Read the book: «Час, которого не было»

ЧАС, КОТОРОГО НЕ БЫЛО

Повесть о Михаиле Крестовском

Игнат Осетров

Содержание

Глава первая, в которой праздник заканчивается прежде, чем начаться

Глава вторая, в которой практический ум торжествует, а истина скромно ждёт своей очереди

Глава третья, в которой подозреваемых обнаруживается в достатке, а виновного — покамест ни одного

Глава четвёртая, в которой прошлое напоминает о себе — и, как водится, с процентами

Глава пятая, в которой призрак называет себя по имени

Глава шестая, в которой круг подозреваемых становится тесен, а совесть — того теснее

Глава седьмая, в которой выясняется, что искать следовало не там, где было страшнее, а там, где было скучнее

Глава восьмая и последняя, в которой белая ночь наконец уступает место самому обыкновенному утру

Глава первая,

в которой праздник заканчивается прежде, чем начаться

Санкт-Петербург в июне не ложится спать вовсе — он лишь ненадолго прикрывает глаза, да и то из вежливости, потому что солнце в эту пору заходить не считает нужным. В десятом часу вечера над Английской набережной стояло всё то же безмятежное молочное сияние, в котором фонарщики выглядели людьми, занятыми делом заведомо бессмысленным, но от того не менее усердным.

Именно в этом сиянии, у подъезда дома банкира Аркадия Валерьяновича Тучкова, останавливались один за другим экипажи, и из них выбирались дамы, чьи причёски были устроены с инженерным тщанием, и господа, чьи бакенбарды свидетельствовали о твёрдости политических убеждений даже в тех случаях, когда самих убеждений не имелось вовсе.

Михаил Дмитриевич Крестовский прибыл пешком — привычка, которую свет находил чудачеством, а сам он полагал единственным разумным способом сохранить ясность мысли после обеда. Молодому человеку недавно минуло двадцать шесть; чин он имел скромный, коллежского секретаря, но носил его так, точно чин этот стеснял его не более, чем перчатка стесняет руку, привыкшую к более серьёзным упражнениям. Строен, худощав, с той сдержанной прямизной спины, которую вырабатывает либо гвардейская выправка, либо долгая привычка не доверять окружающим своих истинных чувств, — Крестовский производил впечатление человека воспитанного, немного скучающего и совершенно неопасного. Последнее было ошибкой, в которой уже успели убедиться несколько лиц, имевших неосторожность счесть его манеры за всё его содержание.

На вечер к Тучковым он был зван по случайности — вернее, по дружбе с младшим сыном хозяина, Николенькой, легкомысленным студентом, чьё единственное достоинство состояло в неистощимом умении находить общество интереснее себя самого. Крестовский шёл без особой охоты: званые вечера он ценил примерно так же, как визиты к зубному врачу — как процедуру неприятную, но избежать которой в приличном обществе невозможно.

Дом Тучковых сиял огнями, хотя сиять в такую белую ночь особой нужды не было — скорее это была демонстрация, чем освещение. Банкир любил, чтобы видно было: у него есть чем светить. В зале уже кружился вальс, в буфетной звенели приборы, и общий гул голосов имел ту особую тональность довольства собой, которая отличает дома, где деньги давно перестали быть предметом забот и сделались предметом убранства.

Самого хозяина Крестовский поначалу не приметил — впрочем, не приметил его и никто другой, что, как выяснилось часом позже, было обстоятельством весьма примечательным.

— Он у себя, в кабинете, — небрежно сообщила Николеньке горничная, когда тот в перерыве между танцами вздумал позвать отца поглядеть на приехавшую невесту. — Уж часа два как заперлись-с. Сказали, не беспокоить, дела.

Известие никого не встревожило: Аркадий Валерьянович питал слабость запираться у себя с бумагами именно в те часы, когда общество веселилось без него, — то ли из бережливости, то ли из тайного удовольствия чувствовать, что дом полон гостей, которых можно не занимать беседой. Николенька пожал плечами и вернулся к невесте.

Крестовский же, стоявший неподалёку с бокалом шампанского, которого не собирался пить, отметил про себя одну малость — не потому, что придал ей значение, а потому, что подмечать малости было у него скорее болезнью, чем добродетелью. Малость заключалась в том, что горничная, произнося слово «заперлись», на мгновение опустила глаза, точно повторяла чужую фразу, которую сама находила не вполне убедительной.

Дальнейшее не заставило себя ждать.

Около полуночи, когда белизна за окнами приобрела тот особый прозрачный оттенок, что бывает в Петербурге вместо настоящей темноты, в зале появился дворецкий — человек почтенных лет и неколебимого хладнокровия, изменившего ему, впрочем, в эту минуту весьма заметно. Он приблизился к хозяйке дома и сказал ей на ухо несколько слов. Госпожа Тучкова переменилась в лице так внезапно, что оркестр, ничего не подозревая, продолжал играть ещё добрых полминуты в полной пустоте образовавшегося вокруг неё молчания.

Дверь кабинета оказалась заперта изнутри. На стук никто не отзывался. Дворецкий, обеспокоенный тем, что барин не выходит третий час кряду и не откликается даже на настойчивый зов, послал за слесарем из соседнего дома, благо белая ночь превращала понятие «поздний час» в условность.

Крестовский оказался у двери кабинета одним из первых — не по должности, ибо должности к этому дому не имел никакой, а по той же необъяснимой привычке оказываться там, где начинает пахнуть неприятностью. Николенька, бледный и растерянный, стоял рядом.

— Миша, — сказал он, — там что-то не так. Отец никогда не запирается так надолго.

Дверь была массивная, дубовая, с добротным английским замком — из тех, что устанавливают люди, всерьёз опасающиеся за содержимое своих сейфов, а не только за уединение своих мыслей. Слесарь провозился минут десять, чертыхаясь и поглядывая на собравшуюся у двери публику с укоризной, точно это она была виновата в сложности замка.

Когда дверь наконец подалась, из кабинета в переполненный людьми коридор пахнуло странным, спёртым, тёплым воздухом — как из помещения, что простояло взаперти много дольше, чем те три часа, о которых говорил дворецкий.

Аркадий Валерьянович Тучков сидел за письменным столом, откинувшись в кресле, и был совершенно, необратимо мёртв.

Кто-то из дам ахнул и лишился чувств с образцовой своевременностью. Кто-то из мужчин произнёс «Боже мой» голосом человека, более озабоченного тем, как это будет выглядеть в свете, нежели самой смертью. Николенька шагнул было вперёд, но Крестовский удержал его за локоть — мягко, но так, что возражать не захотелось.

— Пошлите за приставом, — сказал он дворецкому тихо, тем ровным, необидным тоном, которым воспитанные люди отдают распоряжения в чужом доме, будто и не отдают вовсе. — И, будьте так добры, никого больше не впускайте в комнату. Даже из сочувствия.

Сам он остался у порога — переступать черту чужого горя ему казалось делом неприличным, покуда не явится полиция, — но глаза его тем временем делали свою работу спокойно и без спешки, как делают её люди, для которых наблюдение давно стало не усилием, а образом дыхания.

Кабинет был обставлен с тяжеловесной роскошью, свойственной людям, разбогатевшим при жизни, а не унаследовавшим богатство вместе с воспитанием: дубовые панели, кожаные кресла, шкаф с зеркальными дверцами, в которых бессмысленно повторялась люстра. На столе — раскрытая бухгалтерская книга, чернильница, револьвер системы Смит-Вессон, лежавший на сукне на некотором отдалении от неподвижной руки хозяина, будто оружие сперва воспользовались, а после аккуратно отложили в сторону. На виске покойного темнело пятно, происхождение которого не оставляло простора для благодушных толкований.

Но не револьвер и не рана привлекли внимание Крестовского в первую минуту. Его внимание привлекли окна.

Их было три, высоких, до полу, — в такую духоту, при таком многолюдном вечере, все прочие окна в доме стояли распахнутыми настежь, впуская хотя бы иллюзию свежести. Эти же три были плотно закрыты. И — что было куда примечательнее — на всех трёх окнах тяжёлые бархатные шторы оказались тщательно, до последней складки, задёрнуты, хотя за стёклами по-прежнему стояла бледная, никак не желающая темнеть белая ночь.

Человек, решивший свести счёты с жизнью или подвергшийся нападению в разгар званого вечера, вряд ли станет прежде всего заботиться о шторах. Задёргивают шторы, когда хотят создать темноту там, где её нет. Или — спрятать от посторонних глаз то, что происходит внутри.

Или же — подумал Крестовский, и эта мысль ему решительно не понравилась, — хотят убедить всех, кто войдёт впоследствии, будто в комнате давно царила ночь. В такую ночь, которая наступает не по воле солнца, а по воле того, кто её устраивает.

Он ещё раз обвёл взглядом кабинет — свечи в шандале на столе догорели едва ли не до основания, хотя, по уверению дворецкого, барин заперся в кабинете всего часа три назад, — и вдруг с отчётливой, неприятной ясностью понял, что три часа, которыми исчисляли всё семейство и слуги, никак не сходятся ни со степенью оплывшего воска, ни с духотой нагретого, наглухо закупоренного воздуха.

Кто-то в этом доме лгал. Возможно, не желая того. А возможно — весьма старательно.

За спиной уже слышались тяжёлые шаги пристава, поднимавшегося по лестнице с той неспешной значительностью, с какой представители власти предпочитают являться на всякое место, где беда уже случилась и торопиться, в сущности, поздно. Крестовский отступил от двери, пропуская его, и в последний раз взглянул на задёрнутые окна.

«Что ж, — подумал он с той лёгкой иронией, которую в подобные минуты позволял себе как единственное средство против неуместной торжественности момента, — вечер решительно не задался. Придётся, кажется, задержаться в этом доме дольше, чем предполагал приличный тон».

Белая ночь за плотными шторами не знала об этом ничего и продолжала стоять снаружи всё так же безмятежно, как стояла всегда — равнодушная к тому, что кто-то только что попытался выдать её за глухую полночь.