Read the book: «Его маленькая слабость»

Глава 1

ГЛЕБ

Просто стою под душем, упираясь ладонями в стену. От усталости не в силах пошевелиться. Перелет оказался выматывающим, еще и младенец в салоне кукуху сносил. Даже наушники не сильно помогли. Этот мелкий, кажется, турбину самолета умудрился переорать.

В такие моменты я с удивлением вспоминаю, что время от времени не прочь завести некое подобие семьи. Тихую безотказную жену. Только не из тех кукол резиновых, что вечно вокруг вьются. Этих надо выбрасывать вместе с использованным презервативом. А мне надо домашнюю такую, чтоб щи-борщи варила, хозяйственную. И мать хорошая чтобы была. Ну и карапуза орущего в придачу. Ладно. Своего-то и потерпеть можно. Да только где ж искать эту домашнюю?

По ходу, я перебрал по прилете. Опять о какой-то чепухе думаю.

Смахиваю с бровей воду, отбрасывая бесперспективные мысли. Мне бы сейчас просто бабу. Чтобы снять напряжение после долгой командировки. Градус в крови, конечно, отчасти справляется с этой задачей. Но физическая усталость тоже не помешала бы в комплект к моральной расслабленности.

Если бы в срок приехал, то организовал бы себе досуг, как полагается. Это отмена последней встречи смешала мне все карты. Вернулся домой не солоно хлебавши. Злой как черт. Даже не успел домработницу предупредить, что возвращаюсь. А потому еще и голодный остался.

Надо хоть омлет какой сообразить. Доставку ждать уже сил нет. Ночь поздняя. Вырублюсь раньше.

Отстраняюсь от теплых потоков, услышав какой-то грохот внутри дома. Что за хрень? Хмурюсь, пытаясь пораскинуть нетрезвыми мозгами, кто бы это мог быть.

Лариска вроде на отдых куда-то свалила — я миллион фоток в «Инсте» видел. Прислуга в моем доме приходящая — не люблю я посторонних людей под ногами. Животины тоже не держу — значит, кто-то непрошеный.

Есть у меня, чем поживиться. Правда, в сейфе лежит. Но раз у «гостей» есть инфа, что хозяин не дома, то, может, и пароль от сейфа добрые люди подсказали?

Выскакиваю из стеклянной кабины и, не теряя время, направляюсь на звук. Даже интересно посмотреть, кто у нас такой смелый, что решился к «самому Золотову» пробраться.

Немного дезориентировавшись, останавливаюсь в просторном коридоре. Темно. И тихо. Настолько, что слышно, как на мраморный пол падают капли с моего нагого тела. Откуда звук-то шел?

Ответом мне служит тихая возня из кухни. Чутье на задворках сознания подсказывает, что вор мне какой-то туповатый попался. Тоже пожрать, что ль, зашел? Может, кошка какая в дом забралась?

Заглядываю. Ну точно кошка...

Довольно скалю зубы. А дружище-то постарался организовать мне теплый прием после долгой разлуки с домом. Кроме Валерки ведь никто не знал, что я возвращаюсь.

Вглядываюсь в темноту, изучая свою добычу. Неплохой подгон. Даже в полумраке кухни четко вырисовываются все выгодные округлости. Мелковата, правда. Надеюсь, только ростом. Не стал бы меня друг подставлять.

Девчонка не двигается, будто прислушиваясь к чему-то. Молчит. Словно и не видит меня вовсе.

Да как же! В полоске света от микроволновки вижу, что ее взгляд наглухо прикован к моему паху. Впечатлена, девочка? Готов поспорить, такого, как я, у тебя еще не было.

Так и будем стоять?

Делаю шаг навстречу. Одним движением ловлю хрупкое тельце в объятия. Девчонка вздрагивает, будто от неожиданности. Резко втягивает воздух, видимо, хочет что-то сказать. Но я не даю. Впечатываю свои губы в ее приоткрытый ротик.

Не до разговоров мне сейчас. Нужно напряжение снять.

Подхватываю девчонку на руки. Опускаю на столешницу, становясь между ее ног, которые она тут же пытается сдвинуть. Грубее сжимаю пальцами бедро и кладу жесткую ладонь на затылок, чтобы дать понять, что мне не до игр. Она сдавленно хнычет, не в силах отстраниться от меня.

Хорошая актриса. Правда, эти невинные игры — не то, что нужно изголодавшемуся мужику. В другое время это меня даже позабавило бы. Но сейчас устал, как батрак. Нужно просто до предела измотать тело, чтобы мозг отключился. Без всех этих ужимок.

А девчонка, как назло, в грудь мне ручонками своими упирается. Плаксиво в рот стонет.

И что-то просыпается во мне от этого стона. Нехорошее такое. Сбивающее весь настрой. Напоминающее, что я животное. Которое хватает то, что нельзя. Ломает что-то хрупкое. Выбрасывает на помойку то настоящее, что случайно находит.

На секунду теряю бдительность. Девчонка тут же уворачивается от моего жадного рта и начинает бормотать нечто, напоминающее молитву. Ну, это уже слишком! Зверею, собираясь продолжить начатое, но почему-то все же замираю, прислушиваясь.

— Не надо, пожалуйста. Я вас очень прошу... — тараторит с надрывом.

Меня торкает от ее голоса. Он один такой. Я его в любом виде теперь узнаю. Хоть песня, хоть хриплый шепот. Отшатываюсь. Щелкаю выключателем. И...

— Аня?

Во рту тут же возникает ее сладкий привкус. Опускаю глаза, оценивая, как недвусмысленно растет мой интерес к незваной гостье. А девчонка и глазом не повела. Видать, и так я ее напугал достаточно.

— Будь здесь, — бросаю и выхожу из кухни.

Оказавшись в комнате, хватаю спортивки, что валяются на кровати. Матерясь, одеваюсь, а сам не могу отделаться от навязчивых мыслей.

Крепко она мне в голову засела в тот раз. Потому что не такая, как все. Я даже надеялся повторить. Но после нашей спонтанной ночи Анюта больше не явилась на работу.

Конечно, я тогда по ходу, грубанул маленько. Нехорошо так жестко с нежными девочками. Такую красоту осторожно надо брать. А я как животное набросился, забыв о собственных правилах. Никаких отношений с подчиненными! И уж тем более держаться подальше от девственниц! С ней просто бинго. Два из двух. Все запреты разом.

И опять себя веду как животное.

Помнится, я сразу подумал, что это не очень хорошая затея, — брать такую хрупкость дрожащую на роль барменши. Но эта ее упертость покоряла. Девчонка боялась, но перла как танк. Напролом. Гуськом за мной ходила, уговаривала, чтобы я ее принял. Я же и взял ее, только чтобы обломать. Подумал: неделька при нашем графике, и она сама сбежит. Ан нет. Несколько месяцев продержалась. Дрожала, видел я. Но держалась.

Поначалу старался даже внимания на нее не обращать. Подумаешь, новая барменша. Там такая текучка, что я стерся бы, если бы каждая интерес вызывала. Да и принцип — не связываться с подчиненными — я еще ни разу не нарушил. А уж какие бывают убедительные работницы гоу-гоу... Но я оставался непреклонным. Бабу я себе и вне работы в состоянии подцепить.

Но вот к ней начал приглядываться, когда однажды задержался почти да самого утра в клубе и голос ее ангельский случайно услышал. Чистый такой. Ни капли фальши. Заинтересовался, что это у нас за талант прячется. Думал, договорюсь и на сцену пущу. Да только увидел, как она дрожит каждый раз, выходя к микрофону перед пустым залом, и понял, что придется подождать, пока привыкнет.

В итоге я привык первым...

Оставался после закрытия в чилауте. Ждал, пока она для меня споет. И все. Что-то вроде любимой пластинки. Не собирался я ее трогать, вообще. Она же и не в моем вкусе. Мелкая такая. Вся закомплексованная. Неуверенная в себе. Я люблю опытных женщин. Раскрепощенных. Умеющих доставить мужчине удовольствие. Знающих себе цену. Ну, в общем, не это...

Ухмыляюсь. Невеличка...

А потом слушок прошел, что барменша безотказная. И меня торкнуло. Будто какая-то жадность обуяла. Подумал: почему всем можно, а я даже не попробую? Вот и не смог удержаться.

Да только, по ходу, слухи ходили об Аниной сменщице. А Анечка — судя по обагренным клавишам моего рояля, на котором все случилось — была чистой. До меня.

Черт. И как теперь с ней объясняться? Она сбежала от меня тогда так, что пятки сверкали. Напугал грубостью. Нельзя было так с невинной девочкой. Перебрал в ту ночь, не отрицаю. Но с ума сводила мысль, что моя пластинка еще для кого-то поет. Я хотел, чтобы она стонала свои серенады только мне.

Возвращаюсь в кухню, чувствуя некую неловкость. Все же дважды на девчонку накинулся. А она так и сидит неподвижно на столе — вся растрепанная мною. Черт. Послушная какая. А мне теперь что делать прикажешь? Спортивки тут же начали оттопыриваться. И это она еще одетая. Почти. Шортики мятой кучкой на полу валяются. Кофточка расстегнута, сползла, оголяя хрупкое плечико. Пухлые губки алеют после моих поцелуев.

— Анют, ты это... — Я подхожу ближе и тяну пальцы к девушке, застывшей как каменное изваяние.

Прикрывается руками. Взгляд блуждающий, шальной. Будто накачали чем-то. Вздрагивает, когда я касаюсь ее, чтобы кофточку поправить.

— Не... Не надо! — шепчет истерично.

Замираю. Голова взрывается, когда взгляд цепляется за простенькие хлопковые трусики. Я же тогда еще в процессе понял, что творю что-то не то. Как раз когда дошел до этой мягкой ткани. Не носят потаскухи такое белье. Уж сколько проверял.

Но остановиться не смог.

— К-кто вы? — вдруг выдавливает Аня дрожащим голосом.

Хмурюсь. Серьезно? Раздражает то, как она стыдливо отводит взгляд. Надеется сделать вид, что мы не знакомы? Как бы не так!

— Кто Я? Хочешь сказать, не помнишь?! — злобно усмехаюсь я. — Посмотри на меня, может, тогда и узнаешь!

Девчонка вдруг протягивает руки. Замираю. Прохладные ладошки нерешительно ловят мое лицо в свой плен. Пальчики изучающе проходятся по бороде.

Какого черта она делает?

Глотаю воздух, понимая, что тут творится какая-то херня. Но отстраниться не могу. Она невесомо проводит пальцами по моим ресницам и наконец поднимает невидящий взгляд мне в глаза. Что за...

Мой рот непроизвольно открывается от удивления, пока я пытаюсь сложить один плюс один и сформулировать получившуюся мысль максимально корректно.

— Т-ты... — заикаюсь, не решаясь озвучить догадку, — не видишь?

— Простите, — зачем-то извиняется дуреха.

А я так и стою с открытым ртом, не зная, что ответить. В прошлый раз... она ведь зрячая была? Или... Да нет же, точно!

— Что с тобой случилось? — глухо интересуюсь я, не зная даже, как себя с ней вести. Невольно тянусь к раскрасневшейся щеке пальцами. Одергиваю себя. Сжимаю ладонь в кулак и опускаю руку.

— Авария, — коротко отвечает. — Прошу прощения, а мы были знакомы? У меня просто память... Врачи говорят, со временем все может восстановиться, но пока...

Она продолжает что-то неуверенно мямлить, не отводя от меня невидящего взгляда. А я стискиваю зубы, чтобы не ляпнуть лишнего.

— Знакомы. Ты же в моем клубе работала, — сухо отзываюсь.

Сжимаю между пальцев ощущение, оставшееся от прикосновения к ее коже. Хочу повторить. Да. Но я же не изврат какой, калеку трогать.

— Точно. Хозяин мой, значит. — Ее плечи облегченно опускаются, будто этот факт ее успокоил. Вроде ж не незнакомец какой.

Ох, девочка. На твоем месте я бы не спешил расслабляться.

— Тут-то ты как оказалась? — пытаюсь отвлечься от навязчивых непотребных мыслей.

— Лариса привезла. Сказала, тут пожить можно.

— Лариса? — переспрашиваю я, едва сдерживая ироничную усмешку.

Похоже, я пропустил момент становления личности моей сестрицы. Она не более чем неоправданно высокомерная сука, палец о палец не ударившая, чтобы купаться в шоколаде. Уповающая на мою щедрость и сейчас. И подыскивающая богатенького мужа на будущее. С каких пор в ней взыграл альтруизм?

— Да, — шепчет Анечка, поправляя, наконец, кофточку. — Когда я очнулась, она мне все рассказала.

— Что все? — подозрительно щурюсь я.

— Ну, что я сирота. Из другого города приехала. И что в Москве у меня кроме нее и нет никого.

Тяжело вздыхаю. Голубые глаза тут же начинают в панике метаться, будто она услышала в моем вздохе нечто большее.

Может, оно там и было. Понимаю, насколько удручающая складывается ситуация. Сирота. Из другого города. Слепая. К тому же ничего не помнит...

Ладно. Об этом я подумаю завтра.

Отхожу на безопасное расстояние, которое оказывается, по моему внутреннему радару, аж у холодильника, стоящего в противоположном углу кухни.

— Что ж. С Ларой я позже разберусь. Ты есть хочешь? — стараюсь, чтобы голос звучал дружелюбно, потому что бесит меня этот ее зашуганный взгляд.

— Х-хочу, — бормочет Аня. — Я сюда потому и пришла, что перекусить хотела.

Открываю холодильник и начинаю выкладывать продукты. А она продолжает оправдываться:

— А тут эта чашка упала...

— Ты что же тут, одна торчишь?

— Не совсем. Лара в пятницу приезжала. А еще тетя Надя в будни была.

Да они совсем охренели?! Сегодня уже воскресенье! Незрячую девчонку одну в доме заперли!

Надежда тоже получит по пятое число. Помнится, я требовал, чтобы прислуга докладывала мне обо всем, что происходит в доме.

Поднимаю взгляд на Аню, которая вытягивает ногу, пытаясь дотянуться до пола. По-моему скромному мнению, она — достаточное «происшествие», чтобы не забыть сообщить.

Подхожу ближе. Вплотную. Задерживаюсь дольше, чем того требуют обстоятельства. Обнимаю стройную талию.

— Что вы...

— Наверно, стоит напомнить. Глеб, — представляюсь, игнорируя ее бормотание.

Притихла. Хрупкая такая. Снова напоминаю себе, что я животное. Подтягиваю девочку ближе и спускаю со стола.

— Усаживайся. Сейчас омлет сварганю.

И замолкаю, глядя, как она нерешительно мнется, пытаясь прикрыть ладошками трусы и водит ногой по полу в поисках своей одежды.

Дьявол. Опускаюсь на корточки, беру в руку шортики.

— Ногу подними. Помогу одеться.

— Я сама могу, — тихо выдавливает она.

— Я устал сегодня, как черт. Давай ты не будешь спорить, а сделаешь то, что я прошу, — требую, изучая ее лицо снизу вверх.

Аня закусывает губку. Нащупывает пальчиками край столешницы. Опирается. Приподнимает ногу. Скольжу глазами вниз по идеальному телу. Цепляюсь взглядом за мокрое пятнышко на хлопке. Цепенею, проглатывая желание. По затылку разбегаются мурашки. Понравилось, значит? Уж мне ли не знать, что эта невинная малышка куда горячее, чем хочет казаться. Может, она меня и не помнит, зато очевидно, что ее тело привычно откликается на мои прикосновения.

Тяну шорты по стройным ножкам. Аня пытается перехватить резинку. Игнорирую, продолжая как бы невзначай гладить ее нежную кожу костяшками пальцев. Наслаждаюсь россыпью мурашек на ее бедрах.

— Я, — задыхаясь, шепчет она, — не... Не настолько беспомощная.

Так сильно смутил? Или все же обиделась? Надо бы помягче. И без того ей досталось.

— А я и не о тебе сейчас забочусь.

Выпрямляюсь в полный рост и зависаю. Не хочу отходить. Не касаюсь ее, но чувствую жар ее тела. И она тоже, судя по тому, что не шелохнется. Ее рваное дыхание опаляет мою грудь. Невидящий взгляд мечется из стороны в сторону.

Осторожно прихватываю подбородок, желая успокоить.

— Ты меня не бойся, Анют, — нагло вру. Ведь сам не уверен, что ей действительно нечего бояться.

Изврат! По ходу, я в натуре перебрал.

— Д-дело не в вас, — выдыхает она.

— Себя тоже не бойся, — продолжаю я, хотя разум и вопит, чтобы я заткнулся. — Мы знакомы несколько ближе, нежели обычные коллеги. Поэтому то, что ты могла почувствовать рядом со мной, — вполне естественно.

Вот черт. Все же ляпнул. Теперь невесть что она себе надумает. Но если объясню все как есть, могу только усугубить. Так и знал! Хмурюсь, замечая в голубых глазах слезы.

— Ну чего ты? — стараюсь говорить мягко, чувствуя вину за ее слезы.

В ответ лишь отрицательно мотает головой.

Хм-м. Ладно, по ходу дела разберемся.

Усаживаю плаксу на стул перед столом. Достаю сковороду. Включаю плиту и начинаю разбивать яйца в миску.

— Сейчас за едой мне все по порядку и расскажешь.

— Так я вроде уже все... — начинает она, пытаясь не плакать.

— Значит, не все, раз я не понимаю, чего ты ревешь, — перебиваю я.

Губы надула. Руки на груди сложила и развернулась на стуле, явно давая понять, что не планирует откровенничать с едва знакомым и вовсе не вспоминаемым человеком.

Так и сидит, пока я готовлю для нас сильно запоздавший ужин. Но я вижу, что она плачет. Хоть и норовит отвернуться от меня.

— Если не расскажешь, омлет в одно лицо съем, — беззлобно угрожаю я, заканчивая с готовкой.

— Да и так же все понятно! — взрывается вдруг она. — Я жалкая такая! Настолько беспомощная, что даже будь вы вором, ничего не остается, как поверить вам на слово!

— Ну, во-первых, я не вор. Этот дом точно мой. Иначе что бы я в душе делал? Когда я целовал тебя, я весь мокрый был, помнишь?

Вижу, как ее щеки румянцем покрылись, поэтому тут же пытаюсь свести все к шутке:

— Разве что так впечатлился итальянским мрамором в ванной, что не устоял, — смеюсь я беззаботно, а сам на девчонку поглядываю. — Ну и во-вторых, в моих глазах ты выглядишь далеко не жалкой.

— А какой... — случайно вырывается у нее. Аня тут же закусывает губу. Выпрямляет спину и все же решается: — Какой вы меня видите? Я даже в зеркало посмотреться не могу. — Похоже, ей и правда интересно.

Выключаю плиту. Раскидываю свой кулинарный шедевр по тарелкам и ставлю одну из них перед Аней. Сажусь на стул рядом с ней и разворачиваю девчонку к себе. Копна натуральных темно-русых волос с проблеском золота. Опушка темных ресниц вокруг голубых глаз. Точеные брови. Спелые персиковые губки.

Проглатываю вязкую слюну.

— Боюсь, если сейчас скажу, какой тебя вижу я — ты можешь испугаться, — хриплю я, продолжая впитывать тонкие черты лица.

Шумно вдохнув, Аня явно подавляет новую волну истерики. Конечно, она меня не так поняла. Но пойми она меня «так», стала бы опасаться.

Нервно поворачивается к столу. Нащупывает вилку. Хватает ее дрожащей рукой и пытается поддеть омлет. Ничего не выходит. Пробует снова. И снова.

Какое-то время просто наблюдаю за ее манипуляциями. В итоге ловлю тонкое запястье и отбираю острый предмет, пока не поранилась. Аня всхлипывает, но подчиняется.

Испытываю какое-то нездоровое удовольствие от того, что кормлю с вилочки свою непрошеную гостью. Моя тарелка стоит рядом. Нетронутая. Я так увлекся процессом, что и забыл, насколько был голоден. А она так послушно открывает ротик, что я невольно задумываюсь: откуда столько доверия?

— Ну вот, умница, — шепчу я.

Опускаю вилку в пустую тарелку. Тянусь, чтобы протереть блестящие от масла губы. Касаюсь — и замираю. По кончику пальца скользит влажный язычок. Тело словно пробивает током. Радар симпатии вновь начинает расти.

Нежный рот не спешит закрываться. Опасно. Мозг отключается. Палец неторопливо проникает внутрь. Аня прикрывает глаза. Пухлые губки смыкаются, и я натурально чувствую, как мою плоть благодарно посасывают.

Ох, дьявол! Награди меня терпением!

— Анют, — хриплю я, — со взрослыми дядьками так играть может быть опасно...

Невидящие глазки распахиваются. Девочка шокированно вскакивает, роняя стул. Будто сама от себя не ожидала подобного. Хотя, признаться, я тоже не ожидал. И уж точно не думал, что мне настолько понравится эта беззаботная игра, что я захочу добавки.

Аня пытается сбежать из кухни, шаря руками перед собой. Налетает бедром на угол и складывается пополам.

Вскакиваю. Ловлю ее в объятия. Бьется, словно птенчик неразумный. Опять смутил ее.

— Ну что ты. Подожди. Я ведь не зверь какой, чего ты бежишь от меня сломя голову?

— Ай-ай! Я не от вас!

— От себя тем более не надо.

Пунцовеет и перестает вырываться. Подхватываю ее удобней на руки. Несу в свою комнату. Опускаю на кровать с единственным целомудренным намерением оценить место удара. Нависаю над ней, ставя колени по бокам от ее бедер.

— Дай взгляну. — Тяну резинку шортиков.

Аня вцепляется в мои руки и тесно сводит ножки.

— Я только гляну, нет ли синяка.

Нерешительно отпускает меня. Но еще сильнее сжимает бедра, когда я слегка приспускаю шорты вместе с трусиками. Худенькая такая. На острой выпирающей косточке виднеется красное пятно. Похоже, синяку все же быть. Веду пальцами вокруг ушиба. Девочка непроизвольно сжимается. Сгибает ноги в коленях, упираясь мне в пах.

— Очень больно?

В голове возникают непрошеные воспоминания. Эти стройные ножки на моих плечах. И моя голова между ее бедер.

Облизываюсь, как голодный кот. Кладу горячую ладонь на плоский животик, вынуждая его слегка подрагивать. Наклоняюсь, не особо осознавая адекватность своих намерений. Касаюсь губами острой косточки.

Аня вздрагивает. Начинает ерзать попкой, будто хочет уползти от меня.

Я чувствую запах ее желания. Запах молодой женщины, что дурманит голову хлеще коньяка. Снова касаюсь губами ее кожи. Не отталкивает. Притихла, будто и слово вымолвить боится. Провожу кончиком носа вдоль резинки трусиков. Дышу шумно, не в силах совладать с собой. Чувствую, как по венам течет раскаленная сталь.

Я хочу ее. Об этом мое тело буквально кричит. Похоже, и она меня.

Но так ведь нельзя? Это даже для меня слишком. Я-то привык женщин использовать не задумываясь. Но не при таких обстоятельствах. Тем более что я уже однажды сломал ее. Видимо, потому и сбежала.

Запомнил я ту ночь. Телефон зазвонил, прервав нас. Я не собирался останавливаться. Хотел только послать Ларису к чертовой матери, сказать, что я передумал и не хочу, чтобы она меня забирала. Был у меня к сестрице серьезный разговор о ее непомерных тратах. Да только птичка эта весь настрой на разгон сбила.

Я хотел продолжать. Снова и снова... Пока не остыну. Но когда вернулся, ее уже не было. Испугалась. Еще бы. Я на ее фоне взрослый дядька. А она нежная такая. Дрожит постоянно.

— Нет, — врывается в мои мысли истеричный шепот.

Поднимаю глаза, готовясь успокоить девочку. А она сжимает руками голову. Выгибается, словно от боли.

— Ань. — Наклоняюсь к ней. — Что? Что с тобой?

— Голова! Сейчас разорвется! — стонет болезненно.

Глазами отыскиваю телефон и, вскочив с кровати, хватаю аппарат. Набираю номер Валерки. Врач он, может, и не самый толковый, но точно подскажет, что делать.

Вкратце объясняю другу ситуацию. Слушаю инструкции. Закончив разговор, бросаю мобильник на тумбочку и расторопно возвращаюсь к корчащейся на моей кровати девушке.

— Анют, — кладу свою похолодевшую ладонь на ее лоб, — еще болит?

— Немного лучше, — шепчет она.

— Ты... что-то вспомнила? Доктор сказал, что воспоминания могут возникать вспышками. Из-за этого и голова болеть может.

Молчит. Но щеки покрываются румянцем. Значит, что-то вспомнила...

— Расскажи мне.

Она вдруг садится на кровати. Спускает ноги и обнимает себя за плечи руками дрожащими.

— Не могу, — бормочет.

— Меня вспомнила? — настаиваю я, желая знать, что из того, что между нами было, она могла сейчас вспомнить.

— Нет. Нечего рассказывать, — упрямится девочка. Неуверенно поднимается на ноги и, пошатываясь, обходит кровать. Хочет уйти от меня.

Ловлю ее руку.

— Не отпущу, пока не расскажешь.

— Я... не знаю, что это было, — смущается она. — Просто ощущения...

— Ощущения? — переспрашиваю, подтягивая к себе.

— Да. Такие знакомые. Будто...

— Будто подобное уже было? — заканчиваю за нее.

— Да.

— И что же тебя так смутило?

— Не хочется думать, что я была потаскухой, — выдавливает она.

Выдергивает руку и неторопливо идет к двери. Я поднимаюсь, устало потирая переносицу. Сейчас бы спать завалиться. Да не могу отпустить ее. Кладу руку на дверь. Соблюдаю дистанцию, однако чувствую тепло ее кожи на своей.

— Ты же цветочек нежный. Ну какая из тебя потаскуха? К тебе прикоснись, — скольжу пальцами по тонкой шее, — и ты уже дрожишь вся. Опытные девочки так себя не ведут.

— Буду знать, — обиженно выдает Аня и с психу дергает ручку.

А я на ее шею залип. Склоняюсь. Касаюсь губами. Аня сдавленно стонет и тут же поворачивается в моих руках.

— Мы же почти не знакомы! Верно? — выдает с надрывом. — Вы были моим начальником и что же... я... Я так просто... отдалась?

— Так вот что тебя беспокоит? Волнуешься, что мы мало знакомы? — усмехаюсь.

Подхватываю на руки. Возвращаю на кровать.

— Ну, давай знакомиться, — выдыхаю, укладываясь под одеяло.

— Что вы делаете?

— Устал я. Но пока не усну, можешь спрашивать обо всем, что тебя интересует. Уходить не разрешаю. Трогать не буду.

Немного подумав, Аня все же решается задать вопрос:

— Вы знаете обо мне хоть что-то?

— Ты у меня в «Голде» барменом была. Особо ни с кем не общалась. Клиенты от тебя тащились, конечно. Еще бы, кукла такая... Но я никогда ни с кем тебя не видел. Так что не выдумывай там себе ничего. Приличная ты девочка. — Задумываюсь на несколько секунд и продолжаю: — Я тебя сначала вообще брать не хотел. Но ты как пиявка прицепилась. Три дня штурмовала мой кабинет, пока я не сдался. Взял на испытательный срок. Бутылок ты, конечно, перебила немерено. Но твоя настырность подкупала. Вот я и оставил тебя. Пришлось даже на твой размер отдельно платье фирменное заказывать. Ты у нас, так сказать нестандарт.

Замолкаю, удивляясь, что, оказывается, знаю о ней больше, чем предполагал.

— Почему это было для меня так важно? — тихо говорит она себе под нос.

— Я тоже удивился твоей настойчивости. Вроде не такая уж престижная работа для пай-девочки. Потом понял.

— Поделитесь наблюдениями?

— Ты петь хотела. У меня единственного в городе в клубе не голая электроника стоит. Тебе микрофон нужен был.

— Я пела? — удивляется Аня.

— Потрясающе, — зевнув, киваю я.

— Почему тогда не в певицы сразу напрашиваться?

— Трусиха ты. Дрожала каждый раз, когда после закрытия клуба перед пустым залом на сцену выходила. Боялась.

— А вас, значит, не боялась?

— Нет, — нагло вру, чтобы она не решила снова стесняться своего голоса передо мной.

— Значит... между нами действительно что-то было?

— Мхм, — мычу я. — Когда выздоровеешь, повторим.

— А если не выздоровею?

— Выздоровеешь, невеличка. — Подтягиваюсь к ней и кладу голову на ноги. — Если спать не хочешь... споешь для меня?

От авторов:

Всем привет!

Спешим предупредить, что история обещает быть потрясающей!

Непременно подписывайтесь на наши странички! Ну и, конечно, заглядывайте в предысторию наших героев! Строго 18+! Активная ссылка на предысторию в аннотации!

https://litnet.com/shrt/r7uf

"Ты моя слабость"

— Больше не хочешь петь только для меня? — усмехается он.

Темный взгляд нагло скользит по моему телу. Облизываю губы, чем привлекаю внимание чёрных глаз к своему рту.

— Я же не для вас... ну, то есть я же не знала, что вы здесь. Иначе бы...

— Иначе бы не стала, — растягивает он понимающе. — И как планируешь справиться?

— С ч-чем?

— Со страхом, — он вдруг резко подаётся вперёд и ловит мою руку. — Ты же даже сейчас вся дрожишь. А ведь мы всего лишь разговариваем.

Мерещится, что сильные пальцы поглаживают мое запястье.

— Такая пугливая. Посмотрим, как долго ты будешь пытаться прятать свой страх, вместо того, чтобы предпринять что-нибудь...

С любовью, Алиса и Саша!

Глава 2

ГЛЕБ

Открываю глаза и какое-то время просто продолжаю смотреть на цветастый принт. Незнакомый. Уж явно все эти бабочки-цветочки не соответствуют моему стилю. Предпочитаю классику. А это слишком экстравагантно, даже чтобы использовать в качестве постельного белья.

Где мои чертовы консервативные серые простыни? Вижу только цветочки. Они отчего-то шевелятся, будто дышат.

До меня наконец доходит, что это атрибут одежды. Поворачиваю голову и утыкаюсь взглядом в подбородок хозяйки пестрого принта.

Вот черт...

Что я тут вчера устроил? Осторожно поднимаю голову с колен девушки и тут же запускаю пятерню в свою шевелюру. Башка трещит. Сколько я вчера выпил? Знаю ведь, что градус влияет на меня не слишком благотворно, и все равно время от времени прикладываюсь.

Это все от безделья.

Проблема в том, что я не чувствую дурмана в привычном смысле. Однако что-то меняется внутри. Веду себя странно. Делаю что-то, мне несвойственное. Словно становлюсь другим человеком.

Я же и эту девчонку тогда с дуру... Дьявол!

Хорошо хоть, не додумался повторить этой ночью. Иначе точно не отделался бы.

Конечно, голос у нее действительно потрясающий. Но это еще не повод для совместного проживания. Все равно, как если бы мне духовой оркестр слушать нравилось. Это же не значит, что я обрадуюсь, найдя музыкантов в своем доме.

А собственно, что меня пугает? Вроде в любви не клялся. Замуж не звал. У меня перед ней никаких обязательств. Да, беспомощная. Но я не сиделка. Есть же интернаты какие-то...

На мгновение замираю, залипнув на мирно опущенные реснички. Что-то во мне словно противится пробуждению. Но я должен поскорее прийти в себя, чтобы выгнать этого сентиментального ублюдка из своей души, а незваных гостей — из дома. Ощущение, будто у меня скоро разовьется биполярное расстройство на хмельном фоне.

Убедившись, что девушка все еще крепко спит, поднимаюсь с кровати. Прихватив с тумбочки телефон, иду в кухню, желая заварить крепкого кофейка, выпить аспирин и привести себя в порядок к пробуждению гостьи.

Аня. Точно. Надеюсь, она ничего себе там не надумала.

— Лариса, — рычу в трубку, — ты окончательно рамсы попутала?!

— Ну что опять, Геш? Не трогала я карту...

— Я тебе нянька?! — перебивая сестру, громыхаю в трубку, даже игнорируя идиотское прозвище, которое запретил ей использовать в свой адрес. — Какого хера в моем доме делает эта девица беспомощная?!

— Э-э-э... ты вернулся? Я... это... собиралась тебя предупредить, но...

— Немедленно увези! — требую я, все еще чувствуя некое сопротивление в душе. Ничего-ничего, сейчас отойду окончательно и отпустит.

— В смысле? По-твоему, она котенок, которого можно так просто пристроить в добрые руки?

— Мои — тоже не добрые! — рычу я, припоминая то, что вытворял вчера. Чуть калеку не развел. Оно мне надо? — Сейчас же решай вопрос!

— Ну не на улицу же мне ее...

— Мне плевать!

— Ну, раз тебе плевать, ты и выставляй. А я в горах, пока снег не растаял. Вот на лыжах покатаюсь, и придумаю что-нибудь.

— Лара! Не смей...

Телефон пиликнул.

— ...класть трубку. Сука!

До боли сжимаю в руке мобильник. Вот же... Перезванивать бесполезно. Зная умение сестры от меня прятаться, на мои звонки она в ближайшие дни точно не ответит. Можно было бы попробовать позвонить Гарику, но эта стерва и дружбана своего натаскала, чтобы он не реагировал.

Пытаюсь вспомнить, как вообще так вышло, что я взял шефство над этой отвязной девицей. Мы ведь даже не росли вместе. Нас только мать связывает.

Когда мне было пятнадцать, появилась на свет Лара. Свет очей родительских. Тогда как со мной у отчима возникли явные нелады. Поэтому уже через год после рождения сестрички я ушел из дома.

Сам себя слепил! Через такую грязь пробился.

Много лет прошло, когда я узнал, что отчим умер. К матери поехал. Посмотрел, в каких условиях живут мои родные. Охренел. Купил им квартиру. На ноги Лариску поставил.

Когда мать умерла, сестрице еще и восемнадцати не было. Кажется, я в тот день тоже перебрал. Подумал: как же, родной человек будет скитаться не пойми где, при живом брате. Вот и посадил ее на шею.

Ну, очевидно, что воспитатель из меня никудышный. Некогда было. Все крутился, как белка. Вот и упустил момент, когда сестрица, задействовав все мои финансовые вливания в нее, покатилась по наклонной. За учебу башляю — потому что учиться ни хрена не хочет. Вся в тусовках. Завсегдатай моих же клубов. Чуть ли не каждый день то из одного, то из другого звонят ребята, которых я надсмотрщиками над ней поставил.

Выливаю половину кофе из турки в чашку. По инерции сварил на двоих. Всегда так делаю, когда в моей постели девушка.

Но эта ведь не считается...

Стискиваю челюсти. Нервно отталкиваю высокий стул и опускаюсь за бар. Зачем я вообще начинаю пить? Знаю ведь, что херню творить начну.

Вечера я обычно провожу в клубе. Почему? Не сказать, что там без меня не справляются. Сеть отлажена отлично и можно спокойнехонько отсиживаться дома. Ну, или же где-нибудь на Сейшельских островах, неважно. Однако где бы я ни находился, это раздражающее чувство преследует меня. Будто я один. Такая угнетающая пустота, даже когда вокруг толпа.

И я наливаю себе стаканчик, чтобы заглушить ее. Затем еще один. И еще. В голову начинают лезть мыслишки, что еще не поздно все изменить. И вот наружу является совершенно другой человек. Зато он не страдает от пустоты в душе. Он строит потрясающие своим идиотизмом планы. Как он обзаведется семьей и станет примерным мужем и отцом.

А пока из меня даже брат путевый не вышел.

В адеквате я тоже, бывает, планы строю. Только обычно это стратегические решения по расширению бизнеса, покорению очередной вершины и укоренению своих позиций на рынке. Этого достаточно, чтобы на какое-то время заткнуть дыру.

Смотрю на телефон, отчаянно перебирая в голове, на кого бы сорваться. Придумал.

— Доброе утро, Глеб Виталич, — сонным голосом лебезит в трубку домработница.— Как командировка? Скоро ли домой?

— Надежда, вы мне ничего сказать не забыли?! — звенящим голосом задаю наводящий вопрос.

— А что?

По голосу чую, что понимает — не из праздного любопытства интересуюсь.

— Какого. Хера. В моем доме. Посторонние? — выговариваю я, даже не повышая тон.

— Ой! Это... Лариса Ивановна сказала, что обо всем с вами...

— Разве я не предупреждал?! Сообщать мне о каждом подозрительном действии Ларисы Ивановны, даже если она клятвенно заверяет, что со мной это оговорено! Забыла уже ту вечеринку? После которой я вас всех из ментовки вытаскивал!

— Ой, не забыла! Не забыла, благодетель вы наш! Не гневайтесь! Последний раз! Чесслово...

— Чтобы к десяти была здесь! — заканчиваю я разговор. — В своем уме надо быть, чтобы слепую девчонку на все выходные одну в чужом доме бросить...

Кладу трубку, не понимая, зачем добавил последнее. Не отпустило еще, наверное. Отбрасываю телефон на стол. Беру кружку с кофе, намереваясь отпить, но замираю, услышав возню в коридоре.

Проглатываю затарабанившее в горле сердце. Я как вор. В собственном доме. Что еще за реакция?

Боюсь, что она слышала что-то? Так это и хорошо. Чтобы не питала никаких надежд относительно нашего совместного проживания. Пусть ищет, кому позвонить, чтобы забрали...

Сирота.

Чертов внутренний голос, похоже, все еще противится адекватности. Ну я же не мать Тереза, вашу Машу!

Максимум, можно разок повторить... как тогда. на рояле. Шумно выдыхаю, чувствуя, что меня начинает накрывать запоздавший утряк. Исподлобья гляжу, как в кухне появляются тонкие пальчики, ползущие по стенке. Одно из сказанного ночью все же правда. Повторить я бы все еще хотел.

Эта ее наивная простота мне зашла.

С грохотом опускаю чашку обратно на блюдце, так и не сделав ни одного глотка. Девочка вздрагивает и будто пытается осмотреться.

Морщусь от неприятного чувства в душе. Даже не могу определить его корни. Стыд? За то, что я, бесчувственное животное, калеку гнать собрался? Или... за то, что бесчувственное животное эту калеку хочет до треска в ушах?

— Доброе утро, — тихонько так.

А я хватаюсь за голову. Что-то нехорошее поднимается в душе. Не могу смотреть на нее. Беспомощную такую.

— Доброе, — шиплю, сжимая челюсти.

— Глеб, вы...

— Витальевич! — поправляю я зачем-то. Будто отчество может помочь нам сохранить дистанцию.

— О, — вздыхает девочка, замирает на входе в кухню и сжимается в нервный комок, — конечно. Простите, Глеб Витальевич. Я хотела спросить: вы уже завтракали? Я могла бы яичницу приготовить. Пока только это, правда, приловчилась.

— Нет уж, спасибо. У меня и так скоро белок из ушей полезет.

Отворачиваюсь, когда незваная гостья подходит к холодильнику. Пытаюсь сосредоточиться на кофе, однако нечто вроде любопытства все же берет верх. Бросаю взгляд на Аню и каменею, невольно втягивая пресс. Она наклоняется в поисках сковородки. А я глаз не могу оторвать от этих чертовых шортиков, что вчера испытывали мою терпимость.

Смотрю, как ее длинные темные волосы рассыпаются вуалью, закрывая от меня сосредоточенное лицо. Аня выпрямляется, сматывает непослушную копну в жгут и заворачивает на затылке. А я все еще не могу выдохнуть.

Наконец начинаю себя чувствовать. Пальцы невольно сжали столешницу. Резко отпускаю, будто меня поймали с поличным. Вскакиваю и выхожу из кухни. Замираю в коридоре, пытаясь привести мысли в порядок. Прикрыв глаза, с усилием тру лоб.

Дьявол! Так дело не пойдет. Надо решать, что с ней делать. Скоро придет домработница, вот с ней и поговорю. Может, она возьмет Аню к себе. Судя по всему, Лара ей приплатила, чтобы та приглядывала за девчонкой. Значит, я еще добавлю, лишь бы она избавила меня от этой проблемы.

Резко распахиваю глаза, когда с кухни раздается грохот.

— Ай... — даже не стон, скорее болезненный выдох.

Заглядываю за угол и напрягаюсь всем телом. Чертов кофе! Сдерживая отборный мат, врываюсь в кухню. Даже не знаю, за что схватиться. Девчонка стоит с поднятыми руками. На светлых шортах — контрастное пятно от кофейной гущи, что раскаленными струйками скатывается по обнаженным бедрам, оставляя воспаленные дорожки на нежной коже.

— Что ты натворила? — рычу, хватая полотенце.

— Я... н-ничего. Только х-хотела сковородку поставить, — хнычет Аня.

Опускаюсь на колени перед девушкой. Осторожно собираю с ее кожи остатки кофе грубой тканью. Вижу, как у нее от боли подкашиваются ноги. Но звука не издает. Поднимаю голову. Губу закусила. Зажмурилась. Она сильнее, чем кажется.

Бросаю виноватый взгляд на плиту. Чертов кофе! Будь он трижды проклят. Надо бы убирать за собой турку с остатками кипятка с плиты, пока в доме незрячая...

Стоп. Вообще-то я рассчитываю, что уже сегодня вопрос с ее пребыванием в моем жилище решится в мою пользу.

— П-подождите, — мямлит Аня. — Надо газ выключить.

Поднимаюсь на ноги. Щелкаю конфорку и подхватываю девушку на руки.

— Не нужно.

— Я сам решаю, что нужно, а что нет, — отрезаю холодно, выходя из кухни.

Толкаю ногой дверь в свою комнату. У меня прямо драное дежавю. Только теперь я обхожу кровать стороной и направляюсь прямиком в ванную. Вхожу вместе со своей невесомой ношей под душ. Ставлю Аню на ноги и осторожно тяну шорты вниз.

— В этот раз даже сопротивляться не станешь? — иронично замечаю я.

— А толку? Если вы задумали дурное, то мне вас явно не остановить, — бормочет она, но тут же, будто спохватившись, добавляет: — Но если бы вы хотели мне навредить, то сделали бы это еще вчера.

— Ошибаешься. Сегодня я куда хуже, чем вчера.

Шорты падают к нашим ногам. Аня обреченно опускает голову, покорно дожидаясь моих дальнейших действий. Включаю воду, чтобы нарушить воцарившуюся неловкую тишину.

— Я вас чем-то расстроила? — спрашивает тихо.

Игнорируя вопрос, наклоняюсь, чтобы оценить ожоги. Над резинкой трусов отчетливо виднеется обожженная полоса. Прямо там, где еще ночью были мои губы. Словно клеймо.

Это бесит. Будто это я виноват, что ей больно.

— Вы не ответите?

— Не расстроила, — отсекаю.

— Но я же чувствую: вы напряжены, будто я сделала что-то не то. У вас голос совсем другой...

Удивленно смотрю на свои пальцы, что завороженно застыли перед мягким хлопком. Отдергиваю руку.

— Снимай трусы. Обмойся. Я пока схожу за чистым бельем, — приказываю и выхожу из ванной.

Пока еще могу.

Чувствую, как кровь будоражит сам факт, что она у меня в душе полностью обнаженная. Да что ж за хрень? Может, просто взять ее, чтобы это чертово предвкушение перестало тянуть жилы? Изврат какой-то.

Вхожу в соседнюю со своей комнату.

Для незрячей девчонка весьма аккуратна. Каждая вещь в этой комнате лежит на своем месте. Словно под линеечку.

Подхожу к будуару, рядом с которым на полу стоит потрепанная дорожная сумка. На столике в стройный рядок лежат резинки для волос, расческа, станок для бритья, коробок ватных палочек, маникюрный набор и много других полезных мелочей, некоторые из которых вызвали у меня неуместный приступ тревоги.

Невольно прикрываю глаза. Неторопливо веду ладонью над разложенными тут предметами, едва касаясь их кончиками пальцев. Пытаюсь воссоздать в своем сознании, что значит «видеть» на ощупь. Шумно выдыхаю, открывая глаза.

А если учесть, что она сирота... И память потеряла... И ни одного родного человека рядом...

Терпеть не могу тему одиночества. Аж захотелось налить себе стаканчик.

Такую беспомощную — и на улицу?

Опускаюсь на банкетку у трюмо. Запускаю пятерню в волосы. Не думай об этом! Не думай! Тебе не должно быть до нее дела. На улице живет столько беспомощных людей... Женщины, дети, старики. Что, всех в дом потянешь, мать Тереза?

Чувствуя явное раздражение из-за своих двойственных желаний, ныряю рукой в дорожную сумку. Вынимаю жменю шмоток и бросаю на кровать. Ширпотреб какой-то. Она в этом ходит? Лара хороша. Могла бы и купить немощной подруге что-то поприличней.

Еще один заход в сумку, и моему взгляду является нечто знакомое. Золотистое платье-мини. Униформа клуба «Голд». Сшитое на заказ для миниатюрной барменши. То самое, которое я тогда с нее срывал...

Мой организм тут же откликается на хранящую воспоминания вещицу. Однако... Непонимающе кривлю губы, распрямляя платье. Рваное. В душу закрадывается неприятное чувство. Это ведь не я сделал? Вроде я тогда не настолько перебрал...

Зачем-то заглядываю внутрь платья, и руки непроизвольно вздрагивают. Внутри ткань немного светлее, чем снаружи. Поэтому там отчетливо проявляются кровавые пятна. Буквально все платье в крови! Что за...

Забыв, зачем вообще пришел в эту комнату, возвращаюсь в свою. С грохотом открываю дверь в ванную. Зачем-то сжимаю перед собой окровавленное платье и с ходу задаю вопрос:

— Какого числа ты попала в аварию?

— Что? З-зачем...

— Ответь!

— П-пятого. Декабря. Мне сказали, что меня рано утром привезли в больницу.

Мне нечего сказать...

Я беседовал с бухгалтером и обнаружил нехилую дыру в бюджете, в очередной раз организованную моей сестрой, после того как я начал контролировать ее карманные расходы. Но не деньги меня расстроили, заставив охмелеть человека, который обычно не ощущает градуса. После недолгих изысканий и пары звонков старым знакомым я узнал, на что моя сестрица спускает деньги. Дурь.

Мой отчим — отец Ларисы — сторчался. И мы оба знали, что ее ждет, если она не прекратит. Но как помочь ей, я не знал. Вот и перебрал, пока раздумывал.

Пятого декабря.

А потом сдуру тронул ту, которой планировал втихаря восхищаться. Издалека. Не прикасаясь. Но я ведь животное. Не зря у меня было ощущения, что я причастен к ее боли. Рано утром... Значит, это она от меня так сбежать хотела, что...

Дьявол!

Нечто, напоминающее чувство вины, скрутило органы в тугой узел. Зачем оставалась так безропотно, если боялась меня? Я же не маньяк какой! Почему не отказала?!

Поднимаю взгляд на Аню. Влажные пальчики судорожно сжимают какую-то мокрую тряпку, явно желая спрятать обнаженное тело от недобрых глаз. Моих недобрых...

Хватаю с крючка большое полотенце. Подхожу ближе и сгребаю девчонку в охапку. Несу в ее комнату.

— Знаете, я бы... хотела уйти. Лариса говорила, что я не стану обузой, но...

— И куда же ты пойдешь? — перебиваю я, когда мы входим в ее комнату.

— В больнице говорили про интернат...

— Искать его как будешь? На ощупь?! — раздражаюсь.

Девочка вздрагивает в моих руках. И я сжимаю зубы, осознавая, что перебарщиваю.

— Со мной останешься. Ты сказала, врачи обещали, что все восстановиться должно. Вот тогда и уйдешь.

Опускаю Аню на край кровати. Начинаю складывать вещи, которые разбросал тут до этого. Но не кладу их обратно в сумку.

— Теперь твои вещи будут лежать в шкафу. Четвертая полка снизу — кофты, — терпеливо объясняю, методично раскладывая одежду по полкам. — Третья — джинсы. Вместо второй полки — ящик. Там белье.

Вытаскиваю из потрепанной сумки стопку хлопковых трусиков. Аккуратно складываю в ящик. Последние задерживаю в руке.

Упираюсь головой в торец шкафа. Ну точно. Изврат. Чувствую, что возбуждаюсь, непроизвольно гоняя в голове воспоминания о той ночи.

Слышу возню за спиной. Как преступник сжимаю кулак, пряча улику. Поворачиваюсь. И прижимаюсь к шкафу, потому что Аня неторопливо приближается ко мне. Сжимает на груди полотенце. Свободной рукой ведет перед собой.

Пальчики утыкаются мне в грудь. Невесомая ладошка всего секунду движется по моей майке. Аня вдруг вздрагивает, хочет отстраниться. Ловлю ее запястье.

— Вы не ушли еще? — почти шепчет она. — Я не хотела...

Подтягиваю ее к шкафу. Сам становлюсь за ее спиной. Беру ладонь в свою.

— Вот, — подвожу ее пальцы к одной из полок, — здесь кофты. Тут джинсы.

Прикрываю глаза, чувствуя, что она пахнет мной. Все ее тело — моим шампунем. Дергаю ящик:

— Тут белье.

Вкладываю в ее ладонь припрятанные трусики:

— Одевайся пока. Я разложу остальное. И пойдем завтракать.

Глава 3

АНЯ

Зажимаю подмышками полотенце и быстро натягиваю трусы. Судя по звукам, он все еще в комнате. Раскладывает мои вещи. Я слышу, как время от времени шуршит моя дорожная сумка.

Даже не знаю, рада ли я тому, что этот грозный мужчина принял меня, или страх все же преобладает.

Конечно, я боюсь его. Признаться, я вообще всех людей теперь боюсь. Не зная, каким человеком я была до аварии, ориентируясь только на звук и осязание, сложно понять, насколько можно кому-то довериться.

Лариса взрывная. Я чувствую ее энергию, даже не прикасаясь. Она вечно суетится. Что-то тараторит. И всегда поторапливает меня.

Тетя Надя, напротив, двигается очень размеренно. По моим ощущениям, она весьма грузная женщина. Или же у нее какие-то проблемы с ногами. Говорит она отстраненно-холодно. В ее присутствии я чувствую себя так же неловко, как и в обществе Лары.

Но с этим мужчиной все иначе...

Он странный. Ночью был таким заботливым и нежным, что я даже умудрилась уснуть в его кровати, пока пела ему песни.

Тот факт, что между нами что-то было, выбил меня из колеи. Еще бы, первый мужчина в моей новой жизни — если не считать врачей, — и тут же такое открытие.

Сложно было обойти стороной предположение, что я была не самой примерной девочкой. Хотя все во мне и противилось этой версии моей прошлой жизни. Я бы вообще подумала, что он соврал. Но мое тело весьма однозначно отвечает на его прикосновения. Я лишилась памяти и зрения. Но рассудок вроде в порядке. Его большие руки действительно кажутся знакомыми. И почему-то действуют на меня успокаивающе. Будто помогают обрести равновесие.

Могу ли я и правда остаться рядом с ним? Хотя какие у меня варианты? Куда я такая могу пойти? Разве что в интернат? Но чтобы до него добраться, мне потребуется помощь. А этот мужчина ясно дал понять, что отпускать меня не намерен. Что странно после того, что я услышала сегодня утром.

Интересно, почему он вдруг передумал выгонять меня? Он явно не рад непрошеной, да еще и беспомощной гостье в его доме. Я слышала, как он ругался с Ларисой. И как отчитывал тетю Надю.

Первым порывом, конечно, было немедленно убраться из его дома. Не хочу быть обузой. Сама понимаю, насколько я тут не к месту. Осознаю, насколько обременительна для этих едва знакомых людей. Ведь я даже элементарных вещей без помощи сделать не могу.

Но пришлось проглотить свою гордость после всего услышанного.

Я нуждаюсь в нем. И судя по его словам ночью — мы не совсем чужие люди. Даже если этого недостаточно, чтобы брать на себя ответственность за беспомощную инвалидку, я сделаю все возможное, чтобы меня не прогнали.

Ненавижу это все! Чувствую, как к горлу слезы подкатили. Психую, не в силах одновременно удержать полотенце и при этом застегнуть лифчик.

— Серьезно? — слышу скептический выдох за спиной. — После всего будешь продолжать прикрываться от меня?

Голос приближается. Теплые пальцы касаются спины, которая невольно выпрямляется от этих прикосновений. По тому, как стянуло грудь, понимаю, что непослушные крючки наконец попали в петельки. Глеб Витальевич, как куклу, поворачивает меня к себе лицом и довольно грубо выдергивает из-под бюстгальтера полотенце.

— Так и будешь до ужина возиться? — бросает зло.

Я ежусь от холода в его голосе. Вчера он казался совсем другим. Я догадывалась, что он попросту пьян. Но не думала, что перемены окажутся столь кардинальными. Замираю, когда мне на голову натягивают легкую ткань. На секунду теряюсь.

— Руку просовывай, — велит строгий голос, которому я тут же хочу подчиниться.

Еще не понимаю, куда что просовывать, но поднимаю перед собой предательски дрожащую ладонь. Я буквально кожей ощущаю его раздражение. И мне неловко от этого. Словно я снова теряю зыбкий баланс. Голова начинает кружиться...

Однако стоит ему взять мою ладонь в свою, как я тут же заземляюсь. Спасительная рука увлекает меня за собой. И я следую уверенно. Только на ходу ощупывая платье, что оказалось на мне.

По резкому запаху кофе понимаю, что мы вошли в кухню.

— Твою мать, — устало выдыхает обладатель спасительной руки.

— Тут, наверно, бардак? — спрашиваю я, ощущая жар от его плеча на своей щеке.

Поднимаю глаза чуть выше этого тепла. Туда, где предположительно должны быть недовольно нахмуренные брови. Я даже вполне ярко могу представить, какие эмоции сейчас читаются на его лице. Губы сжаты в жесткую линию, между бровей пролегла складка, а глаза в ярости мечутся по кухне, оценивая масштабы организованной мной кофейной катастрофы. Интересно, какого цвета эти глаза...

Из моих рук вдруг ускользает теплая ладонь. Я приоткрываю рот в немом протесте, но тут же закрываю его, когда эта ладонь ложится на мое плечо и заставляет пятиться.

Упираюсь спиной в прохладную стену и так и остаюсь стоять, пока мужчина, матерясь себе под нос, суетится в просторной кухне, наводя порядок. И благодаря этим ругательствам я словно могу наблюдать за его перемещениями.

Мне стыдно. Чувствую, как жаром обдает щеки, но сделать ничего не могу. Сейчас пытаться ему помочь — только еще хуже сделать. Вот и стою послушно у стены.

— Иди ко мне, — неожиданно велит строгий голос.

Не задумываясь, подчиняюсь. Отлипаю от стены и двигаюсь в ту сторону, откуда донесся голос. Знаю, что он смотрит. Прямо чувствую. Поэтому стараюсь ступать осторожно, не выглядя при этом слишком неуклюжей.

Ничего не выходит. Босые ноги, как назло, скользят по влажному полу. Выставляю перед собой руку, пытаясь поймать равновесие.

Но оно само меня ловит.

Сильная заземляющая ладонь смыкается на моем запястье. Мужчина нетерпеливо подтягивает меня к себе. Невыносимо хочу коснуться его лица, чтобы понять, что он сейчас чувствует. Должно быть, снова злится...

— Кашу знаешь, как готовить? — задает он вдруг вопрос, которого я явно никак не могла ожидать.

— Что? — удивленно выдавливаю.

— Не все ж яичницу есть, говорю, — ворчит он. — На случай, если снова придется остаться одной, лучше приноровиться готовить что-то более полезное.

Опускаю голову, осознавая, к чему он ведет. Видимо, рука не поднимается выгнать меня, такую беспомощную. А если я буду в силах хоть немного сама о себе позаботиться, то будет не так неловко меня выставить.

Глеб Витальевич поворачивает меня к себе спиной. Большая ладонь ловит мою руку и тянется вверх. Касаюсь пальцами чего-то гладкого, но чувствую только его пальцы на своей коже. Дышу глубоко, стараясь сосредоточиться на том, чего он от меня хочет. Но все отвлекаюсь на жар чужого тела, согревающий спину.

— Здесь любую найдешь, — начинает голос за спиной.

А я пытаюсь вспомнить, о чем он говорит. Каша! Точно.

— Хм-м, — замялся он, видимо о чем-то задумавшись. — Придется запоминать порядок. Причем, похоже, нам обоим... — Устало выдыхает мне в затылок: — Первая — рис, вторая — гречка...

Начав перечислять бакалею, сосредоточенную на полке, он будто бы случайно подходит ближе, невольно припирая меня своим телом к нижним шкафчикам. Я чувствую его дыхание за ухом. Тянемся мы достаточно высоко, но голос путается в моих волосах. Похоже, он вовсе не на каши смотрит...

Кладет ладонь на мой живот. Прижимает к себе еще теснее. Замолкает. Тянет носом запах моих волос. И я начинаю дышать чаще. Он хочет меня. Я чувствую. Этот факт сбивает с толку.

Непроизвольно стискиваю бедра. И покрываюсь мурашками, когда в мои волосы врывается сдавленный стон. Похоже, с кашами меня ждет беспощадный рандом. Я ничегошеньки не запомнила. Мозг напрочь отключается и отказывается включаться.

Кончиками пальцев продолжаю бездумно скользить по картонным коробочкам, невольно раздумывая о том, почему Глеб все еще не отпускает мою руку. Мерещится, будто шершавые пальцы поглаживают мое запястье. Едва ощутимо скользят дальше по руке. Проходятся по плечу, оставляя за собой обжигающий след. Осторожно собирают волосы с шеи...

— Лучше, — говорит хрипло и продолжает, прочистив горло: — собирай повыше. Когда готовить будешь. Чтобы не опалить.

Говорит как-то прерывисто, не прекращая мягко скручивать мои волосы в жгут.

Киваю, шумно сглатывая.

Глеб отстраняется, оставляя мое тело без своего тепла. А я пытаюсь понять, сколько из того, что сейчас было, приукрашивает мое воображение.

— Доставай, какую сейчас хочешь, — велит голос из-за спины. Теперь он снова кажется раздраженным. — Где сковородки ты, видимо, уже знаешь. Там же ищи молочник.

Опускаюсь на корточки и нащупываю ручку глубокого ящика, в котором мне пару дней назад посчастливилось отыскать сковороду. Открываю. Шарю рукой по посуде. Нахожу небольшую кастрюльку и поднимаюсь на ноги.

— Хорошо, — наставительно диктует мужчина. — Теперь вода.

Я послушно направляюсь к крану. Берусь за вентиль.

— Подожди, — останавливает меня наставник.

Берет мою свободную руку и прижимает большой палец к внутренней стенке кастрюльки, тогда как остальные пальцы остаются снаружи.

— Лей воду, пока она не коснется кончика твоего пальца.

Пока я выполняю указания, на мое запястье ложится прохладный материал.

— Что это?

— Часы.

Я невесело усмехаюсь:

— Шутите?

— Похоже, что мне до шуток? Это умные часы. Тут сбоку круглая кнопка. Зажимаешь и говоришь: поставь таймер на тридцать минут.

Электронный голос отвечает ему.

— Для гречки это слишком много, — пытаюсь возразить я.

— Нет, если учесть, что вода сначала должна закипеть.

Он снова берет мою руку и подводит к скользкой, наверное, глянцевой коробочке.

— Всегда клади пакетик в холодную воду. Чтобы не обжечься. Когда таймер сработает, просто выключаешь плиту и ждешь, пока молочник немного остынет. Не спеши.

— Спасибо, — бормочу себе под нос, на ощупь включая плиту под кастрюлькой.

— Это не для тебя. Я себе пытаюсь жизнь облегчить, пока ты будешь находиться в моем доме.

Съеживаюсь от неприязни в его голосе. Я понимаю. Понимаю, что не имею права здесь находиться. Но...

— Я не хотела, чтобы так вышло, — шепчу, не давая воли слезам. Еще не хватало бесить хозяина дома вечным нытьем.

Опускаю голову и отшатываюсь от плиты с намерением отойти. Вот только упираюсь спиной в широкую мужскую грудь. Слыша тяжелый вздох, поворачиваюсь и тут же отскакиваю обратно к плите:

— Простите, я не хотела...

Не успеваю договорить, как сильные руки отрывают меня от сырого пола и усаживают на разделочный стол.

Похоже, меня сейчас прямо тут и разделают. Судя по тяжелому дыханию, которое касается моего лица, Глеб готов меня линчевать.

— А чего, — рычит он, — ты хотела?

— Самостоятельно готовить вам завтраки! — почему-то выпаливаю я вместо того, чтобы подумать прежде, чем озвучить мысль.

Меня начинает потряхивать из-за напряженного молчания, воцарившегося в кухне. Бесконечная секунда раз... Бесконечная секунда два... До боли сжимаю край столешницы, борясь с желанием коснуться мужского лица, чтобы понять его эмоции.

Он близко. Я чувствую. Его дыхание касается кончика языка. Невольно облизываю губы, желая попробовать его на вкус...

— А еще, — хриплым полушепотом спрашивает он, — чего хочешь?

— Потрогать вас, — выдаю я и закусываю губу, осознавая, как глупо это звучит. — Чтобы понять, что вы чувствуете, — пытаюсь объясниться, но выходит еще глупее.

Мужчина обнимает пальцами мои запястья и буквально отдирает вцепившиеся руки от столешницы. Кладет мои ладони на свою грудь:

— Трогай.

Правда можно? Или он намерен выгнать меня сразу после того, как я совершу такую наглость?

Однако пальцы нерешительно ползут по тонкой ткани майки. Она буквально как вторая кожа обтягивает его мощное тело. Я чувствую, как под ладонями бугрятся мышцы, и не могу оторваться.

Разве я не эмоции его оценить собиралась? Вот же...

Он огромный. Такие широкие плечи. Я чувствую, как под моими пальцами напрягаются мускулы. Будто он сдерживает себя.

Остановись, Аня. Ты переходишь черту.

Силой воли вынуждаю пальцы двинуться к мощной шее. Она напряжена. Выступающий кадык нервно дергается под моими прикосновениями. Веду пальцами выше и зарываюсь в густой щетине, ощущая, как ходят желваки на скулах. Все же злится...

Глубокая складка на переносице словно разглаживается от моих касаний. Ресницы опущены. Даже глаза закрыл, чтобы справиться с гневом из-за моей бесцеремонности. Но раз уж я уже все равно перешла черту, то дойду до конца.

Веду указательными пальцами по носу с небольшой горбинкой и наконец добираюсь до своей конечной цели.

Губы. Довольно пухлые, с четко очерченными краями. Слегка обветренные. Но вопреки моим ожиданиям, вовсе не сжатые в сдерживаемой ярости. Нет. Они расслаблены. И под мягким натиском моих пальцев они размыкаются.

— Натрогалась? — хрипит мужчина.

Киваю. Однако пальцы от его лица не отнимаю. Мне нравится это ощущение, как его губы трутся о мою кожу. Вибрация его голоса щекочет подушечки пальцев.

— Ну и что же я, по-твоему, чувствую? — продолжает он.

Неуверенно пожимаю плечами:

— Вроде злитесь, но... — Осекаюсь, когда по кончику пальца скользит горячий язык. От неожиданности одергиваю руку.

— Боишься?

Чувствую, как теперь его хриплый голос отдается вибрацией не только на подушечках пальцев, но и во всем теле. Похоже, я, наконец догадываюсь, что это за чувства...

— Н-нет, — выдыхаю прерывисто, и меня трясет в противовес ответу.

Его дыхание совсем близко. Вкус этого мужчины воспоминаниями собирается на языке. Рот наполняется слюной, словно в сознании всплыло нечто очень вкусное.

— А зря, — выдыхает он, касаясь моих губ своими, и продолжает говорить в мой приоткрытый рот: — Это нечто животное, невеличка. Хочу тебя до одури.

Из моего горла вырывается невольный стон, скорее похожий на нервный выдох. Будто весь воздух из легких выкачали одним словом. Хочет. И ведь сейчас он абсолютно трезв.

Как же я хочу его сейчас видеть! Хочу видеть, что говорят его глаза. И помнить, какого они цвета.

Но все это растворяется, когда мой рот оказываются в плену жадных губ. На затылок ложится тяжелая ладонь. До боли сжимает мои волосы, вынуждая сдавленно пищать.

Свободной рукой Глеб подтягивает мои бедра, прижимая меня к себе. Он меня действительно хочет. Значит, весь этот двойной подтекст в каждом его действии мне не мерещился? И это не было просто пьяным бредом?

Нерешительно касаюсь кончиками пальцев мощной шеи. В мой рот врывается удовлетворенный рык.

Но я тут же вздрагиваю, слыша, как за стеной щелкает замок входной двери. Глеб немного отстраняется, продолжая сжимать мои волосы в кулаке.

— Но связываться с инвалидкой — это слишком даже для меня...

Глава 4

ГЛЕБ

Еще секунду гляжу в огромные невидящие глаза, наполняющиеся слезами. Отшатываюсь. Я же только хотел держаться подальше! Зачем гадостей-то наговорил? На кой хер поцеловал?! Дьявол!

Что ж, во всяком случае, я оттолкнул ее достаточно. Даже перегнул. Но раз у меня нет сил устоять перед ней, то, может, у нее хватит. Я только что дал ей эту силу.

Тяжело дыша, исподлобья наблюдаю, как девчонка торопливо пытается сбежать из кухни. Дрожащими пальчиками скользит по стене.

Вынуждая меня податься вперед, налетает на домработницу, которая явилась в самый неподходящий момент, резко отрезвив меня. Или подходящий. Останавливаю себя. Я ж вроде решил, что не нянька.

Хмурюсь, чувствуя неприятный осадок в душе. Будто я совершил сейчас что-то непоправимое. То, о чем потом могу крепко пожалеть.

— Что ты творишь? — ворчит Надежда. — Слепая ведь, а не полоумная! Куда так несешься?

— Простите, — слышу слезы в голосе Ани, хоть она и пытается не всхлипывать.

Запускаю пятерню в волосы. Так стискиваю зубы, что, кажется, сейчас они потрескаются. Воротит от самого себя! И от нее, жалкой такой!!!

Что за урод?! Забей! Займись своим делом!

— Доброе утро, Глеб Виталич! — завидев меня, домработница резко меняет интонацию. — А я чуть пораньше решила прийти! Вы ж поговорить хотели.

Принесла нелегкая...

Проводив девчонку взглядом, переключаю внимание на домработницу:

— Я вроде уже по телефону все сказал. Еще раз подобное повторится — уволю!

— Так а с девчонкой что прикажете делать? — вкрадчиво интересуется женщина.

Хлопает дверь, вынуждая домработницу подскочить на месте и покоситься в коридор.

Закатываю глаза.

— Накормить. И оставить в покое, — велю я, немного подумав.

— Как оставить? Тут?

— Хочешь к себе забрать? — Я скептически приподнимаю бровь.

— Вот еще! Только мне и не хватало обузы! В малюсенькой квартирке! Где мы с дочками ютимся! Ой, скажете, — усмехается Надежда.

А я недобро щурюсь. Значит, я не один такой недовольный подобным сюрпризом в своем доме?

— Сдали бы ее в приют. Есть же какие-то интернаты для калек, — советует добродетельница.

На секунду представляется, как я высаживаю беспомощную Аню у пошарпанных деревянных дверей интерната и уезжаю. До боли сжимаю кулаки.

— Сначала надо узнать, что к чему, — шиплю сквозь сжатые зубы. — А потом решу, как поступить.

Домработница неопределенно пожимает плечами.

— Хозяин-барин.

И удаляется из кухни.

Перевожу взгляд на край двери, что виднеется из кухни. Девчонка так ею шарахнула, что первым порывом было ворваться в комнату и напомнить, что она здесь тихая, неприметная и к тому же незваная гостья. Но чувство, что я уже и без того совершил непоправимую ошибку, не позволяет мне сделать и шагу. Все, что остается, — продолжать стоять среди кухни, зло сжимая кулаки.

Сам не пойму, чего так вскипятился. Обычно я на самообладание не жалуюсь. А сегодня просто крыша едет.

Долго так стою, продолжая пялиться на запертую дверь. В коридоре мелькнула Надежда и скрылась в дальнем углу. Должно быть, отправилась запускать стирку.

Едва не вздрагиваю, когда телефон на столе неожиданно начинает вибрировать. Привык, что часы о разного рода звонках заранее оповещают. Тянусь за телефоном.

Боковым зрением замечаю, что гипнотизируемая мною ранее дверь открывается. Аня неторопливо крадется по коридору, будто прислушиваясь. Заплаканные блуждающие глаза вызывают во мне новый приступ отвращения. Девочка останавливается на входе в кухню и начинает щупать часы на запястье.

Сбрасываю звонок на телефоне, даже не глянув на экран. Аня что-то облегченно бормочет себе под нос. Всхлипывает, трет раскрасневшийся нос тыльной стороной ладони и продолжает красться в кухню.

А я почему-то вжимаюсь в стену. Стою неподвижно. Боюсь даже дышать.

Не хочу ее сейчас видеть. Хотя почему «сейчас»? Вообще не хотел бы знать ее. Не желаю сталкиваться с ней. Ни в своем доме, ни где бы то ни было еще. Однако продолжаю стоять и следить за ее неловкими манипуляциями.

Скользя тонкими пальчиками по изумрудно-зеленой стенке, осторожно добирается до плиты. Ловит пальцами край столешницы. Нащупывает второй справа регулятор и выключает огонь под молочником.

Точно. Она приняла вибрацию часов за таймер. Надо бы отключить синхронизацию с телефоном, чтобы всякие звонки не сбивали ее с толку.

Водит рукой над конфорками, явно желая убедиться, что газ выключен. Разворачивается, норовя убраться из кухни так же тихо, как пришла. Но почему-то замирает, остановившись спиной ко мне.

Вполоборота поворачивает голову в мою сторону и прикрывает невидящие глаза. Будто прислушивается. Прерывисто вздыхает и обреченно роняет голову на грудь.

— Простите меня, — вдруг говорит еле слышно.

А у меня мороз по коже. Опять это ощущение, словно я вор в собственном доме. Меня поймали?

— Я... — начинает несмело, и я уже чувствую, что мне будет не по себе от того, что она собирается сказать. — Я буду осторожней. Чтобы не мешать вам. Вы простите, пожалуйста. Только не выгоняйте. Я просто боюсь. Поэтому, наверно, и веду себя так... бессовестно. Но такого больше не повторится.

Я же так и знал. Чувствую, как липкий стыд, пробираясь по жилам, становится комом в горле. Вместо того чтобы возненавидеть меня, она взяла на себя всю вину. Но разве кролик виноват, что какой-то ублюдок захотел его съесть?

Прикрываю глаза, откидывая голову на прохладную стену. Тяжело вздыхаю, слушая шуршание неуверенных шагов.

Нет. Нет! Я не поведусь на эту игру! Она специально разыгрывает этот спектакль! На жалость давит! Чтобы впиться в меня, как пиявка! Мало мне в жизни приживал?! Довольно! Надо решать, что с ней делать!

Открываю глаза, слыша, как к кухне приближаются грузные, но куда более бодрые шаги домработницы. Анина дверь вновь заперта.

— О, Глеб Виталич, а вы чего здесь? Я стирку загрузила. Вы уже завтракали?

— Какой тут завтрак? — бросаю я, стискивая зубы. — Я тебе сказал девчонку покормить. А ты чем занимаешься?

— Да уже, уже! — Надежда расторопно подлетает к холодильнику и принимается выгружать продукты на стол. — О, а это тут чего? Кашу сварили уже?

— Она недоваренная. Минут на десять еще включи, — предупреждаю, направляясь к выходу.

— Так тут два пакетика. Вы же гречку не едите. Зачем на двоих варили?

Игнорируя вопрос, выхожу из кухни. Войдя в свою комнату, смотрю на экран телефона. Пропущенный от Валерки. Вот черт. Я ж ему ночью звонил. Сейчас вопросов не оберусь. Но лучше побыстрей с этим разобраться. Может, он посоветует чего.

Перезваниваю.

— Предвещая твои расспросы: вечером, — сразу отсекаю я.

Друг смеется:

— Да я ведь еще даже ничего не сказал.

— Тебе и не надо. Сам понимаю, как это выглядело. И нет, я никуда не влип. Так что расслабь булки. Вечером мне надо в «Голд» заскочить. Там и поговорим.

Закончив разговор, какое-то время продолжаю пялиться в экран телефона.

Не влип ли? Тут как посмотреть. Кажется эта девчонка — то еще болото. Со своими кроличьими глазами. Темно-золотыми волосами. Тихим голоском, который на вопрос, чего бы хотелось ей самой, на удивление уверенно отвечает: «Готовить вам завтраки».

И рот сразу наполняется слюной. Когда представляю, что она мой завтрак, обед и ужин. Кружит, такая нежная в моей рубашке, что едва попу прикрывает, по моей кухне. Босыми ногами пританцовывает по теплому мрамору. И...

Черт! На кой хер я об этом думаю?

Хмурюсь, чувствуя, что не в силах остановить навязчивые видения. Пыхчу как пылесос и сжимаю кулаки. Да только это не тот вопрос, который можно решить силой. От своих мыслей не отмахнешься.

Резко выдыхаю. Потираю переносицу. Как отключить чертову фантазию?

На деле ведь все совсем плохо обстоит. Неполноценная. С такой каши не сваришь, не то чтобы детей делать. Ей от меня только опека и нужна. Наверно, рассчитывает присосаться покрепче — в голове тут же воспоминание, как еще ночью она мой палец своими губками розовыми обхватила, — чтобы попку в тепле держать. Надо сказать, весьма привлекательную по...

Да, сука! Я элементарно не могу выстроить негативную цепочку мыслей!

Хорошо, зайдем с другой стороны. Это ведь всего лишь похоть. И все. Физиологическая реакция на сексуальное молодое тело. Вполне естественно для здорового мужика. Подумаешь, слишком молодая? Подумаешь, слепая? Подумаешь, приживала и обуза на мою голову?

Все это не отменяет того, что у нее шикарное тело. Миниатюрная такая. На фоне меня будто Дюймовочка. И голос. Невольно закрываю глаза, пытаясь воссоздать в голове хрустальные нотки ее стонов. А еще я стал ее первым...

Фу, я же всегда чурался девственниц! На кой тогда это сюда приплел?!

Отчаявшись справиться с собственными мыслями самостоятельно, дергаю ручку двери и направляюсь в просторный зал, смежный с кухней. Включаю телевизор в надежде создать фоновый шум. Опускаюсь на диван. Устало откидываю голову на спинку, прикрывая глаза. Но тут же их распахиваю. Слух безошибочно улавливает тихий голосок, льющийся из кухни:

— Я, похоже, не доварила, — лепечет неуверенно.

— Ешь давай! — ворчит Надежда. — Еще я из-за тебя выслушивать должна от хозяина.

— Простите. Я же не знала...

Хмурюсь, силясь сделать вид, что ничего не слышу.

Телевизор! Упираюсь взглядом в экран и увеличиваю громкость. Деньги. Деньги. Кругом сплошные деньги. Вечный предмет проблем и обсуждений. Люди на что угодно ради них готовы. Предавать, убивать, из шкуры вон лезть, разыгрывая из себя тех, кем на самом деле не являются. Мерзость.

А сам-то далеко ушел?

Уже и забыл, наверно. Когда сбежал пацаном из дома и даже на автобус денег не хватало. Разве не готов был глотки грызть просто за кусок хлеба? И делал вещи, которыми теперь не горжусь.

Это сейчас, имея все, легко рассуждать. Судить. И мерзостью называть. Ты сам когда-то таким же был. И притворялся тем, кем не был, чтобы элементарно выжить.

Вот и она...

Челюсти сводит от непроизвольного возвращения к нежелательным мыслям. Палец сам нащупывает на пульте кнопку. И по мере того, как звук из колонок убавляется, становится различим разговор из кухни.

— Как там ваша дочка? — вежливо любопытствует Аня.

— Нормально, — небрежно бросает Надежда. — Как ей еще быть?

— Вы просто в пятницу говорили, что она приболела.

— Приболела, — довольно резко отзывается домработница. — Потому и не смогла я прийти в выходные. Что ж я, кровиночку свою больную брошу ради чужого дитя?

— Да нет, конечно, — будто оправдываясь, отвечает Аня. — Я просто узнать хотела о ее самочувствии. И все.

— Ты давай доедай быстрее. Мне еще полы тут мыть. Развезла тут грязюку... Тьфу, кофе, что ли?

— Я наелась, — бормочет Аня. — Спасибо.

Слышу, как ножки стула скрипят по полу. Поворачиваю голову, ожидая увидеть крадущуюся девушку в просторном коридоре.

Вот и она. Останавливается. Поворачивается к кухне:

— Теть Надь, — вкрадчиво зовет.

— Ну чего еще?

— Вы, случайно, не знаете, где можно алфавит Брайля раздобыть?

— Так ясно где, в книжном магазине, — недобро усмехается женщина. — А ты неужто читать собралась?

— Хотелось бы, — разочарованно говорит Аня.

— Ты ерундой не занимайся. Вон телевизор пойди с Глебом Виталичем посмотри. Тебе повезло, что такой человек тебя приютил. Вежливой будь, услужливой. Да не наглей.

Почему-то каждый ответ моей обычно приветливой домработницы режет слух. Словно железо по стеклу скрипит. Какой же, интересно, она услужливости от слепой девчонки ждет?

Когда Анюта скрывается за дверью в свою комнату, в раздражении поднимаюсь с дивана и направляюсь в кухню. Вижу почти полную тарелку сухой гречки, оставленной Аней на столе.

— Мне тоже положи, — велю я женщине, что принялась перемывать пол после меня.

— Кого? Гречку? Вы же ее на дух не переносите. Я вам сейчас чего получше сварганю.

— Я хочу гречку, — настаиваю я.

— Как скажете. Тогда хоть свежую сварю. Эта остыла совсем.

— Надежда, ты меня не расслышала? Положи мне эту чертову гречку, — ровным тоном говорю я, однако чувствую, как во мне с каждой секундой нашего невысказанного противостояния нарастает раздражение.

Домработница что-то ворчит под нос, но все же выполняет требование. Наложив гречку в тарелку, она открывает холодильник и достает сливочное масло. Ставит рядом с тарелкой сахарницу.

— Не надо всего этого, — предупреждаю я.

Надежда одаривает меня недобрым взглядом. Отворачивается. Судя по действиям, подливает в тарелку воды из чайника и ставит в микроволновку. Нажимает на кнопку. И еще. И еще. Навскидку, минут на пять поставила. Поворачивается с недовольным лицом:

— Где это видано — гречку всухомятку жевать?

Бросаю многозначительный взгляд на тарелку, оставленную Аней.

— Значит не видано? — Вновь сосредотачиваюсь на скуксившейся женщине, которая явно подбирает слова, чтобы мне возразить. — Даже если она в моем доме непрошеный гость, — начинаю я угрожающе, — она гость. В моем доме. Разве я не сказал доварить, прежде чем кормить?

— Да чтобы я ослушалась... — Надя хватается за сердце.

— Заканчивай этот цирк! — рявкаю я, поднимаясь со стула. — Немедленно все это выкинуть! Приготовь обед. Нормальный! Собралась мне в доме голодный труп организовать? Довольно с меня сюрпризов! Пока она живет под моей крышей, будь добра кормить ее полезно и своевременно!

— Да будет вам! — всплескивает руками женщина. — Вы что же, ее тут держать собрались?

— Я жду свой обед! — рычу сквозь сжатые зубы.

Еще стоило бы разобраться, так ли сильно больна ее половозрелая дочь, что она бросила слепую девчонку в одиночестве. Что-то мне подсказывает, что не сидела Надя безвылазно у постели своей кровиночки.

Я и раньше за ней замечал привирание. Да и треплется слишком много. Но еще никогда это так не выводило меня из себя.

Выхожу в коридор с намерением запереться в своей комнате, чтобы все происходящее в доме — и абсолютно вышедшее из под контроля — меня больше не касалось. Однако на секунду останавливаюсь у соседней двери. Интересно, чем можно занимать свое время, будучи незрячим?

Не. Мое. Дело! Уверенно шагаю в свою комнату и падаю на кровать. Сегодня надо бы встретиться с бухгалтером. Давненько он не отчитывался. Еще предупредить управляющего, что я вернулся...

А что бы делал я?

Сложив руки на груди, прикрываю глаза, пытаясь представить себя слепым.

Музыка? Да, должно быть, я стал бы чаще слушать музыку. Вообще я любитель. Наверно, именно из этого пристрастия родилась идея клуба с живым звуком. Есть в моей сети и классические увеселительные заведения со стробоскопами, диджеями и электронной музыкой, кишащие обдолбанным молодняком. Но именно «Голд» должен был стать моей отдушиной.

Однако хороших исполнителей оказалось не так просто найти. Того, кто мог бы стать бриллиантом моего заведения. Одни, при прочих внешних достоинствах, пели весьма посредственно. Другие, имея неплохой талант, пропивали его в моем же баре. Третьи... Да этот список можно продолжать бесконечно. Суть в том, что текучка на место бриллианта в оправе «Голд» продолжалась бесконечно.

А ее я услышал и подумал, что наконец нашел.

Но опять ошибся.

Скептически усмехаюсь. Поворачиваюсь на бок и смотрю в огромное панорамное окно во всю стену. В ее комнате есть такое же. С выходом на террасу. Да только она об этом, возможно, даже не догадывается.

Вновь закрываю глаза. Каково это? Не знать, что тебя окружает? А главное — кто. Доверяться людям, не имея на это ни малейшего основания. Просто потому что нет другого выхода. Даже если тебя гнобят, продолжать цепляться за едва знакомых «добродетелей».

Распахиваю глаза, пытаясь отделаться от всплывшего в воспоминаниях мерзкого чувства собственной неполноценности. Теперь понятно, почему мне претит вся это ситуация с угнетением слабого. Сам когда-то таким был. Слабым. Пацаном, которого отчим бил просто за то, что тот был рожден от другого мужика.

«А ты заработал на это?» — слышалось всякий раз, когда я просил что-то у матери. Даже за едой нередко проскакивали язвительные шутки с его стороны с посылом: мол, нахлебник, лишний рот кормим, и все в таком духе.

Однако бесило меня даже не это. Скорее, собственное бессилие что-то изменить. Надо было закончить школу. И вот, отучившись девять классов, я наконец обрел свободу. Мне было шестнадцать.

А ей сколько? Лет двадцать, хорошо если. Недалеко от того меня ушла. Да и я зрячий был. И все равно порой продолжал чувствовать себя беспомощным. Тоже ведь за всякое дерьмо цеплялся, чтобы всплыть на поверхность. Когда ты на дне — все средства хороши. Лишь бы выбраться. Вот и она за меня цепляется. А я — то еще дерьмо.

Гордости своей на горло наступает. И просит прощения даже за то, в чем сама не виновата.

Однако гордость эта все равно упрямо прорезается. В том, как, будто против воли, выпрямляется ее спина. Подбородок, подергиваясь, ползет вверх, пока девчонка сквозь сжатые зубы говорит то, с чем на самом деле не согласна.

Непрошеные мысли прерывает стук в дверь.

— Глеб Виталич, обед, — примирительным тоном лепечет Надежда из коридора.

Сколько я так пролежал? Кажется, даже задремать успел. Потираю пальцами глаза, поднимаясь с кровати. Выхожу из комнаты. Домработница караулит у двери.

— Анну пригласила? — строго спрашиваю.

— Говорит, не голодна, — пожимает плечами женщина.

Злость закипает новой волной. Что за детский сад? Я еще нянчиться с ней должен? Толкаю дверь в соседнюю комнату:

— Немедленно... — начинаю громогласно, но тут же осекаюсь, найдя комнату пустой. — И где она?

— А я почем знаю? Только что здесь была, — бросает Надежда, возвращаясь в кухню.

В туалет, должно быть, пошла. Тянусь за ручкой, чтобы закрыть дверь, но замираю, услышав какой-то странный звук из ванной.

Выпрямляюсь. Вхожу в комнату, едва ли не крадучись. Приближаюсь к двери в ванную.

Не показалось. Рвет ее. Полусырая греча, да и той пол-ложки. Нервотрепка... Похоже, у моей гостьи на нашем «приветливом» фоне разовьется гастрит. Чувствую, что стыд снова выпустил свои мерзкие щупальца.

Ну а что я должен делать?! Каждый раз ее теперь из ложечки кормить? На руках носить? В попу целовать? Нет уж...

Дверь ванной медленно открывается, прерывая мои раздраженные мысли. Вытирая лицо полотенцем, Аня неторопливо заходит в комнату, вынуждая меня пятиться.

Хотя какого черта? Останавливаюсь. Осторожно кладу свою руку на ее плечо.

— Ой, мамочки! Кто здесь?

Ладно. Осторожно не вышло.

— Тише, — успокаиваю я. — Есть идем. Сейчас же.

— Я не...

— Это не обсуждается. — Беру за локоть и тяну к выходу из комнаты. — Тебя уже рвет с голодухи. Собралась помереть? Только не в моем доме.

Войдя в кухню, сажаю притихшую девушку за стол, на котором уже стоят дымящиеся тарелочки. Овощное рагу с мясом. На вид значительно лучше, нежели сухая греча.

— Другое дело, — киваю я, кинув укоризненный взгляд на распоясавшуюся кухарку.

Сажусь напротив Ани. Она шумно сглатывает. Ну как же. Не голодна она. Еще и врать вздумала.

— Так и будешь сидеть принюхиваться? — строго спрашиваю.

Над столом всплывает неуверенная рука. Пальцы осторожно скользят по поверхности в поисках вилки.

— Надежда, ложку, — велю я, не отрывая взгляда от девушки. — И будь добра, всегда выдавай ложку нашей гостье.

— Спасибо, — одними губами произносит Аня, принимая из рук Нади столовый прибор.

Нащупывает пальцами край тарелки. Ведет краешком ложки, стараясь быть максимально осторожной. В итоге у нее ничего не выходит. И в рот отправляется пустая ложка, едва смоченная в соусе.

Черт. Почему-то это бесит меня сильнее, чем если бы она быстро закидала себе еду в рот, лишь бы избавиться от моего общества.

— Я отстану от тебя, как только ты все съешь, — шиплю сквозь зубы. — А мне, между прочим, уже пора собираться на работу. Так что поактивней, Анюта.

Пыхтит, явно собираясь с духом.

— Боюсь, если потороплюсь, то у вас аппетит пропадет, — с явной обидой в голосе все же выдает она. — Это не так-то просто, как...

Замолкает. Стягивает губы в жесткую линию, давая понять, что больше говорить не собирается. И не надо. Еще она со мной пререкаться будет. Я и так все понял.

Не так просто, как зрячему. Любое привычное действие. Поесть. Помыться. И даже сходить в туалет. А я подгоняю...

Проводив взглядом Надежду, которая неторопливо выходит из кухни, прикрываю глаза. Просто интересно стало. Подцепляю рагу вилкой. Тяну в рот. Вот же... Хмурясь, открываю глаза. Вилка до рта добралась пустая.

Смотрю на Аню. А она вроде справляется потихоньку. Не каждый раз, но все же.

Вспомнилось, как ночью я кормил ее сам. Сосредотачиваю взгляд на розовых губках, за которыми снова скрылась пустая ложка. Аня с очевидным разочарованием вынимает ее изо рта. Облизывает губы, явно набираясь решимости для нового захода. Таранит тарелку невидящим взглядом, будто пытается ее загипнотизировать.

Усмехаюсь. Память, может, и потеряла. А ее упорству все еще можно позавидовать. Как-никак, справляется.

Вижу, что ее порция норовит сбежать со своего керамического пристанища. Неосознанно тянусь и возвращаю рагу на центр Аниной тарелки своей вилкой.

Аня замирает. Прислушивается. Я воровато одергиваю руку.

— Что вы делаете?

— Ем, — нагло вру.

— Так тихо?

— Мне сейчас необходимо оправдываться? — довольно резко бросаю я.

— Нет. Простите. Я просто... — Она прикусывает губу, снова не закончив предложение.

— «Просто» — что? Договаривай!

— Просто... вы из-за меня, — пыхтит девчонка, явно не желая продолжать. Но все же выдавливает: — Вы из-за меня и так без завтрака остались. А сейчас на работу пойдете. Боюсь, что я вам совсем аппетит перебила своим ковырянием. Так ведь и заболеть можно...

Аня густо краснеет, будто сказала нечто непристойное. Хотя, пожалуй, отчасти так и есть. Видится мне в этом нечего интимное. То, что должно обсуждаться только между близкими людьми.

«Ты ведь на работу сейчас, поешь сначала... Я не хочу, чтобы ты заболел», — вот как прозвучали слова случайной гостьи в моей голове.

Мои брови болезненно вздрагивают. В горле образуется ком. Я ведь никогда и не услышу ничего подобного. Не заслужил.

Бросаю вилку на стол. Поднимаюсь из-за стола и выхожу из кухни.

— Разгрузочный день, бл...