

- Did you sign the contract? – Ты подписал контракт?

“We’ll sign in two or three days.” – Подписываем через два-три дня. The demonstration of the device will have to be postponed. Демонстрацию аппарата придется отложить. Rolling set a condition: to sign only after he saw the device in operation with his own eyes. Роллинг поставил условие – подписать только после того, как своими глазами увидит работу аппарата.

– Will you put on a bottle of champagne? – Ставишь бутылку шампанского?

- Two, three, a dozen. – Две, три, дюжину.

“It’s still a pity that this shark will swallow half of our income,” said Lenoir, calling the footman. – А все-таки – жаль, что эта акула проглотит у нас половину доходов, – сказал Ленуар, подзывая лакея. “A bottle of Irrua, the driest…” – Бутылку Ирруа, самого сухого…

“Without capital, we won’t get going anyway.” – Без капитала все равно мы не развернемся. Look, Victor, if my Kamchatka enterprise had succeeded, ten Rollings would have been sent to hell. Вот, Виктор, если бы удалось мое камчатское предприятие, – десять Роллингов послали бы к чертям.

- What Kamchatka enterprise? – Какое камчатское предприятие?

The footman brought wine and glasses, Garin lit a cigar, leaned back on a straw chair and, swaying and squinting, began to tell his story: Лакей принес вино и бокалы, Гарин закурил сигару, откинулся на соломенном стуле и, покачиваясь, жмурясь, стал рассказывать:

– Do you remember Nikolai Khristoforovich Mancev, the geologist? – Ты помнишь Манцева Николая Христофоровича, геолога? In 1915, he found me in Petrograd. В пятнадцатом году он разыскал меня в Петрограде. He had just returned from the Far East, afraid of mobilization, and asked for my help to avoid being sent to the front. Он только что вернулся с Дальнего Востока, испугавшись мобилизации, и попросил моей помощи, чтобы не попасть на фронт.

– Did Mancev serve in the English Gold Company? – Манцев служил в английской золотой компании?

– I did exploration on the Lena, on the Aldan, then in Kolyma. – Производил разведки на Лене, на Алдане, затем в Колыме. He told me about miracles. Рассказывал чудеса. They found fifteen-kilogram nuggets right under my feet... That's when an idea was born in me, the general idea of my life... It's very daring, even crazy, but I believe in it. Они находили прямо под ногами самородки в пятнадцать килограммов… Вот тогда именно уменя зародилась идея, генеральная идея моей жизни… Это очень дерзко, даже безумно, но я верю в это. And if I believe in it, even Satan himself won't stop me. А раз верю – сам сатана меня не остановит. You see, my dear, the only thing in the world that I want with all my giblets is power... Not some royal, imperial power - petty, vulgar, boring. Видишь ли, мой дорогой, единственная вещь на свете, которую я хочу всеми печенками, – это власть… Не какая-нибудь королевская, императорская, – мелко, пошло, скучно. No, absolute power... Someday I'll tell you about my plans in detail. Нет, власть абсолютная… Когда-нибудь подробно расскажу тебе о моих планах. To rule, you need gold. Чтобы властвовать – нужно золото. To rule the way I want, you need more gold than all the industrial, stock market and other kings combined... Чтобы властвовать, как я хочу, нужно золота больше, чем у всех индустриальных, биржевых и прочих королей вместе взятых…

“You really have bold plans,” Lenoir said, laughing cheerfully. – Действительно, у тебя планы смелые, – весело засмеявшись, сказал Ленуар.

– But I’m on the right track. – Но я на верном пути. The whole world will be mine – that’s it! Весь мир будет у меня – вот! – Garin clenched his small hand into a fist. – Гарин сжал в кулак маленькую руку. – The milestones on my path are the brilliant Nikolai Khristoforovich Mancev, then Rolling, or rather his billions, and thirdly, my hyperboloid… – Вехи на моем пути – это гениальный Манцев Николай Христофорович, затем Роллинг, вернее – его миллиарды, и в-третьих, – мой гиперболоид…

- So what about Mancev? – Так что же Манцев?

– Then, in 1915, I mobilized all my money, more through impudence than bribery, freed Mantsev from military service and sent him with a small expedition to Kamchatka, into the devil's wilderness... Until 1917 he was still writing to me: his work was hard, extremely difficult, the conditions were hellish... Since 1918 – you understand – his trail has been lost... Everything depends on his research... – Тогда же, в пятнадцатом году, я мобилизовал все свои деньжонки, больше нахальством, чем подкупом, освободил Манцева от воинской повинности и послал его с небольшой экспедицией на Камчатку, в чертову глушь… До семнадцатого года он мне еще писал: работа его была тяжелая, труднейшая, условия собачьи… С восемнадцатого года – сам понимаешь – след его потерялся… От его изысканий зависит все…

- What is he looking for there? – Что он там ищет?

– He is not looking for anything... Mancev must only confirm my theoretical assumptions. – Он ничего не ищет… Манцев должен только подтвердить мои теоретические предположения. The coast of the Pacific Ocean – Asian and American – represents the edges of an ancient continent that sank to the bottom of the ocean. Побережье Тихого океана – азиатское и американское – представляет края древнего материка, опустившегося на дно океана. Such a gigantic weight should have affected the distribution of deep rocks in a molten state... The chains of active volcanoes in South America – in the Andes and Cordilleras, the volcanoes of Japan and, finally, Kamchatka confirm that the molten rocks of the Olivine Belt – gold, mercury, olivine, etc. – along the edges of the Pacific Ocean are much closer to the surface of the earth than in other places on the globe... Do you understand? Такая гигантская тяжесть должна была сказаться на распределении глубоких горных пород, находящихся в расплавленном состоянии… Цепи действующих вулканов Южной Америки – в Андах и Кордильерах, вулканы Японии и, наконец, Камчатки подтверждают то, что расплавленные породы Оливинового пояса – золото, ртуть, оливин и прочее – по краям Тихого океана гораздо ближе к поверхности земли, чем в других местах земного шара…Понятно тебе?

– I don’t understand, why do you need this Olivine Belt? – Не понимаю, тебе-то зачем этот Оливиновый пояс?

– To rule the world, my dear... Well, let's drink. – Чтобы владеть миром, дорогой мой… Ну, выпьем. To success... За успех…

Chapter 31 Глава 31

In a black silk blouse, like the kind worn by midinettes, in a short skirt, powdered, with her eyelashes painted, Zoe Monrose jumped off the bus at the Porte Saint-Denis, ran across the noisy street and entered the huge café "Globe", which opened onto two streets - a haven for all sorts of singers and singers from Montmartre, actors and actresses of average quality, thieves, prostitutes and anarchic young men who run along the boulevards with ten sous, licking their lips parched from fever, lusting after women, boots, silk underwear and everything under the sun... В черной шелковой кофточке, какие носят мидинетки, в короткой юбке, напудренная, с подведенными ресницами, Зоя Монроз соскочила с автобуса у ворот Сен-Дени, перебежала шумную улицу и вошла в огромное, выходящее на две улицы кафе «Глобус» – приют всевозможных певцов и певичек с Монмартра, актеров и актрисок средней руки, воров, проституток и анархически настроенных молодых людей из тех, что с десятью су бегают по бульварам, облизывая пересохшие от лихорадки губы, вожделея женщин, ботинки, шелковое белье и все на свете…

Zoya Monroz found a free table. Зоя Монроз отыскала свободный столик. She lit a cigarette and crossed her legs. Закурила папироску, положила ногу на ногу. Just then a man with venereal knees passed by and muttered hoarsely: “Why so angry, little one?” Сейчас же близко прошел человек с венерическими коленками, – пробормотал сиповато: «Почему такая сердитая, крошка? She turned away. » Она отвернулась. Another one, at the table, squinted and stuck out his tongue. Другой, за столиком, прищурясь, показал язык. Another one flew out, as if by mistake: “Ki-ki, finally…” Zoya briefly sent him to hell. Еще один разлетелся, будто по ошибке: «Ки-ки, наконец-то…» Зоя коротко послала его к черту.

Apparently, she was very popular here, although she tried to look like a street girl. Видимо, на нее здесь сильно клевали, хотя она и постаралась принять вид уличной девчонки. There was a nose for women at the Globe Café. В кафе «Глобус» был нюх на женщин. She ordered the waiter to bring a liter of red wine and sat down in front of the poured glass, propping up her cheeks. Она приказала гарсону подать литр красного и села перед налитым стаканом, подперев щеки. “It’s not good, little one, you’re starting to drink,” said the old actor, passing by, patting her on the back. «Нехорошо, малютка, ты начинаешь спиваться», – сказал старичок актер, проходя мимо, потрепав ее по спине.

She had already smoked three cigarettes. Она выкурила уже три папиросы. Finally, the one she had been waiting for slowly approached – a sullen, stocky man with a narrow, overgrown forehead and cold eyes. Наконец, не спеша, подошел тот, кого она ждала, – угрюмый, плотный человек, с узким, заросшим лбом и холодными глазами. His moustache was raised, his colorful collar cut into his strong neck. Усы его были приподняты, цветной воротник врезывался в сильную шею. He was well dressed – without unnecessary chic. Он был отлично одет – без лишнего шика. He sat down. Сел. He briefly greeted Zoya. Коротко поздоровался с Зоей. He looked around, and some people lowered their eyes. Поглядел вокруг, и кое-кто опустил глаза. It was Gaston Duck-Nose, a former thief, then a bandit from the gang of the famous Bono. Это был Гастон Утиный Нос, в прошлом – вор, затем бандит из шайки знаменитого Боно. During the war, he rose to the rank of non-commissioned officer and after demobilization moved to the quiet work of a large-scale cat. На войне он выслужился до унтер-офицера и после демобилизации перешел на спокойную работу кота крупного масштаба.

Now he was with the notorious Suzanne Bourges. Сейчас он состоял при небезызвестной Сюзанне Бурж. But she was fading. Но она отцветала. She was sinking to the level that Zoe Montrose had long since crossed. Она опускалась на ту ступень, которую Зоя Монроз давно уже перешагнула. Gaston Duck-nose said: Гастон Утиный Нос говорил:

– Suzanne has good material, but she will never be able to use it. – У Сюзанны хороший материал, но никогда использовать его она не сможет. Suzanne has no sense of modernity. Сюзанна не чувствует современности. What a marvel – lace pantaloons and a morning milk bath. Экое диво – кружевные панталоны и утренняя ванна из молока. Old – for provincial firefighters. Старо, – для провинциальных пожарных. No, I swear by the mustard gas that burned my back at the ferryman’s house on the Isere – a modern prostitute, if she wants to be chic, must install a radio in the bedroom, learn boxing, become barbed like military wire, trained like an eighteen-year-old boy, be able to walk on her hands and jump from twenty meters into the water. Нет, клянусь горчичным газом, который выжег мне спину у дома паромщика на Изере, – современная проститутка, если хочет быть шикарной, должна поставить в спальне радиоаппарат, учиться боксу, стать колючей, как военная проволока, тренированной, как восемнадцатилетний мальчишка, уметьходить на руках и прыгать с двадцати метров в воду. She must attend fascist meetings, talk about poison gas and change lovers every week, so as not to accustom them to piggishness. Она должна посещать собрания фашистов, разговаривать об отравляющих газах и менять любовников каждую неделю, чтобы не приучить их к свинству. And mine, if you please, is lying in a milk bath, like a Norwegian salmon, and dreams of a four-hectare agricultural farm. А моя, изволите ли видеть, лежит в молочной ванне, как норвежская семга, и мечтает о сельскохозяйственной ферме в четыре гектара. A vulgar fool, - she has a brothel behind her. Пошлая дура, – у нее за плечами публичный дом.

He treated Zoe Montrose with the utmost respect. К Зое Монроз он относился с величайшим уважением. Meeting her in night restaurants, he respectfully invited her to dance and kissed her hand, which he did to the only woman in Paris. Встречаясь в ночных ресторанах, почтительно предлагал ей протанцевать и целовал руку, что делал единственной женщине в Париже. Zoe barely bowed to the notorious Suzanne Bourges, but she maintained friendship with Gaston, and from time to time he carried out the most delicate of her assignments. Зоя едва кланялась небезызвестной Сюзанне Бурж, но с Гастоном поддерживала дружбу, и он время от времени выполнял наиболее щекотливые из ее поручений.

Today she hastily summoned Gaston to the Globe Café and appeared in the seductive guise of a streetwalker. Сегодня она спешно вызвала Гастона в кафе «Глобус» и появилась в обольстительном виде уличной мидинетки. Gaston only clenched his jaw, but behaved as was required. Гастон только стиснул челюсти, но вел себя так, как было нужно.

Sipping sour wine, squinting from the smoke of his pipe, he listened gloomily to what Zoya was telling him. Потягивая кислое вино, жмурясь от дыма трубки, он хмуро слушал, что ему говорила Зоя. Having finished, she cracked her fingers. Окончив, она хрустнула пальцами. He said: Он сказал:

- But this is dangerous. – Но это – опасно.

- Gaston, if this succeeds, you will be a secure man forever. – Гастон, если это удастся, вы навсегда обеспеченный человек.

– Not for any money, madam, neither wet nor dry business will I take on now: times have changed. – Ни за какие деньги, сударыня, ни за мокрое, ни за сухое дело я теперь не возьмусь: не те времена. Today, apaches prefer to serve in the police, and professional thieves - to publish newspapers and engage in politics. Сегодня апаши предпочитают служить в полиции, а профессиональные воры – издавать газеты и заниматься политикой. Only newcomers, provincials and boys who have contracted a venereal disease kill and rob. Убивают и грабят только новички, провинциалы да мальчишки, получившие венерическую болезнь. And they immediately enlist in the police. И немедленно записываются в полицию. What can you do - mature people have to stay in safe havens. Что поделаешь – зрелым людям приходится оставаться в спокойных гаванях. If you want to hire me for money, I will refuse. Если вы хотите меня нанять за деньги – я откажусь. Another thing is to do it for you. Другое – сделать это для вас. Here I could risk breaking my neck. Тут я бы мог рискнуть свернуть себе шею.

Zoya blew smoke from the corner of her crimson lips, smiled tenderly and placed her beautiful hand on Duckbill's sleeve. Зоя выпустила дымок из уголка пунцовых губ, улыбнулась нежно и положила красивую руку на рукав Утиного Носа.

– I think we can come to an agreement. – Мне кажется, – мы с вами договоримся.

Gaston's nostrils quivered and his mustache stirred. У Гастона дрогнули ноздри, зашевелились усы. He covered the unbearable gleam of his bulging eyes with bluish eyelids. Он прикрыл синеватыми веками нестерпимый блеск выпуклых глаз.

– Do you mean to say that I could now release Suzanne from my services? – Вы хотите сказать, что я теперь же мог бы освободить Сюзанну от моих услуг?

– Yes, Gaston. – Да, Гастон.

He leaned over the table, clutching the glass in his fist. Он перегнулся через стол, стиснул бокал в кулаке.

– Will my moustache smell like your skin? – Мои усы будут пахнуть вашей кожей?

– I think it cannot be avoided, Gaston. – Я думаю, что этого не избежать, Гастон.

- Okay. – Ладно. - He leaned back. – Он откинулся. - Okay. – Ладно. Everything will be as you want. Будет все, как вы хотите.

Chapter 32 Глава 32

Dinner is over. Обед окончен. Coffee with century-old cognac has been drunk. Кофе со столетним коньяком выпито. The two-dollar cigar – “Corona Coronas” – is half-smoked, and its ash has not fallen off. Двухдолларовая сигара – «Корона Коронас» – выкурена до половины, и пепел ее не отвалился. The agonizing hour has arrived: where to go “next”, with what satanic bow to play something cheerful on tired nerves? Наступил мучительный час: куда ехать «дальше», каким сатанинским смычком сыграть на усталых нервах что-нибудь веселенькое?

Rolling demanded a poster of all the Parisian entertainments. Роллинг потребовал афишу всех парижских развлечений.

– Do you want to dance? – Хотите танцевать?

“No,” Zoya answered, covering half her face with fur. – Нет, – ответила Зоя, закрывая мехом половину лица.

“Theater, theater, theater,” Rolling read. – Театр, театр, театр, – читал Роллинг. It was all boring: a three-act conversational comedy, where the actors, out of boredom and disgust, don’t even put on makeup, and the actresses, in dresses from famous tailors, stare into the audience with empty eyes. Все это было скучно: трехактная разговорная комедия, где актеры от скуки и отвращения даже не гримируются, актрисы в туалетах от знаменитых портных глядят в зрительный зал пустыми глазами.

– Review. – Обозрение. Review. Обозрение. Here: “Olympia” – one hundred and fifty naked women in only shoes and a miracle of technology: a wooden curtain, divided into checkerboard squares, in which, when raised and lowered, completely naked women stand. Вот: «Олимпия» – сто пятьдесят голых женщин в одних туфельках и чудо техники: деревянный занавес, разбитый на шахматные клетки, в которых при поднятии и опускании стоят совершенно голые женщины. Would you like to go? Хотите – поедем?

- My dear friend, they are all bow-legged – the girls from the boulevards. – Милый друг, они все кривоногие – девчонки с бульваров.

– “Apollo.” – «Аполло». We haven’t been here. Здесь мы не были. Two hundred naked women in just… We’ll skip that. Двести голых женщин в одних только… Это мы пропустим. “The Rock.” «Скала». Women again. Опять женщины. Well, well. Так, так. Also, “The world-famous musical clowns Pim and Jack.” Кроме того, «Всемирно известные музыкальные клоуны Пим и Джек».

“They’re talking about them,” said Zoya, “let’s go.” – О них говорят, – сказала Зоя, – поедемте.

They occupied a box near the stage. Они заняли литерную ложу у сцены. The review was in progress. Шло обозрение.

A constantly moving young man in an excellent tailcoat and a mature woman in red, in a wide-brimmed hat and with a staff, made good-natured barbs at the government, innocent barbs at the chief of police, and charmingly laughed at the high-currency foreigners, however, in such a way that they would not immediately leave Paris completely after this review and would not advise their friends and relatives to visit cheerful Paris. Непрерывно двигающийся молодой человек в отличном фраке и зрелая женщина в красном, в широкополой шляпе и с посохом говорили добродушные колкости правительству, невинные колкости шефу полиции, очаровательно подсмеивались над высоковалютными иностранцами, впрочем, так, чтобы они не уехали сейчас же после этого обозрения совсем из Парижа и не отсоветовали бы своим друзьям и родственникам посетить веселый Париж.

After chatting about politics, a young man, constantly moving his legs, and a lady with a staff exclaimed: "Hop, la-la." Поболтав о политике, непрерывно двигающий ногами молодой человек и дама с посохом воскликнули: «Гоп, ля-ля». And naked, as if in a bathhouse, very white, powdered girls ran out onto the stage. И на сцену выбежали голые, как в бане, очень белые, напудренные девушки. They lined up in a living tableau, depicting an advancing army. Они выстроились в живую картину, изображающую наступающую армию. The fanfares and signal horns of the orchestra struck up a courageous roar. В оркестре мужественно грянули фанфары и сигнальные рожки.

“It should work on young people,” Rolling said. – На молодых людей это должно действовать, – сказал Роллинг.

Zoya replied: Зоя ответила:

- When there are so many women, it doesn’t work. – Когда женщин так много, то не действует.

Then the curtain fell and rose again. Затем занавес опустился и вновь поднялся. Taking up half the stage, a fake piano stood near the footlights. Занимая половину сцены, у рампы стоял бутафорский рояль. The wooden drumsticks of a jazz band began to tap, and Pym and Jack appeared. Застучали деревянные палочки джаз-банда, и появились Пим и Джек. Pym, as expected, was in an incredible tailcoat, a waistcoat to the knees, trousers falling down, yard-long shoes, which immediately ran away from him (applause), the face of a good-natured idiot. Пим, как полагается, – в невероятном фраке, в жилете по колено, сваливающиеся штаны, аршинные башмаки, которые сейчас же от него убежали (аплодисменты), морда – доброго идиота. Jack was sprinkled with flour, in a felt cap, and on his bottom was a bat. Джек – обсыпан мукой, в войлочном колпаке, на заду – летучая мышь.

First they did everything necessary to make them laugh until they dropped, Jack would hit Pym in the face, and he would blow out a cloud of dust from behind, then Jack would hit Pym in the skull, and he would get a gutta-percha blister. Сначала они проделывали все, что нужно, чтобы смеяться до упаду, Джек бил Пима по морде, и тот выпускал сзади облако пыли, потом Джек бил Пима по черепу, и у того выскакивал гуттаперчевый волдырь.

Jack said: "Listen, do you want me to play this piano for you?" Джек сказал: «Послушай, хочешь – я тебе сыграю на этом рояле? Pym laughed terribly, said: "Well, play this piano," and sat down at a distance. » Пим страшно засмеялся, сказал: «Ну, сыграй на этом рояле», – и сел поодаль. Jack hit the keys with all his might - the tail fell off the piano. Джек изо всей силы ударил по клавишам – у рояля отвалился хвост. Pym laughed terribly again. Пим опять страшно много смеялся. Jack hit the keys a second time - the side of the piano fell off. Джек второй раз ударил по клавишам – у рояля отвалился бок. "It's nothing," said Jack and punched Pym in the face. «Это ничего», – сказал Джек и дал Пиму по морде. He rolled across the entire stage, fell (drum - boom). Тот покатился через всю сцену, упал (барабан – бумм). He got up: "It's nothing"; He spat out a handful of teeth, took a broom and dustpan from his pocket, the kind used to collect manure on the streets, and cleaned himself. Встал: «Это ничего»; выплюнул пригоршню зубов, вынул из кармана метелку и совок, каким собирают навоз на улицах, почистился. Then Jack struck the keys for the third time, and the piano fell apart, revealing an ordinary concert grand piano underneath. Тогда Джек в третий раз ударил по клавишам, рояль рассыпался весь, под ним оказался обыкновенный концертный рояль. Pulling his felt cap up onto his nose, Jack, with incomprehensible skill, began to play Liszt's "Campanella" with inspiration. Сдвинув на нос войлочный колпачок, Джек с непостижимым искусством, вдохновенно стал играть «Кампанеллу» Листа.

Zoe Montrose's hands went cold. У Зои Монроз похолодели руки. Turning to Rolling, she whispered: Обернувшись к Роллингу, она прошептала:

- He is a great artist. – Это великий артист.

"That's all right," said Pym, when Jack had finished playing, "now you listen to me play." – Это ничего, – сказал Пим, когда Джек кончил играть, – теперь ты послушай, как я сыграю.

He began to pull out from various pockets ladies' pantaloons, an old shoe, an enema tube, a live kitten (applause), took out a violin and, turning to the audience with the mournful face of a kind idiot, began to play the immortal etude of Paganini. Он стал вытаскивать из различных карманов дамские панталоны, старый башмак, клистирную трубку, живого котенка (аплодисменты), вынул скрипку и, повернувшись к зрительному залу скорбным лицом доброго идиота, заиграл бессмертный этюд Паганини.

Zoya stood up, threw a sable fur over her neck, and flashed diamonds. Зоя поднялась, перекинула через шею соболий мех, сверкнула бриллиантами.

- Let's go, I'm disgusted. – Идемте, мне противно. Unfortunately, I was once an artist. К сожалению, я когда-то была артисткой.

- Baby, where else would we go? – Крошка, куда же мы денемся! Half past ten. Половина одиннадцатого.

– Let's go drink. – Едемте пить.

Chapter 33 Глава 33

A few minutes later, their limousine stopped in Montmartre, on a narrow street illuminated by the ten windows of the "King's Supper" den. Через несколько минут их лимузин остановился на Монмартре, на узкой улице, освещенной десятью окнами притона «Ужин Короля». In a low, crimson silk room with a mirrored ceiling and mirrored walls, hot and smoky, in a cramped space, among flying streamers, celluloid balls and confetti, women swayed in a dance, entangled in paper streamers, naked to the waist, crimson and pale, drunk, haggard, excited men's faces pressed against their made-up cheeks. В низкой, пунцового шелка, с зеркальнымпотолком и зеркальными стенами, жаркой и накуренной зале, в тесноте, среди летящих лент серпантина, целлулоидных шариков и конфетти, покачивались в танце женщины, перепутанные бумажными лентами, обнаженные по пояс, к их гримированным щекам прижимались багровые и бледные, пьяные, испитые, возбужденные мужские лица. The piano crackled. Трещал рояль. Violins howled and squealed, and three blacks, pouring with sweat, banged on basins, roared into car horns, cracked planks, rang bells, thundered cymbals, and beat a Turkish drum. Выли, визжали скрипки, и три негра, обливаясь потом, били в тазы, ревели в автомобильные рожки, трещали дощечками, звонили, громыхали тарелками, лупили в турецкий барабан. Someone's wet face moved close to Zoya. Чье-то мокрое лицо придвинулось вплотную к Зое. Someone's female arms wrapped around Rolling's neck. Чьи-то женские руки обвились вокруг шеи Роллинга.

“Make way, my children, make way for the chemical king,” the maitre d’ shouted at the top of his voice, finding with difficulty a place at a narrow table stretched along the crimson wall, and seating Zoya and Rolling. – Дорогу, дети мои, дорогу химическому королю, – надрываясь, кричал метрдотель, с трудом отыскал место за узким столом, протянутым вдоль пунцовой стены, и усадил Зою и Роллинга. Balloons, confetti, and streamers flew at them. В них полетели шарики, конфетти, серпантин.

"You're getting attention," Rolling said. – На вас обращают внимание, – сказал Роллинг.

Zoya, with half-lowered eyelids, drank champagne. Зоя, полуопустив веки, пила шампанское. She felt stuffy and damp under the light silk that barely covered her breasts. Ей было душно и влажно под легким шелком, едва прикрывающим ее груди. A celluloid ball hit her cheek. Целлулоидный шарик ударился ей в щеку.

She slowly turned her head, and someone’s dark, as if outlined with a coal line, male eyes looked at her with gloomy delight. Она медленно повернула голову, – чьи-то темные, словно обведенные угольной чертой, мужские глаза глядели на нее с мрачным восторгом. She leaned forward, placed her bare hands on the table and absorbed this look like wine: what does it matter what you get drunk on? Она подалась вперед, положила на стол голые руки и впитывала этот взгляд, как вино: не все ли равно – чем опьяняться?

The face of the man looking at her seemed to have grown haggard in those few seconds. У человека, глядевшего на нее, словно осунулось лицо за эти несколько секунд. Zoya lowered her chin into her fingers, tucked into her fingers, and met that gaze point-blank from under her brows... She had seen that man somewhere. Зоя опустила подбородок в пальцы, вдвинутые в пальцы, исподлобья встретила в упор этотвзгляд… Где-то она видела этого человека. Who is he? Кто он такой? - neither French nor English. – ни француз, ни англичанин. Confetti was tangled in his dark beard. В темной бородке запутались конфетти. A beautiful mouth. Красивый рот. "I wonder if Rolling is jealous?" «Любопытно, Роллинг ревнив? - she thought. » – подумала она.

The footman, pushing his way through the dancers, handed her a note. Лакей, протолкнувшись сквозь танцующих, подал ей записочку. She was amazed and leaned back on the sofa. Она изумилась, откинулась на спинку дивана. She glanced sideways at Rolling, who was sucking on a cigar, and read: Покосилась на Роллинга, сосавшего сигару, прочла:

“Zoya, the one you look at with such tenderness is Garin... I kiss his hand. «Зоя, тот, на кого вы смотрите с такой нежностью, – Гарин… Целую ручку. Semenov.” Семенов».

She must have turned so terribly pale that someone's voice nearby said through the noise: "Look, the lady is ill." Она, должно быть, так страшно побледнела, что неподалеку чей-то голос проговорил сквозь шум: «Смотрите, даме дурно». Then she held out her empty glass, and the footman poured champagne. Тогда она протянула пустой бокал, и лакей налил шампанского.

Rolling said: Роллинг сказал:

– What did Semenov write to you? – Что вам написал Семенов?

- I'll tell you later. – Я скажу после.

- Did he write anything about the gentleman who is brazenly looking at you? – Он написал что-нибудь о господине, который нагло разглядывает вас? He is the one who was with me yesterday. Это тот, кто был у меня вчера. I threw him out. Я его выгнал.

- Rolling, don’t you recognize him? – Роллинг, разве вы не узнаете его?. .. . Remember, on the Place de l’Etoile? Помните, на площади Этуаль?. .. . This is Garin. Это – Гарин.

Rolling just sniffled. Роллинг только сопнул. He took out a cigar - "Aha." Вынул сигару – «Ага». Suddenly his face took on the same expression when he ran along the silver carpet of the office, thinking through all the possible fighting combinations five moves ahead. Вдруг лицо его приняло то самое выражение, когда он бегал по серебристому ковру кабинета, продумывая на пять ходов вперед все возможные комбинации борьбы. Then he snapped his fingers briskly. Тогда он бойко щелкнул пальцами. Now he turned to Zoya with a distorted mouth. Сейчас он повернулся к Зое искаженным ртом.

- Let's go, we need to have a serious talk. – Поедем, нам нужно серьезно поговорить.

Zoya turned around at the door. В дверях Зоя обернулась. Through the smoke and the tangle of serpentine she again saw Garin's burning eyes. Сквозь дым и путаницу серпантина она снова увидела горящие глаза Гарина. Then - incomprehensibly, to the point of dizziness - his face split in two: someone sitting in front of him, with his back to the dancers, moved closer to him, and they both looked at Zoya. Затем – непонятно, до головокружения – лицо его раздвоилось: кто-то, сидевший перед ним, спиной к танцующим, придвинулся к нему, и оба они глядели на Зою. Or was it a trick of the mirrors? Или это был обман зеркал?. .. .

Zoya closed her eyes for a second and ran down the worn tavern carpet to the car. На секунду Зоя зажмурилась и побежала вниз по истертому кабацкому ковру к автомобилю. Rolling was waiting for her. Роллинг поджидал ее. Slamming the door, he touched her hand: Захлопнув дверцу, он коснулся ее руки:

– I haven’t told you everything about the meeting with this imaginary Pyankov-Pitkevich... Some things remained unclear to me: why did he need to act out hysterics? – Я не все рассказал вам про свидание с этим мнимым Пьянковым-Питкевичем… Кое-что осталось мне непонятным: для чего ему понадобилось разыгрывать истерику? He couldn’t have imagined that I would have a drop of pity... His whole behavior is suspicious. Не мог же он предполагать, что у меня найдется капля жалости… Все его поведение – подозрительно. But why did he come to me? Но зачем он ко мне приходил?. .. . Why did he fall on the table? Для чего повалился на стол?

- Rolling, you didn’t tell me this… – Роллинг, этого вы не рассказывали…

– Yes, yes... He knocked over my watch... He crumpled my papers... – Да, да… Опрокинул часы… Измял мои бумаги…

- Did he try to steal your papers? – Он пытался похитить ваши бумаги?

– What? – Что? Steal? Похитить? – Rolling was silent. – Роллинг помолчал. – No, that wasn’t it. – Нет, это было не так. He lost his balance and hit his hand on the blotter… There were several sheets of paper lying there… Он потерял равновесие и ударился рукой в бювар… Там лежало несколько листков…

– Are you sure nothing is missing? – Вы уверены, что ничего не пропало?

“They were meaningless notes.” – Это были ничего не значащие заметки. They were crumpled, and I then threw them in the trash. Они оказались смятыми, я бросил их потом в корзину.

– Please, remember the entire conversation down to the last detail… – Умоляю, припомните до мелочей весь разговор…