Read the book: «Девять меня.Я»

Глава 1

У мое й души есть имя

У моей души есть имя. Её зовут Такума.

Я чувствовала её столько, сколько помню себя. Она приходила ко мне во сне. Иногда мы летали вместе, а иногда она парила рядом, словно сотканная из света. Порой у неё появлялись очертания, и мне казалось, что я различаю её лицо. Но сияние всегда было сильнее, и невозможно было запомнить ни одной черты. Оставалось лишь ощущение её неземной красоты, родного тепла и безусловной любви.

В детстве мама часто говорила мне:

— Доченька, ты опять улыбалась во сне. Что тебе снилось?

— Мультики, — отвечала я.

Только спустя годы я поняла, что это были вовсе не мультфильмы.

Это были мои путешествия с Такумой.

Мы вновь и вновь попадали в райские сады, наполненные светом, тишиной и удивительной жизнью. Там всё было пронизано любовью, которую невозможно объяснить словами, но можно узнать сердцем. Там время теряло свою власть, а душа вспоминала то, что всегда знала.

С годами это ощущение становилось всё яснее.

Такума древнее самого времени.

Её природа божественна.

Она не принадлежит ни одному миру и в то же время присутствует во всех. Она никогда не навязывала мне свою волю и не указывала, каким должен быть мой путь. Она просто была рядом. Светом. Присутствием. Тем тихим внутренним знанием, которое невозможно объяснить.

Сегодня я могу сказать, что не только выросла — я разрослась внутри. Все эти годы я училась слышать Такуму, понимать её и следовать её воле. Она стала моим внутренним стержнем. Благодаря ей я не теряюсь в огромном мире. Потому что всегда знаю, куда возвращаться.

К себе.

Такума никогда не вела меня прямыми дорогами. Иногда, оглядываясь назад, я сама удивляюсь местам, в которых однажды оказывалась благодаря ей. Доверяя Такуме, я оказываюсь именно там, где мне действительно нужно быть.

Хотя порой эти места бывают очень неожиданными.

Одним из таких мест однажды стал кабинет психолога.

Звучит немного пугающе, правда?

Но нет, не на приёме, конечно.

Боже упаси.

И не потому, что я невысокого мнения о психологах. Хотя, если честно, народ они всё-таки странноватый. Вот как здоровому человеку приходит в голову мысль добровольно слушать, как на него день за днём вываливают чужие проблемы? Честное слово, никто же их не заставляет.

Хотя бывают и другие специалисты. Человек сам не раз проходил через собственные травмы, сумел разобраться в себе, понял, как выбраться из них, и стал первоклассным специалистом. Тогда — да. Но и здесь есть опасность. В какой-то момент начинаешь думать: «Я спасатель». А там недалеко и до пьедестала. Или, чего доброго, до роли Христа Спасителя.

Конечно, всё это не про всех и не всегда. Одним психологам просто неинтересно заниматься собственной жизнью — ведь над собой работать куда сложнее, чем над другими. Другие искренне уверены, что точно знают, как тебе следует поступить. Третьи однажды навели порядок в собственной жизни, заскучали и отправились нести людям вечное, доброе и светлое, время от времени с облегчением думая: «Слава богу, у меня-то всё хорошо».

Вы уже, наверное, решили, что я отношусь к этой профессии пренебрежительно. Особенно если вы сами психолог.

Но нет.

Это совсем не так.

Я, скорее всего, просто немного завидую.

А вообще я снова отвлеклась.

Думаю, во всём виноват кабинет моей знакомой.

Он был непрост. И дело было не в книгах с причудливыми обложками. Не в цветах — сухих, живых и искусственных. Не в безделушках и статуэтках, хотя, если приглядеться, каждая из них могла бы рассказать историю своего появления именно здесь. Было понятно, что все они выбраны не случайно и теперь живут своей тихой жизнью.

Главным было другое.

Не покидало ощущение, что ещё совсем недавно здесь кто-то разговаривал. Дышал.

А потом это дыхание вылетело в окно. На лету, наспех, неровно сбив клетчатый плед на кресле. Слегка сдвинув недопитую чашку с кофе к самому краю блюдца.

И где-то за шторой всё ещё таяли слова последнего разговора.

Но я опять отвлеклась.

Об этом мне напомнил взгляд моей знакомой. Хороший такой взгляд. Понимающий. Будто она прекрасно знала, что я пришла сюда не просто выпить с ней чаю. Что я внимательно осматриваюсь и стараюсь почувствовать это место.

Она поймала за хвост мои фантазии о том, как я пытаюсь различить оседающий звук человеческого голоса — там, между книгами, шторами, чашками и клетчатым пледом. Словно звук тоже умеет жить гораздо дольше, чем кажется.

Психолог была исключительно приятной дамой. Именно дамой. По-другому её просто невозможно было назвать.

Я очень люблю людей, равных мне по внутренней силе. Когда происходит настоящий обмен — мыслями, энергией, ощущениями. Когда не думаешь о том, как выглядишь, не подбираешь слова, не следишь за жестами. Когда собеседник так же открыт, как и ты. После таких разговоров остаётся что-то похожее на шлейф любимых духов или долгое кофейное послевкусие.

Она была именно такой.

И ведь я почти её не знала. Не знала ничего из того, что обычно принято знать о человеке: семейное положение, знак зодиака, марку машины. Я знала только одно — рядом с ней мне было спокойно.

Если бы меня спросили, носит ли она очки, я бы ответила:

— У неё очень весёлые глаза.

Если бы спросили, какая у неё фигура, я бы сказала:

— Она уютная.

А если бы спросили, хороший ли она психолог, я бы, не раздумывая, ответила:

— У неё очень приятный голос.

Мы редко видимся. Почти всегда случайно. И каждая такая встреча для меня — маленький праздник. Странная вещь: вроде знаешь человека совсем немного, а он почему-то становится особенным.

За день мы встречаем десятки людей. Иногда пятьдесят. Иногда сто. Разговариваем, улыбаемся, решаем какие-то вопросы. Но вечером почти никого не можем вспомнить.

Наверное, поэтому понимаешь, что каждая встреча не случайна. А Бог — во всём, что нас окружает.

Но когда перед сном пытаешься соединиться с этим «всем», оказывается, что вспоминаешь не всех. Одного человека. Двух. Ну, максимум пятерых.

Мы пили чай, говорили, и мне было совершенно спокойно за тех, кто приходил сюда. Но сама я ни за что не хотела бы оказаться в роли клиента. Не моя игра.

Не потому, что у меня нет проблем. Их у меня более чем достаточно. Более того, я ещё и большой мастер создавать их собственными руками.

Но разбираться с ними мне нравится самой.

Люблю копаться внутри себя, искать причины, договариваться с собой, находить компромиссы. Люблю распутывать собственные маленькие и большие внутренние истории.

— Каролина Львовна, попробуйте это варенье. Оно ореховое. Очень вкусное. Мне его привезли из Грузии, — сказала она с лёгкой улыбкой.

— Такое буду пробовать впервые. Обязательно загадаю желание. Осталось только придумать какое.

Я отправила ложку варенья в рот.

Мы ещё долго говорили о женских «хотелках», о том, какими противоречивыми они бывают. Тема сама собой продолжилась, свернув к архетипам. А где архетипы — там недалеко и до богинь Древней Греции.

Разговор получился удивительно лёгким. Воздушным. Пряным.

Прощалась я почти захмелевшая. Не от чая, конечно. От разговора. И вдруг поняла: пора садиться за ноутбук.

Эта мысль оказалась неожиданной даже для меня.

После выхода моей последней книги прошло три месяца. Всё это время я находилась в состоянии, которое теперь модно называть обнулением. Новые идеи почему-то запаздывали. И я себя тоже никуда не подгоняла.

Мне даже нравилось это спокойное опустошение. Будто мир на время перестал требовать от меня объяснений.

«Архетипы? Почему бы и нет?» — вдруг подумала я.

Мои архетипы ничуть не хуже древнегреческих богинь.

Я задумалась, с кого начать. С любимиц? Или с тех, кто раздражает меня больше всего?

Шучу.

Все они по-своему хороши.

И сразу хочу оговориться: порядок их появления никак не связан с моими предпочтениями. Просто так складывается жизнь.

Было бы замечательно, если бы они являлись по очереди, как и положено воспитанным архетипам. Но где там! Обычно они устраивают такой винегрет, что только успевай разнимать. Спорят, перебивают друг друга, дуются неделями, а мне приходится мирить их, словно маленьких детей.

Я знаю их почти всех.

Знаю, как они выглядят. Для этого достаточно посмотреть в зеркало.

Узнаю их голоса.

Слышу мельчайшие оттенки недовольства, тревоги, радости.

Почти всегда понимаю, чего хочет каждая из них.

И считаю очень важным научиться договариваться с ними, чтобы однажды они всё-таки пришли к единому мнению.

Глава 2

Я: Кора и Нардин

Я около часа вертелась с боку на бок, пытаясь уснуть. Сначала спать хотелось — и даже очень. Но, уже начиная проваливаться в сон, я услышала какой-то треск на кухне и вздрогнула. Там могло тренькнуть что угодно: тарелка, неровно поставленная на ребро сушилки, или неплотно закрытая дверца шкафчика. И сон, как испуганная лань, умчался прочь.

Ровно застеленная двуспальная кровать теперь напоминала старый башмак с разинутой пастью. Как я только ни укладывалась — всё было неудобно. То руки не находили себе места, то неловко вытягивалась нога, то затекала шея. Я испробовала все диагонали и горизонтали, перекладывала подушки и одеяло с места на место — всё бесполезно. Ложилась на спину, делала дыхательные упражнения. Расслабляла мышцы, сосредоточивалась на кончике носа — ни в какую. Повторяла аффирмации, массировала лоб и голову, перепробовала, кажется, все возможные положения тела, даже самые нелепые, и наконец села в кровати совершенно обессиленная.

Только села я совсем не так, как это обычно делают люди. Не согнувшись, почти уткнувшись носом в распластанные ноги, когда кисти рук оказываются где-то возле смешно растопыренных пальцев.

Нет.

Садясь, я сразу опустила ноги на пол и выпрямила спину. Эдакая девица из благородного пансиона.

Неторопливо оглянулась на постель, поправила сбившееся одеяло, расправила подушки.

По этим точным движениям я сразу узнала Кору.

Она собрала волосы в тугой пучок, расправила пижаму, застегнув ворот на все до единой пуговицы.

Затем обулась в домашние туфли, не поленившись поправить ремешки, которые не несли никакой практической пользы. Просто так было правильно.

Придирчиво оглядев комнату, Кора удовлетворённо кивнула.

Шторы были задёрнуты ровно. Их бирюзовый цвет идеально совпадал с обивкой спинки кровати. Белые стены спальни только подчёркивали этот оттенок, делая его ещё светлее и чище.

Проходя мимо туалетного столика, она поправила настольную лампу, смахнула невидимую пылинку и поплотнее задвинула ящичек шкатулки.

Посмотрела в зеркало, ещё больше расправила плечи и удовлетворённо вдохнула.

Теперь всё хорошо.

Минуя гостиную, которая тоже удостоилась её придирчивого взгляда, Кора едва заметно кивнула и направилась на кухню.

Включила чайник и подошла к окну.

Улица была залита светом одинокого фонаря.

— Ночь, улица, фонарь, аптека. Бессмысленный и тусклый свет, — произнесла она.

— Но без глюкозы ты калека. Скорей, дитя, поешь конфет, — скаламбурил Нардин, подражая завывающим поэтам времён Маяковского, впрочем без тени улыбки на губах.

Он стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, словно Байрон.

Ворот пижамы был небрежно расстёгнут, а волосы он тут же взъерошил, будто приводить себя в порядок было ниже его достоинства.

Они могли существовать рядом, но каждый — по-своему. У Коры была сила удерживать мир. У Нардина — сила двигаться вперёд.

Кора была взрослой женщиной, давно научившейся жить по правилам, которые создала сама. Нардин был подростком, худощавым мальчишкой, чьё взросление только начиналось. Казалось, сама жизнь поставила их рядом, чтобы сравнить порядок со свободой, опыт — с поиском смысла.

Кора всегда носила классические костюмы. Строго собранные волосы, тонкая оправа очков и спокойный взгляд серых глаз делали её старше своих лет. Она двигалась так, словно каждое действие было заранее обдумано. В её облике чувствовалась привычка отвечать за себя и за всё, что происходило вокруг.

Нардин был её полной противоположностью. Худощавый, с большими внимательными глазами и непослушными волосами до плеч, он предпочитал свободные льняные рубашки и широкие светлые шаровары, а по особым случаям надевал джинсы и пиджак поверх простой футболки. В его внешности ещё сохранялась мальчишеская небрежность, но взгляд был удивительно зрелым, будто видел больше, чем позволял возраст.

Разница в возрасте не делала одного мудрее другого. Она лишь научила каждого смотреть на мир по-своему.

Кора доверяла опыту. Всё, что она знала, было проверено временем, дисциплиной и собственными ошибками. Порядок означал для неё безопасность. Пока вещи лежали на своих местах, а причины объясняли следствия, мир оставался устойчивым.

Нардин ещё только входил во взрослую жизнь и не стремился подчинить её правилам. Его интересовало не то, как должно быть, а почему всё происходит именно так. Он мог подолгу наблюдать за людьми и неожиданно замечать то, мимо чего проходили другие.

Кора искала надёжную опору. Нардин — горизонт.

Она училась удерживать мир. Он — понимать его.

В детстве Кора почти не играла. Даже куклы у неё были аккуратно вымыты, причёсаны, а их платья — выстираны и выглажены. Однажды мать спросила, зачем всё это нужно.

— На них тоже садится пыль, — спокойно ответила Кора.

Нардин же с искренним интересом наблюдал за людьми. Его восхищало всё, что делало человека непохожим на других. Одна красиво улыбалась. Другая необычно ходила. Третья водила машину. Четвёртая свободно говорила по-английски. Он замечал достоинства так же естественно, как другие замечают недостатки, и радовался тому, насколько разными бывают люди.

Самого себя он почти никогда не оценивал. Не считал себя ни хорошим, ни плохим. Он просто существовал — как дыхание или течение реки.

Она же постоянно сверяла себя с внутренней меркой. Не ради чужого одобрения, а потому, что иначе теряла чувство опоры. Стоило логике дать трещину или столкнуться с необъяснимым, как её уверенность начинала колебаться. Абсурд был для неё самым трудным испытанием.

Для Нардина же именно там, где привычные объяснения переставали работать, начиналось настоящее исследование.

Они оба пытались понять мир, но шли к этому разными дорогами. Кора искала ответ в порядке. Нардин — в свободе.

Их разговоры рождались сами собой — без повода и без желания переубедить друг друга. Это никогда не было спором. Скорее, они вместе исследовали одну и ту же мысль, подходя к ней с разных сторон.

Порой вопрос задавала Кора, и ответ Нардина открывал привычной логике новое измерение. Иногда именно его слова становились поводом для её долгих размышлений, пока очередная мысль не занимала своё место в выстроенной ею системе.

Они редко приходили к одинаковым выводам. Но почти всегда после разговора оба понимали мир немного лучше, чем прежде.

Разговоры возникали словно ниоткуда и ничем не заканчивались.

— Если человек не научится соблюдать простые правила, ничего в его жизни не изменится, — сказала Кора.

Нардин улыбнулся.

— А если он начнёт соблюдать правила, но останется тем же человеком?

Кора посмотрела на него поверх очков.

— Характер воспитывается привычками. Сначала человек заставляет себя, потом это становится частью его самого.

— Или частью маски, — тихо ответил Нардин. — Можно научиться вести себя правильно и так никогда не понять, зачем живёшь.

— Зато без дисциплины человек вообще никуда не придёт.

— А если придёт не туда?

Она ненадолго задумалась.

— Ошибку всегда можно исправить.

— Не всегда. Иногда именно ошибка приводит туда, куда человек никогда бы не дошёл, поступая правильно.

Кора покачала головой.

— Ты романтик.

— Возможно.

— Ты слишком доверяешь случайностям.

— Я доверяю не случайностям. Я доверяю тому, что человек способен увидеть в них смысл.

Она едва заметно улыбнулась.

— Мир держится не на смыслах, Нардин. Он держится на порядке.

— Правда?

— Конечно.

— Тогда почему всё живое рождается не по линейке?

Кора не ответила сразу.

— Потому что жизнь сложнее любой схемы.

— Именно. Поэтому порядок не создаёт жизнь. Он лишь помогает ей не разрушиться.

Она внимательно посмотрела на него.

— Значит, ты всё-таки считаешь порядок необходимым?

— Конечно.

— А мне показалось, ты защищаешь хаос.

— Нет. Я защищаю свободу.

— Разве это не одно и то же?

Нардин покачал головой.

— Иногда хаос — это просто порядок, которого мы ещё не поняли.

Несколько секунд они молчали.

Кора медленно сняла очки и задумчиво провела пальцами по дужке.

— Хорошо. Допустим. Но что тогда значит помочь человеку?

— Не прожить жизнь вместо него.

— Тогда что?

— Сделать всё, чтобы однажды он смог пройти свой путь без тебя.

— А если он упадёт?

— Значит, поднимется.

— Не каждый поднимается.

— Не каждый. Но пока ты всё время держишь человека за руку, ты никогда не узнаешь, способен ли он идти сам.

Кора снова задумалась.

— Иногда мне кажется, ты слишком веришь в людей.

Нардин улыбнулся.

— А мне кажется, ты слишком боишься их потерять.

Тишину нарушил закипевший чайник.

Я машинально открывала баночки с травами: ромашка, чабрец, гвоздика. Нет, гвоздику не надо — взбодрит ещё. Мята подойдёт.

Высыпала конфеты из вазочки, разложила их кругом, потом превратила круг в треугольник, а треугольник — в ромб. Наконец, выбрав несколько конфет и взяв кружку с чаем, перешла в гостиную, где меня встретил сказочно красивый светильник — прозрачный стеклянный шар с оленёнком.

— Ну давайте. Уже начинайте. Раз спать не даёте, слушаю вас. Можете высказываться, — сказала я вслух.

Кора сняла очки, устало потёрла переносицу и, словно открывая ежедневник, начала перечислять:

— Ты не выучила запланированные десять французских слов. Не погладила бельё. И не написала сообщение папе.

— Что, серьёзно? И из-за такой ерунды ты дёргаешь меня за ниточки, словно тряпичную куклу?

— Не обращай внимания, — беспечно перебил Нардин. — Так тоже можно.

Кора повернулась к нему:

— Это не ерунда. Дисциплина и порядок важнее всего.

— Вообще-то я тебя слышу, — возмутилась я. — Вот объясни мне, почему я обязана всегда и всё делать правильно. Кому я должна? Почему?

Перебирая конфеты в вазочке, я всё-таки признала:

— Хотя, если честно, Кора права. Отложенные дела поглощают энергию.

— Суть в том, чтобы не загоняться, всё время стегая себя плетью, как вьючное животное, — заметил Нардин.

— Но устойчивость — фундамент жизни, — спокойно ответила Кора. — Пока человек не научится держать слово самому себе, он так и будет жить урывками.

— А всё интересное почему-то начинается именно тогда, когда что-нибудь идёт не по плану, — пожал плечами Нардин.

Я отпила чай и взяла конфету.

— Какой ароматный чай! Какие вкусные конфеты! Поешь, моя девочка, — ласково сказала я.

Кора, кажется, немного смягчилась.

— Я, конечно, перегнула с претензиями насчёт белья и невыученных слов. Но написать сообщение папе важно.

В её голосе послышались нотки сомнения.

— Я думаю, дело вообще не в сообщении, — сказал Нардин.

Кора вопросительно посмотрела на него.

— Ты слишком хорошо запомнила своего первого мужчину. Отца.

Он немного помолчал.

— Ребёнок ведь очень просто всё понимает: меня любят, когда я хороший. Значит, нужно всё время быть хорошим.

Он задумчиво покрутил в руках фантик.

— Вот Кора и старается. Доказывает. Сначала отцу. Потом мужчинам. Потом вообще всему миру. Только мир давно перестал принимать у неё этот экзамен.

После шоколада Кора совсем подобрела.

— Но если пренебрежительно относиться к отцу, незаметно для самой себя начинаешь так же относиться и к другим мужчинам, — возразила она.

Потом немного подумала и добавила:

— Всё равно мужчина нужен. Не для счастья. Для равновесия.

— А почему сразу мужчина? — не растерялся Нардин.

Потом усмехнулся.

— И вообще, одиночество — это не наказание.

Немного подумал.

— А про сообщение... Знаешь, оно сейчас больше похоже на сделку. Написала — дайте хорошего мужчину.

— Да, действительно, не очень, — согласилась я. — Получается, я как будто торгуюсь. Такого же заботливого, как я... Как-то даже глупо звучит.

Кора окончательно растерялась.

— А как тогда?

— Да просто честно всё должно быть, — ответил Нардин. — Хочется написать — написала. Нет — значит, и не обязана.

— Ну вот и отлично, — улыбнулась я. — Теперь можно наконец поспать.

Кора молча поправила край пледа.

Нардин взял последнюю конфету и сунул её в карман пижамы.

Я улыбнулась и выключила светильник.

Через несколько минут наконец стало тихо.

Глава 3

Я: Нинэль и Маруся

Разбудила меня совесть.

Наверняка вы знаете, как это бывает. Чего только не полезло в голову! Много спать вредно для кожи. Ничего не успеешь. Нужно браться за дела: сходить в магазин, приготовить еду…

Под тяжестью этих мыслей я с трудом поднялась. Тело было таким, будто всю ночь работало на плантации, а под утро его ещё и хорошенько побили.

Прошаркав на кухню, я в полном унынии опустилась на табурет и ссутулилась. Руки бессильно повисли вдоль тела. На кистях вздулись вены.

— И тебе доброе утро, Нинэль, — нехотя выдавила я. — Какие планы?

— Надо купить муки и молока. Кажется, дрожжи тоже закончились. Напечь пирожков и собрать сыну рюкзак в поход, — ответила она.

— Угу. Кофе я хотя бы могу выпить? — огрызнулась я, снова посмотрев на её руки.

Нинэль редко привлекала к себе внимание. Даже удачно подобранное платье не могло скрыть поникших плеч и привычного наклона головы, словно она постоянно прислушивалась к чему-то внутри себя. От природы её фигура была немного тяжеловата книзу, а с возрастом походка стала медленнее и осторожнее. Потухший взгляд не спасал даже макияж, а выступившие на руках и ногах вены выдавали усталость, которую невозможно было спрятать.

Трудно было представить, что когда-то она жила совсем иначе.

Её жизнь казалась лёгкой и почти музыкальной. Она любила петь — не для сцены и не для слушателей, а просто так: на кухне, пока варился кофе, в ванной, в редкие минуты одиночества. Голос у неё был негромкий, но чистый, с мягкой вибрацией, словно самой природой созданный для колыбельных.

В те годы ей казалось, что жизнь развивается именно так, как должна. Впереди было много времени. Всё придёт постепенно: любимый человек, дом, дети. Нужно только жить честно, много работать и не бояться трудностей.

Она любила собирать рецепты тортов — не столько ради выпечки, сколько ради самого ощущения домашнего тепла. Ей нравилось наблюдать, как из простых продуктов рождается что-то красивое и уютное. Под её руками тесто становилось мягким и послушным, а запах ванили наполнял кухню спокойствием.

Была у неё и другая привычка.

Она могла подолгу рассматривать фотографии интерьеров. Не просто красивые комнаты — она словно входила в них мысленно.

Вот кухня, залитая утренним солнцем. Вот гостиная с пледом, небрежно оставленным на диване. Вот детская, где книги лежат вперемешку с игрушками.

Она представляла, как хозяева просыпаются, заваривают чай, спорят из-за мелочей, мирятся, смеются.

Даже во время фильмов Нинэль чаще следила за тем, как устроен дом героев, чем за самим сюжетом. Запоминала цвет стен, сочетание тканей, форму светильников, мысленно переставляла мебель. Незаметно эти чужие дома складывались в один — тот, который однажды станет её собственным.

И в этом доме обязательно будут муж и ребёнок.

Она мечтала о семье столько, сколько себя помнила. Казалось, взрослая жизнь естественным образом приведёт её именно туда.

Но действительность оказалась менее понятной.

С будущим мужем всё началось спокойно. Без бурных признаний и внезапных озарений. Рядом с ним ей было надёжно, а этого казалось вполне достаточно для любви. Она надеялась, что со временем чувство станет глубже.

Постепенно забота превратилась в главный язык их отношений.

Если он сомневался — она успокаивала.

Если не мог принять решение — помогала.

Если ошибался — оправдывала.

Ей казалось естественным поддерживать его. Незаметно для самой себя она всё чаще брала ответственность за двоих.

Однажды вечером муж долго рассказывал ей о новом проекте на работе. Он говорил увлечённо, ожидая её привычного интереса. Нинэль слушала, но в это время мысленно составляла список покупок. Лишь когда он замолчал, она поняла, что не уловила почти ни слова.

— Ты меня вообще слышала? — спросил он без раздражения, скорее устало.

Она виновато улыбнулась и попросила повторить.

Подобные мелочи случались всё чаще.

Она по-прежнему заботилась о нём, но всё реже была рядом с ним как с человеком. Между ними не возникло ни холодности, ни открытой вражды. Просто исчезало ощущение, что они проживают жизнь вместе.

Со временем появились обиды. Одни и те же разговоры возвращались снова и снова, ничего не меняя. Они спорили всё громче, но понимали друг друга всё меньше.

Нинэль долго не замечала происходящего. Ей казалось, что нужно лишь ещё немного потерпеть, ещё немного удержать привычный порядок вещей.

А потом родился сын.

Любовь к нему возникла сразу — спокойная, глубокая, безусловная. Она знала его дыхание, различала настроение по едва заметному движению бровей, понимала его молчание раньше слов.

Теперь почти всё её внимание принадлежало ему.

Она не принимала такого решения сознательно. Просто каждый день начинался и заканчивался заботой о сыне. Его температура, первые успехи, новые слова, бессонные ночи, детские страхи — всё остальное постепенно отходило на второй план.

Однажды вечером муж вернулся домой раньше обычного. Нинэль сидела возле кровати сына, который только начал засыпать после болезни.

— Может, поужинаем вместе? — тихо спросил он.

Она, не отрывая взгляда от ребёнка, ответила:

— Чуть позже.

Он кивнул.

Позже так и не наступило.

Таких вечеров оказалось слишком много.

Муж не чувствовал, что его отвергали намеренно. Скорее он стал лишним в мире, где для него оставалось всё меньше места. Он скучал не по прежнему вниманию, а по ощущению, что рядом есть человек, с которым можно разделить жизнь.

Разговоры становились всё тяжелее, а молчание — всё длиннее.

Когда они решили развестись, это уже не воспринималось как внезапная трагедия. Скорее как завершение процесса, который давно происходил внутри них обоих.

Развод прошёл почти буднично.

Документы. Разговоры. Формальности.

В это время Нинэль жила совсем другим. Утро сына, его простуды, новые книги, первые успехи в школе занимали её настолько полно, что собственная жизнь словно существовала где-то рядом, но вне поля зрения.

Лишь иногда по вечерам, когда квартира погружалась в тишину, она вдруг вспоминала себя прежнюю.

Ту девушку, которая пела на кухне.

Которая бережно складывала рецепты.

Которая могла целый вечер рассматривать чужие дома и мысленно выбирать занавески для своей будущей гостиной.

Эти воспоминания приходили ненадолго и уходили так же тихо. Наутро всё снова возвращалось к привычному ритму.

Нинэль не считала себя несчастной.

Её жизнь по-прежнему была наполнена смыслом. Просто этот смысл постепенно сосредоточился в одном человеке, оставив всё остальное где-то на периферии.

Такие истории редко похожи на трагедии. Они скорее напоминают медленное смещение центра тяжести. Жизнь не ломается — она незаметно меняет направление.

И однажды человек обнаруживает, что живёт уже в другой точке собственной вселенной.

Допив кофе, я открыла окно и сделала несколько глубоких, шумных вдохов и выдохов. Попросила Алису включить музыку, энергично встряхнулась:

— Бр-р-р!

А потом, кривовато пританцовывая, пошла одеваться в магазин.

Мельком взглянув в зеркало, я увидела там некрасивую женщину в простенькой футболке и спортивных штанах.

Маруся. Как есть Маруся.

— Так-так-так… — зачастила она. — Где мой рюкзачок? Куда отправимся?

Она бестолково заметалась по квартире.

— Он в шкафу, — ответила Нинэль.

— Отличненько! Значит, сейчас идём кататься на трамвае!

Маруся рассмеялась.

— Трамвай… Почему-то это слово так похоже на «травму». Хочешь прокатиться на какой-нибудь своей психологической травме?

— Нет. У меня дела.

— Ой, не смеши меня! Какие дела? Сыну купишь булки, а рюкзак он сам соберёт, — не унималась Маруся.

Нинэль сблизилась со своей школьной подругой Марусей как раз в то время, когда обе переживали развод. Казалось бы, общее несчастье должно было сделать их похожими, но вышло наоборот. Если Нинэль уходила в себя, становилась ещё тише и осторожнее в словах, то Маруся переживала всё открыто: громко смеялась, спорила, плакала, а через час уже строила планы на очередную поездку.

Наверное, именно поэтому они так хорошо понимали друг друга.

Маруся жила так, будто постоянно куда-то опаздывала. Ей было трудно просто сидеть на лавочке, смотреть на реку или молчать. Даже во время прогулок она обязательно куда-нибудь сворачивала: то замечала новую кофейню, то предлагала подняться на смотровую площадку, то вспоминала, что неподалёку открылся необычный музей, в который непременно нужно заглянуть прямо сейчас.

Нинэль лишь улыбалась и покусывала губу, привычно поспевая следом.

У Маруси всегда был наготове небольшой рюкзак, в котором вперемешку лежали наушники, купальник, зарядка, потрёпанный детектив и какие-нибудь старые чеки. Серьёзную литературу она не жаловала.

— В жизни и без того трагедий хватает. Пусть хотя бы книги заканчиваются хорошо.

Зато лекции по психологии сопровождали её повсюду. Она слушала их в самолётах, поездах, автобусах и даже во время утренних пробежек. Без постоянного движения и новой информации Маруся быстро начинала скучать.

Работа, курсы, лекции и тренинги сменяли друг друга почти без остановки. Ей нравилось начинать новое гораздо больше, чем доводить дело до конца.

Английский язык она принималась учить раз пятнадцать.

— Всё. Теперь точно выучу, — торжественно объявляла она.

Через два месяца пожимала плечами:

— Нет… Не моё.

Потом записывалась на танцы, затем — на курсы фотографии, а после неожиданно шла получать водительские права.

Права она получила с первой попытки.

За руль так ни разу и не села.

— Зачем тогда училась? — недоумевала Нинэль.

— Захотелось проверить, смогу ли.

И этого объяснения Марусе всегда было достаточно.

После развода она неожиданно предложила бывшему мужу дружить. Спустя несколько месяцев совершенно искренне говорила всем:

— Он мой кровный родственник по сыну.

Эта формулировка настолько обезоруживала собеседников, что никто даже не пытался спорить.

Путешествия случались у неё столь же внезапно.

Сегодня ей хотелось увидеть море.

Через неделю — горы.

Потом — какой-нибудь шумный европейский город.

Билеты она покупала почти импульсивно, а спустя несколько минут звонила Нинэль.

— Собирайся.

— Куда?

— Пока не знаю. Но билеты уже купила.

Нинэль ворчала, долго отказывалась, перечисляла причины, по которым ехать совершенно невозможно.

И всё равно ехала.

Рядом со спокойной, молчаливой Нинэль Маруся казалась ещё громче и подвижнее. А рядом с Марусей Нинэль выглядела человеком, на которого можно опереться.

К своей внешности Маруся относилась с удивительным равнодушием. Старые джинсы, футболка, волосы, собранные кое-как, — ей этого вполне хватало. Она искренне не понимала, как можно провести целое утро перед зеркалом.

Гораздо важнее было успеть купить дешёвые билеты, встретить рассвет на берегу моря или вскочить в последний поезд.

Иногда Нинэль ловила себя на мысли, что Маруся словно всё время убегает.

Однажды она всё-таки спросила:

— От кого ты всё время бежишь?

Маруся даже остановилась.

Она затушила сигарету, посмотрела на подругу так, будто впервые услышала этот вопрос, и после долгой паузы тихо сказала:

— Ни от кого… Просто мне всё время кажется, что время наступает мне на пятки.

После этих слов они ещё долго молчали.