Read the book: «Дневник солдата с позывным «Аробей»»

Ставка ва-банк

Я принял решение не сразу. Но когда оно пришло, оно было твердым, как бетон.

Я устал. Устал от этой серой, предсказуемой обыденности, от дней, которые похожи один на другой, как копии. Жизнь будто зашла в глухой тупик, и я понял: если ничего не менять, то я так и сгнию в этом болоте. Я решил рискнуть. Поставить на кон всё. Может быть, чтобы наконец почувствовать себя живым, а может, просто чтобы круто изменить свою судьбу. Когда нам предложили контракт, я не стал долго думать. Обратного пути не было.

Сначала был перелет в Ростов. Нас привезли на распределительный пункт. Там выдали форму — новую, еще с заводским запахом. Мы переодевались, но выдавали только одежду. Автоматов и вообще никакого оружия на руки не давали. Странное чувство: ты уже в системе, ты уже в камуфляже, но в руках пусто.

Нас загнали в два автобуса, и мы поехали. Часа четыре тряслись по трассе, пока пейзаж за окном не скрылся в сумерках.

Высадили нас глубокой ночью, прямо на обочине какой-то дороги. Кромешная тьма. Глаза не видели ровным счетом ничего, кроме едва угадываемых в темноте массивных силуэтов военных грузовиков. Они стояли, работая на холостых, как огромные железные звери, ждущие добычу.

— Загружайся! — скомандовали нам.

Мы начали набиваться в кузовы. Теснота была адская. По тридцать пять, а то и по пятьдесят человек в одну машину. Плечом к плечу, в духоте, пахло потом, табаком и новой обувью. Брезент на ветру хлопал, а сам грузовик трясло так, что зубы стучали. Ехали так еще пару часов. В кузове почти никто не разговаривал. Только гул мотора и стук металла. Каждый думал о своем.

Когда мы наконец вывалились из машин и размяли затекшие ноги, мы поняли, что приехали. Это был заброшенный пионерский лагерь.

Но в основные корпуса нас не повели. Нас быстро распределили по небольшим летним хибаркам. Они стояли по кругу и представляли собой что-то вроде закрытых стеклянных беседок или веранд — по периметру застекленные, с деревянными стенами. Внутри каждая такая хибара была размером с обычную двухкомнатную квартиру. Пахло прелой листвой, сыростью и старой пылью.

Мы просто зашли внутрь, скинули сумки в углы и рухнули кто куда. Ни кроватей, ни нормального света. Просто пол, спальники и куртки.

Я лег, подложив под голову свернутую робу. Вокруг уже слышалось тяжелое, уставшее дыхание десятков мужиков. Завтра нам должны были выдать оружие. Завтра начнется учеба. Я закрыл глаза в этой темной, пыльной стекляшке и понял: ставка сделана. Фишки на столе. Теперь всё зависит только от меня.

Подъём

Ночь пролетела как один тяжелый вдох.

Нас подняли не горном. Не побудкой. Не криком "Рота, подъём!" — да и роты у нас никакой не было, были какие-то мини-взводы, мини-группы, непонятная мешанина из людей.

Нас подняли гранатой.

Дверь нашей стеклянной хибары открылась. Я ещё не успел толком проснуться, как услышал чей-то отчаянный крик:

— ГРАНАТА!

Я открыл глаза. Ничего не понял. Какая граната? Откуда?

Но вокруг уже началась дикая суета. Кто-то орал, кто-то метался по комнате, пытаясь понять, что происходит. Я видел только хаос — движения, испуганные лица в полумраке.

И тогда — грохот.

Я зажмурился инстинктивно. Дым, крики, суета.

Через минуту дверь снова открылась, и вошёл наш инструктор. Он спокойно обвёл нас взглядом. Ни злости, ни насмешки. Просто холодный, оценивающий взгляд профессионала.

— Будь она настоящая, — тихо, но так, что услышал каждый, начал он, — вы были бы все двухсотыми.

Он сделал паузу, давая словам дойти.

— Как бы вы ни пытались убежать от гранаты — вы от неё не убежите. Забудьте всё, что вы видели в фильмах. Забудьте, что кто-то может её отбить ногой, накрыть собой, или ловко выкинуть обратно в противоположную сторону. Это всё кино. В реальной жизни после такого вы можете быть только двухсотым. Или, в лучшем случае, тяжёлым трёхсотым.

— А что тогда делать? — не выдержал кто-то. — Бегать?

— Бегать некуда. Радиус поражения — он такой, какой есть, — инструктор усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Делать нужно вот что. Падаешь на спину. Не на живот, не на бок — на спину. Автомат плашмя кладем себе на грудь. Прикладом вниз, чтобы он намертво закрывал пах. Там артерии, их прикрывать важнее всего. Руки скрещиваешь на груди, локтями на уровне виска, голову вжимаешь в плечи.

Он обвел взглядом притихших бойцов.

— В этой позе ты остаешься живым. Взрывная волна и основная шрапнель уйдут в землю, и в верх, и лишь малая часть заденет тебя. Если на ногах хорошие, толстые берцы — отделашься лишь гематомой, синяком до черноты. Если обувь дерьмо — посечет осколками. Но главное: ты жив. Ноги болят, может быть, даже не дают встать, но ты всё ещё боеспособен. Лежишь, упираешься и продолжаешь вести бой.

В помещении стояла тишина. Только кто-то тяжело дышал, приходя в себя.

— У вас есть час, — продолжил инструктор тем же ровным голосом. — Приведите себя в порядок, позавтракайте. Ровно в 8:00 я жду всех возле сцены на улице. Кто опоздает — пожалеет.

Он развернулся и вышел, так же спокойно, как и вошёл. Дверь за ним закрылась.

Мы остались стоять в этой тесной хибаре. Кто-то уже начал громко возмущаться: «Да вы охренели?», «Так поднимать людей?!», «Это же издевательство!». Кто-то молча, спокойно собирался, делая вид, что ничего не произошло. А кто-то просто стоял, тяжело моргая, пытаясь сообразить, что только что случилось.

Я стоял посреди комнаты и смотрел в пол.

Странное дело — страха не было. Совсем. Ни дрожи в коленках, ни учащённого сердцебиения. Может, потому что я ещё не до конца понял, что произошло. А может, потому что внутри меня что-то уже давно было готово к такому. К тому, что жизнь теперь будет другой. Жёсткой. Без скидок.

Я начал собирать свои вещи. До сбора у сцены оставался час. Первый час моей новой жизни.

Мы молча собирались. Кто-то уже не возмущался, кто-то продолжал тихо ругаться, но все понимали: спорить бесполезно. Здесь другие правила.

Когда мы вышли из хибары, нас повели к зданию столовой. Утренний воздух был холодным, пахло прелой листвой и дымом от костров. Мы шли молча, гуськом, по разбитой тропинке между корпусами.

В столовой выдали паёк: макароны с говядиной и чай с хлебом. Еда была простой, горячей, но никто не жаловался. Мы ели быстро, молча, как будто боялись опоздать. Как будто после той гранаты у нас внутри что-то щёлкнуло, и теперь каждый старался не высовываться.

Позавтракали, вышли на улицу и пошли к сцене.

Она стояла посреди площади — старая, деревянная, с облупившейся краской. Рядом с ней уже ждал наш инструктор. Но он был не один. Вокруг него стояли ещё пятеро. Все в камуфляже, все в балаклавах. Лиц не видно — только глаза. Тёмные, спокойные, внимательные. Они стояли молча, скрестив руки на груди, и смотрели на нас.

Мы построились. Инструктор шагнул вперёд.

— Так, — начал он ровным голосом. — Сейчас вам выдадут бумаги. Вы должны повторно подписать контракт. Указать свои ФИО. И — самое главное — номера людей, которым позвонят в случае вашей гибели.

Он сделал паузу, обводя нас взглядом.

— Если вы не хотите, чтобы выплаты получали вы — укажите тех, кому доверяете. Кто сможет забрать деньги дома. Но подумайте хорошо. Это не шутка.

Начали раздавать бумаги. Я взял лист, ручку. Посмотрел на строчки. ФИО. Дата рождения. Адрес. Контактное лицо. Номер телефона.

Рука не дрожала. Я вписал свои данные. Потом задумался. Кому звонить? Кому доверить эти деньги, если меня не станет?

Вокруг меня мужики тоже заполняли бумаги. Кто-то писал быстро, не задумываясь. Кто-то долго смотрел в лист, потом медленно выводил буквы. Кто-то нервно курил, держа ручку в зубах.

Никто не шутил. Никто не смеялся.

В этот момент война перестала быть абстракцией. Она стала конкретными строчками в бланке. Конкретными цифрами выплат. Конкретными людьми, которым будут звонить и говорить: "Ваш сын, муж, брат погиб при исполнении".

Я дописал, сложил лист и отдал инструктору. Он молча взял, посмотрел на меня, кивнул.

— Так, — сказал он. — Теперь вы не просто добровольцы. Теперь вы — контрактники. Со всеми последствиями.

Он обвёл нас взглядом.

— Запомните: с этой минуты вы принадлежите не себе. Вы принадлежите компании. И ваша задача — выжить и выполнить задачу. Всё остальное — вторично.

Пятеро в балаклавах молча стояли рядом. Их глаза смотрели на нас, и в этом взгляде не было ни жалости, ни сочувствия. Только холодное понимание: здесь не место для слабости.

Я стоял в строю и смотрел на сцену. На облупившуюся краску, на старые доски. Когда-то здесь, наверное, пели песни пионеры. А теперь здесь стояли мы — люди, которые подписали бумаги о том, кому звонить в случае их смерти.

Когда все бумаги были сданы, инструктор сказал:

— Сейчас у вас свободное время до обеда. Кому надо — зашейте одежду, приведите себя в порядок. Отдохните. В двенадцать часов — обед. После обеда, в 14:00, все собираетесь в столовой. Будет распределение по взводам. Получите личные жетоны и позывные.

Он посмотрел на нас.

— И запомните: позывной — это теперь ваше имя. Забудьте свои фамилии. Отныне вы — позывные.

Мы разошлись.

Кто-то пошёл обратно в хибары, чтобы прилечь. Кто-то достал иголки с нитками и начал ушивать одежду. Кто-то просто сел на траву и закурил, глядя в небо.

Я тоже вернулся в свою стекляшку. Сел на пол, прислонившись спиной к стене. Вокруг лежали мужики — кто спал, кто молча курил, кто просто смотрел в потолок.

Тишина.

После утреннего адреналина наступило странное спокойствие. Как будто все мы поняли: сейчас нас разделят на взвода, и каждый взвод станет отдельным организмом. Мы перестанем быть просто толпой добровольцев. Мы станем бойцами с позывными.

Я закрыл глаза. В голове крутились мысли о доме, о том, что осталось там, за тысячи километров. Но эти мысли были какими-то далёкими, размытыми. Как будто я смотрел на свою прошлую жизнь через мутное стекло.

В двенадцать нас снова позвали в столовую.

Обед был простым: суп, каша с тушёнкой, компот, хлеб. Мы ели быстро, молча. Никто не шутил, не смеялся. Все понимали: после обеда начнётся что-то новое.

В 14:00 все собрались в столовой. Нас построили в одну длинную очередь. Впереди стояли два стола.

— Так, — начал инструктор. — Сейчас вы подходите по очереди. Первый стол — получаете жетон с номером. Второй стол — компьютер выдаёт позывной. Запомните его. Это ваше новое имя.

Процесс пошёл.

Мы двигались медленно. Каждый подходил к первому столу, получал маленький металлический прямоугольник с выбитыми цифрами — личный жетон. Потом переходил ко второму столу, где сидел человек за компьютером. Компьютер рандомно выдавал позывной.

Это заняло много времени. Часа три мы так стояли в очереди. Кто-то нервно курил, кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то просто молча ждал.

Когда дошла очередь до меня, я шагнул к первому столу.

— Держи, — сказал человек за столом, протягивая жетон.

Я взял металлический прямоугольник, посмотрел на цифры. Потом перешёл ко второму столу.

Человек за компьютером нажал пару клавиш, посмотрел на экран.

— Твой позывной — "Аробей", — сказал он. — Первый взвод.

Аробей.

Я кивнул, запомнил. Первый взвод. Позывной "Аробей".

Я отошёл в сторону и стал ждать, пока все получат жетоны. Вокруг меня собирались такие же, как я — с металлическими прямоугольниками в руках, с новыми позывными в головах.

Я запомнил не всех. Но тех, с кем потом оказался рядом в одной группе, запомнил накрепко.

Диме выпал позывной "Толкиен". Аскару — "Хитин". Ване — "Баян". Саше — "Тамогавк".

"Аробей", "Толкиен", "Хитин", "Баян", "Тамогавк"...

Мы больше не были просто людьми. Мы стали позывными. Мы стали системой.

Когда все получили жетоны и позывные, инструктор снова вышел вперёд.

— Так, — сказал он. — Теперь вы — бойцы первого взвода. Завтра начнётся обучение. А сегодня — отдыхайте. Завтра в 6:00 подъём.

Мы разошлись по хибарам. Я сел на пол, сжимая в руке свой жетон. "Аробей". Странное имя. Но, может быть, именно таким я и должен был стать.

Первый день подходил к концу. Завтра начнётся учёба.